Read the book: «Черный острог. Мещерские хроники»

Глава 1

«И вздрогнула твердь лесная, и завыли волки в логовах, почуяв поступь Подземного Хозяина. То Чернобог грянул во тьме, расколов глубокие пласты, и поглотила мертвая вода русло речное, и ушел колодец в преисподнюю. Сказали волхвы: проклято сие место отныне и до века, ибо испивший из тех солончаков горькой влаги — душу свою погубит, а ступивший на пепелище Черного острога — сгинет в топях без следа...»

(Из древнего сказа мещёрских волхвов о Дне Гнева Чернобога)

Глава 1

За соседним столом послышался томный вздох и раздражающий шелест. Ниночка, накручивая на тонкий длинный пальчик крашеный локон, скосила густо подведенные кошачьи глазки в сторону переговорной и промурлыкала:

— Ирина Витальевна, наши гости уже целый час сидят в переговорной. Мужчины, наверное, совсем измучились... Может, мне им кофе предложить? Со сливками?

Я даже не подняла головы от монитора. Поправив очки в тонкой оправе, холодно отчеканила:

— Успокойся, Нина. Ты им не интересна ни с кофе, ни без кофе. Там сидят люди, которые мыслят миллионами, а не размерами твоего бюста. Сделка слишком серьезная, и этих господ сейчас интересует исключительно чистая прибыль, а не твои «прелести». Займись делом.

Ниночка обиженно надула губы и заерзала на стуле, едва не уронив зеркальце.

— Ну и ладно... Но к чему вообще такая спешка? — не унималась эта глупая кошка, капризно поведя плечиком. — Аудит фирмы — это же так скучно и долго. Там одни цифры! Это же сложная работа, у меня от нее голова пухнет. Почему нельзя сделать это завтра?

Официально Ниночку устроили помощником аудитора. На самом деле ни мозгов, ни знаний у этой куклы не было — просто ее папочка пристроил любимое чадушко по знакомству. Сегодня эта лиса пронюхала, какие гости наведались в офис, и осталась после работы — якобы «помочь». Да от козла молока больше, чем от нее толку! Весь вечер вертится в кресле и гипнотизирует взглядом переговорную.

— Потому что «завтра» этой компании на рынке может уже не быть, — отрезала я, стремительно просматривая строки баланса и выискивая скрытые убытки. — Не нашего ума дело. Руководство дало четкое указание: проверить отчетность прямо сейчас. Значит, сидим и проверяем.

Вслух я, конечно, осадила девицу, но мысленно была с ней согласна. Полный финансовый аудит предприятия перед покупкой активов — процесс долгий. В нормальных условиях я бы затянула такую проверку минимум на неделю, чтобы вывернуть наизнанку каждую операцию. А здесь на кону стояли сотни миллионов, и инвесторы требовали от нас результатов немедленно, здесь и сейчас. Но таким клиентам не отказывают. Особенно после того, как генеральный озвучил мне сумму наших комиссионных с шестью нулями за эту ночную работу.

Я сделала глоток остывшего кофе (интересно, какая это чашка по счету?) и снова погрузилась в дебри бухгалтерской отчетности. Ниночка опять демонстративно вздохнула и принялась обновлять блеск на губах. Я с трудом подавила дикое желание запустить в эту девицу тяжелым томом Налогового кодекса.

— Нина, свободна. Можешь идти домой.

Весь вечер одно и то же: то кошачьи стрелки на глазах подрисует, то утиные губы накрасит, то за расческу схватится. И каждые три минуты — косой, выжидающий взгляд на дверь переговорной. А вдруг дверь откроется и на пороге покажется одинокий олигарх с чемоданом денег, а наша Ниночка недостаточно красивая! Вся ее жизнь — это одна сплошная, неувядающая надежда приглянуться богатому «папику» и навсегда забыть слово «работа». Меня от этой ее философии откровенно подташнивало. Ниночка ведь даже на какие-то безумные женские курсы ходила — кажется, «Как встретить миллиардера и разбудить в себе богиню». И ладно бы потихоньку дурью маялась, так она еще и со мной пыталась делиться этими сакральными знаниями! Рассказывала, дурочка, с каким придыханием нужно смотреть на мужчину и как правильно дышать маткой, чтобы привлечь финансовый поток. Слушать этот бред было выше моих сил.

— Но, Ирина Витальевна... — жалобно протянула она, вяло потянувшись к сумочке. Наверное, вспоминала уроки «мягкого отстаивания личных границ».

— Никаких «но»! Иди уже, Бога ради. Я сама всё сделаю, быстрее будет.

Ниночка капризно надула свои перекачанные губки и бросила тоскливый прощальный взгляд на дверь переговорной.

— Но, может, вы и правы. Вам-то можно сколько угодно работать. Ни семьи, ни детей в вашем-то возрасте. Осталось только сорок кошек завести! — на не упустила момента подпустить шпильку.

Я только покачала головой. Вот дура.

— Милочка, если дама может прокормить и содержать сорок кошек — это очень состоятельная дама. А у меня даже аквариумных рыбок нет. Я всё время на работе.

— И чем же вы тогда по вечерам занимаетесь?

— Я много читаю.

У Ниночки лицо вытянулось:

— Читаете? И какой толк от этого чтения!

Она решительно встала из-за стола и, цокая шпильками, наконец-то испарилась. В кабинете воцарилась блаженная тишина.

Я с облегчением выдохнула и снова уставилась в монитор. На первый взгляд отчетность выглядела идеальной, даже слишком. Так, мелкие огрехи, обычная канцелярская небрежность. Но мой тридцатилетний профессиональный нюх — штука тонкая, его красивой циферкой не обманешь. Что-то во всей этой благополучной картине меня откровенно царапало.

Я начала копать глубже. По отчетам выходило, что фирма цветет и пахнет: складские запасы есть, а дебиторская задолженность растет из года в год как на дрожжах. Каждый месяц они отгружают тонны товара одним и тем же покупателям. Стабильные, проверенные временем партнеры. Вот только с каждым годом эти верные покупатели должны фирме все больше и больше, а платят — сущие гроши, чисто для создания видимости движения по счетам.

«Ну-ка, ну-ка», — подумала я и ввела в поисковую строку базы контрагентов наименование одного из таких «золотых» клиентов. Хмыкнула. Картинка вырисовывалась прелестная: уставный капитал — стандартные десять тысяч рублей, в штате числятся три калеки, включая директора и дворника, а в графе финансовых результатов — ежегодные глухие убытки. И этой конторе-пустышке, судя по накладным, каждый месяц отгружают продукцию на сотни тысяч!

Я забила в поиск следующего покупателя. Картина один в один. Проверила еще с десяток контрагентов — сплошной парад фирм-однодневок, зарегистрированных где-то в промзонах. Да они просто раздували баланс фиктивными отгрузками, рисуя виртуальную прибыль и пряча под ковер гигантские дыры! Это не сделка века, это грандиозный мыльный пузырь, готовый лопнуть.

В этот момент дверные петли тихонько скрипнули. Я резко подняла глаза от монитора. В кабинет, воровато оглядываясь, скользнул Сергей Михайлович — директор нашей аудиторской фирмы.

— Ирина Витальевна, ну как дела? Что там? — спросил он, от волнения и нетерпения потирая ладони.

Понимаю его, тут у любого поджилки затрясутся. В случае положительного заключения наши комиссионные вырисовывались такие, что и вслух-то произносить страшно — голова кружилась от количества нулей. Я печально покачала головой, откидываясь на спинку кресла:

— Боюсь, ничего мы не заработаем, Сергей Михайлович.

У директора аж лицо вытянулось, а ладони замерли на полпути.

— Как так?! Почему?!

Я развернула к нему монитор и указкой подчеркнула на экране сводную таблицу и резко падающий график:

— Полюбуйтесь. Все до единого крупные покупатели этой конторы — классические фирмы-пустышки. Минимальный уставный капитал, два с половиной землекопа в штате, сидят в глухих офшорах или на массовых юридических адресах. Но обороты с ними нарисованы просто космические.

Сергей Михайлович испуганно захлопал глазами, вглядываясь в строчки:

— И... и какой же вывод, Ирина Витальевна?

— Вывод прост и печален. Эта фирма — труп. Она уже банкрот, — жестко отчеканила я. — Все сделки мнимые, состряпанные на коленке исключительно для того, чтобы показать инвесторам красивый, вкусный баланс и выгодно продать активы. Впрочем, никаких реальных активов там давно нет. Всё дутое. Всё только на бумаге. Наши заказчики ни в коем случае не должны ввязываться в эту кабалу и покупать такое недоразумение.

На лбу у директора мгновенно выступила крупная испарина. Он достал платок и судорожно вытер пот.

— Какой кошмар... Господи, сделка же на сотни миллионов! А наши комиссионные... Всё прахом!

— Ну, посмотрите на это с другой стороны, — я попыталась добавить в голос немного оптимизма, хотя внутри у самой скребли кошки. — С одной стороны, да, тех безумных комиссионных мы не увидим. За плохие новости много не платят. А с другой... Сергей Михайлович, представьте последствия, если бы наши клиенты купили эту финансовую дыру? А потом вскрылось бы, что это мы выдали чистенькое аудиторское заключение? Это тюрьма.

Директор побледнел и судорожно схватился за левую сторону груди.

— Это... это была бы катастрофа. Нам бы конец. И фирме, и репутации, и свободе.

— Вот именно, — кивнула я, закрывая лишние вкладки на мониторе. — Так что пусть вас утешает мысль, что мы свой профессиональный долг выполнили безупречно. Можем гордиться. Наша репутация чиста. Ну всё, пойдемте в переговорную, обрадуем гостей.

Я резко встала со стула. И в этот же миг мир вокруг качнулся. В глазах потемнело, а левую сторону груди и плечо пронзила такая сильная боль, от которой у меня перехватило дыхание и подкосились колени. Я судорожно ухватилась за край стола и сквозь зубы зашипела от этой внезапной вспышки.

— Что с вами, Ирина Витальевна?! — испуганно вскрикнул директор и моментально подскочил, заботливо подхватив меня под локоть, не дав осесть на пол.

Я замерла, делая короткие, осторожные вдохи. Через полминуты чернота перед глазами начала рассеиваться, а боль утихла, сменившись онемением в руке.

— Ничего... — выдохнула я, силой выдавливая из себя слабую улыбку и поправляя съехавшие очки. — Наверное, просто переутомилась или кофе перепила. Столько часов за монитором, давление скакануло. Всё, прошло уже. Пойдемте скорее, люди ждут.

Объяснения наших расчетов, демонстрация скрытых убытков, графиков и разоблачение липовых контрагентов продлились в переговорной еще целый час. Но клиенты — акулы бизнеса в дорогих костюмах — ушли от нас довольные и искренне благодарные. Еще бы, мы только что спасли их гигантские капиталы от неминуемой гибели. И, к нашему удивлению, комиссионные нам все же выплатили. В знак глубокого уважения и благодарности за честность. Конечно, сумма была не такой астрономической, какую обещали изначально за успешную покупку, но все равно цифра в соглашении выглядела более чем впечатляюще! Нам с лихвой хватит и на премии, и на развитие фирмы.

Когда глубокой ночью мы, наконец, собрались покидать офис, Сергей Михайлович искренне улыбнулся:

— Хороших выходных, Ирина Витальевна! Вы просто золото. Пожалуйста, хорошенько отдохните эти два дня. Никаких бумаг! Мы же просто пропадем без вас, берегите себя.

- Не пропадете! Бухгалтеров много, — устало усмехнулась я.

— Бухгалтеров много, это верно. А Ирина Витальевна — одна! — С неподдельной теплотой в голосе отозвался директор.

Я посмотрела на часы — стрелки уверенно ползли к одиннадцати вечера. Рабочий день, плавно перетекший в рабочую ночь, наконец-то был окончен. Я выключила компьютер и, ведомая многолетней привычкой, методично обошла кабинет: тщательно проверила все электроприборы, заперла сейф и щелкнула выключателем. Офис погрузился в глухую, мирную темноту.

На улице погода окончательно испортилась — накрапывал мелкий, промозглый осенний дождь, а холодный ветер неприятно забрался под воротник. Закутавшись поплотнее, я почти бегом направилась к своей машине, сиротливо мокнущей на пустой парковке. Оказавшись в сухом и теплом салоне, я с облегчением выдохнула. Повернула ключ в замке зажигания — под капотом послушно и довольно заурчал двигатель.

— Ну что, поехали, девочка, — негромко сказала я, ласково похлопав ладонью по рулю.

Ну да, я иногда разговариваю со своей машиной. Что тут особенного? Одинокая женщина за пятьдесят имеет право на маленькие странности, к тому же эта «ласточка», в отличие от людей, ни разу меня не подводила.

— Сегодня мы с тобой будем очень осторожны, — напутствовала я машину, включая дворники, которые принялись мерно разгонять воду по лобовому стеклу. — На улице темень, дорога мокрая, видимость паршивая.

Я уже предвкушала долгие выходные: завтра закончу с домашними делами и открою новую книгу. Я ужасно любила читать — причем читала всё, кроме любовных романов. Этот жанр я терпеть не могла. А в последнее время вообще подсела на ютуб. Особенно полюбились видео из серии «Как это работает» и исторические хроники. Вот сейчас приеду домой и перед сном посмотрю какую-нибудь документалку!

Стоило мне переключить передачу, как левую часть груди снова тисками сковала боль. Я замерла, вцепившись в руль и боясь пошевелиться, но приступ так же внезапно отпустил, оставив лишь липкий холодный пот на висках. «Ничего, — упрямо подумала я, выруливая со стоянки. — Обычный спазм от переутомления. Надо прекращать пить кофе. Сейчас приеду домой, приму горячую ванну, выпью таблетку и высплюсь. Впереди целых два дня законных выходных, телефон вообще отключу».

Машина мягко катила по знакомому маршруту. Я съехала с оживленного проспекта на узкую второстепенную дорогу, ведущую к спальному району. Фонарей здесь отродясь не было, вокруг стояла глухая, непроглядная темень, разрезаемая только лучами фар моей машины. Остался последний, самый крутой и коварный поворот — и я почти дома, вон уже виднеются огни родной высотки.

Внезапно из-за поворота, прямо на мою полосу, вылетела какая-то бешеная тень. Ослепительный, бьющий по глазам дальний свет встречных фар разрезал темноту.

Я резко выжала педаль тормоза в пол и изо всех сил крутанула руль вправо, пытаясь уйти от лобового столкновения, сбросить машину в кювет, куда угодно — только бы разъехаться. И в этот самый критический момент левую сторону груди снова обожгло. Но это была уже не прежняя тупая боль. В меня словно с размаху вогнали длинную, раскаленную добела стальную иглу. Спазм был такой силы, что я не могла сделать даже крошечного вдоха. Воздуха не было. Сил не было. В глазах мгновенно потемнело. До слуха еще долетел оглушительный, истошный визг тормозов, за которым последовал страшный, разрывающий скрежет железа и чудовищный удар. А затем наступила абсолютная чернота.

Глава 2

Возле узкого оконца сидела тонкая, хрупкая как тростинка юная княгиня во вдовьих одеждах. Она смотрела сквозь мутное слюдяное оконце, всматриваясь в призрачные очертания далекого леса. Там, за высоким городским частоколом, раскинулись поля — там была свобода. Недостижимая мечта...

Ирина жила в этом заточении уже месяц. Да разве это можно было назвать жизнью? Она просто молила о смерти всех богов. Почти не спала, даже о сыне, трехлетнем княжиче, почти не вспоминала. Сидела часами у окна и плакала. Когда слезы высыхали, она открывала тяжелый оклад книги и принималась за чтение.

Эта книга на греческом языке была величайшей редкостью, невиданным сокровищем. Трактат о целебных травах и целительстве — её личная драгоценность, единственная память о покойной матери. Мать Ирины когда-то привезли в эти суровые земли полонянкой, чужеземной пленницей. Она была грамотной и искусной лечебницей, и этот тяжелый фолиант бережно везла с собой среди уцелевшего скарба, когда ее увозили вглубь славянских лесов. Перед смертью она успела обучить дочь своим заморским буквам и тайнам врачевания.

Ирина провела узкой ладонью с длинными пальцами по мягкой коже переплета. Золотое тиснение местами стерлось, а драгоценные камни... Батюшка приказал вытащить их все до единого, как только матери не стало.

- Хоть какая-то польза будет от этой колдовской книги! — заявил тогда суровый князь Пронский. — Девка читает, срам-то какой! Сидишь все время, в колдовские закорючки смотришь! Чисто ведьма! Того гляди беду накликаешь!

Княгиня вспомнила покойную мать и снова залилась слезами. Дверь светлицы с грохотом распахнулась от сильного удара ноги. Ирина вздрогнула, словно от удара бича. Судорожным движением набросила расшитый рушник на раскрытые страницы травника. В следующий миг она уже стояла на ногах, испуганно отшатнувшись назад, к самому окну. Тонкие пальцы переплелись и сжались с такой силой, что хрустнули суставы. Княгиня до боли прикусила губу, пытаясь унять предательскую дрожь.

В дверном проеме стояла могучая мужская фигура. Святогор- новый князь Муромский! Одеяние князя от богато убранной вышивкой рубахи из дрогой красной ткани до высоких сапог - стоило огромных денег. На широком поясе охотничий нож в драгоценных ножнах. Князь, хмельной от меда, нетвердо стоял на ногах. Там, внизу, в княжеской гриднице пировала верная дружина. Ближние соратники не скупились на похвалы. Уж никто и не помнил, сколько раз успели пустить по кругу тяжелую братину здоровье пресветлого князя.

Пьяно икнув, Святогор почесал пятерней бороду и решительно шагнул в светлицу. Он остановился в самой середине светлицы, едва не задевая головой низкие потолочные балки, и уставился на замершую у окна княгиню тяжелым, давящим взглядом.

— Ну? — прорычал он, недобро хмуря кустистые черные брови, отчего на его переносице прорезалась глубокая, грозная складка. — Надумала, Ирина? Гляди, я пока еще терпелив. С добром к тебе пришел, честь предлагаю. А ведь мог бы и вовсе не спрашивать. Решай сейчас: или пойдешь ко мне в терем, наложницей моей будешь в шелках ходить, или… продам тебя степнякам-половцам.

Ирина отступила назад, пока не уперлась спиной в шершавый подоконник. Сердце ее колотилось где-то у самого горла.

— Я… я от батюшки письма жду, — едва слышно пролепетала она, силясь придать своему голосу хоть каплю твердости, но вышло лишь жалкое, испуганное бормотание. — Он не оставит меня… Пришлет выкуп или дружину…

Мужчина на мгновение замер, а затем запрокинул голову и громогласно, издевательски расхохотался.

— Выкуп? Дружину? — отсмеявшись, зловеще переспросил он, резко оборвав смех. — Да зачем ты ему сдалась, дура? Никакой выгоды от тебя старому князю нет. Ни богатства у тебя теперь, ни влияния на бояр, ни верных мечей за спиной. Никчемный ты товар, Ирина, обуза для отчего дома!

Он сделал несколько шагов, и остановился, нависая над ней всей своей огромной массой, обдавая пьяным дыханием.

— До вечера тебе срок, — злобно прорычал князь. — Солнце за частокол зайдет — вернусь за ответом. Добром не согласишься в мою постель лечь — силой возьму. Или дружине отдам! И никто мне здесь не указчик. У-у! Ведьма! Глаза колдовские, зеленые… А косы черные как смоль! Одно слово-ведьма!

Князь Святогор круто повернулся на каблуках так, что взметнулся край его тяжелого парчового плаща, и, громко топая окованными сапогами, вышел из светлицы. Тяжелая дверь за его спиной с оглушительным стуком захлопнулась, вновь погрузив комнату в тревожную тишину

Ирина без сил рухнула на дубовую скамью. Тело налилось свинцовой тяжестью. Она, законная княжеская дочь — и в наложницы к наглому захватчику?! В памяти горькой вспышкой замелькали картины прошлого. Замуж её отдали в пятнадцать. Насильно. Отец выбрал в мужья человека, который был намного старше, грубого и чужого. Ирина упиралась, плакала, умоляла — она ведь просто хотела изучать целительство, лечить людей, вникать в тайны трав из своей заветной книги. Но для князя Пронского родная дочь была лишь ценным товаром, разменной монетой в большой политике. Отец лично таскал её за шелковую девичью косу по углам, стегал кожаной плетью до кровавых рубцов, пока она, обессилев от боли и унижения, не подчинилась. Потянулись годы постылого замужества. Муж оказался жестоким, скорым на расправу и побои. Ирина не знала с ним ласки, но теперь, понимала: даже такой муж давал ей законный статус и защиту. Его имя охраняло её от чужого насилия. А что теперь? Наложница в чужой постели или рабыня в кандалах на невольничьем рынке у кочевников?

Когда умер муж, она тайно передала отцу письмо. Писала, обливая слезами бересту, умоляла сжалиться, простить прежнее упрямство, защитить и забрать обратно под защиту родительского дома. Ответ Святогора сегодня разбил последнюю надежду. Не сжалился грозный родитель. Отрекся. Даже дикий лесной зверь защищает своих детенышей, а князь Пронский родную кровь бросил на растерзание.

За узким окном солнце неумолимо катилось к горизонту, окрашивая верхушки дальнего леса в багровые, кровяные тона. Времени почти не осталось. Скоро опустится глухая ночь, и некогда гордой княгине придется безропотно идти в опочивальню к новому хозяину. Стать его бесправной вещью. А самое страшное — потом, когда он наиграется, ей придется склонить голову и терпеть издевательства его законной жены Рогнеды, которая не пощадит соперницу.

Дверь снова открылась. В светлицу гибкой лисицей юркнула высокая молодая женщина. Ирина задохнулась от неожиданности, а сердце пропустило удар — перед ней стояла змея Рогнеда. Заклятый враг, законная жена князя, которая всегда смотрела на неё свысока. Ирина внутренне сжалась: мало ей горя, мало позора, так теперь придется терпеть еще и издевательства этой женщины! Снова она пришла мучить, колоть ядовитыми словами и насмехаться над чужим бессилием? Мягко ступая, шелестя длинным подолом расшитого платья, гостья подошла к Ирине

- Ирина, бедняжка!- Рогнеда всплеснула белыми руками, на тонких запястьях звякнули массивные серебряные наручи.- Беда, беда!!

-Какая еще беда? — Ирина подалась назад, лопатками вжимаясь в стену. Она ждала от княгини чего угодно: удара, приказа, торжествующего смеха, но только не этого приторного сочувствия и фальшивой заботы.

— По городу слух черный пополз, кто-то злой его пустил… — Рогнеда подступила ближе - Говорят, ты сама мужа своего, Ярополка, чарами да зельями извела. Дружина уже роптать стала, мечами о щиты бьет, кары требует!

— Это не правда! Неправда! — Ирина судорожно схватилась за голову, запустив пальцы в волосы. Стены светлицы качнулись перед её глазами. Молодая вдова потеряла опору сползла по стене на пол.

— Я знаю, знаю, горлица моя, — Рогнеда опустилась перед ней на колени, обдав Ирину тяжелым ароматом дорогих привозных благовоний. Она ласково, почти по-матерински зашептала, — Да разве ж темным людям сейчас что объяснишь? Кровь у всех горячая. Говорят, книгу ты у себя прячешь чернокнижную, знаки в ней чужие разглядываешь, в травах ядовитых да кореньях разбираешься!

— Это книга древнего целителя, это не колдовство! — в отчаянии выкрикнула Ирина, и голос её сорвался на хрип. — Я людей лечила, бабам помогала, детей от лихоманки спасала! Ты же сама знаешь!

— Людям-то ты помогала, — зловеще-мягко подхватила Рогнеда, и в её глазах на мгновение блеснул холодный триумф. — Да только мужа своего ты ненавидела, и то ни для кого не тайна. Все ведь знают, что силой тебя замуж выдали, против воли. Когда девки тебя перед свадьбой в бане парили, все тело твое белое в следах от отцовского кнута было, живого места не оставалось. Люди уже тогда шептались, что добром это не кончится. Муж твой, князь Ярополк, еще не старый был, крепкий витязь, мечом махал — и вдруг так внезапно занемог, сгорел за три дня и умер. Вот люди по углам и складывают одно к одному. Дружина теперь лютует, требует немедленного княжеского суда!

У Ирины потемнело в глазах. Воздух в тесной светлице в один миг стал вязким, горячим, словно его выкачали из комнаты. Грудь сдавило так, что невозможно было сделать ни вздоха.

— Это не правда… Ты же сама всё знаешь! — из последних сил прошептала она. — Пусть… пусть судит князь Святогор! Я пойду на суд. Я невиновна перед богами и людьми!

— Ой, глупая ты, — Рогнеда горестно покачала головой, и её жемчужные подвески тихо застучали друг о друга. — Ты-то, может, и невиновна. Да только подумай сама: князь против своей дружины никогда не пойдет. Ему верные мечи нужнее, чем правда одной вдовы. Да и отцу твоему, князю Пронскому, ты больше не нужна. Испугался он слухов, что про дочь ходят и поспешил отречься от тебя! Некому тебя защитить, Ирина. Одна ты! А суд за мужеубийство ты и сама отлично знаешь. Живьем в землю закопают, чтоб другим неповадно было.

Ирина, задыхаясь от ужаса, рванула ворот рубахи.

- Пить… — хрипло выдавила она пересохшими губами. — Пить дай…

— Сейчас, сейчас, голубушка моя! — Рогнеда сорвалась с места, багряные лалы, которыми было расшито ее платье, зловеще блеснули в закатном солнце. Она быстро подошла к резному столику в углу, где стоял тяжелый глиняный кувшин. Скользнув по Ирине быстрым взглядом, Рогнеда налила прохладную клюквенную водицу в глиняную чашу. На мгновение её тонкая ладонь зависла над напитком, длинные пальцы едва заметно дрогнули, совершая странный пасс, и лишь после этого она услужливо, с ласковой улыбкой поднесла чашу к губам Ирины. — Вот, испей, сил прибавится. Полегчает.

Ирина, не помня себя от страха, схватилась за края чаши обеими руками и сделала несколько жадных, глубоких глотков. В горло плеснула кислинка, но вкус показался странным — слишком резким, с каким-то горьковатым, вяжущим послевкусием. Но пить хотелось так сильно, что она не обратила на это внимания. Допив всё до последней капли, Ирина обессиленно разжала пальцы. Глиняная чаша глухо покатилась по половицам, пролив остатки темной жидкости. Вдовая княгиня снова схватилась руками за голову, раскачиваясь из стороны в сторону, и отчаянно запричитала в полумрак светлицы:

— Что делать?.. Что же делать? Боги, смилуйтесь!

— Есть выход, Ирина! Есть! — Рогнеда опустилась рядом, и её глаза лихорадочно заблестели в сгущающихся сумерках.

— Какой? — Ирина с безумной надеждой вскинула голову и крепко, до боли схватила соперницу за руку. — Какой выход, Рогнеда?! Говори!

— Князь Святогор не хочет с дружиной ссориться, верные мечи ему дороже правды, — зашептала Рогнеда, подаваясь вперед, так что её жесткое ожерелье из лалов коснулось плеча Ирины. — Но он и тебя жалеет, кровь проливать не желает. В хоромах этих, под боком у дружинников, он тебя оставить не может. Вот и решил он выделить тебе законную вдовью долю — твой собственный, удел! Даст золота, драгоценностей, верных холопов для охраны и припасов на первое время.

— Свой удел? Мне?! — Ирина замерла, её заплаканные глаза расширились. Сердце бешено заколотилось, но уже не от страха. — Это правда?! Где это место?

— Далеко отсюда, — мягко, усыпляюще ворковала Рогнеда. — Туда слухи о колдовстве не дойдут, да и про тебя здесь забудут скоро. Будешь сама себе полной хозяйкой.

«Сама себе хозяйка?» — пронеслось в голове у Ирины, и это прозвучало, как невероятная, сказочная весть. Вся её былая жизнь была чередой чужих приказов: сначала жестокий отец, таскавший за косу, потом опостылевший старый муж. А теперь — её давняя, заветная мечта могла исполниться! Жить тихо, в глуши, вдали от интриг, княжеских судов и людской злобы. Растить сына, спокойно изучать древнюю книгу, собирать целебные травы и помогать простым людям, врачуя их болезни. Это казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Липкий, сковывающий ужас в её груди медленно, каплей за каплей, уступал место робкой, окрыляющей надежде.

- Что делать? Что мне нужно сделать? Я согласна! — горячо, сбивающимся от волнения шепотом запричитала Ирина, заглядывая в холодные глаза соперницы.

Рогнеда, опустив густые ресницы, чтобы скрыть торжествующий блеск в глазах, плавно потянула из-за широкого рукава запрятанный берестяной свиток.

— Вот, гляди, — она протянула свиток. — Указ княжеский о выделе вдовьей доли. Всё честь по чести, по правде. Твоё имя здесь прописано. Подпиши, Иринушка, и отныне ты — самовластная княгиня в своём уделе!

Ирина дрожащими пальцами схватила сухой, плотный пергамент. Мечта о спасении была так близко, сердце едва не выскакивало из груди. Рогнеда тем временем протянула вдове костяное писало.

— Вот, бери скорее, начертай свой знак! И ты спасена, никто не посмеет тебя тронуть!

Ирина наклонилась над свитком. Но странное дело: выведенные на бересте буквы вдруг покачнулись, заплясали и начали расплываться. Перед глазами поплыла плотная, мутная пелена, а стены светлицы угрожающе накренились. «Наверное, от волнения… слишком много потрясений за один день», — испуганно подумала вдова. Превозмогая навалившуюся тяжесть во всем теле, она неуверенной, дрожащей рукой вывела свое имя внизу бересты.

Рогнеда резким, хищным движением выхватила свиток из её пальцев и зло рассмеялась. Всё. Дело сделано! Рогнеда с безграничным презрением посмотрела сверху вниз на лежащую возле её ног молодую вдову. Ну и жалкая же! И глупая! За своё место подле мужа Рогнеда не беспокоилась. Она прекрасно знала Святогора: Ирина для него — лишь игрушка на пару ночей, потешился бы и выбросил. Но вот трёхлетний княжич, сын Ирины… Это была настоящая угроза. От этого щенка просто так не избавиться, сразу пойдут шепотки по родам. Оставлять его в живых в тереме опасно — пройдет пятнадцать зим, подрастет сильный соперник её собственному сыну в борьбе за власть.

«Нет уж, уезжай-ка ты, Ирина, вместе с сыном в свой удел править, — мстительно подумала Рогнеда, пряча бересту за пазуху. — Вот только поедешь ты в проклятое, гиблое место, откуда живыми не возвращаются. Медвежий угол, черная глушь. Долго ты там не протянешь, угаснешь за пару лун. Это же надо быть такой дурой — даже не прочитала, куда её ссылают!»

Скоро придет Святогор и увидит полумертвую, бредящую вдову — интерес к ней мигом пропадет. Тогда-то Рогнеда и покажет ему бересту, а после уговорит мужа поскорее отправить Ирину с сыном далеко-далеко, в Черный острог.

Ирина тем временем почувствовала, как по венам разливается леденящий свинец. Навалилась сонливость.

— Рогнеда… почему так голова кружится? — едва слышно прошептала она, цепляясь пальцами за край лавки. — И дышать… так тяжело… воздух точно каменный…

— Ничего, милая, сейчас пройдет, — ласково, но с явной издевкой пообещала Рогнеда, уже направляясь к тяжелой двери. — Сейчас заснешь. Спать будешь очень крепко. Всю дорогу до своего нового удела проспишь, и боли не почувствуешь.

У самого порога Рогнеда остановилась. Она обернулась, и её красивое лицо исказилось лютой злобой.

— А может, и вовсе никогда не проснешься, — выплюнула Рогнеда.

Дверь с глухим стуком захлопнулась, оставив Ирину в темнеющей, погружающейся в ночной кошмар светлице.

Глава 3

Какой странный и страшный сон! Бедная княгиня, такая юная, почти ребенок! Плеск воды. Как же хочется пить!

- П-и-и-ить!

Кто-то бережно подносит к моим губам чашу. Я жадно глотаю теплую, затхлую воду. Заботливые руки обтирают мне лицо влажной тканью. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу. Плеск воды, грубые мужские голоса. Надо просыпаться. Скоро на работу. Мутные, дрожащие как миражи возвращаются обрывки воспоминаний. Ночная дорога, слепящий свет, визг тормозов. Авария! Я в больнице. Какая больница?! У меня отчетный период, кто отчеты будет сдавать?! Я попыталась подняться, чьи-то руки уверенно, но очень аккуратно заставили меня лечь обратно. Какие санитарки в этой больнице заботливые! И жалостливые - рядом послышался тихий женский плачь. Неужели со мной все так плохо? Может я обгорела? Глаза на этот раз открылись. Надо мной полог из плотной ткани, сквозь которую едва пробивается солнечный диск. Постель странно качается, как на волнах. Плеск воды. Топот ног по деревянному полу. Возле моей постели стоял старинного вида сундук и узел из темной ткани. Рядом снова плачь. Я с трудом повернула голову. На меня печальными, заплаканными глазами смотрела незнакома пожилая женщина. Голова незнакомки почти до бровей замотана в светлый платок. Длинные рукава серой рубахи на запястьях перехвачены витыми металлическими обручами. Поверх рубахи темная накидка с глухим воротом. Как будто на съемках исторического фильма. А-а! Понятно, я еще сплю! Это или сон или бред. Я снова провалилась в забытье. Сколько я так провалялась не знаю. Снова слышится плеск воды, скрип дерева, моя постель постоянно качается. Голова раскалывается от боли. Шелест ткани и приглушенные мужские голоса:

- Опять этот злыдень зубы скалит, — донесся низкий, хриплый голос. — Который день уже злой как пес цепной! Ломаемся, ломаемся в этом походе, а ради чего? За горсть ржаного зерна да кислый квас?

- Не ной, — буркнул второй голос, — доплывем до погоста, там видно будет. Может, купец остынет.

— Остынет он, держи карман, — заворчал первый. — Из-за этой бабы и ее людей у купца навар прахом пошел. Говорят, что Святогор не заплатил за перевоз. Пришлось часть товара на берегу оставить, чтобы людей в ладью взять. Вот купец и злой, лается как собака. Пустой поход, никакого навара не будет. А значит и нам ничего не перепадет. Он теперь каждую корку считать будет.

- Святогор хуже разбойника. А что купец против княжеской власти? Как приставят гридни мечи к горлу, что делать? Вот то-то и оно. А на нас отыграется. Что хоть за бабу -то везем?

- А пес ее знает. Велено перевезти. Вот только наши шепчутся, будто ведьма это.

- Ох, Перун ее покарай, тьфу, пропасть!

- Ниче, мы скоро ее высадим.

Голоса стихли. Голова болела нестерпимо. Я открыла глаза и потерла виски.

- Ирина! Деточка моя! Живая!

Все та же незнакомка. Она так и сидела возле меня. Женщина ласково погладила меня по голове.

- Кто вы? - Прохрипела я- И где я ? Это разве не больница?

Я осмотрелась. На больницу не похоже. Все тот же полог и сундук. Лежу я не на кровати, а на соломе, судя по запаху- прелой соломе. До самого подбородка я укрыта какой-то грязной тряпкой. Мерное покачивание, скрип дерева, плеск воды. Я что в лодке???

- Княгинюшка! Иринушка! Уж, не чаяла, что очнешься. Три дня пролежала ни живая ни мертвая! Опоила тебя змея подколодная зельем колдовским!

- Вы кто? – Снова спросила я.- И как я тут оказалась?

Как болит голова! В глазах плавали черные пятна.

У изголовья моего ложа кто-то тонко с подвыванием запричитал:

- Ой, горе! Беда с княгинюшкой нашей! Ума лишилась! Что же с нами, сиротами, будет!

Значит рядом находится еще один человек, вернее ребенок. Я попыталась повернуть голову, но виски полыхнули болью.

- Тихо! Не кричите, у меня и так голова болит!

- Ась, сейчас, сейчас. – всполошилась моя собеседница- А ты Белянка, замолчи! Не кликай беду!

Женщина открыла деревянный сундучок, достала деревянную чашу и темную склянку. Плеснула в чашу мутную жидкость.

- Вот, голубушка, горлица наша, выпей! Полегчает.

Я подозрительно посмотрела на чашу. Но голова болела нестерпимо, и я выпила горький настой. Надеюсь, не отравят. Отдала чашу незнакомке и уставилась на свои руки- тонкие запястья, изящные пальчики, белая без единого пятнышка кожа. Потом осмотрела себя- я одета в серую рубаху, длинные рукава перехвачены на запястьях широкими плотными манжетами, поверх рубахи грубая темная накидка! Батюшки! Когда же меня переодели? Точно, это сон. Мне все привиделось. Тогда почему я все чувствую? Особенно запах немытого тела и грязной одежды? Пазл в моей голове не складывался. Я слишком устала, надо отдохнуть. Я снова легла на солому и закрыла глаза, надеясь, что наваждение пройдет. Зря надеялась. Как ни странно, головная боль стала стихать, и я снова могла думать. Все это не похоже на сон или бред. Я чувствую боль, чувствую запахи. Но тогда следующий вопрос - как я здесь оказалась? И где это здесь? Вопросы, вопросы. По крайней мере один источник информации у меня есть.

- Так кто, вы?- Снова спросила я женщину.

- Как это кто? Домна я, нянюшка твоя!

-Нянюшка? - Я икнула. Так, что я о себе помню? Нормальный ребенок с советским детством. Никакой нянюшки у меня точно не было, да я родителей видела только по вечерам, когда с работы приходили. После школы мы делали уроки, выполняли работу по дому (и попробуй только мать ослушаться, никакой психолог потом не поможет), а потом пропадали во дворах. Никаких нянек у меня никогда не было. Может женщина больная? Точно! Да и имя-то старинное- Домна! Больная она, надо бы с ней помягче. Страшно-то как! Я внезапно оказалась в лодке с психически больной, да мне потом придется весь магний в аптеках скупать И как я вообще в лодке оказалась?!

- А где мы? – Мягко спросила я бедняжку.

- Так едем к проклятому месту, - снова завыла Домна, - на погибель!

Все понятно, что ж тут не понятного! А блаженная схватилась за голову и стала раскачиваться. Эк ее пробирает!

- Домна, знаешь, я все забыла. Ты расскажи мне все подробно. Кто я, как тут оказалась, куда едем. - Попросила я.

- Как это все забыла? – всплеснула руками Домна. Сзади раздался шорох и приглушенный вскрик.

- Не уж то и сына своего забыла, княжича Глеба?

Сын?! У меня... сын?! Я с трудом села и повернула голову. У моего изголовья сидела девочка лет четырнадцати. Одета она, как и Домна, в простую серую рубаху и темную накидку, а волосы были тщательно убраны под платок. На коленях у нее сидел... маленький мальчик в длинной холщовой рубашонке и темных штанишках.

Но больше всего меня поразили его глаза. На бледном, осунувшемся личике выделялись огромные серые глазищи, в которых плескался затаенный ужас.

«И это... теперь мой сын? — пронеслось в голове, пока я разглядывала притихшего малыша. — Так, Ирина Витальевна, в твоем личном деле этого пункта точно не было. Приплыли».

Я снова посмотрела на свои тонкие запястья, на кисти рук с длинными тонкими пальцами. Это руки юной девушки. Но мне уже за пятьдесят. Где морщины и вздувшиеся вены? Где темные возрастные пятна? Я провела рукой по волосам- через плечо перекинуты две толстые черные косы. Не смотря на полный абсурд происходящего, я стала осознавать, что все это правда. Где-то глубоко внутри в подсознании стало приходить понимание. Я действительно теперь вдова, княгиня Ирина? Но как такое возможно? Переселение душ? Но как? Я бухгалтер, всю жизнь верила только цифрам и холодным фактам, желательно с печатью и подписью. И тот сон про княжну, это не сон?! Я увидела последние минуты жизни несчастной?! Ирину отравили, хотела этого Рогнеда, или нет, но Ирина умерла, выпив из чаши отраву. А я в момент аварии перенеслась в ее тело? Я посмотрела на Домну:

- Рассказывай все. Помоги вспомнить.

- Так княгиня ты, вдова! Муж твой Ярополк, князь Муромский, умер. От лихоманки, за два дня сгорел. Ой, чует мое сердце Святогор, супостат, руку приложил! Сам решил княжить в Муроме! Проклятый! Пусть его Перун покарает!

- Хватит причитать. Куда мы едим?

- Так плывем мы в Черный острог, проклятое место! На верную погибель!- Домна шмыгнула носом.

- Плывем?- Растеряно спросила я.

- На ладьях купеческих. Уже три дня.

- Кто меня сослал? И за что?

- Сослали тебя Святогор и змеюка Рогнеда. Ее это происки! Сердцем чую, она все подстроила! Конечно, беззащитную вдову всякий может обидеть. Решили тебя с княжичем извести. Известно, если вырастет Глеб, может потребовать обратно свой город.

- О, нет!- Пробормотала я и прикрыла глаза.- Это несправедливо! Так не должно быть!

Попасть в глубокое прошлое, в реальность с непонятными правилами и суровыми законами выживания! В тело опальной княжны без власти, без поддержки. Это несправедливо.

- Иринушка! Доченька! – Завыла Домна- Сгубили! Ума лишили!

- Эй, старуха, прекрати орать!- Послышался злой мужской голос- Будешь голосить- выброшу за борт.

Домна всхлипнула, но замолчала.

- Домна, я ничего не помню. Расскажи подробно что произошло. С самого начала. Кто я?

- Ты Ирина, законная дочь князя Пронского. Отдали тебя замуж в пятнадцать зим за Ярополка. В город Муром. Да только недолго вы прожили. Прибрали боги изверга. Заболел он горячкой и помер.

- Изверга?

- Совсем не помнишь? Как он за любую провинность за плетку хватался? А может оно и к лучшему. - Кивнула Домна. – Незачем такое помнить. Теперь княжит Святогор, его младший брат. А ты вдовая с княжичем осталась. Без денег и власти. Отец родной не захотел тебя обратно принимать. Сиротиночка ты моя!- Домна вытерла слезы кончиком платка.

- А дальше?- Спросила я.

- Мешать ты стала, вот и надумала Рогнеда отослать тебя с княжичем в Черный острог!

- Это вдовья доля.- Ляпнула я, вспомнив свой сон.

- Какой там! Ни в жизнь бы Святогор не расщедрился! Эти земли часть твоего приданого! Князь Пронский проклятые земли включил в приданое. И дочь замуж сбагрил, и от проклятых земель избавился. А муж твой как узнал, каким таким приданым его тесть наделил, обозлился, как собака стал на тебя кидаться. Все твои мучения из-за жадности отца.

Несмотря на духоту, по спине потекла струйка холодного пота. От ужаса снова защемило сердце. Где я и, главное, когда я? Домна про Перуна вспомнила. Отдельные княжества. Значит время еще до объединения и крещения Руси? Жесть! Время меча, время, когда прав тот, кто сильнее! А я в теле ссыльной княгини с малым ребенком на руках!

- Долго еще плыть?

— Вечером высадят нас на берег, — тихо, со содроганием прошептала Домна. — А оттуда уже повезут дальше, вверх по реке Пра, к самому Черному острогу.

Я нахмурилась, голова всё еще плохо соображала.

— Что еще за Черный острог? — хрипло спросила я.

Домна испуганно округлила глаза и торопливо сотворила охранный знак.

— Слава о тех местах дурная, свет-Иринушка! Медвежий угол, проклятая глушь... Люди болтают, будто сам Чернобог там по ночам из-под земли выходит! Ни одна живая душа оттуда не возвращалась...

Чернобог? Местный криминальный авторитет что ли?

Раздался быстрый топот ног по палубе

- Шевелись- закричал хриплый мужской голос- навались на шесты, - Держи, держи шесты. Если корму расколете, всех в рабство продам! Ах ты, волчья сыть, руки отсохли?

Резкий толчок, скрип дерева.

- Живее сходни давай!

Снова затопали ноги, ладья вздрогнула от глухого удара и раздался плеск воды.

Домна схватила серый широкий платок и проворно повязала мне голову, потом схватила небольшой узелок.

- Ну все приплыли, сейчас на берег пойдем!

Полог откинулся, внутрь просунулось бородатое мужское лицо.

- Приехали! Выходите на берег!– Бросил мужчина и внимательно посмотрел на меня. - Очнулась! Ну, ну.

Больше он ничего не сказал — развернулся и ушел.

— Это десятник Деян. Тот еще хмырь, злой как собака, — тихо пояснила Домна. — Пойдем, Иринушка. На берег сойдем да вечерять будем. У меня в узелке еще сухарики заветные остались.

Я заставила себя подняться с вонючего ложа. Домна, заботливо поддерживая меня под локоток, помогла выйти из-под навеса. Это было совсем не лишним: голова все еще кружилась от зелья, а тело затекло так, что любое движение отзывалось болью. Сделав первый неуверенный шаг от кормового помоста, где нам на скорую руку обустроили нечто вроде шалаша, я полной грудью вдохнула речной воздух- густую смесь речной свежести, сосновой смолы и дегтя.

Сзади меня за плечо надежно держали руки Домны.

— Держись, ладушка, держись, милая, не упади, — приговаривала она дрожащим от волнения голосом.

За нами, испуганно шла Белянка. Ее руки дрожали от страха, но она крепко держала на руках маленького княжича. Малыш испуганно шмыгал носом и прятал личико на груди у няньки, зажмурив глаза и вздрагивая от криков надсмотрщиков и ругани матросов.

Мимо нас, едва не сбивая с ног, с тяжелым кряхтением протиснулись кряжистые бородатые мужики. Злобно зыркнув, они стали быстро вытаскивать наши нехитрый груз— окованный полосовым железом сундук и завязанный кожаными ремнями узел. Вещи грубо швыряли прямо на грязные доски палубы, готовя к выгрузке на берег.

Шаг за шагом я пробиралась к носу ладьи, и внимательно рассматривала этот шедевр средневекового инженерного гения — речною ладью. Изнутри ладья напоминала огромный скелет. Поперек всего корпуса шли массивные изогнутые ребра — шпангоуты. Широкие плахи бортов нашиты внахлест, чешуей, словно черепица на крыше. Никаких гладких швов. Мне было отлично видно, что доски скреплены между собой толстыми, просмоленными гибкими корнями деревьев. Все швы между ними забиты паклей со смолой, которая сверкала на солнце. По верху планширя тянулись тяжелые дубовые весла. Сейчас их длинные веретенообразные части были подняты из воды и зафиксированы кожаными петлями в уключинах-кочетах. На скамьях сидели уставшие гребцы, провожая нас тяжелыми, недобрыми взглядами. Всем хотелось поскорее избавиться от опальной княгини.

Центральный проход был забит купеческим грузом под самую завязку. Повсюду громоздился корабельный скарб: пузатые глиняные корчаги, перевязанные пенькой тюки с пушниной в заскорузлых кожаных чехлах и окованные тусклыми железными обручами дубовые бочки, от которых разило соленой рыбой.

От носового штевня ладьи прямо на плоскодонку, нервно покачивающуюся на речных волнах, были небрежно брошены узкие сходни — две толстые, колотые топором плахи, скрепленные поперечными брусками-упорами. Эта лодка казалась крошечной, ненадежной скорлупкой на фоне массивного княжеского судна. Лодочник, недобро зыркая на нас из-под кустистых бровей, угрюмо ждал на веслах. Рядом сиротливо притираясь бортами, покачивались еще две такие же плоскодонки,

Вблизи колотые топором плахи сходней выглядели еще страшнее, чем с палубы. Небрежно брошенные на бортик плоскодонки, они ходили ходуном от каждого всплеска Оки. Бруски-упоры, прибитые поперек, казались слишком редкими, а сами доски блестели от сырости и речной слизи. Одно неверное движение — и скользнешь прямиком в чернильную глубину под штевень.

— Осторожнее, Иринушка, наступай аккуратнее, боги милостивые... — причитала Домна, мертвой хваткой вцепившись в мой локоть.

Собственное тело отказывалось подчиняться: ноги двигались неохотно, с опозданием, словно я пыталась идти под водой. Кое-как заставив себя сделать первый шаг, я ступила на этот шаткий, скользкий настил. Сходни тут же прогнулись под весом. В глазах бешено закружились мшистые берега и серое небо. Качающаяся внизу плоскодонка казалась крошечной скорлупкой.

Домна буквально выволокла меня на себе, лавируя и удерживая равновесие на этом узком мостике. Когда мы ступили на скользкое дно плоскодонки, она резко накренилась. Я покачнулась, теряя опору, но угрюмый лодочник бесцеремонно сгреб меня за пояс и рванул на себя, жестко опустив на дно лодки. Вслед за мной в лодку, тяжело дыша от страха, перевалилась Домна.

Но самое страшное было впереди — по плахам шла Белянка. Девочка шла одна, до белизны в суставах прижимая к груди трехлетнего княжича. Передавать ребенка над качающейся бездной между ладьей и плоскодонкой было смертельно опасно, и юная нянька решилась перенести ребенка на руках. Я опомнилась и было рванулась вперед, чтобы помочь девчонке.

— Куды?! — рявкнул лодочник, бесцеремонно удерживая меня на месте своей ручищей. — Раньше надо было думать! Перевернуться хочешь?!

Сходни угрожающе затрещали и выгнулись дугой. Лодка под нами снова качнулась, и у меня внутри всё сжалось от чисто женского, незнакомого прежде страха за этого чужого малыша.

— Давай дитя, девка! — рявкнул лодочник, перехватывая у Белянки завернутого в плащ Глеба, а затем сильной рукой сдернул вниз саму няньку.

Мы вчетвером, вжавшись друг в друга, замерли на сыром дне плоскодонки.

Грубые плахи сходней с грохотом оттащили от нашего борта и переставили на соседнюю плоскодонку. Туда матросы ладьи начали бесцеремонно швырять наш нехитрый скарб — сундук и рогожные тюки. Но следом за вещами по сходням стали спускаться люди. Они шли один за другим, затравленно озираясь по сторонам. Жалкие, испуганные, в рванье... Наверное ссыльные, как и мы.

Наша лодка поплыла к берегу.Несколько мощных гребков — и плоскодонка с глухим шуршанием зарылась носом в речной песок.

— Вылезай, приехали, — грубо бросил лодочник, даже не повернув головы. — Сейчас мои сыновья остальных подвезут.

Тело всё еще слушалось плохо, мысли путались.

— А куда нам идти? — растеряно спросила я.

— Никуда. Завтра поутру отвезем вас в Черный острог, а пока тут сидите, — буркнул лодочник.- Мне еще других перевозить.- И поплыл обратно к ладьям.

— Ничего, ничего, — заворковала Домна, бережно усаживая меня на поваленный ствол дерева. — Главное — все целы, я от страха сама чуть не обомлела. Сейчас плавун по берегу соберем, разведем костер. Вон сухарики у меня в узелке есть. Из речки водицы чистой попьем. Ночи сейчас, слава богам, теплые. Ничего, выдюжим.

Голос у Домны был убаюкивающий, ласковый, словно родная бабушка перед сном сказку рассказывает.

Белянка аккуратно опустила на землю маленького княжича и устало вздохнула. Глеб с места не сдвинулся — так и остался стоять, намертво ухватившись крошечными ручонками за длинный темный подол девичьей юбки. Малыш молчал. Странно, но за всё время я не услышала от него ни единого звука. Он ни разу не заплакал.

— Почему он молчит? — тихо спросила я, разглядывая бледное личико мальчика.

— Умом скорбный стал наш княжич, пресветлая, — всхлипнула Белянка, утирая нос рукавом. — Как тебя в терем под замок заточили, он слово и вымолвить не может. Только плачет по ночам беззвучно.

— Типун тебе на язык, дурища! — грозно прикрикнула Домна на девчонку. — Какое «умом скорбный»?! От испуга это, от горя великого. Пройдет, боги милостивы, всё пройдет!

- Гридни!- испуганно прошептала Белянка, указывая в строну реки

Глава 4

Пятерка бойцов в железных шлемах и кольчугах шла хозяйской, уверенной походкой, держа руки на рукоятях мечей. За этой сытой, наглой силой покорно брели грязные, жалкие люди в лохмотьях — у некоторых в руках были зажаты небольшие засаленные узелки с пожитками. Позади воинов уставшие мужики тащили тяжелые сундуки, несколько мешков и тот самый рогожный узел, который еще недавно лежал под нашим навесом на ладье.

Возглавлял процессию десятник Деян. Остановившись в паре шагов от поваленного ствола, на котором я сидела, он нагло осклабился прямо мне в лицо:

— Здрава будь, княгиня!

- Охальник!- прикрикнула Домна. – Шлем долой перед княгиней!

Войны дружно загоготали. Деян ухмыльнулся еще шире.

— Уж не гневайся, почтенная! Забыли мы, одичали в походах! Князь Святогор наш — муж щедрый да великодушный. Не захотел он отпускать тебя без верного двора и княжьего дара. Принимай челядь свою да припасы богатые! Будешь теперь в мшарах великим княжеством править!

По кивку Деяна гридни принялись силой толкать к моим ногам приведенных оборванцев. Первым на землю грянулся колодник. Его шея и запястья были намертво зажаты в тяжелую дубовую колодку. Лишенный возможности выставить руки, мужчина рухнул на песок плашмя и глухо зашипел от боли. Сквозь дыры грязной, рваной рубахи проступали воспаленные, налившиеся кровью рубцы от кнута. В его серых от грязи, всклокоченных волосах торчала солома. За ним, споткнувшись, упала изможденная женщина в грязной оборванной одежде. За ее юбку мертвой хваткой цеплялся чумазый ребенок лет трех. Женщина обняла колодника и завыла в голос.

Следом гридни выволокли высокого, худого, старика с грязной повязкой на глазах. Мужчина шел спотыкаясь, беспомощно шаркая ногами по речному песку и крепко держась за руку поводыря.

— Гляди, княгиня, знатного плотника тебе от сердца оторвали! — издевался десятник. — Правда теперь он горазд разве что лешакам посохи тесать, и то, если внучок глазами поработает. Встречай умельцев!

Потом на песок упала, закрывая лицо грязными руками, коротко остриженная молодая женщина- распоясанная, в разорванной рубахе. За ней, выпихнули еще одну женщину, чья шея и руки были покрыты страшными багровыми коростами.

Домна увидев несчастную тут же испуганно закрыла собой маленького княжича, закричав:

— Не подходи, шелудивая! Сгинь, не то заешь дитятко!

Потом к моим ногам упал худой, как жердь, с загноившимся подбитым глазом, еще один подросток. Замыкала эту скорбную вереницу пожилая сутулая женщина в залатанной серой рубахе. Она лишь безропотно сжалась в комок под глумливыми взглядами ратников и зашлась в долгом натужном кашле

- А вот и дары тебе княжеские! — расхохотался Деян, сделав знак своим людям.

Двое дружинников выволокли вперед и со стуком бросили два тяжелых, окованных ржавым железом сундука и рогожный узел

— Железо хозяйственное, чтоб терем себе в мшарах возвела!

На песок полетели «щедрые припасы» — четыре мешка и пузатая корчага.

— Вот тебе и свита, и девки сенные, и припасы! — Властвуй над ними в своих болотах, светлая княгиня! Строй грады, корми воинство свое, да предводителем у них будь!

Деян отвесил шутовской поклон и уставился на меня маленькими колючими глазками. Гридни чуть не приседали от хохота. Я сидела на бревне, выпрямив спину чинно сложив руки на коленях и вскинув голову, стараясь не морщится от тошнотворного запаха грязных тел и гниющих ран. Ледяным взглядом посмотрела в глаза десятнику и властно махнула рукой. Деян мгновенно оборвал смех. До него дошло: вывести меня из себя не удалось и его, грозного воина, мановением руки отправляют прочь, как низкого раба. Лицо десятника потемнело от злости. Он грязно сплюнул на песок, резко развернулся на пятках и зашагал прочь к лодкам, уводя за собой притихших приспешников.

Я молча смотрела, как гридни и матросы снова садятся в плоскодонки и гребут обратно, к трем качающимся на глубине ладьям, чтобы продолжить свой путь по Оке. Тяжелые корабли медленно развернулись по течению, и стали стремительно уменьшаться, пока окончательно не растворились в наползающих сумерках.

Домна так и стояла как орлица, закрывая собой княжича. На земле корчился от боли колодник. Рядом с ним сидела женщина с маленьким ребенком. Слепой старик с поводырем, избытый подросток и пожилая больная женщина. М-да. Хороша свита.

Я подошла к колоднику, внимательно осмотрела колодки – они были туго стянуты кожаными ремешками. Надо быстрей освободить его, несчастный испытывает невероятную боль.

- Нужен нож, есть нож?- Спросила я Домну.

Та только покачала головой.

Я кинулась к подаренному князем сундуку, открыла тяжелую крышку. Внутри оказалась груда ржавого железа! Повернулась к подростку с подбитым глазом:

- Как зовут?- Строго спросила я.

- Ванька.

- Помоги разобрать железо, быстро!

Тот подскочил и стал выбирать из сундука рухлядь. Очень скоро мы нашли ржавый нож с костяной ручкой.

Я потрогала широкое лезвие, туповат конечно, но другого-то нет.

- Иди разрежь веревки на колодках!- Велела я.

- Домна, нужно найти накидку для нее или целую рубаху. - Я кивнула на полуголую бритую женщину.

- Вот еще! Это ж блудня! До свадьбы с мужчиной спуталась!

- А мужчину, с которым она спуталась, наказали?

- Вестимо нет! - Удивилась Домна- За такое мужиков не наказывают. Удаль молодецкая- позор девичий.

- Миром правят мужчины, а позор несут на свои плечах женщины?- Я вскинула бровь.- А ты знаешь, по своей ли воле она так поступила? Прекрати перечить и делай что велено!

Домна поджала губы, открыла крышку нашего сундука и стала перебирать содержимое.

- У тебя и так одежи мало!- Ворчала она себе под нос. - Княжеское добро раздавать всяким…

- Домна!- прикрикнула я.

- Вот, нашла!- нянька сердито вытащила рубаху и темную накидку.- И платок! Голова стриженная- прикрыть надо. Срам-то какой!

Она повернулась к женщине и, сдвинув брови, строго сказала:

- На вот, княгиня жалует. Прикрой стыд!

Бедняжка всхлипнув поклонилась и, схватив одежду побежала, к ближайшим кустам.

Ванька тем временем с большим трудом, но всё же перепилил прочные кожаные путы на колодках. Несчастный узник, содрогаясь от боли, попытался распрямить затекшие, синие руки. Я подошла ближе, разглядывая женщину, которая преданно прильнула к освобожденному узнику.

- Жена?

- Дарина я, государыня, а это муж Добрыня.

— Растирай ему руки, — скомандовала я, указывая на онемевшие предплечья мужчины. — Давай, хорошо растирай, с силой. Налегай так, будто грязный нагар с котла чистишь!

Дарина удивленно посмотрела на меня своими заплаканными глазами, но послушно закивала и принялась рьяно тереть мужу руки.

Седого плотника и пожилую женщину усадила на наш сундук. Срочной помощи им не требовалось. Я решила подойти и осмотреть несчастную, чье тело было покрыто язвами — она робко, затравленно стояла в стороне от остальных. Но стоило мне сделать шаг, как наперерез с криком вскинулась Домна:

— Куда ты, Иринушка, не подходи! Заразная она, проклятая! Прогнать её надо от греха подальше, покуда нас всех не погубила!

Несчастная женщина при этих словах окончательно сжалась в комок, готовая разрыдаться. Я проигнорировала панику няньки.

— Как зовут? — спокойно спросила я.

— Ждана, государыня, — едва слышно прошептала та, пятясь назад и пряча руки. — Не подходите... Заразная я.

— Вытяни руки и закатай рукава, — ровным, не терпящим возражений тоном велела я. — И шею покажи. Живее.

Ждана подчинилась. Шея, запястья и босые ступни несчастной были покрыты страшными, потрескавшимися багровыми коростами, изломы которых сочились сукровицей.

Внимательно рассмотрела красные пятна и расчесанные язвы: некоторые покрыты коркой, из других сочился гной. Чесотка! Святогор подкинул мне настоящую биологическую бомбу. Чесотка очень заразна и в походных условиях распространяется как пожар.

- Ждана, тебя можно вылечить, но нужно время. Пока не подходи близко к здоровым, иначе все заболеют.

- Как прикажешь, княгиня- пролепетала несчастная.

- Как тебя зовут- я повернулась к поводырю

- Игорь, пресветлая,- подросток поклонился- а это дед мой, Еремей

- Иван, Игорь- помогите с мешками, надо посмотреть, чем нас князь пожаловал, какими дарами. Добрыня – ходить можешь?

Бывший колодник встал с песка, пятерней пригладил грязную копну волос и пробасил:

- Говори, что делать.

- Дрова нужны для костра

- Так мы сейчас быстренько плавунов насобираем!- Засуетилась его жена.

Домна смирилась с неизбежным, перестала напоминать взъерошенную наседку и принялась за дело. Мальчишки развязывали мешки, а Домна внимательно осматривала содержимое

- Целый мешок сухарей- Домна помяла в пухлых пальцах один сухарик, понюхала - вот ведь, тать! Мышами порченные! Несколько мешков с ячменем и еще репа! Годное только зерно да репа, остальное выкинуть! Да вот целый котелок в сундуке есть. Помыть только надо.

Вернулась остриженная женщина. Она успела не только переодеться в рубаху и накидку, но и помыться в реке. Хрупкая фигурка, чистое, бледное лицо — совсем еще девчонка. Голова аккуратно повязана темным платком. Она уже не напоминала затравленного зверька, взгляд стал осмысленным, и в серых глазищах больше не плескался ужас. Она уверенно подошла ко мне и бухнулась на колени:

-Зовут меня Зарина. Голова моя отныне твоя, княгиня. Жива буду — тебе послужу, умирать стану — за тебя лягу.

Так, это что клятва верности? Вслед за Зариной на колени повалились и остальные:

— И наши головы твои, княгиня! Живы будем — послужим, умирать станем — за тебя ляжем!

У меня от страха ноги подкосились. Мама дорогая, что мне с ними делать?! Мне самой нянька нужна, я в этом мире ничего не знаю! А тут еще отвечай за такую ораву! И когда я так нагрешить успела? И что делать? Так, спокойно, спокойно. Решаем проблемы по мере поступления. Сначала осмотреть больных стариков, устроить ужин и заставить моих верных подданных помыться, а то меня стошнит. Напустив на себя как можно более царственный и неприступный вид, я заставила одеревеневшие ноги сделать шаг вперед. Медленно, как в замедленной съемке, я протянула руки ладонями вверх к замершей толпе — где-то в кино видела, что правители делают именно так.

— Я слышу вас, — мой голос прозвучал на удивление твердо, хоть сердце и готово было выпрыгнуть из груди. — Клятву вашу принимаю. С этого часа вы — мои люди, а я — ваша защита. Встаньте.

Ага, конечно, меня бы кто защитил! Ладно, как там в сказках говорят? Утро вечера мудренее? Да и есть жуть как хочется.

Домна смотрела на меня, широко распахнув глаза, — да что там, от удивления она даже рот раскрыла. Что это с ней?

— Домна! Ты чего на меня так смотришь? У меня что, лицо позеленело?

— Да другая ты стала, — Домна покачала головой. — Будто ты — это уже не ты.

— Это у тебя от голода такие мысли в голову лезут. Займись-ка лучше ужином. Надо костер распалить да на ночлег устроиться. Дети вон едва живые.

Я только сейчас обратила внимание, что ни княжич, ни другой малыш не издали ни звука. Глеб так и сидел, вцепившись в Белянку, а второй мальчик не отходил от матери ни на шаг. Да, в этой эпохе послушание — основа выживания. И впитывают это правило с самым первым молоком.

- Всем надо помыться, — распорядилась я, оглядывая чумазых попутчиков. — Домна, в сундуке нет ничего для мытья?

— Да откуда ж? — удивилась нянька. — Золу надо вскипятить — вот тебе и щёлок. Справно всё отмоет, и вшицу погонит. Вон, чутка подальше на берегу кто-то старый костер жег, там чистая зола есть. Сейчас всё сделаю, только плавуна натаскаем.

Пока Домна возилась у костра, я подошла к плотнику.

— Мастер, давно у тебя с глазами беда?

— Да вот как Святогор пришел, так его гридни мне веки и порезали ножами.

— А за что? Какое зло ты им сделал?

Тут его внук, худощавый подросток лет шестнадцати, громко захлюпал носом и закрыл лицо грязными руками:

— Это моя вина, пресветлая княгиня! Моя! Если бы не я... Дедушка из-за меня под нож пошел!

Еремей хмуро повел рукой, нащупал ладонью голову внука и властно прижал паренька к своему боку, заставляя замолчать. Но того уже было не остановить, слезы душили его:

— Дедушка для Святогора пиршественное кресло из мореного дуба резал. Тяжелое, резное! А я... я с разметкой накосячил, опорную балку не там подпилил. На пиру под Святогором то кресло с треском и рухнуло, прямо перед гостями заморскими! Князь в ярость пришел, закричал, что это порча и покушение на его жизнь. Дедушка вперед меня вышагнул, сказал, что сам старый стал, глаза не видят, вот и ошибся... Всю вину на себя взял, чтобы меня, дурака, гридни на месте не забили!

Игорь зарыдал в голос. А Еремей лишь молча гладил внука по взъерошенным волосам своей широкой, мозолистой рукой.

Где-то в обморок упали нежные зумеры, ловящие панические атаки от токсичного фидбэка в чатах. Местный менеджмент решал проблемы по-другому - более радикально. Какие же дикари!

Я осторожно размотала грязную повязку и внимательно осмотрела веки старика: они опухли, раны гноились. Насколько сильно повреждены глаза, не разобрать. Я судорожно думала, чем можно помочь в наших-то условиях. Может, сделать совсем слабый раствор щелока? Промыть только веки, не задевая слизистую… Нет, стоп. Какая зола в гноящиеся раны?! Щелочь же размягчит воспаленную кожу, и инфекция полыхнет с новой силой, дед вообще без глаз останется. Сюда нужно что-то мягкое, антисептическое и вяжущее.

— Игорь, хватить реветь! — обратилась я к внуку. — Берись за дело! Беги к лесу, найди мне коры ивы и хвои надо еловой. Потом посмотри в сундуке, вроде там еще маленький котелок был. Вскипяти воду!

Кора ивы - это сильное обезболивающее и противовоспалительное, хвоя- природный антисептик. Это лучшее, что мог предложить мне местный дремучий лес. Остудим, бережно смоем гной, снимем отек. Главное, чтобы заражение не пошло дальше, иначе старика мы потеряем. Подросток коротко кивнул, словно норовистый пони, и бросился выполнять поручение.

Последней я осмотрела пожилую женщину. Любава — так её звали — много лет работала прачкой, «портомоей», как она сама выразилась.

— Да я старалась, — хрипела она, — очень. Я сильная, огромные тюки с одеждой таскала. Зимой в проруби полоскала, дольше всех могла выдержать. И щёлока не боюсь.

Она протянула ко мне багровые, со следами химических ожогов ладони с узловатыми, скрюченными пальцами.

— Но вот беда, занедужила я, месяц с лихоманкой провалялась. А потом кашель стал донимать… Умоляла оставить меня при княжеском тереме. В ногах валялась. Я ведь и шить могу. Простые рубахи да порты. Да только не услышал Святогор мои мольбы. Хоть бы помереть скорее, нет сил терпеть!

Её снова стал душить надсадный кашель. Дыхание у Любавы было тяжёлым, хриплым. А лет ей всего-то оказалось сорок. Вернее, зим — в это время возраст измеряли зимами. Оставалось надеяться, что это не туберкулёз, а застарелый хронический бронхит.

Я осторожно потрогала её лоб — горячий. Ещё и температура. Единственное, чем можно облегчить её состояние, — тот же отвар из коры ивы и еловых иголок. Он и температуру собьёт, и дыхание облегчит.

Домна вскипятила воду с золой и я заставила всех хоть немного помыться в реке — не начисто, конечно, но чтобы запах отбить. Я сама уже вся чесалась от грязи, и когда нашла укромное, со всех сторон заросшее камышом местечко, с удовольствием искупалась. Домна протянула мне чистую рубаху:

— Вот, последняя. Ты всё своё добро раздала!

Ждану снабдили не только раствором щёлока но и небольшим туеском дёгтя. За дёготь Домна устроила настоящую войну. Она прижала туесок к пышной груди:

— Не отдам! Ни за что не отдам дёготь какой-то шелудивой! Не бывать этому!

— Домна, — терпеливо сказала я, — если чесотку не лечить, мы скоро все заразимся.

— Пусть уходит! В лес, от людей подальше! От комаров чем спасаться будем?

Не знаю, то ли ей стало жалко Ждану, то ли она просто устала после трудного плавания, но Домна как-то вдруг поникла и протянула мне туесок:

— Вот, всё равно по-своему сделаешь!

Ждане было велено хорошо помыться с щёлоком, а Зарине — помочь ей нанести дёготь на чистую кожу. Когда обе женщины вернулись к костру, процедура уже была позади, но настоящий ад для Жданы только начинался. Щёлок смыл защитный жир и разъел расчёсы, а втёртый в раковины ран дёготь принялся немилосердно выжигать заразу.

От Жданы исходил тяжёлый, убойный запах палёной берёзовой коры и дёгтя. По её щекам крупными каплями текли слёзы, она тряслась всем телом и умоляюще смотрела на меня:

— Ой, жжёт, пресветлая! — расплакалась она, едва сдерживая крик. — Мочи нет! Не губи!

— Терпи, — строго ответила я, не позволяя ей коснуться ладонями горящей кожи. — Хочешь всегда шелудивой ходить?

— Ой, не могу-у-у-у! — взвыла она, готовая броситься обратно к реке.

— Хорошо, иди смывай, — спокойно сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Но знай: если смоешь — тут брошу, одну! В лесу останешься.

Ждана замерла, испуганно глотая воздух. Угроза остаться одной в этом незнакомо месте подействовала сильнее любого жжения. Она сжалась в комок на песке, тихо скуля и кусая губы, пока маслянистая чёрная броня медленно впитывалась в её тело.

Домна, сидевшая с подветренной стороны, тут же сморщила нос и демонстративно зажала рот краем своего платка.

— Батюшки светы… — запричитала моя нянька. — Да от неё теперь несёт дегтем за версту! Сама-то ладно, а нам теперь как дышать? У меня ж от этого смрада всё внутри переворачивается!

— Зато ни один комар теперь к лагерю не подлетит, — отрезала я, принимая у Игоря маленький котелок с лечебным отваром. — Сама же за них переживала.

Домна только сердито фыркнула и принялась закапывать в остывающую золу репу — подарок щедрого князя.

Я напоила Любаву отваром ивовой коры и хвои. Кузнецу сделала компресс на глаза и велела тоже выпить горькое лекарство. Это было всё, что я могла для них сделать в походных условиях. Ждана у костра постепенно затихала — страшное жжение медленно сменялось долгожданной прохладой, и тот невыносимый, сводящий с ума зуд, который мучил её неделями, наконец-то начал отступать.

Домна раскопала из углей запёкшуюся репу. Какая же она оказалась вкусная и сытная! Сухари пропахли мышами, пришлось от них отказаться. Вот только запивать нехитрый ужин пришлось сырой речной водой, больше котелков в сундуке не оказалось и кипятить воду было не в чем. Ладно, оставалось надеяться, что мой организм это переживёт.

За всей этой суетой незаметно наступила короткая летняя ночь. В догорающий костер набросали можжевеловых веток — густой, смолистый дым хоть немного отгонял назойливую гнусь. Из лесной чащи донеслось глухое уханье совы. Ока катила свои темные воды, мерно плескаясь о песчаную косу, словно пытаясь убаюкать. Но сон не шел. Я до сих пор не могла осознать весь этот кошмар. Я — опальная княгиня с малышом на руках. В девятом веке! Как здесь выжить? По каким законам и правилам люди живут в этой глуши? Я же ничего не знаю! Это жестокое, дикое время, где за малейшую ошибку могут безжалостно лишить жизни.

От липкого страха сердце заколотилось у самого горла. На мгновение накатило такое отчаяние, что захотелось кричать в полный голос и кататься по речному песку.

«Так, стоп! Тихо, — оборвала я собственную панику. — Ты не глупая девчонка, а взрослая, состоявшаяся женщина. Истерикой ничего не исправишь».

Теперь я в ответе не только за себя. На моих плечах — жизнь ребенка и людей, которые мне присягнули. А клятва верности в этот век — не пустой звук, она значит слишком многое. Надо решать проблемы по мере их поступления. Шаг за шагом.

Главное — понять, куда нас везут? Далеко ли это проклятое место, которое так пугает людей? В мистику я не верила, но суеверный ужас спутников заронял тревогу. И самый насущный вопрос: что мы будем есть? Мешка репы да пары мешков с зерном хватит от силы на несколько дней.

Надо прикупить продовольствия. Но где купить? Супермаркетов тут нет. И главное- на что купить?

- Домна, - я тихонько потрясла няньку за плечо,- ты спишь?

(какой классический вопрос!)

- Нет, Иринушка, чего тебя? Водички принести?

- У нас никаких денег нет случайно?- зашептала я

- Удалось мне припрятать- самую малость. Ожерелье да несколько серебряных перстеньков. Остальное Рогнеда прибрала. Руки загребущие. Да это слезы, разве на них проживешь.

Хм. Уже кое-что! Завтра посмотрю.

Глава 5

Сквозь сон до меня донеслись крики птиц. Наверное я окно не закрыла. Почему постель такая жесткая и пахнет сыростью? Я медленно открыла глаза. Вместо привычного потолка надо мной раскинулось небо, а совсем рядом мерно плескалась вода. Сознание вернулось мгновенно, и я резко села.

— Ой, Иринушка! — ко мне тут же подскочила встревоженная Домна. — Ну как спалось, голубка моя?

До меня с новой, болезненной силой начало доходить, где я нахожусь. Я снова здесь, в этом суровом древнем мире.

— Где остальные? — хрипло спросила я, пытаясь размять затекшую шею.

— Так к реке спустились, умыться да порты постирать. Одежа-то на всех пообносилась, грязища знатная. Ждана вот только не пошла — помнит, что ты строго-настрого запретила ей к воде соваться и мыться эти дни.

— Да, верно, — я кивнула. — А княжич?

— Да почивает еще, маленький. Намаялся в пути, горемычный, — тихо ворковала Домна, заботливо поправляя на мне платок. — Ты не кручинься, княгиня. Сейчас я репок из золы достану. Горяченькие, распаренные — уж и хороши будут!

К костру стали подходить мои спутники. Умытые и в мокрой одеже.

- Да вот, постирались на скорую руку, - пояснила Дарина,- грязная одежда мочи нет терпеть. Но ничего, на теле у костра быстро высохнет.

Сегодня мои спутники выглядели намного лучше. Чистые, отдохнувшие, у некоторых даже блеск в глазах появился. От вчерашнего глухого отчаяния и следа не осталось.

Я поднялась на ноги и решила осмотреть наших больных. Ждана, как я ей и велела, сидела чуть в стороне от остальных. Я заметила, что она почти перестала чесаться.

— Ну как ты? — спросила я тихо.

— Ой, спасибо тебе, пресветлая княгиня! — девушка истово поклонилась. — Уже почти не зудит! Я ведь думала головой о ствол дерева биться, мочи не было терпеть эту чесотку. А сейчас отпустило.

— Ничего, через пару дней совсем пройдет, — подбодрила я её. — Но пока держись в стороне от людей. Чесотка— штука приставучая.

У старого плотника глаза выглядели намного лучше. Багровая опухоль начала спадать, веки уже не казались такими налитыми и страшными. Внук как раз менял ему повязку.

— Продолжай делать деду примочки, — повернулась я к нему. — Утром и вечером, не пропускай.

— А что с глазами-то моими, пресветлая? — Глухо спросил Еремей.— Видеть-то буду?

— Пока не знаю, — ответила я честно, не желая давать пустых надежд. — Вот спадет воспаление, уйдет опухоль, тогда и посмотрим.

— И на том спасибо, кормилица, — тяжело вздохнул старик. — Уж нет той лютой боли, что мозг выжигала. Я сегодня под утро даже вздремнул немного.

— Вот и отлично. Отдыхай.

На душе немного отлегло. Нехитрое лечение сработало и появилась слабая надежда, что зрение плотнику можно спасти.

— А ты как себя чувствуешь? — Я подошла к Любаве и приложила ладонь к её лбу. Кожа была влажной, но жар наконец-то спал.

— Ой, легче мне сегодня, княгиня, — прошептала старая прачка, преданно заглядывая мне в глаза. — И ночью почти не кашляла. И руки вроде как меньше болят! Спасибо тебе, заступница.

Я удовлетворенно кивнула. Главное — состояние не ухудшается, а с остальным справимся.

Труднее всего оказалось с Иваном. Мальчишка долго отбрыкивался, дичился и никак не давал осмотреть свою исполосованную спину. Пришлось прикрикнуть и пообещать оставить его одного на этом безлюдном берегу за ослушание. Только тогда Иван угрюмо засопел и нехотя задрал драную холщовую рубаху.

Рубцы от кнута выглядели жутко — вспухшие, багрово-красные полосы крест-накрест. Но, к моему облегчению, края ран не гноились. Чистый речной воздух и молодой организм делали свое дело. Через неделю-другую затянется.

— Раны чистые, это хорошо, — произнесла я, осторожно прощупывая края самого глубокого пореза. — За какие же грехи тебя так отделали, а, Ванька?

Подросток снова насупился и уставился себе под ноги.

— На поварне кусок мяса стащил, — буркнул он, пряча глаза. — Очень уж есть хотелось, брюхо от голода сводило. А тут как раз блюдо принесли с остатками княжеского пира. Ну я и подумал: раз гости недоели, то никто и не вспомнит, сколько там кусков оставалось. Да куричий — повар княжеский — углядел. Глазастый, пес... Ну, меня и выпороли до полусмерти, а после с тобой в изгнание отправили, чтоб припасы чужие не переводил. Да ты не бойся, княгиня! На мне всё как на собаке заживает!

Только мы расселись у костра завтракать, как из покосившейся лесной избушки скорым шагом двинулся вчерашний лодочник. Он решительно направился к нашему лагерю. На вид мужику было около пятидесяти лет — по местным меркам старик. Одет он был в грубую сермяжную рубаху, а на ногах топорщилась странная обувь из сыромятной кожи, обвязанная вокруг щиколоток лыком.

Он остановился у костра и уставился на меня своими черными, острыми, как буравчики, глазами.

- Как сыновья с ловли придут отвезу вас всех в Черному острогу- бросил он. – Ждите.

- Как звать тебя?- спросила я лодочника.

Мужик смерил меня тяжелым, оценивающим взглядом и нагло, без капли почтения, усмехнулся в черную бороду:

— Звать-то зовут, да не все дозываются, княгиня. Имя мое тебе без надобности. Чужаки могут Ненашем кликать.

— Да ты как перед княгиней стоишь, смерд упрямый?! — взвилась Домна, выступая вперед и грозно подбоченясь. — Язык-то прикуси, пока тебе его не укоротили!

Ненаш лишь сплюнул на песок.

— Нам тут, в лесах, княжеская власть не указ, — равнодушно бросил он, разворачиваясь ко мне спиной и неторопливо пошел к своей избушке.

— Вот ведь наглец лесной! Пес смердящий! — всё еще кипела от возмущения Домна, глядя ему вслед. — Как есть дикарь мещерский!

— Хватит, Домна, замолчи, — оборвала я её. — Криком мы его не напугаем. Тут нужен универсальный ключ!

- Уни.. что? Мудреное слово-то какое.

Я взяла свою няньку за руку отвела подальше от костра и зашептала:

- Ты вчера говорила, что драгоценности перед отплытием припрятала.

— А как же, Иринушка, — нянька тут же сбавила тон. — От змеюки этой, Рогнеды, уберегла, что могла.

— Покажи-ка.

Домна недовольно насупилась, но перечить не посмела. Опасливо оглянувшись по сторонам, она запустила руку в складки своей длинной черной поневы и достала увесистый кожаный мешочек. Завязки поддались не сразу, но через мгновение у мена на ладони оказались княжеские украшения. Звякнули крупные серебряные витые перстни.

И главное, настоящее наше богатство — ожерелье из дирхемов! Оно крепилось на прочном кожаном шнуре. Каждая монета крепилась на отдельную нитяную петельку. Я взяла ожерелье в руки. Дирхемы были тонкими, гладким, из чистейшего мягкого серебра. Вся их поверхность была сплошь покрыта изящной, замысловатой вязью — строчками из далекого Багдада.

Вот это был настоящий, бесценный клад! Насколько я помнила из исторических книг своего времени, на Руси IX века эти монеты ценились превыше всего. Ими можно было расплатиться в любом самом глухом уголке, причем ценился именно вес чистого металла.

Я ржавым ножом перерезала, вернее перепилила, несколько нитяных петелек. Сняв три серебряных кругляша, я зажала их в кулаке, а мешочек с остальными драгоценностями протянула обратно притихшей няньке:

- Спрячь обратно, Домна. И береги пуще глаза. Это много? — я раскрыла ладонь, показывая три монеты.

— Ой, много, Иринушка, — зашептала Домна, торопливо пряча мешочек обратно в складки поневы. — За одну такую монету в базарный день целого упитанного поросенка купить можно! Или овцу. А у тебя их три! Это большая сила в лесах.

— Отлично, — я решительно сжала монеты. — А теперь давайте внимательно посмотрим, какими такими щедрыми дарами пожаловал нас Святогор. Надо разобрать короб с инструментами.

Мои худшие опасения подтвердились. Княжеские слуги покидали в деревянный ящик то, что в приличной усадьбе давно выбросили бы на помойку. Помимо двух закопченных железных котелков и одного ржавого охотничьего ножа, князь отщедрил нам три топора, но все без топорищ — просто голые тяжелые железки со сбитыми обухами, пара старых, выщербленных серпов. Еще какие-то ржавые железяки. Негусто. Это барахло — всё же лучше, чем ничего.

Я хладнокровно зажала монеты в кулаке и решительно направилась к жилищу лодочника.

Избушка Ненаша словно вросла в землю. Приземистый бревенчатый сруб был обсыпан землей по самые окна. Чтобы войти, мне пришлось низко согнуться — дверной проем был рассчитан скорее на гномов, чем на нормальных людей, да и порог стоял высокий, чтобы зимний холод не выдувал из жилья драгоценное тепло.

Переступив порог, я на мгновение замерла. В нос ударила густая смесь запахов: пахло кислым тестом, сушеной рыбой, овчинными тулупами и горьким дымом. Изба топилась по-черному — весь дым клубился под потолком, оседая толстым слоем маслянистой сажи на верхних бревнах, и лишь частично уходил в крошечное волоковое оконце.

У растопленного очага суетилась баба по самые брови закутанная в темный платок. Увидев меня, она недобро нахмурилась и замерла с ухватом наперевес.

Сам Ненаш сидел у грубо обтесанного стола. Он как раз осматривал кожаную поршню, но заметив меня, медленно опустил обувь. Его кустистые брови сошлись на переносице, а рука как бы невзначай легла на рукоять торчащего из столешницы ножа.

— Ты чего это без спросу в чужой очаг лезешь? — глухо и угрожающе прорычал лодочник, приподнимаясь со скамьи. — Я же сказал: лодки будут, как парни вернутся. Чего тебе еще надо? Здесь тебе не княжеские терема, чтобы расхаживать, где вздумается!

Я выпрямила спину и спокойно посмотрела на лодочника.

— Так-то ты, хозяин, гостей встречаешь? — ледяным тоном спросила я, выразительно посмотрев на его ладонь, сжимающую нож. — Княжеская власть тебе не указ, а боги?— я сделала шаг вперед. — Неужто лесная глушь совсем выбила из тебя человеческую совесть? Ладно бы перед тобой стоял вооруженный враг. Но перед твоим очагом — слабая женщина, измотанная дорогой. А ты за нож хватаешься, как трус, испугавшийся голодных беглецов. Не боишься, что Велес отвратит лик от твоего дома за такое бесчестье, а очаг твой навек остынет? Опусти нож, Ненаш. Я пришла не хоромы твои разглядывать, а по делу.

Хозяин слегка покраснел, желваки на его щеках заходили ходуном. Баба возле печки испуганно зашептала какой-то заговор.

— Ладно… — глухо выдавил Ненаш, пряча глаза. — Прости, княгиня. Не со зла я. Время нынче лютое, всякий сброд по Оке ходит. Говори, с чем пришла.

На темное, засаленное дерево столешницы с чистым, серебряным звоном упали багдадские дирхемы. Монеты ярко вспыхнули в полумраке задымленной избы.

Ненаш замер на полуслове. Его взгляд намертво приковало к серебряным кругляшам с арабской вязью. Такого богатства здесь никогда не видели.

- Поговорим?- Ласково спросила я.

- Поговорим, — Ненаш изо всех сил старался сохранить невозмутимость, но его взгляд то и дело соскальзывал на серебряные кругляши. — Жена, подай квасу гостье. Уж не обессудь, княгиня, изысканными яствами угостить не можем, чем богаты.

Хозяйка — крупная, широкоплечая баба с суровым лицом и сильными, привыкшими к тяжелой работе руками, без всякого почтения грохнула на стол кувшин с квасом и две деревянных чаши. Небрежно плеснула темный квас и встала рядом с мужем, скрестив сильные руки на груди словно верный страж. При такой жене и дружины не надо.

— Смотри, тут три монеты, — я демонстративно постучала пальцем по столу. — Одну я отдам тебе прямо сейчас, если честно ответишь на все мои вопросы. Еще одну — если продашь мне то, что попрошу. А третья… об этом потом.

— Спрашивай, — хмуро буркнул мужик, чуть подавшись вперед.

— Куда нас везут? Что это за место и почему все зовут его проклятым? Что нас там ждет?

— Черный острог, — Ненаш невольно понизил голос. — День пути в глухой лес.

— И что там за острог? Кто его построил?

— Давно это было. Князь Пронский его ставил. Бывали мы там когда-то... Там одна большая изба деревянная да несколько пустых землянок осталось. Князь туда людей силой нагнал, заставил строить. Да только жить там нельзя — кто ж посреди болот остроги рубит? Летом гнуса там тьма-тьмущая. От комарья этого проклятого люди чахнуть стали, лихоманка их била, а некоторые и вовсе умом порешились. Оно и понятно: когда тучи мошкары и днем и ночью налетают и спасения от них нет, любой взвоет.

— А зачем князю сдался острог на болотах? — нахмурилась я.

— То мне неведомо, — Ненаш качнул головой. — Но строили с великой поспешностью, людей не жалели. И река возле острога тогда текла. На плоскодонках припасы доставляли.

— А сейчас что изменилось?

— Чернобог разгневался. Земля тряслась, потом прям под ногами у людей разверзлась! В гневе Чернобог реку завалил. Пересох тот приток, в гнилое болото превратился. И дурным стал — мертвая вода там теперь стоит, тухлая, зеленая. Старики говорят, дух болотный то место проклял за людскую гордыню. Мы по притоку вверх пойдем, но до самого острога доплыть не сможем. Остаток пути придется пешком идти, добро ваше на ручных волокушах по мху тянуть.

— Далеко идти?

— Поприща три, думаю, не меньше, — прикинул Ненаш.

— И как давно люди покинули этот острог?

— Да много зим прошло. Может пять или шесть.

— И как они там выживали эти годы? — спросила я, пытаясь нащупать хоть какую-то зацепку.

— А плохо жили — болели много, — подала голос суровая хозяйка, ничуть не боясь перебить мужа. — Дети что народились, быстрее всех померли. А потом, как вода в притоке умерла, совсем худо стало.

— Почему сразу не ушли? — я снова повернулась к Ненашу. — Зачем сидели в этой глуши?

— А куда побежишь? — мужик горько ухмыльнулся. — Лесами чужаку не пройти. Там кругом мещерские племена, у них все тропы тайные. А они народ суровый, несговорчивый, чужаков стрелами встречают. А обратно рекой ходу не было — князь Пронский на Оке своих гридней выставил, все заводи и заставы сторожил, ловил беглецов. Но как вода в остроге протухла, людям терять стало нечего. Взяли топоры и ушли лесами, никого уже не боясь. Не знаю, выжил ли кто из них...

Я скользнула пальцами по столу, пододвинув Ненашу первую серебряную монету, и тут же принялась небрежно вертеть в руках второй дирхем. Серебро заманчиво блестело.

— Теперь о припасах, — спокойно произнесла я. — Нам нужны хорошие топоры, охотничьи ножи, силки с рыболовные снасти. Что из этого у тебя есть? Нужен большой котел и посуда, чтобы кашеварить на отряд. Своих припасов у нас считай, что нет. Чем можешь поделиться прямо сейчас? Нужно хорошее, сухое зерно, репа, толокно и сушеная рыба. Всё, что найдешь в закромах.- я повернулась к хозяйке дома- И что еще может из обихода понадобиться. У нас сама знаешь, только то, что на себе да чаша для питья и ложки свои.

Ненаш поскреб кустистую бороду, шумно вздохнул и посмотрел на жену. Та хмуро, но согласно кивнула.

— Топор добрый дам, — медленно начал перечислять Ненаш. — Нож охотничий тоже один уступлю. Жена вон отдаст два больших глиняных горшка для похлебки. Из харчей — сушеной рыбы у нас много, уловы добрые. Да еще мешок хорошего, чистого ячменя отсыплю. Ну и репы короб. Это всё, что прямо сейчас из амбара вынести могу.

- Рогожи нужны, да и полотна бы. Поищу что в клети лежит.- Ответила хозяйка, при виде монет она заметно подобрела.

— Мало, — отрезала я, продолжая крутить монету между пальцами. — Нам на этом не выжить.

Ненаш подался вперед, и в его глазах блеснул азарт торговца, почуявшего настоящее багдадское серебро.

— Так ты погоди, княгиня, не наводи суету! Через седмицу тут караван купеческий проходить будет. Большой караван, с низовьев Оки идет. Ты говори, какое железо, ткани аль припасы тебе надобны? Я всё у купцов перекуплю, до единого зернышка выменяю! А парни мои на плоскодонках всё это добро прямиком к вашему острогу и доставят.

Я заставила его подождать, выдерживая паузу, а затем медленно опустила ладонь с дирхемом на стол.

— Если будешь честно дела вести, Ненаш, я тебя не обижу. Серебро у меня есть. Но смотри что бы без обмана.

Мужик прижал тяжелую руку к груди и оскорбленно качнул головой:

— Не привычны мы людей обманывать, княгиня. По нашему закону живем. Да к тому же — вдову опальную с дитем... Не возьму греха на душу перед богами. Всё справлю, как договорились.

Я наклонилась чуть ближе к столу и понизила голос до вкрадчивого шепота:

— И еще одна просьба. Всё, что станешь для нас у купцов выменивать, делай тихо. Ни одна живая душа не должна прознать, для кого ты берешь это железо и жито. Моего имени — ни звука. Понял меня?

Ненаш понимающе прищурился и серьезно кивнул.

— А мы тут не разговорчивые, болтать не привыкшие — глухо отозвался он. — Про то, что вы на моем берегу ночевали, река забудет, как только туман рассеется.

Я придвинула третью монетку:

- А эта монета, если поможешь наше добро до острога дотащить.

В этот момент снаружи, у самого дома, послышался глухой топот, тяжелое дыхание и звонкий матерный шепот, оборвавшийся на полуслове. Дверь избы со скрипом распахнулась, и внутрь, ввалились рослые сыновья Ненаша.

- Матушка- звонко воскликнул младший-ну и лов сегодня! Полные лодки!

Парень резко замолчал увидев гостью. Сыновья переглянулись, цепко окинули взглядом меня и замершую у стола мать, а затем старший, пригладив мокрые светлые волосы над кожаным очельем, басом доложил отцу:

- Прав малой! Лов знатный, батя. На плесах туман сошел, Ока чистая. На берегу одни эти остались, — он коротко мотнул головой в сторону двери, указывая на наш костер на песчаной косе. — Что с ними делать-то будем?

Ненаш медленно поднялся из-за стола, аккуратно сгреб в кулак три серебряных дирхема и строго посмотрел на сыновей:

— Делать будете то, что княгиня велит. Волокушы к амбару тащите. Погрузите туда ячмень, репу, сушеную рыбу и топоры. Да плоскодонки на воду спускайте. Поплывем к Черному острогу. Княгиня нам за труды чистым багдадским серебром платит.

Братья удивленно округлили глаза, уставившись на отца, а младший даже рот приоткрыл от изумления.

Я вышла вслед за парнями — пора собираться в дорогу. Однако далеко уйти не удалось: все мои спутники столпились далеко от костра, возле самой кромки леса. Даже Ждана стояла чуть поодаль, любопытно вытягивая шею и пытаясь что-то разглядеть из-за чужих спин. Белянка тихо укачивала на руках заспанного, притихшего княжича.

Чувствуя неладное, я подошла ближе. На затоптанном песке в полном беспамятстве лежал молодой мужчина в грязной, рваной рубахе. Лицо изможденное, покрытое коркой дорожной грязи. На лоб наплыл узкий кожаный ремешок, удерживающий спутанные волосы.

— И что это такое? — спросила я, оглядывая находку.

— Да вот, подкинули, — Домна мотнула головой в сторону страдальца и горестно вздохнула. — Верно, помирать на берегу оставили. Может его ночью выгрузили на берег.

«И что мне теперь с ним делать?» — тоскливо подумала я. Первая мысль, которая упрямо заворочалась в голове: а не заразный ли? В средние века подхватить какую-нибудь чуму или тиф — верная смерть для всего нашего маленького отряда.

— Домна, а ты на ладьях не слышала, много больных было? — тихо спросила я.

— Да вроде тихо всё, не было у ладейников таких разговоров.

— Это еще что за подарочек? — Ненаш то же подошел, узнать что за переполох такой приключился.- Тайком подбросили,- покачал он головой,- и когда только успели?

Я решительно подошла ближе и опустилась на корточки рядом со страдальцем. Склонившись, осмотрела шею, грудь — на открытых участках кожи никаких подозрительных пятен или сыпи. Зато лоб и лицо мужчины были мокрые от пота. Его левая рука была вытянута, а предплечье и плечо раздулись натягивая рукав.

— Дай нож, — я протянула ладонь к Ненашу.

Тот недовольно крякнул, но спорить не стал — достал из-за пояса тяжелый нож и протянул мне череном вперед.

Осторожно, стараясь не шевелить покалеченную конечность, я разрезала суконный рукав от запястья до самого плеча. На плече жуткая гематома. Закрытый перелом. Это не было катастрофой. Но у парня явно зашкаливала температура — губы потрескались и покрылись характерной сухой корочкой, обметали лихорадкой.

— Нужны две небольшие дощечки или крепкие прямые ветки, не слишком толстые. Вот такие, — я показала примерный размер. — И еще чистые полоски ткани. Можно старой, но крепкой.

— Зачем это еще? — буркнул Ненаш.

— У него кость сломана. Надо плотно зафиксировать руку, привязать к шине, тогда всё ровно срастется.

— И-и, княгиня, баловство одно задумываешь, — Ненаш скептически покачал головой и скрестил руки на груди. — Вон глянь, рука совсем синяя, мертвая уже. Не иначе отсохнет кряду. Калекой он будет, если вообще до заката дотянет. А калекой жить — хуже, чем сразу помереть.

— Не отсохнет, — отрезала я, поднимая на него строгий взгляд. — Рука синяя — это просто синяк. Не будет он калекой, если сделаем всё правильно. Делайте, что говорю!

Ванька, сразу бросился к ближайшему кустарнику ломать подходящие ветки.

— Да что ж это, всё добро на приблудных раздавать! — тут же запричитала Домна, всплеснув руками. — Придется ведь рушник хороший на ленты переводить, холстину чистую портить...

— Не спорь, Домна, порви рушник. Человек же страдает. Помочь надо, иначе Перун покарает!

Нянька еще поворчала для порядка, но поплелась выполнять указание.

Ненаш так и остался стоять неподвижно, глядя на меня со смесью удивления и скрытого почтения. Нашел, понимаешь, бесплатное представление!

Я снова приложила тыльную сторону ладони к горящему лбу раненого. Парень тяжело, прерывисто задышал, из груди вырвался глухой, свистящий хрип.

- Но почему у него такой сильный жар? — задумчиво спросила я вслух, всматриваясь в его изможденное, осунувшееся лицо. — Неужели только от перелома?

Я наклонилась ниже, почти касаясь ухом его груди, и прислушалась. Дыхание раненого было частым, тяжелым, со свистящим хрипом где-то глубоко в бронхах. При каждом выдохе его губы судорожно дергались. Воспаление легких или запущенный бронхит? Господи, только этого не хватало! В моем родном времени это лечится курсом антибиотиков, а здесь, в девятом веке, без антибиотиков пневмония — это почти гарантированный смертный приговор.