Read the book: «Нас могут услышать»

Пролог. Право на крик

Я пишу это не для того, чтобы меня жалели. Ненавижу жалость. Я пишу это, потому что внутри меня столько всего накопилось за эти годы, что если не выписать – взорвусь. Или просто перестану чувствовать, а это, наверное, еще страшнее.

Мне немного за двадцать. Я веду блог, играю на гитаре и пытаюсь не сдохнуть в этом мире, который с самого моего детства почему-то решил, что со мной можно все.

Но самое смешное – я все еще здесь. Я все еще хочу жить. Я все еще хочу петь, снимать видео, собирать лайки и доказывать всем этим ублюдкам, что я не просто выжила – я буду жить так, как они даже представить не могут.

Это не хронология. Это просто куски. Как пазл, который я всю жизнь собираю заново.

Часть 1. Детство в трусах и майке

Дверь, которую не откроют

Мне девять лет. Я дома. В майке и трусах – жарко, лето. Мать что-то там себе придумала, и в какой-то момент – дверь заперта.

Она выгнала меня. В трусах и майке. В подъезд. Ребенка.

Я стояла и плакала. Умоляла её открыть. Просила, кричала сквозь слёзы: «Пожалуйста, не надо, я боюсь». Боялась, что сейчас выйдет какой-нибудь мужчина. Сосед. Чужой. Кто угодно. Увидит меня. В трусах. Маленькую. Одну.

А она не открывала.

Я простояла там минут десять. Может, больше. Время в подъезде тянется иначе, когда ты в трусах и молишься, чтобы лифт не загудел.

Помню только этот холод, который идет не от бетона, а от понимания: ты здесь не нужна. В любой момент тебя могут выкинуть, как мусор.

Потом она, конечно, открыла. Но осадок остался навсегда.

Мать всегда была жесткой. Отстраненной. Я не помню, чтобы она спрашивала, как у меня дела. Я помню: «Тварь, сука, почему не убралась?» Мне было девять.

Я не могла дружить с девочками – женский образ в ее голове был опасностью. Она давила, контролировала, выгоняла. Иногда из-за пыли. Иногда просто так.

К одиннадцати годам я уже всегда одевалась «как на улицу» – просто чтобы в любой момент быть готовой, если придется уходить. Рюкзак, документы, минимум вещей. Я жила в режиме эвакуации с детства.

Чужой голос в трубке

Я почти не помню его лица.

В голове – только обрывки. Чей-то голос, искажённый трубкой. Чьё-то имя, которое мать произносила с такой злостью, будто выплёвывала косточку.

– Он плохой. Чужой. Алкаш.

Она повторяла это так часто, что я поверила: да, чужой. Не наш. Не нужный.

Но почему-то я его не ненавидела.

Может, потому что его не было рядом, и я могла придумать себе любого отца. Того, кто приходит, а не уходит. Того, кто защищает, а не выгоняет. А может, просто потому что он был мой.

Спустя годы мать обмолвилась. Сказала, что он приходил. Когда я была маленькая. Стоял где-то там, в дверях, а может, во дворе. Увидел, как я назвала другого человека папой. И заплакал.

Она рассказала это между делом, будто неважно. А я зацепилась. Значит, ему было не всё равно. Значит, он не просто забыл. Он помнил. Ему было больно.

Он умер, когда я училась в седьмом классе. Туберкулёз. Четвёртая стадия.

Перед смертью мы начали общаться. Я сама нашла его. Набрала и сказала:

– Алло… это я. Твоя дочь.

Как же страшно было произносить эти слова. Потому что человек на том конце, кажется, забыл, что я вообще существую.

Я звонила почти месяц. Говорила ему: «Пап, всё будет хорошо. Ты выздоровеешь. Мы ещё увидимся».

Я врала. Врала ему, врала себе. Но, наверное, иногда ложь – это единственное, что держит на плаву.

А потом в один день трубку никто не взял.

Я звонила снова. И снова. Тишина.

Он умер. И я потеряла то, что так долго искала. Даже не отца – он им никогда не был. Я потеряла надежду, что у меня хоть кто-то есть.

То, о чём не говорят

Мне было десять.

Он насиловал меня. Я не понимала тогда, что это так называется. Я просто чувствовала: это плохо. Очень плохо.

Так плохо, что нельзя никому говорить.

Он покупал мне подарки. Чтобы я молчала.

Я брала. Я была ребёнком. Я думала: он добрый. Я не понимала, что игрушки – это плата за моё молчание.

Я никому не сказала. Матери нельзя было говорить. Она бы не защитила. Она бы выгнала. Я знала это точно.

Поэтому я молчала.