Read the book: «Когда Бог рядом»

© Кулакова Ю. А., 2017

© Сретенский монастырь, 2017

Высшая небес

Высшая небес
Рассказ-быль

Моему духовному отцу протоиерею Геннадию Феоктистову посвящается

Золотая дымка легла на воспоминания о том времени, когда я, переступив порог храма, поняла, что остаюсь. Что найдено Отечество, и Отеческие объятия, обретен тот мир, за который всегда будешь драться до последнего и который – всегда мир.

Дивный храм, его деревянные стены казались слитыми из солнечного света, а могучие деревья и буйная зелень вокруг создавали ощущение старинной сказки. Мудрый батюшка, что согласился принять меня, грешную и непослушную, в духовные чада, виделся одним из тех, чьи жития я тогда читала взахлеб днями и ночами. «Молись Божией Матери», – говорил он мне во всех обстояниях, и грешное мое сердце каким-то уголком пыталось отразить свет его благоговения перед Пречистой. Издерганная и перемазанная житейской грязью душа младенчествовала в Господе, и Всемилосердый укреплял в вере обильными чудесными благодеяниями.

Одно из таких чудес я вспоминаю сейчас. Шел четвертый год, как я почти каждый день входила в неширокую дверь, над которой – крест и икона моей любимой святой. В теплое время мы с девчатами снимали обувь и шлепали босиком по траве вокруг церковных стен. Нам всем казалось, что мы здесь становимся детьми, нас переполняла беззаботная радость – наверное, так радуются малыши, играя с солнечными зайчиками. Но в эти дни я ходила осторожно и даже туфель не снимала. Ведь под сердцем моим, мягко и нежно давая о себе знать, росла и укреплялась еще одна радость. Дар Господень, маленькая душенька, которую мы так ждали.

Летний воскресный день. Много людей пришло, так много, что в храм не протолкнуться, но меня всюду пропустят, я уже знаю. Девчата смеются, молодые мамы, оставив шумных детишек кувыркаться в куче песка, важно подходят справиться о моем здоровье.

– Скоро тебе?… – спрашивает Ирина.

Утро раннее, а она уже устала, переживает из-за излишней резвости пятилетнего сынишки. Сынишка рвется то на дорогу, то на пруд тритончиков посмотреть.

– Нет еще, – начинаю я, но ее Мишутка, вооружившись палкой, увязывается за любимцем прихода баловником Лешкой к пруду, и Ирина, ахая и всплескивая руками, направляется за ними.

Пять дорожек ведут к храму, пятью ручейками текут к нему богомольцы. Бабули в ситцевых платках, с палочками, семенят, держат друг друга под руку, чинно и медленно идущие дедушки громко обсуждают, какую бы нужно нашей церкви колокольню – «чтоб все слышали, чтоб все шли Богу помолиться!». Молодые девчонки в джинсах на ходу оборачивают ноги длинным платком, торопятся на исповедь, и батюшка их ни за что не прогонит: мало ли, как тяжко им при неверующих родителях в храм убегать! Седые кудряшки выбиваются из-под платочка одной прихожанки, она уже прапрабабушка – это праведникам дает Господь увидеть своих праправнуков, только вчера читала. Пятидесятилетний мужчина гордо несет на руках двухнедельного сынишку, следом идет смущенная жена и взрослые старшие сыновья и дочери. Истово крестятся и кладут поклоны парни с военной выправкой. Скромница Фотинья ступает, глядя себе под ноги, и чуть заметно улыбается, сегодня после службы – ее венчание. Идут, любопытно разглядывая всех нас, несколько накрашенных женщин лет сорока-пятидесяти. Путаются под ногами взрослых и задирают торжественно, для Причастия одетых ровесников раскрасневшийся Мишутка и умудрившийся-таки упасть в пруд (ох и помучились тетеньки его вытирать!) Лешка. Испугавшись то ли грозного взгляда Ирины, то ли хворостинки в ее руке, забегают они в храм. Захожу и я.

Последней заходит бабушка Вера. У нее скорбное, изможденное лицо. Рядом – шестилетний Степка, болезненный, как всегда испуганный, готовый юркнуть куда-нибудь и затаиться. Степка – это ее внук. Отец у него пьет и постоянно распускает руки, маму после очередного семейного «разговора» положили в больницу. Бабушке тяжело идти, Степка цепляется за ее морщинистые руки. Начинается служба.

Вот уже Причастие, причащаются и Мишутка, и Лешка, и бабушка Вера с внуком. Все радуются, как на Пасху, причастников много, все друг друга поздравляют. Чаша занесена в алтарь, как вдруг…

– Господи, не введи во искушение! Царица Небесная, спаси! – раздается крик. Шум, вскрики… Парни выносят из храма бабушку Веру, бессильно повисшую на их руках.

С громким плачем движется за ними худенький Степка. Повинуясь какому-то порыву, забыв об осторожности (как тяжело пробираться!), выбегаю из храма, кто-то идет за мной – не вижу. «Положить ее, положить!» – «А что под голову?» – «Сердце, сердце, „скорую“!» Не помню, как оказываюсь на лежащих во дворе досках и сама укладываю бабушку головой на мои колени. Степка, всхлипывая, продолжает хватать ее за руки, женщины наперебой ищут лекарства, кто-то знающий пытается оказать первую помощь. Дыхание бабушки слабеет, а «скорой» все нет…

– Это мой… маленький крестик. Степушка, мой крест, мой маленький крестик, так старец сказал… – шепчет бабушка Вера. – Что с ним будет, а?

– Держитесь, пожалуйста, держитесь, все будет хорошо! Господь не оставит, сейчас будет лучше, вы пойдете домой, – тараторю я, гладя лицо бабушки. Глупые, глупые слова!

– Нет… меня предупреждали… сердце совсем… плохое, зять сегодня… – шепчет она и вдруг закрывает глаза. Едва слышу дальше: – Причастилась… не боюсь… Сте-па…

– Батюшке сказали, батюшка помолится! – кричат из храма.

Дверь открыта, мне отсюда, с досок, видно всю церковь. Но дыхание бабушки становится неслышным, лицо резко бледнеет, безвольно падает рука. Девчата кричат, парни сжимают кулаки. Заходится в рыданиях бедный Степушка.

И вдруг доносится из храма голос нашего духовного отца:

– Высшую Небес и Чистшую светлостей солнечных, избавльшую нас от клятвы, Владычицу мира песньми почтим!

Весь храм опускается на колени. До земли склоняются ситцевые платочки, всем сердцем молятся старички, со слезами стоят накрашенные тетеньки, тушь течет по щекам. Все, кто стоял на улице вокруг больной, опускаются на колени в траву. Обняв Степку, склонились до земли, по-взрослому сдерживая слезы, озорные малыши.

– К Тебе прибегаю, Благодатней, Надеждо ненадежных, Ты ми помози!

На секунду мне кажется, что лицо бабушки стало совсем белым. НЕТ!!! Молюсь как могу, мысленно кричу: «Господи, НЕТ! Владычица Всепетая, НЕТ! Спаси, спаси!» Бьется на земле охрипший от плача Степка.

И слышится мне, произносит батюшка: «…рабы Божией Веры». И бабушка шевельнулась, и лицо ее начало розоветь, и она открывает глаза. Степа поднимает голову, смотрит на бабушку, кидается, прижимается к ней.

– Степушка, внучек, – шепчет она.

Парни бросаются обниматься, малыши пляшут, мы с девчонками ревем. Люди в храме поднимаются с колен, как один бросаются к нам. Бабушка слабо улыбается.

Вдруг раздается вой сирены, и в церковный двор влетает машина «скорой помощи», с визгом тормозит рядом с нами. Из нее, не глядя по сторонам, в сопровождении медсестры выходит недовольный толстый доктор:

– Ну, что тут у вас?!

– Доктор, у меня ишемия! – приподнявшись на локте, бодро рапортует наша бабушка.

– Ишеми-ия, – ворчит доктор. – Ходят, молятся, а чуть что – все равно к нам!..

Он собирался еще что-то сказать, открыл рот и даже руку поднял на манер римского оратора, но только тут оглянулся: вокруг столпились все наши многочисленные прихожане. Он махнул рукой, велел медсестре проводить бабушку в машину и сам неуклюже полез следом. Через некоторое время высунулся и крикнул Степке:

– Эй, малец, давай к нам, прокатишься! Домой вас отвезем! Кто еще с нами, на этаж чтобы поднять!

Двое вызвались, двери закрылись, машина, отчаянно сигналя, выехала на асфальт шумной городской улицы.

Об этом событии будут говорить, и пересказывать другим, и изумляться, а тихий юноша, поехавший с бабушкой и Степкой, поведает о том, как встретил их бабушкин зять: «Мне с ним чуть драться не пришлось!»

Это будет потом. А сейчас я встаю и смотрю внутрь храма. Я вижу уставшее, светлое, доброе лицо нашего батюшки. Ему некогда отдыхать, принесли крестить двоих спящих грудничков, а потом – венчание…

Настоящее

В этот день я шла на работу в растерянности. Выйдя из дома, споткнулась на лестнице. Чуть не пропустила свой автобус. Едва не проехала мимо остановки. И несколько метров от остановки до редакции показались долгой дорогой. Хотелось все осмыслить.

С чего все началось? Наверное, с исповеди. Моя подруга заболела тяжелой болезнью. Она нашла в себе силы обратиться к Богу. И выздоровела. И телесно, и душевно. В ее облике появилось что-то такое неописуемое, что-то светлое и доброе, за которым хотелось идти и идти на край света. Я и пошла. Пошла с ней в храм.

Она подарила мне молитвослов. Маленький, синенький, с золотым тиснением, а на первой странице – фотография… храма, где меня крестили. Совпадение? А каким совпадением объяснить то, что я, читая по вечерам, тайком от родных, молитвы из этого молитвослова, не могла оторваться и читала дальше, и дальше, и дальше? В ближайшее время я отправилась на первую в своей жизни исповедь.

Но она же оказалась и последней на долгое время. Снова жизнь «как раньше»… И вдруг – болезнь. Для меня, привыкшей ничем, кроме насморка по зимней оттепели, не болеть, это был удар: боли, неизвестность, врачи, кабинеты, процедуры, предположение неутешительного диагноза. О диагнозе родным не сказала. Только… одному человеку.

Помню, как пришла домой, как увидела в зале отложенную в сторону газетную страницу. Понятно, почему отложенную: на странице была фотография иконы Божией Матери, это моим «партейным» родным не понравилось. «Иверская», – прочитала я под плохо пропечатанной фотографией. И я бросила на пол мешок с больничными принадлежностями, упала на колени перед журнальным столиком с газетным листком и долго-долго смотрела на снимок.

Анализы, узнавать результаты анализов. Как страшно. И вдруг: «Слушайте, ну не знаю, куда ваши врачи смотрят. Да то, что у вас нашли, и болезнью-то по большому счету не считается, просто нельзя было запускать. Пролечитесь как миленькая. Ерунда, не беспокойтесь. Идите к врачу, распишите лечение».

На подкосившихся ногах, на улицу, надо подышать воздухом. Мимо газетного киоска. Никогда раньше не обращала внимания, что есть православные издания. А тут – «вот этот журнал дайте!». Скучающая продавщица оторвалась от кроссворда, протянула маленький, с черно-белой фотографией журнал. Журнал весь посвящен… Иверской иконе Божией Матери.

Осмысляя все это, я столкнулась в дверях со своим редактором. Точнее, со своей.

– Так, появилась? Очень хорошо. Сегодня у тебя пресс-конференция, смотри по плану адрес. А еще найди телефон монастыря, позвони и договорись о встрече, поговоришь там об истории, чего делают, какие планы – нам к празднику надо.

– Монастыря?

– Да, Иверский монастырь, скоро праздник у них. Ты беги давай, пресс-конференция скоро начнется!

Думать пришлось на бегу. В коридоре меня догнала одна из наших сотрудниц:

– О, наша новенькая! Тебя куда редактриса отправила?

– В монастырь…

Лицо коллеги скривилось:

– Куда?! Слушай, ты на нашей работе долго не протянешь! Она так тебя унижает, а ты молчишь! Зачем позволяешь-то? Надо было отказаться, это же насмешка! Ну, ладно, сама решай. Надо уметь выживать!

И скрылась за дверью.

Даже если она права и такое задание принято давать, чтобы «унизить», то мне до этого нет дела: сегодня я должна прийти к Иверской. В Её обитель.

Договориться о встрече с настоятельницей Иверского монастыря удалось легко. Быстренько я отыскала и прямо на остановке проштудировала брошюру об истории монастыря. Монастырь был создан по инициативе граждан Самары в 1850 году. К этому времени изъявили желание посвятить себя иноческой жизни 38 сестер. Общину назвали Иверской, «исполняя желание елабужской купчихи Екатерины Ивановны Марихиной, пожертвовавшей в возникшую обитель фамильную икону Божией Матери „Иверская“ в драгоценной золотой ризе». Первой настоятельницей стала девица Мария Янова, в постриге игумения Маргарита. Так…годы гонений, все разрушено… Вместо монастыря – дома для рабочих пивзавода. Сестер палачи собрали на прогнившую баржу, вывезли на середину Волги и утопили. У-у, гады, я бы им…

А вот фотографии нынешней настоятельницы, матушки Иоанны. Открытое, волевое лицо. И я к ней сейчас заявлюсь, в штанах и без платка. Еще прогонит!

Мимо пробежала моя сотрудница:

– Чего не едешь? Ты ждешь, что ли, кого?

– Да. Одного человека.

* * *

– Да не волнуйся ты. Отнесись просто как к заданию. Тебе же не впервой встречаться, разговаривать.

– Нет, я так не могу. Это же монастырь, это игумения! А я еще и в таком виде. В монастырь в таком идти неприлично.

– Вот еще – неприлично, ты же по делу!

– И что же, что по делу? Не зря говорится – в чужой монастырь, да со своим уставом… Я же христианка, что ж я тогда не уважаю… Да ведь ни в чем, получается, не уважаю! Надо в храм ходить постоянно.

– Постоянно-то зачем? Нет, ну, наверное, надо. Но что – каждую неделю, как бабушки?

– При чем тут бабушки? Да, каждую неделю. И причащаться. Ленка звала меня тогда, а я только на исповедь приготовилась. Не понимаешь ты ничего.

– Я не понимаю? Я хотя бы Новый Завет читал. У меня с детства книжечка, маленькая, «гедеоновская», в школе раздавали. А ты всякий оккультизм читаешь.

– Я уже не читаю!

– Ладно, не кипятись. Приехали уже. Остановка «Пивзавод»!

– Ничего и не пивзавод. Переименовали давно, «Иверский монастырь». Идем?

– Нет. Подожду.

* * *

На земле монастыря полным ходом шла стройка. Несмотря на это, и стены, и кое-где оставшаяся травка, еще не смятая тракторами и бульдозерами, – все казалось окутанным какой-то другой, неясной, еще не испытанной тишиной. Стараясь не греметь металлическими набойками каблуков о каменные ступени, я добралась до строения, которое назвали мне по телефону, и робко постучала в старинную массивную деревянную дверь.

Мне открыла невысокого роста послушница в уютном фланелевом платьице. Она приветливо улыбнулась: «Матушка ждет вас».

– Ой, а я это… в штанах вот. И без платка, – забормотала я, вдруг опомнившись.

– Ну, что ж… – вновь улыбнулась девушка.

И я на цыпочках двинулась за ней по коридору. Тишину монастырского корпуса не хотелось нарушать, это было так же щемяще-трепетно, как не хочется тревожить сон младенца.

В небольшой келии навстречу мне поднялась матушка-настоятельница. И я, приветствуя, склонилась перед ней. Здесь можно приветствовать так, как я это понимаю. Я – в другом измерении.

Мы говорили долго. Об обители, о строительстве, о том, какие люди идут в монастырь:

– Вот приходила одна женщина, просила принять ее. Оказалось – у нее маленькая дочь. Объясняю, что взять ее не могу: у нее есть обязанности перед дочерью. Так эта женщина говорит: «Я все поняла! Я дочку отдам бабушке и к вам приду!»

Потихоньку разговор зашел о вере. Я все чаще говорила «вот у одного человека…», «вот одна моя знакомая…», а потом – «а вот у меня…». И тут я не выдержала. И рассказала все. О молитвослове с золотым тиснением, о болезни и о лике Иверской на газетных страницах. О том, как не могу остановиться, читая молитвы перед единственной домашней иконой, право на которую долго отвоевывалось у родных.

– Дай-то Бог, дай-то Бог! Ты православная христианка? – спросила матушка.

– Да!!!

– Идем, благословлю тебя.

И матушка крестила меня широким крестом, а я уже сжимала в руке ее подарок – книгу «Женщина-христианка».

– А вот знаете, один человек… – начала я.

Лицо матушки вдруг просияло. Улыбается? Нет, лицо не изменилось. Но этот свет!

– И сколько вы уже вместе? – тихо спросила матушка.

– С… с кем?

– А вот с этим самым человеком.

Я покраснела, произвела в уме нехитрые арифметические действия и ответила.

– Это у вас навсегда. Это у вас настоящее, – будто вслушиваясь во что-то, мне неслышимое, сказала она.

* * *

В молчании я выходила из ворот монастыря.

– Ну, что тебе матушка сказала?

– Сказала – это у нас настоящее, – прошептала я. – Идем.

Я шла. И он шел рядом. Мой будущий муж, будущий отец моего сына. Будущий священник.

Когда Бог рядом

…Дела есть дела. Надо ехать. А ехать – страшновато. Расстояние от неба до земли превратилось в единый седой водопад, внутри которого пропали все очертания. Такого синоптики не предполагали.

Сын, потирая температурящий лоб, ищет зонтик, неуклюже напяливает ветровку: засовывает руку в капюшон вместо рукава.

Зонт и капюшон нужны уже в подъезде: крыша прохудилась, трубу прорвало, и два настоящих потока льются у самой нашей двери и по центру подъезда. К первому этажу все это превращается в пару рычащих речек и растекается по бетону.

В машину залезть получается не сразу: сначала ее надо увидеть. А потом разглядеть, что воды у дверей – по щиколотку.

Сразу достаем акафистник: акафист, что читаю каждый день у нашего домашнего образа Божией Матери, сегодня прочту в машине. Когда вокруг ничего, кроме белесой стены, не видно, колеса глубоко в воде, а свет дают только редкие молнии – это… уместно. «Радуйся, Благая Вратарнице…»

Дождь постепенно мельчает, будто одумавшись. Однако по-прежнему заставляет держать в уме пословицу про хорошего хозяина и его собаку. Ни собак, ни людей вдоль трассы, и только один мужичок в распахнутой рубахе, веселый и пьяный, идет-шатается по своим разгуляистым делам, и дождь ему нипочем.

Мост через реку. Гудки машин, сбившихся в «пробку». Сын приникает к окнам: скоро начнется ряд магазинов, «где машины продают».

И вдруг… Достаточно далеко от нас, на обочине, по жуткой непролазной грязи, которую не решился преодолеть даже бодрый уазик, я увидела одинокую фигуру. Безногий человек, старательно работая руками, двигался на инвалидной коляске куда-то вперед.

Что делать? Выбежать? Отдать ему свою – безнадежно женскую – куртку? Раскрыть над ним зонт и идти рядом с ним, увязая в грязи, сколько-то сотен метров до ближайшей крыши? Я уже было решилась на последнее, но «пробка» внезапно двинулась, и двинулась быстро, и те самые сотни метров отделили нас от инвалида, в одной майке под проливным дождем преодолевавшего грязевые валы. И напрасно я, выставив голову под ливень, пыталась его разглядеть.

…Сколько раз в этой жизни я повторяла молитву исповедника отца Михаила Труханова – «Боже, будь со мной!». Сколько думала о том, что Он – здесь, рядом. А сейчас Он и был рядом – в образе того несчастного, одинокого человека на коляске. Ведь говорил же Он: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне». Но я почему-то не выпрыгивала под разверзшимися тучами с радостной мыслью: «Господь мой и Бог мой!», не мчалась по дороге к Нему, не раскрывала над Ним зонт, не согревала одеждой. А с каждой минутой удалялась от Него.

Потом был монастырь, родимая Иверская и мой стыд перед ней. Мощи святого Александра Чагринского, которого я столько просила о многом – и он не оставлял. Сегодня – его праздник, мощи убраны белыми цветами, а храм дышит тяжким запахом лилий.

Потом был другой человек под дождем в инвалидной коляске, который уже узнаёт нас на этом участке дороги, привычно подъезжает к машине и говорит много хороших пожеланий, пока я лезу в кошелек, а потом мы долго желаем друг другу Божьей помощи. Он рассказывал, что у него есть родные, которые его моют, кормят и не обижают. Сегодня он, промокший насквозь, просто взял купюру, сказал «Счастья!», проехал вдоль ряда машин еще пару раз и скрылся в дверях магазина, мастерски въехав в проем.

А я думала только о Благой Вратарнице. Как Она, стоя у дверей Неба, видит Своего Сына, крутящего колеса инвалидной коляски под проливным дождем. И – равнодушно удаляющуюся машину человека, который только что призывал Ее словами акафиста.

Не предавать

Состояние было нешуточным. Мне повезло: когда муж привез меня к врачу, тот как раз отправлял по «скорой» женщину с таким же случаем. Меня без обследования усадили рядом с ней в «газель», вручили грелку со льдом, и поехали.

– Холодно… куда эту грелку? Сюда? Сюда? – неопределенно ткнула я рукой куда-то в свой бок.

– Сюда, – подмигнула мне соседка и указала на кушетку. Часто я проваливалась в забытье, и думалось только об одном: что я обещала купить ребенку плед с веселым Валли. И не купила, и уже могу не купить.

Молодая, совсем юная врач в приемном шутливо протянула: «Вы куда мне столько женщин на ночь понагнали?» – И вскрикнула, обернувшись ко мне: – «Анализы, срочно!»

Всё как в тумане: операция, капельницы, катетеры, мое обещание уплатить за наркоз, как только высплюсь, смех докторов… Опросы остальных трех пациенток об абортах:

– Три!

– А у меня четыре!

– А мне вообще восемьдесят лет, сами на диагностическое пригнали и еще что-то спрашиваете!

Трели телефонов, звонки в приемной и наконец – сон…

Утро.

Встала. Стою? Отлично. Можно пройтись.

Первый этаж. Успокоить уборщицу, что не собираюсь ни падать, ни курить. Впрочем, стоит повернуть обратно: ноги совсем не держат, мутит.

Там, где видна дверь на улицу, я остановилась. Кто-то будто командовал: обернись!

К окошку регистратуры подходила молоденькая девочка.

Таинственный кто-то продолжал: «Она пришла на аборт».

Что за глупости! Галлюцинации? Вот тебе и хороший наркоз… Но в сердце появилась щемящая тревога, она не уходила. С каждой секундой росла уверенность: да, здесь проходят сотни женщин, кто посещает родных, кто – на обследование или анализы, но именно эта пришла на аборт.

Я понимала, что должна двинуться к ней. Что надо остановить. Тем более что приходилось это делать часто. Не всегда меня слушали, бывало – и убегали, и ругались, и шли в другой день, но попытаться стоит всегда.

Но болел живот, болела голова, в глазах будто повисла пленка, ноги подкашивались… а в сердце заболело малодушие.

«Куда? А если она вовсе не на аборт? А как ты в полуобморочном состоянии будешь с ней разговаривать? Тоже мне, агитаторша с зеленым лицом!»

Ноги совсем ослабли, я вцепилась в дверной косяк, уткнулась в него носом. Пока собиралась с мыслями – девочки уже не было.

– Так, вот ты где! – подскочила врач. – Кто разрешал вставать самой? Ходишь – тогда марш на анализы!

Когда я вернулась, в нашей палате были, кроме оставшихся с ночи, еще две женщины. Одна – лет сорока пяти, а другая – та самая девочка. В халатиках и с ваточкой у локтевого сгиба.

Старшая докладывала, смеясь:

– Нет, какое там – оставить! У меня сын на днях женится, а я тут беременная? Нет, сейчас сделаю аборт и побегу к свадьбе все собирать!

Младшая не говорила ни слова.

– Вы носите брата для своего сына? – спросила я.

Женщина замолчала.

Начался разговор. Долгий, мучительный. Споры, убеждения. Слишком хорошо было понятно: поздно. Когда в сапогах и в регистратуре – еще можно. Когда в халате и с ваточкой – решение уже принято. Женщине просто жалко денег, жалко руку под ваточкой, жалко времени переобувания в тапочки. Это те ритуалы, которые дают понять: все уже сделано, осталось чуть-чуть. Зря, что ли, принесла халатик?

Говорили долго. Вчерашние соседки, с тремя и четырьмя абортами, бормотали: «Да, так и есть, понимать бы раньше». Будущая свекровь продолжала хихикать, но уже неуверенно, глядя на двух ровесниц. Восьмидесятилетняя бабушка подытожила: «Молодая, а какая мудрая! Правильно говорит!»

Господи, как страшно… Какие могут быть похвалы, когда молоденькая молчит и отворачивается? Когда полчаса назад я могла повиснуть на ней с криком «Не убивай!» или сказать шепотом, что под ее сердцем – уже живой, все понимающий малыш. А сейчас этот малыш будет зверски убит. Из-за записи в регистратуре, халатика и тапочек. Из-за моего предательства – и малыша, и Бога.

Нас, «вчерашних», увел доктор. Домой отпустили только меня. Мы вернулись в палату – там было пусто…

Вернулась домой. Подлые мысли успокаивали, убаюкивали: ты не могла, была слаба, ты и сейчас слаба, от тебя ничего не зависит…

Взяла с полки книгу. Оказались краткие жития святых.

Открыла на первой попавшейся странице, даже не поглядела, про кого читаю.

Строки, что я прочла, были о мучениках. Нескольких юных христиан после нечеловеческих пыток принесли обратно в темницу и бросили там. Без глаз, без пальцев, без кожи, изрезанные и изожженные, мученики… стали проповедовать Христа. И соузники уверовали и крестились.

…Мы собираемся на самолет. Сын радостно упаковывает плед с веселым Валли, он увезет его с собой.

А я увезу с собой память о своем предательстве. О своем предательстве Христа, распявшегося за каждого из нас. О своем грехе против Духа Святаго, давшего тому малышу живую душу. О своей вине в его крови. И в переломанной жизни его мамы, которая никогда не посмотрит с ним вместе мультфильм про доброго Валли и его любимую Еву.

И каждого, кто прочитал эти заметки, я прошу не повторять моей ошибки. Не думать, что это не наше дело, не решать за Господа, что «все равно не получится». Прошу – стоять за жизнь, в какой бы ситуации ни оказались.

Про Сашульку

Для каждой мамы ее детишки особенные. Никто на земле больше так не улыбается, так не лепечет и даже так не вредничает.

Для мамы-христианки тем более. Святые отцы, чьими трудами духовно вскормлены поколения христиан, в один ряд с иными радостями истинной жизни в Господе ставили ту ни с чем не сравнимую радость, когда верующая мать впервые слышит из уст младенца имя Христово.

Радость и чудо. Ими маленькая душенька способна питаться бесконечно. Вера в Христа дает малышу все радостное и чудесное, что только может быть на земле, поэтому дитя, знающее Христа, уже само – чудо. Каждая мама может рассказать вам столько изумительных историй из жизни такого малыша, что их хватит на целую книгу. Знакомство с верующим ребенком способно перевернуть жизнь самого закоренелого безбожника. Если же нет… Батюшка Алексий Грачев, описывая исцеление и духовное возрастание уверовавшей девочки (до воцерковления признанной «неполноценной»), писал: «Если после этого мне кто-то скажет, что Бога нет, я на него лишь с сожалением посмотрю…»

Господь посылает нам детей в определенные дни. Сколько бы ни старались добросовестные строгие врачи, подсчитывая очередной будущей маме день рождения ее чадушки, они никогда не предскажут этот день наверняка. Для христианина нет «просто пятницы» или «просто субботы», или просто такого-то числа. Его ребенок рожден в сочельник (помните – «Вдруг в сочельник самый, в ночь…») или в день Святителя Николая Чудотворца, чья древняя семейная икона провела годину лихолетья в старом сундуке, подальше от безбожных глаз, а теперь занимает достойное место в семейном иконостасе. Или это день великомученицы Анастасии, – может, потому что прабабушка, в честь нее нареченная, вымолила молодой паре долгожданное дитя? Или…

Мой сын родился в воскресенье. Неделя 4-я по Пасхе, о расслабленном. Сынишка тяжело выкарабкивался после трудных родов, по благословению я крестила его чином «страха смертнаго ради» в больнице, назвав в честь святого Александра Невского. Я еще не знала, что на просьбу моего мужа о молитве за маленького (размещенную в православных ресурсах интернета) среди первых откликнулись насельницы Свято-Тихвинского монастыря из Екатеринбурга, храм которого освящен в честь… Александра Невского! А выписали нас перед праздником святителя Николая Чудотворца, которому мы особо молились все девять месяцев. А еще день рождения Сашеньки пришелся на 2 мая, праздник праведной Матроны Московской. Совпадение? Два года прошло с тех пор, как мы ездили в Москву и, припав к ее мощам, просили избавить меня, грешную, от недугов и умолить Господа даровать нам ребеночка… Столько чудес вокруг твоего рождения, Сашулька, а ты, новорожденное почти пятикилограммовое чудо, сопел себе в колыбельке и ничего не ведал. Столько же событий окружают малыша в любой другой семье, надо только не бояться их рассмотреть, ведь главное чудо – рождение человека. Сначала – в мир земной, потом – в жизнь вечную, крещением. Ты растешь. Тебе уже четыре. Ты старательно, высунув язык, пишешь большие слова левой рукой (многие пугаются твоего «левшества», и ты уже знаешь, что крестятся – правой…). Ты и твои маленькие друзья любят бывать в храме, молиться Богу и ездить к святыням. Когда вы падаете на коленки перед Чашей, прихожане утирают слезы умиления. Глядя на вас, плачешь от счастья, плачешь и о своих грехах и радуешься, радуешься милости Божией. Как милосерд Господь, если дает нам, грешным, жить рядом с вами, чистыми, нежными, смешными – и мудрыми…

– Ой, мама! – Четырехлетний малыш замирает, восторженно глядя на стену. По стене ползет черный паук немаленьких размеров. – Мама, какой он красивый! Какую красоту Господь создает!

Саша берет альбом, ручку, пытается нарисовать ползущее Божие творение, приговаривая: «Какой ты красивый! Как звездочка!»

Кружок с черточками во все стороны дорисован. Через рисунок прыгает кошка, она тоже заинтересовалась пауком, только интерес ее явно не эстетический.

– Мам, киска полюбоваться пришла?

– Боюсь, сынок, что она его скушать хочет…

Саша изумленно ахает и обращается к кошке:

– Да ты что, его же Господь создал, ты посмотри на иконы!

И с этими словами взял кошку за голову и повернул к домашнему иконостасу. Собеседница жалобно мяукнула и ретировалась. А сын восхищенным взглядом провожал уползающего паучка.

Сашулька на кухне. Помолившись, усаживается, качается на табуретке. Взглядом философа скользит по тарелке и задумчиво водит по ней ложкой.

– Сын, еду крестил? – кричу из комнаты.

– Да, мама!

И слышу дальше медленное, тихое, задумчивое рассуждение моего чада, явно не предназначенное для чужих ушей:

– Да… бывает ведь, что и не крещу еду… Есть на мне грех такой…

– Мама, а Тамерлан по-настоящему был или в сказке?

Широко распахнув глаза и приоткрыв ротик, слушает малыш. А мама, увлекшись, рассказывает все как есть: как армии непобедимого Тимур Ленга смешивали с землей поселения, зверски убивая всех на своем пути, как топтала его конница малышей, вышедших с пальмовыми ветвями встречать его у городских ворот. И как его изгнала от пределов Руси Матерь Божия, явившись ему в сонном видении с Небесным Воинством, как призрела Она на молитву русичей пред иконой Ея «Владимирской»… Сын с уважением, как юный воин на славного полководца, смотрит на икону Царицы Небесной.

И загорается:

– Сейчас пойду и папе про Тамерлана расскажу!

И начинает репетировать рассказ:

– Тамерлан был страшный, злобный… и наглый! А Матерь Божия с Ангелами его ка-ак выгнала!..

Сын смотрит утром в окно.

– Мама, смотри! Господь для нас создал снежок! Это ведь Господь создавал, радоваться надо! Он и ветер иногда дает, так надо, чтоб ветер подул, иногда, немножко. Все-все Господь создает!

И, подумав, уже не таким наставительным тоном:

– А кто Бога не любит, для тех, наверное, все просто бывает? Ну вот. А для нас Сам Господь создает. Вот как хорошо!

Из прежних лет.

Ну какой ребенок любит собирать игрушки! Тем более в неполные два года, когда вокруг столько интересного. Разбросать так, чтоб и папа, и мама запнулись и «не справились с управлением», влетев в шкаф, – это милое дело. А вот собрать за собой…

– Саша, собери игрушки!

Дитя укоризненно смотрит на меня, очевидно, взывая к самым нежным материнским чувствам.

– Саша, собери игрушки!

«Не сработало», – читается в глазах сына. Он разворачивается, начинает подбирать машинки и бормочет:

– Бозе, Бозе… ма-ги (помоги) Сасе…

Мы только начинаем говорить предложениями, еще нет двух лет. Саня по-своему называет Тех, к Кому обращается в молитве: есть Боженька, а есть «Боженичка», то есть Матерь Божия. Похоже, он еще не очень понимает, почему у Бога есть Матерь, приходится искать самые простые слова, чтоб объяснить это Чудо.

Сын слушает объяснения. Кивает головой. Показывает на икону:

– Это – Матуска Бозенькина!

Радуюсь: понял. И тут Саня тянет ко мне руки:

– А это – матуска Сасенькина!

Трехлетний сын, которому мы еще подставляем к кровати стульчик, чтоб во сне не упал, расспрашивает о священстве, о церковной иерархии. Таскает книги, открывает фотографии священников, епископов. Требует объяснить, прочитать, рассказать. Между делом спрашивает:

– Мам, а ты почему мне стул к кроватке ставишь? Ты меня любишь и волнуешься, чтоб я не стукнулся?

– Да, сыночек.

Думает, наморщив лобик.

– Мама, а этих вот батюшков, наверно, все христианины любят. Да?

– Да, сыночек…

Саша мечтательно потягивается:

– Эх… сколько же у них стульчиков около кроватки стоит!

Саше без месяца два года. Над кроваткой висит икона святого Александра Невского с частичкой покрова от святых мощей. «Князь Кисяндер», как выговаривает Саша. Он знает своего святого покровителя и при случае апеллирует именно к нему.

Читаю сыну книгу о Сергии Радонежском. Но вот время спать – Саша, как всегда, спать не намерен.

– Саш, а вот святой Сергий тоже бы сказал, что тебе надо спать! – прибегаю к последнему аргументу.

Сын хитро щурится и указывает на любимую икону:

– А князь Кисяндер?…

– Мама, мама! Я молитвы знаю! Даже знаешь какую!

Сын сосредотачивается и трепетно-серьезно выговаривает:

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго! Мам, а что это за молитва?

Вот так. Объяснить этому нежному росточку то, о чем рассуждали лишь лучшие умы человечества, знавшие сияние Божией славы. Ни больше ни меньше.

Начинаю. О Божием свете. О том, как в сердце стучит, живет, дышит молитва.

Сын пытается для себя пересказать:

– Да. Вот у меня сердце как стучало: тук-тук, тук-тук! А теперь должно стучать так: Господи, помилуй, Господи, помилуй! Мам, приложи ухо мне к грудке, послушай, а то я пока только «тук-тук» слышу… почему-то…

Саня остался один в комнате и молился своими словами. Потом рассказал:

– Мам, я вот о чем молился. Просил Господа, чтоб мир был не сатанский, а Божий. Чтобы мы были не грешники, а христианины. Чтобы ты, мама, была доброй, и все были тоже добрые…

В доброй сказке

С праздником Христова Рождества всегда неразрывно связаны рождественские истории. Придуманные и непридуманные, жалобные и милые. Про то, как чье-то доброе сердце отзывается на чужую скорбь, и сирота обретает семью, нищий – кров, а больной – надежду на выздоровление.

Думала ли я, что когда-то со мной произойдет настоящая рождественская история? Конечно же нет. Что Господь позовет меня кому-то помочь – это представить я как раз себе могла. Но вот другую «сторону баррикад»… Ни сиротой, ни нищим я не была, а здоровью можно было только позавидовать. До поры до времени.

Когда же здоровье вдруг решило внезапно меня подвести – тоже было не до рождественских историй. Установить причины не представлялось возможным, и я, как и многие в подобной ситуации, продолжала принимать лекарства, прописанные годы назад, наполнять жалобами интернет-блог и отвечать молчанием на бодрые вопросы: «Ну неужели ты все еще болеешь?»

От старца муж привез совет найти «доброго верующего врача»: подобная история была в монастыре с одним братом, но нашелся хороший доктор – и болезнь отступила. «И как его искать? – думала я, комкая в руке четки, привезенные из лавры. – Такие конечно же есть, но если бы я могла ходить и искать – то и врач был бы не нужен…»

Болезнь уверенно загоняла меня из реальной жизни в виртуальную. Господь не оставлял, посылал прекрасных друзей, с которыми мы вместе могли радоваться и молиться.

Однажды раздался звонок. Звонила одна из моих виртуальных подруг. В виртуале мы познакомились на одном форуме, а в реале могли бы никогда и не встретиться, ибо до Москвы от нас путь неблизкий. Человек, как я смогла понять, нежный, скромный, она всегда была готова присоединиться к молитве за больных и терпящих скорби, но никогда не участвовала ни в каких спорах и бурных обсуждениях.

– …Юль, передам трубку мужу, надо просто рассказать ему о течении болезни, он знаком с прекрасными специалистами… – И пока я обдумывала, в трубке зазвучал добрый, уверенный мужской голос.

– Но как я – и вам – расскажу? – забормотала я.

– Но я же доктор! – просто ответил голос.

Перед глазами встало лицо старца, виденное мною только на фотографиях. Простое и с хитринкой в глазах. «Нужен добрый верующий доктор…»

* * *

– Нет, мы с вами по МКАД не поедем, движение плохое, ой плохое! Но красиво как… Это вы нам погоду такую привезли. Была слякоть, а теперь смотрите, какая сказка! Центр пустой, провезу вас по городу, хоть посмотрите! – водитель выразительно махал рукой куда-то вперед.

Впервые за 10 лет я покинула Самарскую область. Когда решался вопрос, соглашаться или не соглашаться на предложение наших новых друзей приехать на обследование, здоровье внезапно улучшилось – ровно настолько, чтобы перенести дорогу. Ответ пришел сам собой, и вот я уже еду по московским дорогам, разглядывая заснеженные дома и деревья, на которые продолжает тихо опускаться сказочный пушистый снег. Дорога идет вверх, ей нет конца, и она похожа на новогоднюю елку, расцвеченную вместо гирлянд фарами машин.

Друзья встречали меня у гостиницы. Спокойный внимательный доктор Андрей и тоненькая Татьяна с нежными, по-детски радостно и широко распахнутыми глазами.

Если бы я знала… Мешает, мешает гордыня принимать помощь и просто благодарить за нее. Мои друзья взяли на себя все расходы, не позволили потратить ни копейки собственных денег, буквально завалили подарками.

Я не впадала в разбойники, и не проходил мимо меня быстрым шагом древний левит. Но когда мои друзья рассчитывались с «гостинником», в роли которого оказалась коротко стриженная дама в возрасте, похожая на дипломата «старой школы», – меня окончательно покинуло ощущение времени.

– Ты где? – спрашивали по телефону мои родные, оставшиеся дома.

И я, глядя из окна гостиничного номера на заснеженные клумбы, ели и фонтан, честно отвечала:

– Кажется, в доброй сказке.

Иконы в кабинете каждого доктора. Врачи, к которым меня привозили, были внимательны и тактичны. Не только обследовать, но еще и проследить, чтобы диагноз не вызвал у пациента уныния, – такое я видела впервые. Уныния и не было. Появилась надежда.

Одна из докторов потом звонила моим друзьям: «Я все думаю над этим случаем, что еще можно здесь попробовать сделать…»

Улицы. Скользко. Идем под руку с Таней. Добрый, участливый взгляд и добрые слова. Доктор Андрей – кардиолог… может, поэтому он когда-то сразу разглядел, какое у Тани большое и чуткое сердце?

Рядом с ними именно сердце начинает биться иначе. Ровнее, спокойнее. Строго следишь за собственными интонациями голоса, потому что чуть резче сказать – и это прозвучит преступной грубостью. А грубость рядом с ними и вовсе невозможна. Они – воплощенная нежность. И становилось понятно, почему – они и почему – я. Они просто органически не могли пройти мимо. Узнали – и пришли на помощь, причина – следствие. И по-другому для них никак.

В этой семье, продолжающей докторскую династию, подрастает маленький сын, умненький, задорный, веселый. С детства впитывает только доброе, не видя в семье ни тени плохого.

До сих пор тяжко, что из-за цейтнота пришлось расставаться на бегу. Их сынишка, наверное, обижается на меня, что впопыхах забыла я забрать для своего сына его подарок – рисунок и пластилинового петушка.

Я впервые при расставании еле держалась от слез. Но держалась – чтобы Таня не расстроилась из-за того, что расстроилась я. Три дня я была рядом с ними. И три дня они жили моими интересами, моими заботами и радовались моим радостям. Радуйтесь с радующимися, плачьте с плачущими…

Нет, это не сказка. Это быль. Пока рядом с нами живут такие люди… Ну, вы меня поняли. Можно надеяться. Держаться. Жить дальше. А кто в силах – «идти и поступать так же». Дай вам Бог этих сил.

А если для кого эта история – «лубок» и «экзальтация»… – то вам пора к кардиологу, господа. Чтобы срочно отвязать от своего сердца камень. Поверьте, он там совершенно ни к чему. Я теперь это точно знаю.

Саша и Настя

Да что ж болячка-то опять привязалась! Жить бы да радоваться, слушая, как любимый двоечник рассказывает, что на обед едят крабы, проливая на диван очередную чашку крепкого сладкого чая. По дороге в школу спокойно напоминать голосом Подлизы из «Мишек Гамми»: «Закрыть рот!» – а то холод собачий и снег прямо в рот сыплется… Нет ведь, тащишься по школьной лестнице с ребенкиным портфелем, а под ребро как дубину всунули и курочат… И в таком состоянии – еще за подол шубы дергают наверху-то лестницы!

– Мама, мама!!! НАСТЯ! Н-А-С-Т-Я!

– Мммм… – отзываюсь, уговаривая себя: «Еще немного, вот уже дверь класса…»

И только там – обернуться. И встретить исстрадавшийся, но полный оптимизма взгляд Лены. И увидеть нежную, как облачко, Настеньку, с ее трогательными отсутствующими зубками, что должны были вырасти еще в том году. Настеньку, дважды лежавшую в реанимации с так и не выясненной болезнью мозга. Настеньку, чьи вены оказались сожжены первой же системой, ножки изуродованы катетерами. Выписанной с комментариями «нечего ездить, вам нигде не скажут, что это такое».

– Настя пришла – смотрите на Сашу! – толкают друг друга девочки, краснея и хихикая.

Саше не до них, он уже снимает с парты стул для Насти, вешает ее портфель. Настя принимает все как должное, внимательно смотрит на маму, которая выкладывает Настины тетрадки с Винксами, пенал с Винксами и ставит на парту пакет – тоже с Винксами.

Саша несется к учительскому столу, трясет бедную учительницу: «Настя, Настя пришла!»

Пока мы с Настиной мамой обмениваемся новостями, наши дети уже подсели друг к другу и оживленно что-то обсуждают…

Забираю Сашу после уроков. За Настей тоже приходят. «Мы – пингвины!» – вспоминает Саша их старую игру. «Чив-чив», – отзывается Настя.

Идем. Лялек не оторвать друг от друга. Саша трогательно оберегает ее, поддерживает. А разговаривают они всю дорогу просто: чив-чив. Только интонацию меняют. Все ж понятно без слов.

Доходим до детской площадки. Ну и где Сашина знаменитая «отмазка» на тему «я трус и никуда не пойду»? Лихо катается с горки, скачет по обледеневшим досочкам на цепях, отвыкшим за зиму от детских ног. Настя смотрит на него с поистине материнской тревогой, уговаривает не лихачить, но Сашу не остановить!

– Дети, по домам!

– А нам не холодно! – кричит Настя.

– Ну конечно, им не холодно, они же пингвины, – бурчу я, глядя на Ленины сапожки на тонюсеньких высоких каблуках. Все-таки насколько они миниатюрные и насколько мы… – эх!

Еле-еле растаскиваем по домам. Все-таки родимые двадцать мороза и ветер – не самая прогулочная погода.

– Мама, мама, а можно мы с Настей каждый день будем ходить после школы на эту площадку? Каждый-каждый… ну, пока совсем уж взрослыми не станем?

Вот мы и дома. Саша скачет в одной штанине по дивану, вопит на весь дом:

 
– Чунга-чанга, синий небосвод,
Чунга-чанга… просто обормот!
 

И злодейски хохочет.

Как там, в песне-то. Чунга-чанга… Небо видит нас.

Концерт в Утевке

Чего ни в коем случае нельзя делать – это детям диски доверять. Сама виновата: «Поищи мне, сыночек, диск…» Сыночек поискал-поискал да и ушел, надоело ему. А пизанская башня из дисков, в процессе поиска сооруженная, постояла-постояла да и рухнула. Как говорится – а убираться все равно было нужно.

Одна коробка раскрылась. Поверх обложки стремительным почерком – несколько строк: «Батюшке Димитрию и его семье – помощи Божией!» И подпись на самом диске. Это альбом песен Светланы Копыловой. Если меня спросят, откуда взялся диск, – я не моргнув глазом отвечу: «Из Утевки!»

Утевка – это такое село в 60 километрах от нашего поселка. Село старинное, с вековой историей и величественным храмом. А прославилось это село на весь мир одним-единственным человеком. Не стоит, говорят, село без праведника. Вот и явил Господь в Утевке праведника Своего.

Григорий Журавлев родился в 1858 году в крестьянской семье. Инвалид с детства, он не имел ни рук, ни ног. Однако семья смиренно приняла свой крест и как могла заботилась о мальчике. Рассказывают, что ребенок имел невероятное рвение к храмовым службам: если некому было отвезти его в церковь, то он ложился на землю и катился по траве до церковного порога. Когда он подрос, родные позаботились о том, чтобы он мог посещать школу. Впоследствии он экстерном закончил Самарскую мужскую гимназию.

С некоторых пор мальчика стали заставать за таким занятием: взяв в рот палку, он рисовал на земле. Рисунки были необычайного мастерства. Земляки смогли определить инвалида Григория на учение к самарским художникам. Вернулся Журавлев в село мастером-иконописцем. Он создавал иконы, а при помощи братьев смог расписать утевский храм в честь святой Троицы. Создание фресок было настоящим подвигом для Григория: иконописца поднимали под купол храма на специальных приспособлениях, ремни врезались в тело, рот немел и распухал. Слава о Григории стала всероссийской, когда он преподнес в подарок цесаревичу Николаю – будущему императору Николаю Второму – икону святителя Николая Чудотворца. Иконописец был вызван в Санкт-Петербург и встречался там с августейшей семьей. Мастеру была назначена немалая пенсия, но Григорий, живший поистине аскетично, приобретал на эти средства краски и продолжал работать и славить Бога. Сохранились воспоминания, что Григорий никогда не роптал на свою участь, любил пошутить и был человеком жизнерадостным.

Впервые приехав к утевскому храму, мы сразу отправились к могилке праведника Григория. Стояли на коленях у креста и думали о настоящем воине Христовом, который не впал в уныние, не отчаялся и не озлобился, а всей своей жизнью прославил Господа. К его иконам – тянешься. К «современному» письму всегда относилась тяжело, но иконы Журавлева – это другое. Молишься перед ними – и чувствуешь, как он молится вместе с тобой.

 
…Еще мечтал он рисовать,
Ведь мог он кисть во рту держать,
И рисовать он стал Того,
Кто сотворил таким его.
 

Так поет о Григории Светлана Копылова. Примерно в то же время я узнала ее песни. Искренние и прямодушные, они появились как стена, на которую можно опереться. И меня нисколько не удивило известие, что автор этих песен отменила зарубежную поездку и приняла приглашение выступить на концерте в честь престольного праздника утевского храма.

В тот день, когда исполнительница должна была вот-вот проехать по дороге из самарского аэропорта в Утевку – то есть мимо моего окна, – я умудрилась заболеть. Лежала в кровати и ждала, подействуют ли лекарства, когда муж рассказал мне о престольном празднике, о визите певицы и о том, что мы приглашены на концерт.

– Поехали! Поехали! – закричал сын – главный поклонник творчества Светланы Копыловой в нашей семье, стаскивая с меня одеяло.

И я поняла, что не могу лишить своих родных такого праздника. Через считаные минуты муж заводил машину, я пила горстями таблетки, а сын, вне себя от радости, скакал и громко пел, забывая закончить, то одну, то другую песню.

И вот мы на месте, у Свято-Троицкого храма. Кое-как поднявшись (ехать пришлось лежа), я выбралась из машины и отправилась на поиски сына, который выскочил первым, уже умчался в церковь-именинницу и спрятался где-то в березовом убранстве храма.

Затем отправились к клубу. Было тепло и солнечно, приглашенные стояли на улице. Говорили о том, что гостья уже прибыла, однако произошло недоразумение: в аэропорту потерялся багаж. «Искушение…» – говорил кто-то. «Так и есть, в дорожном платье и только с гитарой в руке», – отзывались ему. «И как она теперь?…» Сын даже всхлипнул, волнуясь за любимую певицу.

В дорожном платье и с гитарой в руке. Так и вышла на сцену Светлана Вадимовна. Горячо поприветствовала зрителей, поздравила с святым Праздником – и взяла первые аккорды.

Зал на глазах преображался. Кто-то изумленно смотрел на сцену, будто недоумевая, какая такая сила переворачивает сейчас все внутри. Кто-то плакал навзрыд, кто-то улыбался сквозь слезы.

– Что вам еще спеть, мои дорогие? – спрашивала исполнительница.

Люди называли каждый свою любимую песню. Один раз мой сын громче всех закричал: «Про слезинку грешника!»

– Ну, что ж, – улыбнулась Светлана Вадимовна. – Специально для Александра…

Остальные слова потонули в хохоте, закончившемся только с первыми словами песни. А Саша застеснялся, залез под кресло и там слушал долгожданные строки:

 
По лесенке прозрачной, как звездные лучи,
Спускались осторожно сто ангелов в ночи
И разошлись, простившись, по весям кто куда
Исполнить повеленье, что Сам Господь им дал.
 

Багаж, кстати, нашелся и был доставлен в Утевку как раз к завершению концерта.

Уезжали из Утевки поздно ночью. Сын ронял диски, прижимал к себе книгу текстов Светланы с подписью «Дорогому Александру» и сонным голосом вспоминал, как певица поделилась с ним минеральной водичкой, когда он мужественно отказался от «нельзяшной» газировки, которой угощали детишек.

Снова поставить диск. Найти ту самую, про Утевку. Про Григория Журавлева. Так просто и по-детски:

 
Ну, а потом его душа
Летела, как воздушный шар,
Прочь от земли, под кров Того,
Кто сотворил таким его.
 

– Мам, я тоже так хочу – к Богу, – шептал Санька, засыпая.