Read the book: «Красный сектор»

Красный сектор

1

Вы когда-нибудь вскакивали посреди ночи от стука в дверь? Обычно это не предвещает ничего хорошего. Так было и в этот раз.

Лена подбежала к двери и посмотрела в глазок. Это они. Двое мужчин в униформе стражей правопорядка синего сектора ударами в дверь с номером 117 нарушали покой сонного многоквартирного дома, а позади них, в тусклом свете лампочки, оглядывая лестничную площадку, стоял мужчина, одетый в строгий деловой костюм.

Страх заставил сердце биться быстрее. Лена наспех собрала в корявый пучок запутанные волосы, надела длинную тунику, лежащую на стуле, и открыла дверь.

– Комиссарова Елена, вам предъявлено обвинение в заговоре с целью… – тот, что находился слева от нее, монотонно затараторил, пока незнакомец в костюме, проходя мимо них, жестом не приказал подчиненному замолчать. Он строго произнес:

– Мы будем говорить наедине. Ждите здесь.

Закрывая за собой дверь, он оглядел небольшое помещение. Лена уловила оценивающий взгляд гостя и тоже пробежала глазами по квартирке: озаряемая мутным светом, небольшая, но уютная, она хранила то немногое, что у них было. Тяжелый громоздкий стол с серебристой поверхностью, исчерченной царапинами и следами времени, пустые стальные полки, встроенные в серые бетонные стены, жесткая кровать, спаянная из металлических прутьев, задвинутая в угол, и кресло, на которое хозяйка предложила незваному гостю присесть. Оно было хоть и старое, но мягкое, с нехитрым раздвижным механизмом.

Сесть незнакомец отказался.

– Мирного неба.

Мужчина не ответил на приветствие, лишь одобрительно кивнул.

– Душевой у вас нет?

– Она на этаже. Раз в две недели нам дают десять литров воды и крохотный кусочек мыла. Нам хватает.

– Бережете электричество с вечера?

– Да. Включаем только в тусклом режиме и по крайней необходимости.

Он подошел к окну, отодвинул штору из полиэстера и произнес:

– Сегодня вечером, после концерта, вы спросили на проходной завода, где находится Гранитная улица, чем и привлекли наше внимание. Затем, попав на нее, вы зашли в слепую зону камер видеонаблюдения и исчезли. Как вам это удалось?

Свет луны предоставил возможность лучше оглядеть мужчину. Ростом он был не больше ста семидесяти сантиметров. Костюм, вначале показавшийся черным, был сшит из темно-синего бархата. Волосы и бороду уверенно завоевывала седина, а левый глаз, чуть отличавшийся от правого цветом и размером, был искусственным.

– Молчите? Боитесь за себя или за недавно обретенных друзей? Может, за сына?

Он оценил ее реакцию на свои вопросы, затем всмотрелся куда-то вдаль и таинственно замолчал. Окруженная звенящей тишиной, Лена слышала учащенное биение своего сердца, чувствовала кровь, пульсирующую в висках. Беззвучие окутывало все вокруг и взывало к самой глубокой части ее души, где она хранила правду от всего мира, и особенно от того, кто нарушил ее ночной покой. Казалось, что в воздухе летают ее мысли и, если он оторвется от окна и вновь посмотрит на нее, то прочтет все, что она скрывает. О, если правда ему откроется, будет беда! Погибнет много невинных людей, а вместе с ними и крохотная надежда на иное, светлое будущее.

Вдруг он заговорил чуть тише и медленнее, чем до этого:

– Какой страшной была война. Она изменила меня навсегда. Я помню тот роковой день, когда мы прорывали вражеские линии. Была гроза. Взрывы сотрясали землю, и казалось, что само небо решило рухнуть на нас. Где – то в вышине гремел гром и свет молний прочерчивал мертвенно – бледное небо, словно раскалывая его пополам. Отряд, в котором я числился, был небольшим и состоял из обреченных на смерть, но мы продолжали сражаться, надеясь на чудо. Командир дал приказ наступать, и мы, не задумываясь, ринулись вперед. Бой начался столь внезапно, что никто не успел вымолвить ни слова. Страх пробрался к моему сердцу, но разум оставался холодным и расчетливым. «Не сейчас, – думал я. – Я должен держаться». Пули проносились мимо меня, раскалывая воздух на острые осколки. Я выстрелил несколько раз, попадая в цель, но и враг не медлил – снаряд взорвался неподалеку от меня, отбросив в сторону и оглушив до потери сознания.

Когда я очнулся, солнце клонилось к закату, окрашивая мир в подходящие кроваво – красные тона. Я попытался подняться, но дикая боль пронзала всю голову. Я почувствовал, как что – то теплое и липкое стекает по лицу. Вторая попытка открыть левый глаз была бесполезной: бесконечная темнота отвечала мне. Я ощупал лицо и наткнулся на жуткую рану. Глаз исчез. Спастись из этой мясорубки и больше не допустить подобного в будущем стало моей единственной целью. Я не всегда был солдатом. Когда – то я жил обычной жизнью, с обычными заботами и мечтами, но все изменилось с приходом войны. Из последнего сражения я вынес один важный урок: лучше напасть первым, если войны не избежать, чем быть жертвой, надеющейся на мир.

Чувствовалось, что последние слова дались ему особенно нелегко.

Немного успокоившись, незнакомец размеренно зашагал по комнате. Лена в ужасе старалась не смотреть на прикроватную тумбочку, ведь на ней лежала Библия, по счастливой случайности прикрытая рубашкой, которую она носила днем. В случае обнаружения книги самое малое на что она может надеяться – допрос в секторальном центре на предмет бесполезной траты времени, в худшем случае ее ждет ликвидация. Впервые в жизни мысленно похвалив себя за легкую небрежность в быту, Лена молилась о благополучном исходе этой ночи.

Мужчина остановился и, опершись руками на стол, заговорил вновь:

– Я это все к чему. Я понимаю вас. В смысле, с какой целью вы хотите примкнуть к этой, так сказать, оппозиционной секте. Вы хотите, чтобы ваша душа снова ожила. Вы хотите найти свой путь, свое место в жизни, вы жаждете смысла, счастья, вам нестерпимо хочется веры в праведность своего пути, хочется человеческого тепла, общения, поддержки, как в старые добрые времена, но это невозможно. Вы потеряете все. Огонь разгорается. Вам выбирать, остаться за его пределами или погибнуть в пламени вместе с тем, кем вы дорожите больше всего. Я говорю о вашем сыне.

В комнате было пыльно и душно. Кислорода не хватало катастрофически. Лене казалось, что через пару мгновений ей вовсе будет нечем дышать. Казалось, что перед ней стоит уже не человек, а дьявол, и чем дольше он говорит, тем сильнее она попадает под его влияние. Чтобы прекратить этот казавшийся бесконечным монолог, она произнесла, насколько это было возможно, спокойным, ровным голосом:

– Чего вы от меня хотите? Зачем говорите со мной, вместо того чтобы просто увезти на ликвидацию?

– Хороший вопрос. Я не знаю, что в вас такого особенного, но вы получили исключительное право выбрать, на чьей стороне остаться.

Лена ощущала босыми ногами холод каменного пола. Она невольно задумалась о жизни, о ценности каждого момента. Ощущение беспомощности перед неизбежной опасностью, тревога за благополучие сына – все смешалось в ее голове, швыряя ее в пучину отчаяния, но она лучше погибнет здесь и сейчас, чем предаст огласке тайну, вверенную ей.

Мужчина подошел к Лене очень близко.

– Вы отказываетесь выдать участников оппозиции, я правильно понимаю?

– Да.

– Выбор сделан.

Незнакомец отодвинул край пиджака и достал из внутреннего кармана конверт.

– Держите. Будьте готовы к 18:00. За вами приедут. Не прощаюсь.

Он ушел. Лена немедленно открыла пластиковый конверт и вынула из него черный бархатный прямоугольный лист картона, на котором золотыми буквами были выведены слова: «Приглашение на последний ужин в Вашей жизни».

Она не верила своим глазам. Внезапно дрожь в руках утихла. Накопившаяся за эти годы ярость готова была вырваться из груди наружу, переломав ребра и все, что встретится ей на пути. Медлить было нельзя.

Она собрала сумку, оделась, схватила ключ и вышла в коридор. Камера наблюдения, мигая красным, следила, как женщина запирает входную дверь и растворяется в темноте лестничной площадки.

2

Неделю тому назад Лена разогревала консервы на завтрак сыну. Было всего семь утра, а тепло, исходящее от пробивающихся через окно солнечных лучей, уже сильно прогрело воздух. Стояло жаркое лето. Пламенное солнце жгло небо, заливая все вокруг ярким светом. Прохлада квартиры приносила некоторое облегчение, но даже стены дома не могли спасти от душного пекла, которое царило на земле, и к полудню без плотно занавешенных окон в помещениях становилось совсем невыносимо: было душно, пахло нагретым камнем и теплым пластиком, пόтом, а иногда и экскрементами, если кто-то не смог подстроиться под туалетное расписание. При ходьбе в воздух поднималась пыль и, словно шиммер, переливалась в солнечном свете. Лена взяла в руки оторванную от консервной банки металлическую крышку и мельком прочитала состав. В большей части текста были прописаны номера витаминных добавок, консервантов, усилителей вкуса и аромата. Как «приятно», что даже после войны они остались неизменной частью пищи человека… Лена слегка улыбнулась, помешивая серую массу в металлической коробке под названием «Яичница с беконом № 3». Начал орать утренний гимн. С улицы доносились слова:

Желтый сектор – честь и слава!

Знамя гордое несет!

Горделиво, величаво

Каждый на завод идет!

Небо мирное над нами

Синий сектор растянул

И законами-правами

Снова к жизни нас вернул.

Желтый сектор, просыпайся

И иди служить стране.

Верным делу оставайся.

Слово позабудь «себе»!

Она слышала его тысячу раз и снова отметила, что в гимне нет ни строчки про красный сектор. Словно его и не существует вовсе. Интересно, эта песнь для всех трех секторов одинаковая? Или для каждого своя? После гимна послышалось обращение: «Дети, сообщите властям о любых подозрительных действиях своих родителей и знакомых и получите награду в секторальном центре!»

Лена сердито покачала головой.

Хриплый голос громкоговорителя на этом не остановился: «Сегодня, ровно в девятнадцать часов, в университете естественных наук пройдут массовые чтения пропагандистской литературы. Отметьте карту после окончания мероприятия и получите на счет дополнительные продуктовые консервы. На этом все. С миром оставайтесь!».

Лена никогда не ходила на подобные встречи. К счастью, еще ни разу ее не вызвали за это на допрос в синий сектор. Иногда она, как в это утро, представляла, как отвечает стражам правопорядка фразами вроде: «Мне не нравится подобная литература, она сухая и безжизненная, как бетон, а произведения должны волновать умы и взывать к сердцу».

– Мирного неба, мам.

Женщина резко обернулась на внезапно раздавшийся голос сына и пару мгновений спустя, ответила:

– Мирного неба. Я разогрела тебе завтрак. Вставай, поешь.

– А почему одна консерва? Ты кушать не будешь?

– Пока не хочется. Я заварю себе кофе.

Марк сел на край кровати. Его карие глаза щурились от света. Волосы, темные, густые как шелк, небрежно падали на лоб, заставляя время от времени отбрасывать их быстрым движением руки. Лицо, будто вырезано из гранита – твердые линии скул и мощный подбородок, говорили о решимости бросить вызов любой несправедливости. Густые, темные брови нависали над глазами, придавая образу холодной отреченности. Тонкие губы почти всегда были сомкнуты, но временами они могли растянуться в еле заметную улыбку, которую доводилось видеть немногим и крайне редко. Марк встал, намереваясь сходить в ванную. Его рост придавал ему одновременно величавый и немного угрожающий вид. Он носил свое тело так, будто каждое движение было продумано до мелочей. Мускулы, хотя и не громоздкие, были четко очерчены и говорили о неустанной дисциплине и тренировках. Вернувшись из ванной, Марк, одетый в легкий синтетический костюм серого цвета, сразу сел за стол. Он зачерпнул большой ложкой серую жижу и, проглотив ее, сказал:

– М-м-м, а этот завтрак № 3 стал намного вкуснее! Видимо, производители доработали формулу. Мне нравится!

– Я рада.

– А как тебе кофе?

– На вкус – словно в нем сначала помыли гравий, а потом залили в банку. Как же хочется выпить чашечку настоящего кофе: свежемолотого и только что снятого с огня. Я вдыхала бы его аромат и пила бы медленными глотками, благодаря в мыслях всех, кто сделал возможным мое неспешное утро наедине с этим напитком. От фермеров кофейных плантаций жарких стран, до продавца в магазине. Эти «синие» наверняка такой пьют, пьют и даже не задумываются о подобном.

Марк закатил глаза, глубоко вздохнул и хлопнул ладонью по столу.

– Опять ты за свое! Ну за что ты их так?! Может, тебе только кажется, что там жизнь лучше. Тебе не приходило в голову, что, возможно, мы действительно все равны?

– Вижу, что в университете хорошо промывают мозги. Этого они и добиваются. Они хотят, чтобы мы так думали. Невозможно создать общество, в котором все друг перед другом будут равны. Они разделили нас по секторам, как лабораторных крыс, сказали сидеть среди своих и создали для нас одинаковые условия, но не учли природу человека, ведь каждый из нас желает для себя лучшей жизни.

– Как ты можешь произносить такое вслух?! Разве тебе не известно о последствиях?

– Сынок, не бойся. Страх – это тоже то, чего они добиваются. Это лучший инструмент для контроля. Так было и так будет впредь.

– Мне нечего бояться. Я не сделал ничего такого, чтобы стражи правопорядка заинтересовались мной. Наоборот, я всеми силами хочу сделать мир лучше.

– Найдешь «Оазис»? – улыбнулась Лена.

– Ты лучше меня знаешь, что его не существует. Нет, я не собираюсь бегать. Я хочу создать «оазис» здесь.

– Я горжусь тобой, сынок, и отец бы гордился, если бы был жив. Защита твоего проекта завтра?

– Да. Сегодня будем готовиться весь день. А ты чем займешься?

– Не знаю… Сделаю уборку, схожу в магазин… В общем, временно займусь «увлекательными» делами рядовой домохозяйки.

Марк доел, положил пустую консервную банку в корзину.

– Когда следующий вывоз банок? Наша уже переполнена.

– Нужно выставить сегодня в 16:00 в коридор.

Он надел легкие широкие штаны и тунику с капюшоном горчичного цвета из синтетической ткани, обулся и, уходя, сказал матери:

– С миром оставайся.

– С миром останусь.

После ухода сына, Лена еще долго сидела за столом, поджав под себя ноги и смотрела на занавешенное окно, зная, что за стеклом, покрытым сеткой микротрещин, мир рассыпается на части. Её рука привычно обвила теплую металлическую кружку, надеясь, что она согреет еще и ее растрепанную душу, которая сохранила наивную юность, несмотря на возраст. Все эти годы именно она прибавляла в жизнь Лены ярких красок оптимизма, но в наступившем будущем все начало выцветать, как старое фото. Женщина медленно прикрыла глаза, позволяя ускользнуть в утренние грезы, чувствуя, как мечты о несбыточном будущем обволакивают ее, словно мягкий плед, несмотря на то, что за окном бездушный город вел диалог с временем и ветром, приказывая подчиниться даже им.

Через некоторое время Лена вернулась в реальность, в которой ее ждали хлопоты по дому. Она собрала грязные вещи и сложила их в аккуратную ровную стопку. Взяла средство для очищения и дезинфекции № 6, намочила тряпку, протерла все поверхности и, открыв настежь окно, спустилась в подвал, прихватив с собой сложенное белье.

Лена с детства не любила подвалы, маленькой ей было страшно спускаться туда в полумраке по деревянной лестнице. Детскому воображению казалось, что скрип дерева будит спящих и властвующих там духов и они, несомненно, захотят выдворить того, кто потревожил их покой. Со временем страх сошел на нет, и сейчас, спускаясь в подвальное помещение, Лена видела лишь стены из старых кирпичей, которые создавали ощущение тесноты и затхлости. Слабое освещение от маленького, чуть приоткрытого окна создавало атмосферу таинственности и загадочности. Женщина подошла к встроенной в стену чугунной двери, подняла засов и открыла ее. За ней был люк с номером 58.

Лена взялась за ручку люка и толкнула его вниз. Сверху медленно спустился люк с номером 59, далее 60, 61, пока не показался номер 117. Она открыла люк, положила одежду, закрыла его и на кнопочной панели нажала «Химическая обработка» и «20 минут». Машина начала работу.

В этом подвале, затянувшемся темнотой и прохладой, мысли Лены метались, как осенние листья в непогоду. Здесь, среди старых канализационных труб и затхлого воздуха, каждое воспоминание оживало с новой силой. Она думала об ушедших временах, и о том, что возможно, ее поколение, воспитанное на книгах и нравственности, последнее на земле. Память о прошлом, когда мир был полон света и надежды, как картинки старого диафильма, снова и снова всплывали перед ней. В обычной жизни каждый её день начинался с волнительных перемен, маленьких радостей и общения, а сейчас, в ожидании чистой одежды, она не знала куда себя деть и чем себя занять, чтобы больше не думать о забытой миром человечности и утраченных мечтах. Лена вдруг вспомнила звон колоколов деревенской церкви, как бережно очищала огарочки свечей от песка под сводами того бревенчатого храма, как пах бабушкин платок, как жадно пила с ладоней ледяную воду бьющего из-под земли ключа в разгар сенокоса. Все четче она вспоминала тех, кто заплатил высокую цену за свободу – хрупкие тени со сжатыми во всю силу кулаками, словно не желающие отпускать то, что когда-то значило всё. Сердце от каждого фрагмента памяти все сильнее сжималось, заполняя грудную клетку всепоглощающей болью и тоской. Может, в чем-то синий сектор прав, скорее всего в том, что вредно для здоровья оставаться наедине с собой.

За спиной Лены послышались шаги. Она восприняла их как избавление от навязчивых мыслей, но вместе с тем смутно почувствовала присутствие кого-то близкого. Сердце частыми биениями в грудной клетке заставляло ее повернуться к входной двери, и не зря: к ней навстречу, со стопкой сложенной детской одежды наперевес, шла Лиза, подруга детства. Казалось, она совсем не изменилась, разве что длинные рыжие волосы не торчали больше из ее головы копной, а послушно свисали, обстриженные до плеч. Разрыв, возникший между ними в далеком прошлом, был столь глубоким, что обеим казалось, будто они потеряли друг друга навсегда, но, видимо, судьба решила проверить их на прочность и снова соединить. В этой атмосфере неожиданной встречи в темном сыром подвале под шум работающей прачечной, обе женщины хотели расплакаться и броситься друг другу в объятия, но висевшие камеры видеонаблюдения сдерживали их радостные порывы. Когда они подошли друг к другу, их глаза встретились, отражая прошлые мгновения скорби и пустоты. Сердца их забились быстрее, а взгляды были полны смятения и непонимания.

– Мирного неба, – произнесла Лиза, желая загнать назад предательски скользящую по щеке слезу.

– Мирного неба.

Лиза нашла люк с номером 119, положила туда вещи и вернулась к подруге. Они стояли спиной к камере примерно в метре друг от друга. Лене не терпелось понять, жива ли та связь меж ними, казавшаяся потерянной, поэтому она произнесла:

– Как случилось, что, проживая в одном доме, мы не встретились с тобой раньше?

– Я работаю на двух работах, на заводе днем, а в больнице ночью, да и к тому же я была идентифицирована под номером 413 и заселена сюда недавно, в квартиру 119, а ты?

– Мой номер 163, квартира 117. Говорят, здесь камера не передает звука, только видео.

– Кто говорит?

– Сын сказал.

– Он живет с тобой? Сколько ему?

– Двадцать один. Совсем взрослый стал.

Лена посмотрела на Лизу и заметила множественные синеватые ожоги на ее запястье, переходящие все выше по руке.

– Лиза, почему ты вся в ожогах? Они тебя пытают?

– Нет. Я сама. Мне так легче…

– Сама? Зачем? Ты живешь одна?

Только что сиявшие глаза Лизы потухли, стали полны грусти и тоски, словно в них утонул весь мир. Сердце стремительно погружалось в бездну горя и отчаяния, и уже оттуда вдруг вырвался горестный плач:

– Лена, у меня есть дочь, но они забрали мою девочку. Две недели назад.

– Успокойся. Не подавай виду. Куда?

– Не знаю. Сказали лишь, что ей там будет лучше. Я бежала за ними вслед, умоляла ее вернуть, говорила, что она больна, ей нужен уход. Потом один из них толкнул меня и сказал, что о ней позаботятся. Я ходила в секторный центр. Там мне сказали, что она проходит лечение, но мне не говорят какое и где, когда ее выпишут. Я родила ее в тридцать семь, во время войны она получила облучение, из-за этого у нее целый букет болезней, но скажи, кому надо ее лечить? У нас нет средств, связей, и я боюсь, что больше ее не увижу.

– Словами не передать, как мне жаль. Если б я могла хоть чем-то тебе помочь, поверь…

Лиза зажмурила мокрые от слез глаза, убрала слюной сухость в горле и произнесла:

– Я видела тебя в дверной глазок, когда ты сюда спускалась. Я хочу тебя спросить…

– Спрашивай.

– Почему твой сын с тобой? Они же забирают почти всех детей до девятилетнего возраста. Какую цену заплатила ты? Я готова на все.

– Думаю, нам просто повезло, я ничего не делала, чтобы он остался, правда.

Подвальное помещение заполнили печаль и тишина, которые прервал писк, обозначающий конец химической обработки. Лена достала белье и, проходя мимо подруги, сказала:

– Лиза, держись. Я подумаю, что можно сделать.

На лестничной площадке между четвертым и пятым этажом Лена вдруг остановилась. Недолго поразмыслив, она вернулась в подвал, но Лизы там уже не было. Лена побежала в комнату к консьержке. Дверь была открыта. В углу комнаты, за столом, заставленным папками, сидела женщина, одетая в строгий, но элегантный костюм, который подчеркивал ее мощную фигуру. Никаких излишеств или безделушек, только нейтральные тона и лаконичный стиль. Этот наряд словно говорил о ее деловом подходе к жизни. Загадочные глаза, скрытые за очками, проникали в самую глубину души и были полны сурового, абсолютного неодобрения.

– Вы привлекаете к себе много внимания.

– Мирного неба.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Елена, номер идентификации 163. Квартира 117.

– Какую информацию вы хотели бы получить?

– Я прошу вас выписать мне разрешение на посещение жителя этого дома.

– Полагаю, это Елизавета 413.119?

– Да.

– С какой целью?

– Поддержка в трудной жизненной ситуации.

– Минутку. Подпишите это.

– Держите. Я должна вас уведомить, что копия разрешения идет в синий сектор.

– Хорошо.

Лена спешила подняться на свой этаж, мысленно представляя, как будет утешать Лизу и слушать ее, обнимать и успокаивать. Она постучала в дверь. Лиза резко ее открыла.

Заплаканные глаза ее были красными, пахло пόтом и горелой плотью.

– Я получила разрешение. Позволь мне войти. Мы разберемся…

Лиза вдруг перешла на крик:

– Чем я только думала, когда доверилась тебе! Теперь они мне точно не отдадут дочь. Если на себя наплевать, то подумай о сыне, а меня уже не спасти!

– Но я…

– Мне в ночную смену. Прощай.

Лена не успела ничего сказать, как перед ее носом захлопнулась дверь. Поразительно, как дом, пребывающий в сонном молчании, способен говорить. Все всё знают, слышат, видят, несмотря на стены и перегородки, словно единый живой организм. Открываются двери-рты, и из них вытекает информация. Лена оглядела этаж: «Со мной живет взрослый сын, но сколько детей прячется за этими дверьми! Некоторые из них считают, что мир ограничен этой крохотной коробкой, в которой они существуют, причем тихо и незаметно, до девяти лет, а потом, как раки-отшельники, понемногу выползают наружу из своего панциря, удивляясь и восхищаясь тем, что видят вокруг».

Лена продолжала стоять у квартиры 119, положив руки на пояс. Тяжело вздохнув, она задрала вверх голову. Камера, висящая под потолком, встретила ее взгляд красными точками, выстроенными в кружок, после чего женщина спешно покинула коридор.

Измеряя шагами комнату, Лена мысленно представляла себя, стоящую перед стражами синего сектора. Врать не имеет смысла, да и навряд ли придется что-то говорить, все очевидно, придется понести наказание. Она опустилась в свое кресло, взяла в руки Библию, немного обгоревшую со стороны переплета во время войны, прижала к груди и закрыла глаза. Мысли кружились в воздухе, не позволяя сосредоточиться в молитве, и вскоре захватили власть над Леной. Часами она бродила по комнате, не находя покоя. За дверью послышался шум сборщиков коробок с консервными банками.

Время медленно стирало этот тревожный день, начавшийся так размеренно и спокойно, растворяя его в чем-то, что люди назвали «прошлое». Говорят, что оно не властно над нами, но это не так. На морщинистом лице, грязных волосах, сгорбленной осанке, в потухших глазах Лизы отпечатались дождь, поглощающий гладь куртки и картонной поделки, сделанной в подарок маме, которая забыла забрать ее из сада домой; кровь, брызнувшая от удара в нос на белый разлинованный тетрадный лист за тройку от пьяного отца; долгие годы тяжелого труда на металлургическом заводе; бомбы, ровняющие родной город с землей; слезы по умершим на ее руках родным; неизвестность о местонахождении дочери, единственного светлого лучика в ее жизни. Последнее, судя по всему, сломало ее окончательно. Произошедшее накладывает отпечаток не только на нас, но и на тех, кто связан с нами, и после того как Лена расскажет сыну о своем сегодняшнем поступке, его жизнь уже никогда не будет прежней.

3

Марк старательно записывал лекцию за преподавателем, который с неподдельным интересом рассказывал о единой теории поля. В аудитории было просторно, но вместе с тем довольно душно. Университет отстроили одним из первых, так как он чудом уцелел во время войны. В основном благодаря тому, что здесь развернули госпиталь для раненых солдат. Поначалу умерших отвозили за город и хоронили там, но потом их стало так много, что тела закапывали поглубже прямо на территории университета, так что теперь студенты шагают по нему и делают вид, что игнорируют этот факт, но зачастую оборачиваются, посмотреть, нет ли у них за спиной призрака, которому своим шарканьем они помешали спать.

Рядом с Марком сидел Макс. Он был высоким и худощавым парнем, с копной темных вьющихся волос, которые, казалось, перепутались между собой так же тесно, как порой и его противоречивые мысли. Глаза Макса, серо-голубые, как мутная вода, отражали одновременно смирение и бунтарство. В нем словно сосуществовало несколько личностей: одна знала, что нужно делать, хотя это было не всегда правильно, а другая знала, что правильно, но делала абсолютно безрассудные вещи. Макс рисовал на прозрачном листе пластиковой тетради высокие морские волны, между которыми при бледном свете луны пытается лавировать маленький кораблик с широким парусом на матче.

– Если это шторм, то паруса лучше отпустить, чтобы сбавить скорость, иначе корабль унесет по направлению ветра, и он может сбиться с пути, – шепнул Марк.

Макс задумался и посмотрел на свой рисунок так, словно впервые его видит.

– В последнее время я ощущаю себя на месте этого корабля.

– Ты о чем?

– Завтра мы представляем наш проект по озеленению земли, и я чувствую, что мы с ним пойдем на дно.

– Что за бред ты несешь? Ну-ка, соберись. Наша идея сработает, я все просчитал и изложил ее в цифрах, схемах и графиках. Я лишь техническая часть проекта, а ты… ты его душа.

– Согласен, нас обоих захлестнула идея сделать мир лучше, Марк, это отлично, правда. Только вот идем мы с ней не к тем людям.

– А к кому нам еще обратиться за финансированием, как не к синему сектору?!

– Не знаю, но…

– Молодые люди, – прервал их профессор, читающий материал по теоретической физике. Он повредил ногу во время осады родного города, поэтому при ходьбе опирался на трость. Высокий, худой, абсолютно седой мужчина, выйдя из-за стола, обратился к студентам с вопросом, желая уличить их в невнимательности:

– Не напомните, на чем я остановился?

– Вы сказали: «Может ли единая теория поля и расширенная стандартная модель, включающая гравитон как новый фундаментальный бозон, объяснить, наконец, эту главную загадку естествознания?» – процитировал профессора Марк.

– Верно, ну и что? Какие мысли на этот счет вас посетили?

– Я не вижу существенного продвижения к разгадке, так как направление объяснения слишком уж традиционное.

– Интересно, но как же нам приблизиться к решению, ведь многие ученые бились над ней десятками лет, но так и не нашли ответа?

– Я не знаю. У меня для поиска целая жизнь.

– Захватывающе звучит, не правда ли?

– А что вы, профессор, думаете на этот счет? – спросил кто-то с первого ряда.

– На мой взгляд, выход только один. Создать единую теорию поля, обосновав ее фундаментальными свойствами реальной криволинейной, а не «плоской». Если подобное возможно, то мы совершим революционный прорыв вперед. Спросите, почему? А я вам отвечу.

Во-первых, есть некоторое глобальное поле, существующее во всем пространстве и всем времени; во-вторых, локальные и глобальные свойства этого поля, одинаковые во всем пространстве и неизменные во всем времени, полностью определяют все физические свойства всех иных полей, а также полный набор и все свойства соответствующих элементарных частиц и иных фундаментальных объектов, то есть определяют все законы физики; в-третьих, вышеперечисленного достаточно для объяснения одинаковости в пространстве и неизменности во времени всех законов физики.

Можете взять мои мысли за основу исследований, если захотите найти ответы на главные вопросы естествознания, но помните, у вас на это всего лишь жизнь и счастье ученого не в самом ответе, а в его поиске.

В этот момент внимание аудитории привлекла к себе девушка, сидящая на третьем ряду. Она была не похожа ни на кого, наверное, поэтому ее правая рука, поднятая вверх, означала, что сейчас с ее губ сойдет что-то важное. Коротенькие волосы девушки были слегка завиты, а глаза, которые сияли умом и любопытством, несмотря на все переживания и утраты, оживленно смотрели на сокурсников.

– Я задумалась вот о чем: нужна ли современному миру единая теория поля? Нужен ли хоть кому-то ключ к самой великой загадке в теоретической физике?

Профессор подошел к моноблокам учебных парт и, немного подумав, произнес:

– Истина, сокрытая во тьме, имеет силу освобождать. Никто не сможет навсегда заглушить пламя знания.

В аудитории воцарилась тишина. Некоторые склонили головы, боясь даже вникнуть в то, что услышали. Покой нарушил жужжащий звук системы оповещения, означающий конец учебного дня.

Максим и Марк вышли из университета. Солнце пекло с самого утра, и к вечеру земля казалась раскаленной сковородкой.

– Может, у Бога на месте нашего города кухня?! – усмехнулся Марк.

– Может. Пожал плечами Макс.

– Ты в синий как будешь добираться?

– Пришлось пообещать три бутылки воды, чтобы водитель автобуса с железорудного карьера сделал крюк и высадил меня перед КПП синего сектора.

– Отлично. Кстати, пропускные у тебя?

– Да, и карту не забудь.

– Тогда в 10:00 у КПП. С миром оставайся.

– С миром остаюсь, брат.

Они пожали друг другу руки и, приблизившись, похлопали друг друга по плечу.

Тяжелая подошва грубых ботинок крошила серые комки земли, помогая путнику преодолевать свой путь. У Марка пересохло в горле, и он зашел в ближайший на его пути супермаркет, в надежде поскорее утолить жажду. Он немного постоял у входа, наслаждаясь искусственной прохладой кондиционера. От двери вдоль всех стен магазина протянулись две желтые линии – одна широкая и ниже другая, тоненькая, – знак желтого сектора. Из бокового кармана рюкзака молодой человек достал карту. Небольшой черный пластиковый прямоугольник служил своеобразным паспортом в стране без свободы и равенства. Марк встряхнул ее, и на поверхности карты желтыми точками высветились его фамилия, перечень продуктов и количество штук, которые можно было приобрести до следующего пополнения, что уже вот-вот, через неделю. Воды в доступе оставалось двенадцать бутылок. Ряды полок с металлическими коробками разной формы и величины выстроились лучами к центру магазина, где находился кассовый аппарат. Рядом с ним, во весь рост, стоял пластиковый представитель синего сектора, курирующий желтый. Марк взял бутылку воды и пошел прямо к аппарату. Намереваясь вставить карту, он с удивлением обнаружил, что прорезь для карт уже занята. Молодой человек вытащил чужую карту, на которой желтыми буквами значилось: «Маркаран А. Е.»

Внезапно кто-то с силой толкнул Марка в спину. От неожиданности он резко обернулся, махнув рукой в сторону нападавшего. Это была девушка. Она упала на пол от столкновения с рукой Марка. Ее длинные светлые волосы блестели под светом полуденного солнца, словно белое золото, подчеркивая ее невероятную красоту. Голубые глаза, испуганно смотревшие на Марка снизу вверх, с каждой секундой все сильнее притягивали взгляд. Правильные черты лица, аккуратный нос и пухлые губы отпечатывались на сердце. В ней все было идеально – и фигура, и руки, и умное выражение лица, и плавные, грациозные движения. Невозможно было не почувствовать волну чарующего воздуха, окружающего ее, и не желать погрузиться в ее историю, проникнуть в ее мир, который таил в себе столько загадок и секретов.

Парень почти сразу протянул девушке руку, та приняла помощь и, поднимаясь, отряхнула свою серую юбку.

– Прости, я не заметил тебя. Ты как? Сильно болит?

– Нет. Отдай мне карту. Мне пора идти.

– Зачем ты меня толкнула?

– Нечего чужое брать!

– Ах, ты про это…

Марк повертел в воздухе пластиковой картой.

– Она принадлежит тебе?

– Да.

– Получается, твое имя Александра? Алина? Анастасия? Как тебя зовут?

– Не важно.

– Скажи, пожалуйста, я хочу знать. Я не дурак, понимаю, что карта не твоя.

– Тебе лучше оставить меня в покое, я притягиваю неприятности.

Девушка подпрыгнула и выхватила из рук парня карту, с трудом подняла свои сумки и поспешила покинуть супермаркет.

Марк вернулся к своим делам, расплатился за воду, вытащил карту. Количество бутылок воды уменьшилось, их осталось одиннадцать. Выйдя на улицу, он с радостью отметил, что солнце садится и стало немного прохладнее.

Направляясь к дому, Марк вдруг снова увидел новую знакомую и произнес про себя: «Да быть того не может, нам еще и по пути!» Догоняя девушку, он отметил, что впервые видит кого-то с такой необычной внешностью. Ему вдруг захотелось владеть этой красотой, как исключительным драгоценным камнем или редким артефактом.

– Опять ты?! Да что тебе нужно?! – девушка нервно дернула руками.

– Ничего. Ты просто не сказала, как твое имя.

– Тебе зачем? Ты из патруля стражей правопорядка, да?

– Нет. Тебе не о чем переживать. Я просто студент. Так как тебя зовут?

– Допустим, Саша.

– А фамилия есть?

– Стрельцова… Тебе-то что?

– Давай помогу донести покупки, Допустимсаша.

– Ты что, нас патрульные увезут на допрос.

– Если у них там прохладно, то я не против.

– Пожалуйста, оставь меня в покое, мне без тебя хватает проблем.

– В такое время на улице никого нет. Я возьму пакеты и пойду сзади тебя, на расстоянии, чтобы помочь и убедиться, что ты спокойно добралась до дома.

– Ты ведь не отвяжешься, верно?

– Красивая, да еще и умная. Мой идеал.

Вопреки желанию быть сдержанной, на ее лице появилась робкая улыбка. Девушка молча последовала домой. Зайдя в квартиру, освободив свои руки от сумок, она слегка откинула штору и посмотрела в окно. Марк, находясь неподалеку, заметил ее, его рука на мгновение застыла в теплом воздухе вечера и вернулась на лямку рюкзака, затем он ушел, запомнив, казалось, на всю жизнь, небольшое окно на первом этаже, третье от входной двери в первый подъезд многоэтажки.

Вечер распускал повсюду темноту, становился мутным, как вода в стакане от акварельных красок. Все ниже опускалось солнце, образ которого растекался в горячем воздухе. Кроваво-красные неоновые вывески монотонно гудели. Серый дым фабричных труб поднимался в небо, нарушая гармонию мрачной панорамы. Активный шум технологического прогресса сотрясал металлические артерии города, стремительно сокращая пространство для живых существ. Завеса ночи стягивалась все плотнее, отделяя местность от последних лучей дневного света. Среди этой мрачной картины унылых улиц, ветхих домов, строений, будок для бездомных, Марк впервые отыскал лирическую красоту и желал ее кому-то описать. Как никогда в его сердце горел огонь непоколебимой воли.

Он шел вдоль железной ограды с острыми, как стрелы, наконечниками. Холодный бетонный город, впившийся темными иглами небоскребов в небесный купол, не был готов приютить тех, кого выталкивали за непокорность дрожащие руки системы. Одним из таких людей был Макарыч, неотъемлемая часть района, где жил Марк. Неподалеку виднелась его большая пластиковая коробка, а за ней сидел и он сам. Бородатое лицо бездомного, изрезанное морщинами жизненных тягот, украшали глаза цвета выгоревшего неба. Седая грива волос, которая, когда – то, вероятно, была насыщенного каштанового цвета, ныне превращалась в серебряное облако, в котором долгая и суровая жизнь оставила свои метки. Увидев Марка, он вышел из – за коробки и радостно помахал парню рукой. Его одежда, несмотря на потрепанные края и многочисленные заплатки, была аккуратно приведена в порядок. Кроссовки, ставшие почти бесформенными от постоянных странствий, еще крепились под множеством самодельных стежков. Отметив, что молодой человек не ответил на его приветствие, Макарыч поспешил за ним, умоляя остановиться.

– Марк, Марк, погоди, ты знаешь, что эти сволочи устроили прошлой ночью? Это было в районе третьего часа, я теперь умею определять время по небу. Раздался вой служебной машины, а я спал на другой улице, откинул верх коробки и выглянул, они вышли из своего пикапа, все одетые в черное, с черными балаклавами на головах, один пошел прямо ко мне и помочился на мою коробку, а те, остальные, то ли по крысе, то ли по кошке начали стрелять, попали и заржали, как кони. Вот кто нас охраняет-то!

– Макарыч, мне некогда, мама ждет.

– Понятно, понятно, посмотри, что я сделал.

Он поднял выше скрепленную белым шпагатом алюминиевую пирамидку, сантиметров пятнадцать в ширину и примерно столько же в высоту.

– Что это?

– Скворечник! Я так птиц зазываю! Слушай, помоги скворечник-то повесить!

– Куда?

– Вон на тот столб.

Он достал из кармана семена в кулаке, несколько из них просочилось сквозь пальцы и выпало на тротуар. Макарыч присел, стал их искать и складывать назад, словно золото на прииске.

– Искусственно выведенные ведь, но ничего, пусть слушают, как бьются семена об дно скворечника, пусть знают, что мы их ждем.

– Откуда они у тебя?

Макарыч пожал плечами.

Марк улыбнулся и, к своему удивлению, вместо того чтобы послать бездомного, повесил его птичий домик с семенами на криво вбитый гвоздь.

– Макарыч, шел бы ты на завод и жил бы как человек, в квартире, пропадешь ты на улице!

– Не могу я на них работать, просто душу продам, если пойду, а так-то я талантливый! В прежние времена отбоя от заказов не было, все меня ценили, я мог любую запчасть выточить, даже самую крохотную. Присядь-ка сюда. Тут тебя не увидят. Знал бы ты, как часто я вижу такие покровительственные взгляды, как у тебя сейчас, особенно когда начинает вечереть, но я не ищу вашего одобрения или сострадания. Я просто делаю, что хочу.

– Да отправят тебя в красный сектор, если узнают, что ты безработный бездомный. У нас ведь только работающие могут жить в коробках или будках.

– И пусть. Моя жизнь бездомного учит меня многому. Я видел, как люди, которые имеют все, могут быть одинокими и несчастными. Я научился ценить простые радости жизни и быть благодарным за каждый кусочек пищи, каждый теплый разговор. Я хочу служить людям и благодарить людей, а не синий сектор. Я могу быть самым бедным по материальным меркам, но у меня есть неоценимое сокровище – способность быть добрым и делиться этой добротой с другими. В этом я нахожу свое призвание и считаю его важнее всех профессий, и, если ты однажды встретишь бездомного, не бойся поделиться с ним своей улыбкой или протянуть руку помощи. Пусть любовь и сострадание превратят этот мир в более доброе, милосердное и справедливое место для каждого из нас.

– Ох, всё, мне пора. С миром оставайся.

Макарыч кричал в спину уходящему парню:

– А весна будет, обязательно будет, и дождь прольется, и наступит всеми любимый май, и возродится почва, пропуская зелень, и птицы прилетят на этот столб, в мой скворечник! Будьте в этом уверены!

Макарыч развел в сторону руки и направился на проезжую часть, говоря при этом: «Пусть грянет гром и прольется дождь, пусть алчность земли утолится влагой».

Марк зашел домой и с порога почувствовал неладное. Тишина в доме была напряженной, словно натянутая струна, готовая прорваться в любой момент. Серый свет, проникавший сквозь окна, придавал квартирке призрачный, зловещий оттенок. В углах скапливались тени, из которых, казалось, вот – вот могли возникнуть фигуры неясного происхождения. Шторы дрожали под легким порывом ветра, создавая впечатление, что стены сами по себе шепчутся о чем – то тревожном и печальном. Лена стояла около стола, обхватив руками крест-накрест плечи.

– Что происходит?

Марк от неожиданности даже зажег свет в самом тусклом режиме.

– Сынок, кажется, я сегодня допустила ошибку.

– Какую?

– Днем я встретила ее в прачечной. Так вот, она так страдает, у нее забрали ребенка, девочку лет семи. Представь иронию, она и сейчас живет с нами по соседству, угловая квартира.

– О ком ты говоришь?

– О моей подруге детства, Лизе.

– Мне очень жаль, но ничего не поделаешь, таковы правила.

– Да, я знаю, но мне так захотелось ей помочь!

– И что ты сделала?

– Я выяснила у консьержки, где она живет, и стучала к ней, пока та не открыла.

– Ты серьезно? Допрос? Накануне защиты нашего проекта? Да ты хоть понимаешь, что нас могут завернуть, даже не выслушав!

– По сути, я просила разрешение на посещение, но даже не переступила порог ее дома. Прости, я совсем не подумала… Скорее всего, все обойдется.

– Да, не подумала обо мне и о том, как это скажется на моей жизни!

– Марк, я… Я не знаю, что сказать. Я так виновата.

– Вечно ты пытаешься кого-то спасти, все контролировать, может, дашь людям самостоятельно проживать свою жизнь? Ты же сама твердишь, что у нас нет выбора, а есть лишь то, что послал нам Бог.

– Я просто хотела поступить по-человечески.

– Почему не ко мне, а к другим?

– Марк, остановись… Неужели тебе так важно одобрение «синих», разве нельзя по-другому реализоваться в жизни?

– Как? Ходить на завод, как ты, давиться заваренными порошками и делать вид, что все хорошо? Это не по мне. Я хочу другого. Я хочу достойной жизни, со всеми ее красками и радостями, я хочу что-то создать, то, что поменяет жизнь всех нас к лучшему, а мне принесет уважение, прежде всего к себе.

Марк сполз по стене на пол. Власть. Это слово звучало в разуме Марка как барабанная дробь изо дня в день, из ночи в ночь, но сейчас как никогда сильно. Она не была у него в руках, но он жаждал ее с той же страстью, как художник жаждет мольберта. Марк чувствовал в себе силу преобразований, уготованных для нового порядка, о котором все мечтали, но никто не осмеливался даже подумать об этом всерьёз. Посмотрев на их жилище и суетящуюся в нем мать, Марк окончательно осознал, что только через власть он сможет выбраться из этого безликого ада и доказать всем свою значимость.

– Я ухожу – сказал он, резко поднялся с места и открыл входную дверь.

– Куда ты, сынок? – чуть не плача, спросила мать.

– Подальше отсюда!

«Он остынет и вернется, вот тогда мы поговорим. Он всегда так, сначала вспылит, а потом думает», – успокаивала себя Лена, вытирая с лица слезы.

Раздражение застилало глаза Марка. Он шел мимо людей, с наступлением прохлады вышедших на улицу подышать, и проталкивался среди них, раздраженно бросая на ходу слова, словно ядовитые стрелы. Его темные волосы бунтовали, словно огонь, подчиненный только его нетерпению и гневу. Напряженные мышцы агрессивно выступали на его лице, подчеркивая силу его духа и готовность сразиться с любыми преградами, которые стоят на его пути. Макарыча не было видно, видимо, наученный горьким опытом прошлой ночи, он, как рак, с раковиной на спине в виде пластмассовой коробки, поплелся искать себе более спокойное место для сна. Марк шел, не выбирая направление, пока не увидел мигающую вывеску небольшого грязного бара. Дымные завесы, словно паутина, обволакивали вход. Хлипкие стулья, облезлая обивка, потертые столы – все это являлось частью общего шарма. Усталые лица, вызубренные годами жизни и десятилетиями ошибок, вместе со спиртным, получали свое успокоение в том, что здесь они никому не нужны, никому не должны, и погружались в атмосферу небрежности и свободы. Здесь они забывали о своих проблемах, терялись в обратной стороне действительности. Осторожно оглядываясь на стоящий у барной стойки патруль, они потягивали темную вязкую жижу, называемую коньяком.

Стараясь не привлекать внимания, Марк уселся за барной стойкой.

– Тебе чего, малец?

– То же, что и всем, – не растерялся Марк.

Патрульный указал парню на терминал и тетрапакеты с различным алкоголем.

Марк оглядел помещение.

Пьяницы мирно потягивали спиртное. В дальнем углу, за одиночным столиком, сидел длинноволосый седой старик, его волосы были грязными и уже сбивались в колтуны, куртка, протертая на локтях почти до дыр, была ему сильно велика. Он смотрел то ли с любопытством, то ли с ненавистью.

Патрульный наблюдал за тем, как Марк покупает спиртное. Заметив количество доступного алкоголя, он произнес:

– Ого. Ведешь трезвую жизнь, малец. Похвально. Любой сидящий здесь может и убить тебя за эту карту. Он слегка потряс ею в воздухе и вернул владельцу.

Справа от Марка послышалось тяжелое, вонючее дыхание. Марку захотелось закрыть рукавом нос, но он сдержался.

Старик из наблюдателя решил превратиться в собеседника:

– Можно присесть рядом слабому старику?

– Да, тем более я уже уходить собирался.

– Жаль, тут, как видишь, редко встретишь человека, с которым можно поговорить. Сейчас даже барменов нет, что за чертова жизнь, некому рассказать, что на сердце лежит, нет сочувствия.

– С миром оставайся.

Вдруг незнакомец схватил его за рукав.

– Твоя фамилия, случаем, не Дангал?

Марк отрицательно кивнул.

– Знал я одного человека, вылитый ты в молодости. Мать Леной зовут?

По телу Марка пробежали мурашки. Парень оставил пакет на барной стойке и начал слезать со стула, но безумец его не отпускал, он обнажил тело, указал на гниющее пятно в районе живота и замер. Глаза старика бегали из стороны в сторону, и наконец, сквозь скрежет и смрад гнилых зубов, он произнес:

– Передай своему отцу, что он заплатит за все, что сделал со мной.

– Не могу. Он погиб на войне.

– Твой отец живее всех живых, малец.

В зале воцарилась тишина. Патрульные стражи правопорядка покидали бар.

Марк отдернул руку и, освободившись, направился к выходу.

Он был в замешательстве от произошедшего. Если отец жив, почему не ищет нас? Нет, должно быть, этот старый пьяница спятил, но как он узнал имя его матери? Загадка. На улице слышался звук шагов, погружающихся в погребальное эхо безжизненной атмосферы, но, если прислушаться внимательнее, можно было различить далекий шепот десятков нейтральных разговоров, которые засоряли пространство словами, лишенными смысла и эмоций. Дорога простиралась перед глазами. Широкий асфальтированный ковер, остывший от солнечной жары, яростно отражал свет футуристических рекламных вывесок, расположенных на стенах многоэтажек. Вместо радостных, дружелюбных посланий, сообщения на рекламных щитах напоминали отчаянные крики запуганных душ: «Покупай!», «Конформируйся!», «Следуй правилам синего сектора!». Серые лица редких прохожих были лишены счастья, а на их горбатых плечах висела тяжесть самоубийственной рутины. Марку захотелось человеческого тепла и общения, а вместе с тем предсказуемости и спокойствия. Ноги сами вели его в уже знакомый двор. Углы заброшенных зданий хранили темные тайны прошлого. Обглоданные временем и войной стены многоэтажек указывали Марку путь. Улица за улицей оставались за его спиной. Постепенно движение замирало и, находясь в спальном, тихом районе, где не было ни прохожих, ни неона, Марк свернул в небольшой переулок, подобрал с дороги камешек и бросил в окно. Спящее здание отчасти ожило. В одном окне на секунду появился свет. Видимо, она забыла, что в такое время нельзя его включать. Саша появилась в окне, улыбнулась и исчезла. Парень хотел уже уходить, как вдруг дверь подъезда отворилась, и он увидел ее. Она выбежала в дневной тунике и штанах, взъерошенная и полусонная.

– Ты сумасшедший, тут вокруг камеры, и нас увидит патруль!

– Мне все равно. Я хотел тебя увидеть.

Она улыбнулась.

– Я знаю одно место, пошли.

В глубине заброшенных гаражей, среди обломков старых автомобилей и пыльных инструментов, была укрыта обломком внешней части крыла самолета небольшая дверь. Саша отодвинула его и открыла дверь ключом. В шалаше было тесно и темно.

– Это гараж моего деда. Он собирал всякий хлам. Когда-то здесь кипела работа. Дед занимался ремонтом машин. Я с детства помню запах масла и звук моторов. Сейчас это место для меня наполнено другим смыслом. Смотри.

В абсолютной темноте раздался щелчок кнопки, и посреди каморки возник свет. Горел светильник в виде камина. Он был небольшой, высотой сантиметров тридцать, а шириной вполовину меньше. Внутри решеткой были расположены пластмассовые дрова, как бы горящие в огнях светодиодов. Саша положила моток завалявшейся ткани, и они устроились рядом с камином.

– Я прихожу сюда, смотрю на огонь, и, на мгновение, мне кажется, что не существует никого и ничего на свете. Ни зла, ни добра, ни серых костлявых лиц людей, ни секторов, ни разделений. Есть только я.

В минуты отчаяния я смотрю не по сторонам, не цепляюсь за людей. Я смотрю вглубь себя.

– И что ты там находишь?

– Стихи. Просто сочиняю и запоминаю. Записывать мне негде. Пересказываю их каждый день, чтобы не забыть.

– Пластиковой тетради и ручки у тебя нет?

– Нет.

– Ты учишься?

– Училась. Пришлось бросить.

– Почему?

– По семейным обстоятельствам.

– И чем ты занимаешься?

– Пока ничем.

– А почему не пойдешь учиться?

– Давай не будем об этом. Мне не хочется об этом говорить.

– Ну хорошо, мисс загадка. Давай я расскажу о себе. Мы с другом разработали проект по выращиванию растений и озеленению земли. Завтра будем его защищать и надеемся получить финансирование от синего сектора. А еще живу с матерью, которая вечно лезет во все мои дела и стремится спасти всех во вселенной, поэтому наш проект может быть под угрозой. Она неисправима… Все еще верит, что можно кого-то держать под контролем. Смешно, правда? Как человек может быть таким близким и далеким одновременно? Ну, а что до твоей? У тебя есть мама? Папа?

– Маму мою убили во время войны у меня на глазах, хотели и меня, но один офицер за меня заступился. Они ушли, и я осталась одна в квартире с мамой, лежащей в луже крови, и не знала, что делать. Поначалу казалось, лучше б они меня тогда убили вместе с ней, а потом я привыкла жить одна.

– Мне очень жаль твою маму, правда. Прости, что спросил.

– Ничего. Все в прошлом.

– Ты живешь одна?

– Нет, с отцом, но я и о нем не хочу говорить. Не спрашивай больше ни о чем, пожалуйста.

– Хорошо.

Искусственное свечение камина наполняло каморку теплом. Светильник мигал, отбрасывая тени на стены, словно настоящие языки пламени веселились в ритмичном танце. Лицо Саши выражало тихую глубинную грусть, но от этого выглядело не менее привлекательным. Марк задумался о том, как развеселить девушку в этот вечер, чтобы хотя бы временно избавить ее от внутренних печалей. В его голове возникла шутка. Ее абсурдность и простота казались странным анахронизмом в их угрюмом мире.

– Саша, – начал он осторожно, – Знаешь ли ты, почему роботы не создают пары?

Она подняла голову, ее глаза вспыхнули любопытством:

– Почему же?

– Потому что, как бы они ни старались, шестеренки мальчиков – роботов не умеют крутить лапшу на уши девочкам – роботам!

Марк произнес это с таким дурацким выражением лица, что Саша залилась веселым заразительным смехом, да и сам он не смог сдержаться от улыбки. Затем юноша поднес камин ближе к ним и руками показал собачку, которая отобразилась тенью на стене:

– Смотри, собачка. Она гавкает!

Саша улыбнулась.

– Кого еще можешь показать?

– Много кого! Смотри!

Самая обычная стена вдруг превратилась в волшебное полотно. Он сам невольно улыбался, смотря на Сашу, и казалось ему, что все тревоги и проблемы остались за чертой этого старого заброшенного гаража. Уникальная и неповторимая, она была словно ключом к его радости и счастью, который хотелось спрятать в сейф или тайный сундук, чтобы он не бросился на глаза другим, а еще хуже, не попал в чужие руки.

– Спасибо тебе. Давно мне не было так хорошо, как сейчас.

– Ты мне очень нравишься. Это прозвучит безумно, я знаю, ведь мы только познакомились, но все же, я могу сказать, что влюблен в тебя.

Она ничего не ответила, лишь смотрела в его глаза, словно нашла свое счастье в его словах, этом камине и этой их уединенной ночи. В мыслях каждого горело огромное желание быть рядом, согревать друг друга и продолжать жизнь, деля свои радости и печали. Дальнейшие слова были бы лишними. Их чувства ощущались настолько сильно, что любая фраза стала бы ненужной. Время остановилось, и все остальное исчезло. Марк смотрел на нее и ощущал, как нарастают его чувства. Он потянулся к ней, положил руку на щеку. Волнение забилось в груди. Опуская ее щеку, он медленно снизил руку, позволяя пальцам плавно скользить по ее пухлым розовым губам. Глаза Саши сверкнули, словно зажженный костер, и он почувствовал, как его дыхание соприкасается с кожей ее губ. Было ощущение, что даже воздух наполнился магией искусства, таинственными нитями, которые связывали их сердца. Она не отталкивала его, а наоборот, открывала перед ним свою душу, всецело доверяла и хотела ему принадлежать. Он не хотел этого момента, этого поцелуя, оставлять никогда. Он хотел, чтобы это длилось вечно, чтобы весь мир тонул в этой любви к прекрасной девушке, которую желал назвать своей.

Звук воздушной сирены завелся и плавно возносился в высоту. Ее насыщенный и пронзительный звук уже не пробуждал в людях особой тревоги, а лишь обозначал, что необходимо вернуться в свои квартиры, чтобы восполнить силы перед следующим рабочим днем.

– Мне нужно домой.

– Проводить тебя?

– Ни в коем случае.

– Я иду ночевать в твой район, к другу.

– Хорошо. Поспешим.

У ворот гаража Марк обнял на прощание Сашу. Она казалась такой хрупкой и маленькой в его объятиях.

– Саша, ты больше никогда не будешь одна, обещаю.

– Повтори мне это при свете дня, а после в минуты опасности, и, может быть, я поверю.

Поцеловав ее в голову, он вышел из гаража и направился к Максу, а она, немного подождав, побежала домой.

Макс, в ночной пижаме, открыл дверь.

– Ты опять ко мне? Что на этот раз?

– Ничего. Просто был в твоем районе, и раз уж на время работы над проектом мне дозволяется посещение, я решил, что безопаснее будет заночевать у тебя, чем плестись в такое время домой.

– Заходи. Есть будешь?

– Нет. Давай спать. Завтра тяжелый день.

Затхлый воздух, исходящий от вещей и мебели Макса, пропитанный вонью времени, затягивался в легкие, лишая свежести и сна. Зеленым светом мигал уличный фонарь, с одинаковой периодичностью освещая часть квартиры и не позволяя забыть о суровой действительности. Мысли роем носились в голове Марка. Она ворует продуктовые карты, это понятно, но зачем? Она не учится и, кажется, не собирается поступать. Ее жизнь окутана сплошными тайнами и мраком. Будет сложно добиться положительного решения по заявке на наше совместное проживание. Тихая обстановка, нарушаемая лишь редким кашлем друга, заставляла сердце биться громче, словно оно хотело прорваться сквозь мрак и прямо сейчас найти ответы на терзающие его душу вопросы, убедиться в благополучии будущего, ведь мысли об ином исходе были просто невыносимы. Надо действовать. Завтра же уговорю ее начать учебу в университете. Успокоившись этими мыслями, Марк заснул.