Read the book: «Махакали. Взгляд назад. Книга 3»

«В основе книги — реальные события, однако все имена и фамилии изменены. Где заканчивается память и начинается отражение в зеркале сознания — решать вам».

Глава 1. Огненная энергия: предчувствие и расплата

За шесть лет до переезда в Лооустоун…

2016 год. Сочи. Город, который обычно дышал солью, ветром и вечной спешкой, в тот год будто затаил дыхание, готовясь к чему‑то неизбежному. Я ещё не знала Кришны, Нараяны, Шивы и других богов — не как живых голосов внутри себя, а как страниц из книг, как имён, что шепчут в храмах. Моё понимание мира строилось на другом: на китайской медицине, на ритмах тела, на поиске баланса в каждом вдохе.

За пять дней до моего тридцатилетия со мной произошла странная история. Огненная энергия — густая, яркая, почти осязаемая — в большом количестве зашла в моё тело. Ничего подобного раньше не случалось. Она не жгла, но меняла: я ощущала себя иначе — сильнее, увереннее, будто внутри зажгли фонарь, который разгонял привычную тень сомнений. Даже движения стали резче, собраннее, в них появилась какая‑то новая точность.

«Что со мной происходит?» — этот вопрос я задавала себе не раз, прислушиваясь к себе, как к незнакомому инструменту, который вдруг зазвучал на другой ноте.

В тот период я уже год практиковала китайскую медицину, изучала медицинские мантры, искала в них не магию, а метод — способ помочь телу вернуть равновесие. На мантре разрушения Сяо я остановилась, будто уткнулась в невидимую стену. Эта мантра помогала разрушать камни в почках, убирать кисты в теле, и овладеть техникой её использования было для меня крайне важно. Но как именно направлять эту силу, я не понимала. Слова звучали, а механизм оставался загадкой.

Жизнь сама создала обстоятельства, которые должны были помочь мне обрести нужный опыт.

Перед домом нашей квартиры в Сочи застройщик приступил к строительству нового многоэтажного дома. Он нарушил все правила и законы: поставил девятиэтажное здание вплотную к моим окнам, которые выходили только в одну сторону. Дом закрывал не просто солнце — он забирал свет, превращая наши комнаты в полутени, где даже днём приходилось включать лампу.

Однажды, медитируя, я увидела чёткий, пугающе реальный образ: кусок фанеры, которую использовали для опалубки, срывается с высоты и летит прямо в моё витражное окно. В тот момент на кровати в той комнате спала моя дочка Есита. От этого видения меня бросило в холод. Я открыла глаза, сердце колотилось где‑то в горле. Вышла на балкон, посмотрела по сторонам, прикидывая, может ли такое случиться.

Этажом ниже на своём балконе стоял сосед — Пчелкин Дима. Увидев меня, он поздоровался. Я не выдержала и крикнула:

— Дим, как ты думаешь, с этой стройки может к нам в окна прилететь фанера, ту, что они используют для опалубки?

— Чисто физически, если исходить из законов физики, она упасть может. Но центр падения будет вниз, к тебе точно не прилетит, — смеялся он, будто сама мысль о такой угрозе была нелепой.

— Спасибо, успокоил! — попыталась улыбнуться я, но тревога не уходила.

— Ты что, думаешь, что к тебе фанера может прилететь? — продолжал он подшучивать.

— Стройка не защищена. Нам на голову и кирпич прилететь может! — настаивала я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

— Не переживай! — он всё улыбался, не понимая, что для меня это не паника, а холодный расчёт, рождённый из предчувствия.

Я вернулась в комнату, прилегла, пытаясь уснуть, но картинки и образы мелькали перед глазами, как обрывки плёнки, которую кто‑то быстро прокручивал. Какие‑то пазлы крутились в сознании, не желая складываться. Я вертела их, пыталась собрать в единую картину, и вдруг — щёлчок. Образ стал завершённым, чётким, как фотография, проявленная в тёмной комнате. Я увидела, что мне нужно сделать и что произойдёт в будущем.

Вскочив с кровати, я быстрым шагом вышла на улицу, заперев дверь в квартиру. Прошла на детскую площадку, где бегали Ник с Еситой, махнула им, чтобы не волновались, и направилась в полицейский участок. Там я написала заявление участковому, стараясь формулировать всё максимально ясно:

«Заявление.

Прошу взять под контроль незащищённое строительство многоэтажного дома, которое возводится застройщиком Д. Сергеем рядом с моим жилым домом. Велика вероятность падения строительных материалов на головы жителей соседнего дома, в котором живём мы. Строительство ведётся с нарушениями техники безопасности. Предупреждаю вас о возможном причинении материального ущерба, а также угрозе жизни посредством падения фанеры, которую используют для опалубки».

Участковый читал его, откровенно улыбаясь, будто перед ним лежала записка из детского сочинения.

— Строительство ведётся с разрешения администрации, и всё у него по закону. Я не знаю, чем полиция может помочь в данном вопросе? — спокойно ответил он.

— Я просто предупредила о том, что это строительство опасно для тех, кто рядом с ним живёт и ходит. Полиция будет заниматься данным вопросом, если что‑то произойдёт или когда произойдёт? — настаивала я.

— Вас понял, но всё же с данным вопросом вам в администрацию надо обратиться, — повторил он, аккуратно складывая лист.

Я ушла, и какое‑то время этот вопрос перестал меня тревожить — пока однажды, спустя две недели, мы с детьми возвращались с моря. День выдался хорошим: тёплое море, смех, брызги, бесконечное купание. Мы наплавались от души, счастливые и уставшие. Подъехали к дому, и я сразу заметила: рядом с подъездом стоит толпа людей. Все соседи были на улице, будто их вынесло наружу какой‑то общей тревогой.

Я вышла из машины — проехать на парковку не получалось из‑за скопления людей.

— Дети, сидите в машине. Я схожу узнаю, что произошло. Ник, ты за старшего, присмотри за Еситой! — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже поднималась волна тревоги.

— Хорошо, — ответил он, девятилетний, но в тот момент вдруг ставший серьёзным, будто на его плечи легла ответственность, которую он был готов нести.

Я подошла к людям. Жена Димы Пчелкина, увидев меня, радостно улыбнулась, но в её глазах было не сочувствие, а какое‑то странное, почти лихорадочное облегчение.

— Твоя фанера прилетела тебе в витражное окно! Тебе его уже заменили. Смотри, вон участковый бегает, застройщик! — смеялась она, будто эта катастрофа была не бедой, а долгожданным доказательством моей правоты.

— Как? Фанера упала с девятого этажа? Она же могла убить кого‑то, кто в тот момент выходил из подъезда? — меня охватил ужас от осознания того, насколько близко беда прошла от нас.

— Никто не пострадал. Иди поговори с застройщиком, он на парковке ждёт тебя! — махнула она в сторону.

Я прошла на парковку. Застройщик сидел на корточках, упираясь спиной в стену, будто пытался слиться с ней, стать незаметным. Рядом стоял участковый, держа в руках моё заявление, написанное две недели назад.

— Откуда ты знала про фанеру? Ты две недели тому назад написала это заявление, я не успел провести проверку по данному факту. Не знаю, что теперь рапортовать начальству, — обратился ко мне участковый, в его голосе звучала не злость, а растерянность человека, столкнувшегося с необъяснимым.

— Незащищённая стройка. Это же очевидно, что с неё что‑то может упасть и прилететь, — ответила я, не пытаясь казаться загадочной.

— Я всё понимаю, но ты что, это видела в будущем? — не унимался он.

Я не успела ответить, как застройщик резко произнёс:

— Почему из пятидесяти четырёх квартир фанера прилетела именно к тебе? Почему?

— У меня нет ответа на ваш вопрос, но у меня есть вопрос к вам, — спокойно ответила я. — Почему вы ведёте строительство и не думаете о безопасности людей, которые живут в нашем доме?

Он мне тоже не ответил. Тогда я вернулась к машине, переставила её на парковку. Люди постепенно расходились, моё окно заменили, но эта история, казалось, ничему не научила этого «горе»-строителя. Уже через неделю он привёз блоки и выставил их таким образом, что одна связка стояла на другой. Все, кто проезжал на машине на парковку или шёл к подъезду, так или иначе проходили мимо этой неустойчивой колонны, которая к тому же имела явный наклон в сторону пешеходов и автомобилей.

Увидев это, я поняла: опасность реальна. Она могла причинить вред, а то и вовсе кого‑то убить — моих соседей, моих детей, меня. Осознание этого ударило по нервам, как ледяной поток. Я решила обратиться напрямую к застройщику, позвонила ему:

— Сергей, добрый день. Наверное, вы не знаете. Ваши строители выгрузили блоки, выставив их друг на друга. Связка блоков имеет большой вес, это небезопасно для жителей нашего дома.

— Всё я видел. Мне пофиг. Они скоро все материалы поднимут на этажи и используют, — бросил он и тут же отключился.

Я вышла на балкон. Даже с моего третьего этажа было видно, насколько сильно они наклонились — будто ждали лишь малейшего толчка, чтобы рухнуть.

«Какой наглец этот застройщик! Какой опасности он подвергает нас!» — подумала я, и в этот момент во мне вспыхнуло не просто возмущение, а желание проучить его. Я вспомнила о мантре Сяо — мантре разрушения, которая, как я верила, могла влиять на материальные предметы.

Мысленно я положила руки на блоки и несколько раз, соблюдая технику, которую применяла с мантрой Сяо, произнесла:

— Сяо… Сяо…

Открыла глаза. Блоки стояли на месте, ничего не разрушилось.

«Как же работает эта мантра? Мантра разрушения… Она влияет на любой предмет материального мира. Я думала, что блоки в тот же момент должны были разлететься в разные стороны, пока никто мимо не идёт и не едет!»

Тогда я решила проделать подобное и с самим новым домом. С балкона я смотрела, как надо мной нависает огромное девятиэтажное строение, серое, угрюмое, словно готовое поглотить свет. Я закрыла глаза, мысленно положила руки на самый верхний этаж и снова произнесла мантру:

— Сяо… Сяо…

Чего я ожидала в тот момент, я и сама не знала. Просто делала, потому что не верила в результат, но и не могла оставить всё как есть.

Как через две недели ранним утром, часов в шесть, я услышала грохот. Он ворвался в сон, как удар колокола. Я выбежала на балкон посмотреть, что за шум, и увидела: блоки упали и катились по всей улице, завалив машину соседа.

— Блоки упали! — крикнула я на весь двор и быстро побежала вниз.

Я была первой, кто вышел, и, не раздумывая, встала на самую вершину этих руин — на самую пику горы из поломанных блоков, будто хотела показать, что не боюсь ни обломков, ни последствий. Кто‑то уже вызвал полицию, прокуратуру. Когда все приехали, я так и стояла там, спокойная, собранная, глядя на хаос, который стал подтверждением моей тревоги.

Экспертиза о случившемся дала сухое объяснение:

— Ночью шёл дождь, и дощечку, на которой стояли блоки, подмыло. Блоки под большой тяжестью наклонились и упали, — сказал оценщик, будто этим простым физическим объяснением можно было закрыть всю историю.

— А если бы кто‑то шёл или проезжал на парковку?! — возмутилась я, чувствуя, как в груди поднимается волна негодования.

— Этот вопрос к застройщику! — сухо ответил он.

— А что ему вопросы задавать?! Я ему звонила и говорила о том, что блоки стоят небезопасно для жизни жителей, как и в целом весь этот новый дом, эта страшная высотка! — голос мой звучал твёрдо, без истерики, просто как констатация факта.

Глаза застройщика расширились. Я видела, что в нём появился страх — не перед законом, а перед чем‑то большим, перед тем, что он не мог контролировать. Он отвёл меня в сторону:

— Туласи, я знаю, что у тебя нет парковочного места. Давай в этом новом доме я подарю тебе парковку. Пусть с этим новым домом ничего не случится.

— Подари. Я не успела купить у тебя в нашем доме место. Но если ты предлагаешь, я не откажусь, — ответила я спокойно, понимая, что это не извинение, а попытка купить тишину.

Так застройщик подарил мне парковку. Но это не спасло его. Потому что через два месяца я вновь услышала крики жителей нашего дома — громкие, отчаянные, полные ужаса. Кто‑то громко ахал, кричал. Мы с детьми вышли из дома посмотреть, что случилось.

Зара, моя соседка через лестницу, кричала громче всех:

— Смотрите, дом… этот дом упадёт… ааааа! Он упадёт на наш. Он завалит нас!

Она схватила меня за руку, потащила, показывая, где началось обрушение высотки:

— Смотри, парковка, первый этаж, видишь? Ты видишь? Это всё. Дом рухнет. Ты только представь? Нам спать опасно в нашем доме. Этот завалит нас!

Я стояла рядом, спокойная, как удав. Внутри не было ни паники, ни страха — только холодная ясность.

— Да, я вижу, — ответила я без какого‑либо страха, глядя на то, как центр потолка парковки был сломан внутрь, а плиты смотрели вниз треугольником. Дом, давя огромной массой на этот центр, действительно мог рухнуть в любой момент.

Пока мы стояли на площадке, прилетел взмыленный застройщик. Огромные металлические подпорки заносили на парковку, что‑то варили, чинили, пытались удержать то, что уже начало рассыпаться. Так по сей день тот дом признан аварийным. Он так и стоит в недостроенном виде, хотя бесстрашные и отчаянные люди, несмотря на его ненадёжность, заехали в него, сделали ремонты и живут. Сообща они даже смогли протянуть коммуникации, установить лифт и за свой собственный счёт доделать крышу, потому что застройщика обанкротили и посадили на пять лет в тюрьму — отдохнуть и подумать о жизни.

Откуда пришла ко мне эта огненная энергия в 2016 году, я ещё не знала — до самого 2023 года, до дня, когда я начала изучать ведическую астрологию и нашла всему объяснение. Если бы мне в мои тридцать лет сделали ведическую карту и рассказали всё, что в ней видно обо мне, я бы никогда не поверила в астрологию. До тридцати лет я жила в состоянии «божьего одуванчика»: совершала красивые, любящие, милосердные поступки, была открыта миру и людям.

Мой гороскоп объясняет, что доброта и чувственная натура — это плоды экзальтированной Венеры. Но это была только часть моей личности. В будущем меня ждал очень интересный сюрприз. Подобно тому, как Богиня Парвати не знала о своей форме Кали, я не знала, что эта же форма есть и у меня. Именно она объясняла приход той немыслимо сильной огненной энергии, которая однажды стала очевидна и для других.

В тот 2016 год наш многоэтажный дом отключили от света и воды за неуплату жильцами. Жить в бетонных стенах в феврале месяце с детьми было просто невозможно. Поэтому мы переехали в город Энгельс, в родительский дом. И началась новая глава жизни — та, где я достигну пика энергии Кали, осознав в себе и состояние Махакали.

Глава 2. Очки и усы: язык их дружбы

Что мне нравилось в мужчинах, так это молчание, юмор, сдержанность, сила — и, конечно же, ум. Не показная бравада, не громкие слова, а та тихая уверенность, которая чувствуется в каждом движении. В нашем посёлке в Сочи я общалась со многими, но именно Лаша нравился мне больше всех — потому что в нём удивительным образом уживались все эти качества.

Он приходил к нам домой очень часто, будто сам воздух в нашем доме был ему по душе. Помогал с сантехникой, с другими бытовыми вопросами — и делал это не напоказ, без лишних слов, будто помогать было для него так же естественно, как дышать. Помогал собрать мебель, приносил всякие вкусняшки детям, играл с ними, и в его внимательности не было ни снисходительности, ни желания заслужить похвалу — только искреннее участие.

С Ником у них сложились особенные, живые отношения — не как у взрослого и ребёнка, а как у двух мальчишек, которым просто весело вместе. Однажды ночью Лаша, поддавшись озорному порыву, тихонько нарисовал на лице Ника очки и усы. Утром Ник, увидев это художество в зеркале, смеялся и возмущался одновременно — в его голосе смешивались обида и восторг от самой дерзости этой проделки.

— Лаша, зачем ты мне нарисовал на лице это? Я тоже сегодня ночью нарисую тебе что‑нибудь. Вот увидишь! — грозил он, но в его глазах уже плясали смешинки.

— Ха‑ха‑ха! Попробуй! — смеялся над ним Лаша, и в этом смехе не было ни капли злорадства — только радость от того, что можно быть с этим мальчишкой вот так, без масок и церемоний.

Днём мы играли в настольные игры. Это были настоящие баталии: Ник и Лаша громко кричали, хохотали, поддразнивали друг друга. Ник подбирал разные тактики: то подхалимничал, пытаясь выпросить поблажку, то вдруг резко бил своим ходом фишки Лаши и злобно, но счастливо хохотал, торжествуя. Потом Лаша «наказывал» его — и круг повторялся. Мы с Еситой сидели рядом, смеялись, наблюдая за этими битвами, и в тот момент казалось, что нет ничего важнее этого общего смеха, этой простой радости быть вместе.

Вечером мы смотрели кино на большом телевизоре в зале. Ели чипсы, пили колу, укутывались в пледы, и время будто замедлялось, растягиваясь в уютную, тёплую бесконечность. Впервые Ник и Лаша провели мирный вечер — без розыгрышей, без подвохов, просто рядом. Но ночью лицо Ника вновь оказалось разрисовано: Лаша снова нарисовал ему очки и усы — будто не мог устоять перед этим маленьким ритуалом их дружбы.

Утром Ник проснулся, когда мы с Лашей уже пили кофе. Они сидели за столом, тихо переговаривались, и в этой тишине тоже была своя теплота. Я краем глаза заметила лицо Ника, и Лаша, уловив мою реакцию, тут же шепнул, прикрывая улыбку ладонью:

— Тише! Тише!

Ник важно ходил по комнате, надевал рубашку, брюки, старался выглядеть серьёзным, будто ничего необычного не происходило. Он посмотрел на нас, пошевелил нарисованными усами и вдруг сказал, и в этих словах прозвучала какая‑то новая, трогательная взрослость:

— Я понял. Как хорошо, когда мы с Лашей друзья. Я сегодня всю ночь не спал, думал, что он придёт нарисовать на моём лице что‑нибудь, но мы с ним вчера провели классный вечер, и он не стал ничего делать такого.

Сын положил рюкзак на порог. Я ждала, когда же он зайдёт в ванную, чтобы умыться, но он пошёл мимо, к двери, и начал обуваться. Тогда я строго, но не сердито сказала:

— Иди хотя бы умойся и почисть зубы!

Ник снял обувь, положил рюкзак, зашёл в ванную, закрыл дверь — и через пару секунд мы услышали громкий, отчаянный, но совершенно не злой крик:

— Ла‑а‑аша‑а‑а!

Глава 3. Жар в ладонях: первый сеанс

Лаша был моим первым пациентом, которому я сняла изжогу за один сеанс. Более того — он был первым человеком, на ком я решилась опробовать метод Бьена Чуэ. В тот день всё казалось одновременно пугающе новым и до странности правильным, будто сама жизнь подталкивала меня сделать этот шаг.

Телефонный звонок ворвался в тишину квартиры резким, настойчивым звуком. Я схватила трубку и сразу узнала голос Лаши — хриплый, сдавленный, в нём слышалась не просто боль, а настоящая паника.

— Туласи, у меня страшная изжога, помоги мне, — выдохнул он.

— Идти можешь? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже всё напряглось, собираясь в тугую пружину готовности.

— Да… Мама хочет вызвать скорую. У меня всё горит внутри. Я даже попить воды не могу — мне так плохо!

— Срочно иди ко мне, — твёрдо сказала я. — Не жди, не думай. Иди.

Пока он шёл, я достала рабочий стол и поставила его посередине комнаты. Пространство должно было быть свободным, чтобы энергия текла ровно, не натыкаясь на углы и лишние предметы. Лаша пришёл быстро — он жил в соседнем доме, и, наверное, шёл почти бегом, несмотря на боль. Он лёг на стол, тяжело дыша, будто каждое движение давалось с усилием.

Я положила на него свою руку.

— У тебя что, температура? — тут же спросил он, вздрагивая.

— Нет. Тихо, я диагностирую тебя, — прошептала я, закрывая глаза на мгновение, чтобы настроиться на его ритм.

— От тебя сильный жар идёт, — пробормотал он, будто не веря собственным ощущениям.

В тот момент я и сама чувствовала этот жар — он не был болезнью, он был силой, которая искала выход.

— Лаша, у тебя проблема с сердцем. Это жар из сердца. Изжога — только симптом, а корень — там, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он услышал не только слова, но и уверенность в них.

— У меня никогда не болело сердце, — возразил он, но в голосе уже не было прежней твёрдости, только растерянность.

— Лежи, отдыхай. Сейчас я уберу эту изжогу. Вот смотри, сейчас я положила свою руку тебе на печень. Твоя печень зелёная.

— Я чувствую, как от твоей руки идёт жар внутрь меня, — прошептал он, не отрывая взгляда от моей ладони.

— Ничего не бойся. Расслабься. Теперь я пойду в твоё сердце. Сердце красное.

Он сглотнул, будто пытался проглотить не только слюну, но и свой страх.

— Теперь я иду в твой желудок. Желудок жёлтый и здоровый, — произнесла я, перемещая руку, и в этот момент в комнате будто стало чуть светлее, будто сама атмосфера откликалась на движение энергии.

— Твои руки такие горячие! — снова выдохнул он, и в этом восклицании было не возмущение, а изумление человека, который сталкивается с чем‑то, не укладывающимся в привычные рамки.

— Изжога есть? — смотрела на него я и улыбалась — не весело, а спокойно, с той внутренней тишиной, которая приходит, когда делаешь то, что должно.

Он замер, прислушиваясь к себе, будто впервые в жизни по-настоящему ощущал собственное тело.

— Нет, — наконец ответил он, выпучив на меня свои большие карие глаза. — Изжоги нет… Но что за слабость в ногах?

Он попытался встать, но ноги его совсем не держали. От страха и непонимания того, что с ним происходит, он неловко рухнул на пол и пополз к двери, будто хотел убежать от этого странного, необъяснимого состояния.

— Туласи, что с моими ногами? — ещё больше напугался он. — Что ты со мной сделала?

— Лаша, я убрала тебе изжогу, а твой страх повлиял на слабость в твоих ногах. Вставай. Хватит бояться, — сказала я уже в строгой форме, потому что иногда мягкость только подпитывает панику.

Он поднялся, держась за край стола, и подошёл к двери. Его взгляд всё ещё был растерянным, глаза по-прежнему широко раскрыты, будто он видел меня впервые.

— Изжоги нет, но ноги ватные, — повторил он, словно пытался уложить это в голове.

— Это пройдёт, — спокойно ответила я. — Просто дай себе время.

После этого случая он избегал меня два месяца. Я чем‑то напугала его — не намерено, не со зла, а просто тем, что показала ему грань, о существовании которой он раньше не подозревал. Увидев меня издалека на улице, он старался уйти прочь, будто боялся снова столкнуться с этой непонятной силой.

Но однажды вечером, когда я шла мимо него к магазину, он сам подошёл ко мне — медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление.

— Туласи, — тихо сказал он, глядя куда‑то чуть в сторону, прежде чем встретиться со мной взглядом. — В последнее время у меня сердце щемит. Ты была права. Изжоги после того случая не было ни разу, но вот сердце… С ним что‑то не то.

— Приходи, я помогу тебе, — улыбнулась я, и в этой улыбке было обещание, которое он мог принять или отвергнуть, но он его услышал.

Мы вместе зашли в магазин. Он молча взял мои пакеты, потом купил детям сладости — те самые, которые они обожали, — и мы пошли к нам. С тех самых пор Лаша стал моим лучшим другом.

Как‑то вечером, когда мы сидели на кухне, пили чай и говорили обо всём на свете, он вдруг спросил:

— Туласи, как ты начала лечить людей? Откуда в твоих руках столько жара?

Я на мгновение задумалась, подбирая слова, чтобы не звучать как героиня легенды, а остаться собой — обычной женщиной, которая однажды столкнулась с необычной силой.

— Однажды ко мне пришло так много огненной энергии, что я стаканы ломала в руках, слегка прикоснувшись к ним. Всё ломалось от моего прикосновения. Это был избыточный огонь в теле из‑за практики. Когда я осознала это, то поняла, что эту энергию нужно испускать во благо. А что есть высшее благо, чем помогать людям?

Он кивнул, будто эти слова укладывались в какую‑то его внутреннюю картину мира.

— Ты вылечишь моё сердце? — спросил он тихо, без прежней бравады, просто как человек, который доверяет.

— Конечно, — ответила я, и в этом «конечно» не было ни капли сомнения. Только спокойная уверенность в том, что мы справимся — вместе.

Глава 4. Энергия, которую нельзя потрогать

Лето 2016 года. Мы с двумя детьми переехали в Энгельс, в Саратовскую область. Наш новый ритм жизни поначалу казался непривычно тихим — после шумного Сочи город дышал размеренностью, будто специально замедлял всё вокруг, чтобы дать нам время выдохнуть и привыкнуть.

Утром, проснувшись в родительском доме на втором этаже, Есита тихонько подошла ко мне, прижимая к себе потрёпанного плюшевого зайца, и попросила купить ей новые игрушки. Её голос звучал не как каприз, а как простое, искреннее желание сделать день чуть ярче. Наш разговор услышал отец — человек деятельный, инициативный, тот, кто любую просьбу воспринимал как повод для маленького приключения. Он тут же предложил поехать на Покровский рынок.

Мы быстро собрались, буквально впрыгнули в машину и поехали в город. Бабуля в то время гостила у сестры, Ник был в школе, а мы втроём — я, отец и Есита — отправились за новыми игрушками. В воздухе витал запах лета: нагретого асфальта, свежей выпечки из ближайшей пекарни и чего‑то неуловимо родного, что бывает только в местах, где тебя ждут.

Отец припарковал автомобиль, мы вышли. Он взял Еситу за руку, и мы пошли по площади, направляясь к торговым рядам. Солнце играло бликами на витринах, люди неспешно шли по своим делам, и в этом обыденном движении было что‑то успокаивающее.

Неожиданно мимо нас проехала машина десятой марки отечественного автопрома. Водитель вёл её резко, дёргано: резко дёргал автомобиль, резко тормозил, а потом вновь срывался с места, будто сам не знал, чего хочет. Я посмотрела на него и вдруг с пугающей ясностью поняла: этот человек не способен причинить нам вред — не потому, что он добрый, а потому, что его ярость была пустой, как треск сухих веток в костре. Она вспыхивала и тут же гасла, не имея настоящей силы.

В этот момент отец шёл с Еситой, держа её за руку, совсем близко к этой машине. Увидев такую агрессивную езду, он не выдержал и выругался в сторону водителя — не от злобы, а от внезапного, острого страха за дочь.

Машина резко остановилась. Из неё раздался крик женщины:

— Лёша, остановись! Остановись! — женщина, примерно ровесница моей матери, схватила водителя за рукав и не давала ему выйти. По всей видимости, она хорошо знала его взрывную натуру и понимала: если он выйдет, драки не миновать.

В моём уме в эти секунды пронеслось быстрое, почти мгновенное понимание того, к чему идёт ситуация. Я пошла в сторону багажника машины быстрым шагом, видя, как водитель выпрыгнул из‑за руля и теперь обходил автомобиль.

Молодой человек — на голову ниже меня, с крепким, спортивным телом, накачанными руками и плечами — быстрым шагом обходил машину. Я оставила отца и Еситу по левую руку и шла ему навстречу. Ничего не боялась. Была готова стоять перед ним, оказывать сопротивление, даже понимая, что могу получить от него удары. Но я шла вперёд, шаг за шагом, будто сама земля под ногами становилась твёрже от моей решимости.

И в тот момент, когда я встала прямо перед ним, тихо, но твёрдо сказала:

— Ты не пройдёшь дальше!

Парень осёкся. Его плечи, до этого напряжённые, словно пружины, чуть опустились. Он сделал пару шагов назад, молча постоял секунду и вернулся в машину.

Я обернулась и посмотрела на отца и Еситу. В голове ещё стояли образы того, как этот парнишка мог кинуться на отца, учинить драку прямо при дочери. Как он мог ударить меня — и как всё это отпечаталось бы в памяти ребёнка навсегда.

У отца тряслась рука — так сильно, что мне пришлось сказать ему с лёгкой улыбкой, чтобы хоть немного снять напряжение:

— У Еситы сейчас рука оторвётся. Успокойся.

Он осознавал серьёзность происходящего. Наверняка в его мыслях мелькали те же картины, что и у меня: как парень мог ударить меня при дочке, как всё могло пойти по самому страшному сценарию. Именно поэтому его руки так тряслись — не от гнева, а от пережитого ужаса.

Молча, не сказав ни слова, мы завершили дела: купили игрушки, которые Есита выбирала с восторженным придыханием, и вернулись к машине. Я села на заднее сиденье рядом с ребёнком. Отец завёл автомобиль, и мы поехали.

По дороге он долго молчал, будто слова не могли пробиться сквозь ту бурю эмоций, что бушевала внутри. И наконец произнёс, глядя прямо перед собой на дорогу, но говоря это мне:

— Когда ты пошла в сторону того парня, я ощутил такую мощную энергию… Мне сложно передать словами. Я такого никогда и нигде ни от кого не ощущал. Что это было? Меня пугает мой вопрос, который крутится в голове: «Кто ты?» Это не было человеческой энергией. У меня руки затряслись не от ситуации, а от того, что я почувствовал эту мощь, идущую от тебя. Я до сих пор не могу прийти в себя.

Я молчала. Потому что уже год жила в этом новом качестве, чувствовала, как внутри меня разгорается и пульсирует эта огненная энергия, и понимала, о чём он говорит. Но объяснить это словами было невозможно — можно было только прожить. И я просто сидела, слушала, как шуршат колёса по асфальту, и знала: впереди нас ждёт ещё много вопросов, на которые пока нет ответов.

Глава 5. Храм для Ямы: стены, ступени и правда

Большой двухэтажный родительский дом постепенно преображался — год кропотливой работы, и он стал совсем другим: ярким, выразительным, будто сошедшим с открытки. Мы с мамкой превратили его в пространство в красных тонах, пронизанное духом китайского стиля. Сами штукатурили стены, подбирали оттенки, красили, вкладывая в каждый мазок не просто труд, а своё видение красоты. А потом повесили баннеры: на одном — нежная кисть сакуры на фоне древнего китайского монастыря, на другом — огромный дракон, выходящий из воды, словно пробуждающийся из тысячелетнего сна. Дом настолько преобразился, что стал местной достопримечательностью: прохожие замирали, разглядывая его, фотографировались на фоне, снимали видео, будто хотели унести с собой частичку этой необычной атмосферы.

Именно в ходе этих ремонтных работ нам с мамкой пришла идея обустроить в доме рабочее помещение. Нужно было место, где я могла бы спокойно принимать людей, читать мантры, работать с энергией. Подходил только один вариант — гараж. Его можно было перепланировать и превратить в мой рабочий кабинет.

Отец, узнав о наших планах, не просто поддержал идею — он загорелся ею. В его глазах снова вспыхнул тот самый азарт, который всегда появлялся, когда впереди маячил новый проект. Он предложил вместе поехать в строительную компанию, чтобы нам рассчитали смету на пристройку площадью 42 квадратных метра. Нам казалось, что пристройка из сэндвич‑панелей — самый разумный вариант: быстро, относительно недорого, технологично. Но, приехав на предприятие по изготовлению СИП‑панелей, мы столкнулись с ценником, который никак не укладывался в наши представления о реальности.

Зима в тот год стояла суровая. На улице царил колючий холод, температура опустилась ниже −22 градусов, и каждый вдох обжигал лёгкие. Под ногами хрустел снег, искрящийся в тусклом свете фонарей. Мы с отцом вышли с территории предприятия и сели в его машину, дрожа от пронизывающего ветра. Он посмотрел на меня, в его взгляде застыл немой вопрос: «Что будем делать?»

Я смотрела на него, чувствуя, как мороз пробирается под куртку, и вдруг в голове вспыхнул чёткий, почти осязаемый образ: строить рабочий зал будет знакомый отца — Шатков Сергей. Строить из кирпича. И всё получится.

— В моей голове есть образ, что строить рабочий зал будет твой знакомый Шатков Сергей. Строить будет из кирпича. Всё получится, — произнесла я, сама удивляясь, насколько твёрдой и уверенной звучит моя фраза.

— Он сейчас такой молодец. Знаешь, какой большой дом он себе построил. Вот со второй женой у него всё изменилось, он стал зарабатывать больше, у него строительная фирма, даже была оформлена в налоговой, — ответил отец, и в его голосе слышалась не просто осведомлённость, а гордость за старого приятеля.

— Ну тогда звони ему. Пусть приезжает и делает смету.

Спустя пару дней Сергей приехал. Он улыбался, говорил уверенно, щедро раздавал обещания:

— Всё сделаем, не переживайте! Рабочие есть, есть кто кровлей занимается, есть кто кирпичную кладку делает. Всё будет хорошо!

Отец слушал его, и на лице у него расплывалась улыбка, он изредка кивал, будто каждое слово Сергея было для него добрым знаком.

Но я не могла позволить себе слепо верить в эти обещания. Слишком многое стояло на кону.

— Сергей, я тебя сразу предупреждаю: мы строим место Яме — Богу смерти, место, где я буду читать ему мантры и лечить людей. Это будет его храм. Поэтому прошу тебя быть внимательным и ни в коем случае не думай обмануть меня, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: здесь нет места для лукавства.

Началось строительство. Приехала бригада, рабочие выкладывали стены из кирпича, вставляли новые окна, и постепенно пустое пространство гаража обретало форму.

Однажды мы стояли перед входом в зал, когда между мной и Сергеем произошёл первый спор. Он был не о мелочах — он касался самой сути того, как будет жить это пространство.

— Вам придётся менять межкомнатную дверь в зал. Коридор у вас холодный, а зал будет тёплым. Из‑за образования конденсата дверь «засопливится», её поведёт, — настойчиво объяснял Сергей, словно хотел уберечь нас от неизбежной ошибки.

— Точно! — воскликнула Мангалика, вздыхая. — Ещё и дверь менять придётся… Господи, сколько трат ещё впереди!

Я стояла рядом, слушала их разговор, чувствовала, как Сергей всеми силами старается убедить нас в необходимости дополнительных расходов, и вдруг внутри меня поднялась тихая, но твёрдая уверенность.

— Нет. Дверь будет та же! — сказала я спокойно, но в моём голосе прозвучала такая непреклонность, что Сергей даже слегка отступил.

Видимо, в моём тоне было слишком много уверенности, или ему просто никто раньше не возражал так спокойно и твёрдо. Он недовольно посмотрел на меня и повторил:

— Я точно знаю, что дверь при двух разных температурах будет покрываться конденсатом, и в итоге её поведёт: она либо вспухнет с одной стороны, либо высохнет с другой. В любом случае дверь вам придётся менять.

— Нет! — продолжала я стоять на своём, чувствуя, как эта уверенность крепнет с каждым словом. — Я точно знаю, что ничего этого не произойдёт.

Он курил сигарету за сигаретой, стоя в холодном коридоре между домом и новым рабочим залом. Мы с мамкой стояли рядом, наблюдая, как работает бригада, как кирпич за кирпичом поднимаются стены.

Вскоре Сергей вновь попытался убедить нас, преследуя всё ту же цель — удорожить проект:

— Смотрите, здесь будет три ступеньки, — показал он, выходя из коридора в зал. — Видите, разная высота? Чтобы ступеньки были не слишком большими и по ним было удобно ходить, нужно сделать три!

Я заглянула в варианты будущего — и снова увидела чёткую картину.

— Нет, ступеней тоже не будет! — ответила я.

— Ну как не будет? Это же очевидные вещи: минимум три ступени будет! — доказывал он, показывая, как, выходя из зала, он буквально проваливается вниз.

— Да, минимум три ступени будет, — тихо повторила за ним мамка, будто сама уже смирилась с этой неизбежностью.

— Не будет ступеней! — повторила я с лёгкой улыбкой, напоминавшей улыбку Моны Лизы, — и смотрела, как внутри Сергея закипает раздражение.

Прошло немного времени, и всё стало ясно: ступеней не будет, потому что полы в гараже поднимут на уровень с коридором — это нужно было сделать, чтобы утеплить их. А дверь останется прежней: мы с мамкой утеплим коридор, и температура, с которой она будет сталкиваться, станет почти такой же, как внутри зала.

Стены поднимались, появлялись окна, обустроили туалет, но крыши всё ещё не было. Рабочие приезжали к 14 часам, работали всего пару часов и уезжали в 16. При таком темпе наша крыша в январе так и не появилась бы. Погода пока держалась относительно тёплой, но впереди маячил февраль с его трескучими морозами. Мамка всё чаще нервно поглядывала на небо, будто хотела силой мысли ускорить время, и иногда бормотала:

— Как долго они накрывают крышу… Приезжают поздно, рано уезжают, пару часов поработают и бросают объект.

Я была с ней согласна. Сев в медитацию, я обратилась к Яме:

— Я делаю рабочий зал в твою честь, но рабочие такие ленивые: всего пару часов в день. Как ускорить процесс?

И Яма ответил:

— Как только рабочие приедут, выгони их. Поставь условие: они приезжают к 9 и уезжают в 17, или пусть уходят с концами.

Зная, что мамка будет в шоке от таких моих действий, я заранее её предупредила:

— Я сегодня кое‑что сделаю. Доверься Яме. Просто знай, что всё под его контролем.

— А что ты собираешься сделать? — спросила она настороженно.

— Выгнать рабочих.

— Да ты что! Зима, кто нам крышу сделает? Рабочих не найти сейчас. Останемся без крыши зимой, завалит нас снегом! — в её голосе звучал неподдельный страх.

— Просто наблюдай. Доверься Яме.

Через пару часов, ровно к 16 часам, прикатила машина с рабочими. Они лениво, с потягиваниями вылезли из неё и втроём подошли к двери. Мамка открыла им, пустила на участок, надеясь, что я в последний момент передумаю.

Рабочие переоделись, достали инструменты, и тут подошла я:

— Привет. А чего вы так поздно? — спросила их спокойно, будто речь шла о чём‑то обыденном.

— Мы на другом объекте ещё работаем. Там поработали, после приехали к вам, — объяснил главный из них, не глядя мне в глаза.

— Какая прелесть. Ребята, знаете, я сегодня решила, что более не нуждаюсь в вас как в строителях. Вы можете продолжить работать на другом объекте. До свидания, покиньте наш дом.

— Мы ехали издалека. У меня хозяйство там, я его оставил, чтобы приехать к вам. Я 72 километра еду в одну сторону. В чём дело? Давайте мы сегодня поработаем! — возмутился главный, продолжая доставать инструменты, будто надеялся, что я просто пошутила.

— Мне всё равно, где вы ещё работаете и что делаете. У меня к вам такое предложение: вы приезжаете к 9 и уезжаете в 17, или вы более не беспокоите нас.

— Ну мы сегодня поработаем?!

— Нет, вы меня не услышали. К 9 утра и никак иначе, а сегодня — до свидания! — я указала им на дверь, и в этом жесте не было ни злорадства, ни желания унизить, только спокойная твёрдость.

— Я что, просто так прокатался?! — не унимался тот же рабочий.

— Да. А мы вас просто так прождали.

Они уехали. Внутри меня было спокойно: я знала, что всё к лучшему, что у Ямы есть решение.

— Всё, мы без крыши в зиму! — прошептала мамка, обхватив себя руками, будто пыталась удержать ускользающее тепло.

— Не переживай, — ответила я, стараясь звучать уверенно.

На следующий день мы высматривали рабочих в окна, но они так и не приехали. Зато на вторые сутки, ровно в 8:59, к нашему дому подъехала машина. Я вышла, открыла дверь. Мы вежливо поздоровались, и, не обсуждая никаких вопросов, рабочие сразу приступили к делу. В 17 часов они закончили и уехали. Через три дня крыша была готова, и мы занялись отделкой.

Отделку Сергей тоже хотел взять на себя, но Яма предупредил меня:

— Откажись от услуг Сергея. Делайте сами или найми других рабочих!

Он никогда не объяснял, зачем или почему, — просто нужно было следовать его подсказкам с полным доверием. В тот же день я сказала Сергею, пока он подводил итоги и подсчитывал стоимость выполненных работ, сидя на нашей кухне в присутствии родителей:

— Более материалы нам не покупай, дальше мы сами.

— 800 000 рублей вышло за работу, — сказал он и посмотрел на меня с едва заметной ухмылкой, будто хотел проверить, насколько я готова к этой цифре.

Я вытащила приготовленные деньги. Сумма была ровно 800 000 рублей: Яма уже предупредил меня, какую цифру он назовёт.

— Хм, ты как‑то сама просчитала, сколько будет стоить работа? — усмехнулся Сергей, пытаясь поймать мой взгляд.

Не ответив на этот вопрос, я проводила его до порога, чувствуя, что на этом наше сотрудничество заканчивается.

Но спустя день к дому подъехала «Газель». Я вышла, чтобы узнать, к кому приехали эти люди. Незнакомые мужчины спросили:

— Добрый день. Мы фанеру привезли. Куда выгружать её?

Я растерялась. Фанера нам была нужна, но по плану сначала нужно было привести в порядок стены, а потом уже обшивать потолок. Сергей решил действовать по‑своему, напролом.

— Хорошо. Заносите. Ставьте её вдоль окон, — сказала я, стараясь не выдать замешательства.

На улицу вышла Мангалика. Мы вместе стояли у порога, и в её взгляде читался тот же вопрос, что вертелся у меня на языке.

— Мы же не заказывали фанеру? И сколько отдать за неё сейчас денег надо? — спросила она, кутаясь в платок.

В руках у меня был чек, который передали мне ребята.

— 24 000 рублей, — ответила я, глазами автоматически подсчитывая количество выгруженных листов.

— А зачем нам так много и кто её заказал? — не унималась мамка.

— Сергей заказал, хотя я ему ясно сказала, что нам больше ничего не надо. Я понимаю: на материалах он зарабатывает. На этот раз возьмём, но в следующий раз мы доставку отправим назад. Сергея об этом я тоже предупрежу, — объяснила я Мангалике, стараясь звучать спокойно, хотя внутри уже шевелилось неприятное чувство.

Этот поступок сильно меня насторожил. Правильнее было бы сразу отказаться от доставки, но мы приняли фанеру. Вечером я снова поговорила с Сергеем:

— Сергей, фанеру приняли, но впредь все доставки будут возвращены. Нам ничего более не надо. Рекомендую тебе меня услышать.

Потом мы втроём — я, Никлаус и мамка — прикручивали фанеру к потолку. Листы были тяжёлыми, неудобными; мы с мамкой держали их руками, головами, как могли, замирали и ждали, пока сын надёжно закрепит фанеру со всех сторон. Пот тёк по нашим лбам не от жары, а от напряжения, от той физической и эмоциональной нагрузки, которую мы брали на себя. Но медленно, шаг за шагом, мы справились.

Из 30 листов фанеры мы использовали 24, оставшиеся 6 вынесли во двор и поставили, облокотив на стену дома.

Спустя пару недель я поехала в город за продуктами. Вернувшись, я сразу заметила, что фанеры нет. Внутри всё похолодело от нехорошего предчувствия.

— Пап, а где фанера? — спросила я, заходя на кухню, где отец спокойно попивал чай и что‑то листал в телефоне.

— Сергей приезжал, забрал её. Сказал, что после того, как реализует на другом объекте, привезёт деньги, — ответил он, не поднимая глаз.

— А какие сроки он назвал?

— Никаких не назвал, но у нас с ним давние приятельские отношения. Раз он сказал, значит, так и сделает, — спокойно произнёс отец, будто эта фраза могла объяснить и оправдать всё.

Прошло две недели, а от Сергея не было ни слуху ни духу. Я всем телом чувствовала, что он обманул моего отца. Наконец, я сама позвонила ему:

— Сергей, привет. Что там с нашей фанерой? Ты реализовал её?

— Да, я с твоим отцом договорился, что заберу фанеру. Вот только потом я посчитал и понял, что ты мне ещё должна 6000 рублей. То есть деньги за фанеру я оставлю себе! — выпалил он, будто это было самое логичное решение в мире.

— А почему ты мне не сообщаешь о долге? А отцу звонил? — спросила я, стараясь держать голос ровным.

— Да я ему сейчас позвоню и всё объясню.

— Подожди! Скажи мне, как ты мог договариваться с моим отцом о фанере, если она принадлежала мне? Я её оплачивала, не отец. Значит, как ты мог обсуждать её с ним?

— Я не посчитал, что мой отец выгибал козырьки, и мне надо ему отдать 6000 рублей, вот я реализовал фанеру и забрал деньги, — продолжал он, словно пытался оправдать свои действия какой‑то внутренней арифметикой.

— Ты при мне всё высчитывал. Я передала тебе 800 000 рублей. Фанеру ты забрал обманным путём. Ты обманул моего отца, и запомни: ты мне всё вернёшь! — прошипела я, чувствуя, как внутри поднимается жар, как по коже пробегают невидимые искры.

Положив трубку, я посмотрела на свои руки — и увидела, как по ним бегают языки пламени. Огонь прыгал по ногам, животу, он был везде, живой, пульсирующий, обжигающий.

— Что это такое? — отвлеклась я на эти образы, пытаясь осознать, что происходит.

Злость, ярость, вспышка постепенно угасли, потому что я переключила внимание на созерцание огня, который танцевал по моему телу.

Родители сидели на кухне, каждый был погружён в свой телефон, читали что‑то, не замечая, как мир вокруг них только что чуть не раскололся. Я молча зашла в комнату и присела на диван. Они оба посмотрели на меня сквозь очки, в их взглядах читалось тихое беспокойство.

— Что случилось? Ты с Сергеем разговаривала? — спросил отец, откладывая телефон.

— Он сказал, что я должна ему ещё 6000 рублей и, реализовав фанеру, вернул себе этот долг. Грубо говоря, он обманул тебя, — проговорила я, стараясь не повышать голос, хотя каждое слово давалось с усилием.

— Нет, Сергей не такой! Мы давно с ним в приятельских отношениях. Если он говорит, что мы должны ему, значит, надо отдать! — возразил отец, будто его дружба с Сергеем была чем‑то нерушимым, важнее любых фактов.

— Так выглядят твои приятельские отношения? Он просто вор. Осознай, что он обманул тебя, он украл не твоё, а моё! А всё, что моё, — это всё для моих детей! Он просто взял и из холодильника моей семьи вытащил 6000 рублей, а ты это поощряешь. Знаешь почему? Потому что он привык тебя обманывать! Ты с ним договаривался, ты ему и звони, — слова вырывались из меня, как искры из костра, горячие и неудержимые.

— Нет, я не буду звонить. Если он говорит, что мы должны ему, то надо отдать деньги, — твердил отец, упрямо глядя в сторону, будто не хотел видеть ничего, что могло бы поколебать его уверенность.

Пока мы спорили, мамка сидела, сжавшись, и наконец не выдержала:

— Звони ему! У тебя же приятельские с ним отношения! Решай вопрос! Или снова тебя беспокоит, что подумает Серёжа? Что он скажет? Тебя снова волнует мнение чужих людей, а не тех, кто живёт с тобой рядом? — голос Мангалики звучал не зло, а горько, будто каждое слово царапало ей горло.

Отец лишь упрямо мотнул головой:

— Я ему звонить не буду!

— Вы договаривались об одном, почему я узнаю об этом только сейчас, да ещё и в таких обстоятельствах? Почему я должна выяснять, что якобы должна ему? Я сама разберусь с ним, вот увидишь! Я всё верну! — выпалила я, и в груди вспыхнуло такое пламя ярости, что казалось, воздух вокруг меня дрожит, как над раскалённым асфальтом. В этот миг пришёл Яма — незримый, тяжёлый, словно само пространство чуть сдвинулось, уступая ему место.

Я ничего не сказала. Молча налила себе чаю, села за кухонный стол и смотрела в одну точку — на маленькую щербинку на краю чашки, будто в ней прятался ответ на всё. Отец, не выдержав моего молчания и этого странного, густого напряжения, резко поднялся, накинул куртку и уехал, хлопнув дверью так, что в шкафу звякнули тарелки.

Мангалика осталась на диване, сжавшись в плечах, словно пыталась стать меньше, незаметнее.

— Что ты делаешь такое? Такое жуткое чувство… — прошептала она, глядя на меня с тревогой, в которой было больше страха перед необъяснимым, чем обиды. — Вроде ничего не происходит, но внутри всё сжимается.

— Я ничего не делаю, — тихо ответила я, не отрывая взгляда от чашки. — Ты чувствуешь присутствие Ямы. Он здесь.

— Как мне страшно…

— Не парься. Я к нему привыкла. И ты привыкнешь, — сказала я, и сама удивилась, насколько обыденно прозвучали эти слова. Будто речь шла не о божестве, а о шумном соседе, к которому со временем просто перестаёшь прислушиваться.

Я продолжала пить чай, маленькими глотками, стараясь выровнять дыхание, когда в тишине, только для меня одной, прозвучал голос Ямы:

— Позвони в полицию и сообщи о краже.

И я позвонила. Не потому, что верила в справедливость, а потому, что это был единственный рычаг, который у меня оставался. Через пару часов к нам приехал участковый — спокойный, неторопливый мужчина лет сорока с небольшим, с внимательными, чуть усталыми глазами. Его звали Ринат. Он выслушал всю историю, не перебивая, делал короткие пометки в блокноте, иногда кивал, будто складывал кусочки мозаики. Когда я закончила, он мягко, но твёрдо сказал:

— При таких обстоятельствах факта кражи нет. Формально он взял материал с согласия вашего отца.

— Хорошо, — спокойно ответила я. — Но заявление есть, и вы отработаете его.

— Хорошо, — кивнул он и, аккуратно сложив блокнот, уехал.

Прошло ещё несколько часов, и телефон тихо звякнул — звонок от участкового.

— Добрый день. Я опросил Сергея. Он сказал, что фанеру брал, но отдавать деньги не собирается. Я ничем помочь не могу, — произнёс Ринат, и я почти услышала, как он уже собирается нажать «отбой».

— Подождите! — быстро сказала я, не давая ему закончить разговор. — В заявлении я указала, что за выполненную работу передала ему 800 000 рублей на руки. Он подтвердил этот факт?

— Да, подтвердил, — ответил Ринат, и в его голосе вдруг появилась новая интонация — не сочувственная, а деловая, будто он наконец увидел в этой истории не бытовой конфликт, а что-то большее. Он сразу понял, о чём шла речь: о налоговой, о неуплаченных налогах, о том, как легко всё это может всплыть.

Мы закончили разговор, но, по всей видимости, сам Ринат перезвонил Сергею и намекнул о моих намерениях. Ещё через пару часов у ворот остановилась машина, из которой вышел Сергей. Он выглядел не столько рассерженным, сколько опустошённым, будто весь его напор сдулся, столкнувшись с чем-то, что он не мог контролировать. Он молча выгрузил фанеру — те самые листы, которые мы так и не успели использовать, — и поставил их у крыльца.

А пока он вёз эту фанеру, мой телефон разрывался от звонков его жены. Я не хотела слушать её упрёки, её истерику, её обвинения. Каждый раз, когда экран вспыхивал её именем, я либо молча сбрасывала звонок, либо коротко отвечала: «В суд!» — и нажимала «завершить». Из её сбивчивых, полных слёз и крика фраз становилось ясно: в тот день у них в доме прорвало все трубы отопления — на всех трёх этажах. Вода хлестала из радиаторов, заливала паркет, мебель, ковры. И она была уверена, что это я их прокляла. Что это моя благодарность за всё, что её муж для нас сделал.

Но я ведь предупреждала его о последствиях. Говорила прямо, глядя в глаза: не пытайся играть с тем, чего не понимаешь. О чём он думал, когда забирал чужое, прикрываясь старыми приятельскими отношениями?

Когда Сергей привёз фанеру и уехал, я вышла во двор, постояла рядом с этими листами, ощущая, как холодный ветер забирается под куртку. Фанера была тяжёлой, шершавой, пахла клеем и деревом — обычный строительный материал, а сколько в нём оказалось спрятано обид, недоверия и сломанных отношений.

Мангалика подошла ко мне, встала рядом, тоже посмотрела на эти листы, потом тихо сказала:

— Знаешь, я всегда думала, что дружба — это когда можно доверять. А оказывается, доверие — это как тонкий лёд: по нему можно идти, но каждый шаг нужно проверять.

Я кивнула. Мне нечего было ей возразить.

В тот вечер мы не стали ничего разбирать и убирать. Просто оставили фанеру у крыльца, как молчаливое напоминание о том, что не всё можно починить одним разговором. Но самое главное — мы сохранили своё. И это стоило всех этих холодных часов, всех тревожных взглядов и всех слов, которые пришлось произнести

Глава 6. Тепло, что лечит: от скепсиса к вере

Мангалика постепенно начинала видеть во мне не просто дочь, которая увлеклась чем‑то странным, а человека, в котором день ото дня пробуждалась новая сила. Её недоверие не исчезало в один миг — оно таяло по крупицам, уступая место изумлению. И первым маленьким, но очень важным шагом на этом пути стал тот день, когда у неё сильно разболелась голова.

— Давай я уберу тебе головную боль своим методом? — предложила я спокойно, будто речь шла о чашке горячего чая.

— Ну давай попробуй! Что мне делать‑то? — в её голосе слышался лёгкий скепсис, смешанный с надеждой: если уж ничего не поможет, хоть посмеёмся вместе.

— Ложись на пол, мне будет так удобнее.

Она легла на покрывало, которое я заранее расстелила, и посмотрела на меня с полуулыбкой, будто ждала, что сейчас начнётся какой‑то нелепый ритуал. Я взяла её руку, кончики своих пальцев мягко прижала к её коже и мысленно произнесла:

— Кровь, ты всё знаешь, в чём причина головных болей?

Тишина в комнате стала почти осязаемой, будто сама атмосфера прислушивалась к этому безмолвному вопросу. И ответ пришёл — не словами, а ощущением, чётким и холодным:

— Селезёнка. У неё проблема с селезёнкой.

Я положила руку на её живот, в область селезёнки, и почувствовала сильный холод, который поднимался изнутри, словно из самой глубины тела. Нашла четыре важные точки — те самые, что запускают движение энергии по кругу У‑Син, по вечному кругу взаимодействия органов. И в тот момент, когда я нажала на них, Мангалика вдруг расхохоталась, резко, искренне, будто смех сам вырвался наружу, не в силах сдержать удивление:

— У меня болит голова, а ты тычешь мне в живот! Ха‑ха‑ха!

— А голова у тебя болит? — спросила я, стараясь сохранить серьёзность, хотя уголки губ тоже тянулись вверх.

— Нет… не болит! — она замерла, будто прислушиваясь к себе, и в её глазах мелькнуло что‑то новое — не просто облегчение, а удивление, смешанное с робким уважением. — Ну это и главное, что голова не болит, а куда я тыкала — не важно! — повторила я, и в этих словах прозвучала простая истина: важен результат, а не то, как он достигается.

Этот случай не убедил её окончательно в силе китайской медицины и всей моей практики — скепсис ещё жил в ней, прячась за привычными представлениями о том, как должно быть. Но он посеял зерно сомнения в этих самых представлениях, и этого оказалось достаточно.

Однажды к нам пришёл клиент с псориазом. Милена, жена Андрея, нашла меня в социальной сети «Одноклассники»: тогда я регулярно выкладывала посты, делилась мыслями, описывала отдельные приёмы, не обещая чудес, но приглашая к диалогу тех, кто готов был попробовать что‑то новое. Она показала эти посты мужу, и Андрей, хоть и мало доверял подобным методам, всё же согласился попробовать.

Ранним осенним утром, точно в назначенное время, его машина припарковалась у нашего дома. Я ждала его в рабочем зале: заранее затопила камин, и теперь комната наполнилась уютным теплом, приятным жаром, который мягко обволакивал, согревая душу в прохладное утро. В воздухе витал лёгкий запах дров и чего‑то едва уловимо травяного — кажется, накануне я оставила на полке пучок сушёной полыни, и её аромат теперь смешивался с дымом.

Андрей вышел из машины, и Мангалика пошла его встречать. В окно я увидела, что он хромает: кое‑как, прыгая на одной ноге, он дошёл до порога.

— Что с ногой случилось? — встревоженно спросила Мангалика, ещё не зная, что существует подошвенный псориаз и что эта болезнь может быть такой мучительной.

— Псориаз, — коротко ответил он, морщась от боли. — Сегодня надевал носок, и кожа лопнула.

Мамка помогла ему зайти в зал, провела к рабочему столу — так, чтобы он мог либо присесть, либо облокотиться, если силы вдруг покинут его.

— Добрый день. Сможете помочь мне? — обратился он ко мне, и в его голосе слышалась не столько надежда, сколько усталость человека, который уже много раз слышал «мы ничего не можем сделать».

— Добрый. Что с ногой, почему вы хромаете? — спросила я, подходя ближе, но не спеша прикасаться — сначала нужно было услышать его историю.

— Вот, посмотрите на мои руки, — он протянул ладони, и я увидела, насколько сильно они поражены: кожа шелушилась, лопалась, снова шелушилась, образуя болезненные трещины. — Они шелушатся и лопаются, и снова шелушатся. У меня сын родился, ему восемь месяцев, а я не могу его на руки взять. Да что там, я кружку не могу в руки взять. Смотрите: начинаю сжимать руки в кулак, и всё разрывается в области ладоней. Сегодня так же все ткани порвались на стопе. Правая стопа немного отёчная — вот поэтому и хромаю.

Мангалика, увидев этот кожный ужас, застыла, не в силах поверить, что одними руками можно справиться с такой бедой. Позже, когда я вернулась домой после первого сеанса, она тихо спросила:

— Ты возьмёшься за этот случай?

— Конечно! Мне даже интересно победить такое заболевание, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается азарт — не от желания доказать что‑то другим, а от стремления помочь, сделать то, что кажется невозможным.

— И тебе не страшно? А вдруг не получится помочь?

— Получится! — сказала я твёрдо, и в этом слове не было бравады — только уверенность, рождённая знанием и опытом.

С Андреем мы встречались через каждые два дня на третий. В общей сложности на всё лечение ушло 21 день, 21 сеанс, 21 встреча — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы вернуть ему возможность жить без постоянной боли.

Во время сеансов он лежал на рабочем столе, а я руками искала, какой орган стал источником проблемы. В нашем теле есть горячие и холодные органы: почки, печень, сердце, селезёнка, лёгкие — это холодные органы. У каждого из них есть свой парный горячий орган: мочевой пузырь, желчный пузырь, тонкий кишечник, желудок и поджелудочная железа, толстый кишечник. В постоянном взаимодействии они обмениваются энергиями, согревая друг друга, становясь гармонично тёплыми. Но иногда этот баланс нарушается: например, если у горячего органа недостаточно жара, ему нечем делиться. Он перестаёт отдавать тепло, но холодный парный орган по‑прежнему отдаёт свой холод. В результате оба становятся холодными — и в китайской медицине этот процесс называют болезнью холода, или хроническим заболеванием.

Так я обнаружила у Андрея явную проблему с печенью и селезёнкой: их холод нарушал общий баланс, вызывая те самые болезненные проявления на коже.

Каждый день после моего лечения он ощущал в теле невероятные, новые чувства — будто внутри просыпались спящие потоки, начинали двигаться, смывая застой. Однажды, когда он лежал на столе, я, проходя мимо, провела над его телом своей горячей рукой — и каждый раз при этом у него сводило правую ногу судорогой.

— Никогда у меня не было судорог. Почему они происходят, когда ты ведёшь рукой над телом? — он стучал по ноге, ожидая, когда спазм отпустит, и в его глазах читалось одновременно недоумение и надежда.

— За мышцы в теле отвечает печень, она «хулиганит» у тебя, поэтому так и реагирует, — объяснила я, и он кивнул, будто это простое объяснение вдруг сделало весь хаос его ощущений понятным.

Но однажды над нами словно решило пошутить его собственное сердце. Андрей лежал на спине, я держала руку на его печени и произносила мантру «Хуа». Моя ладонь нагрелась, и всё тепло уходило в его печень, согревая её, возвращая ей утраченную силу. И вдруг я увидела, как по его телу, от сердца по левой стороне, к левому уху побежала тонкая красная линия — яркая, пульсирующая, будто по коже скользил крошечный огонёк. Не раздумывая, я хлопнула по ней ладонью, словно пыталась поймать юркого мышонка.

Подняла глаза на Андрея — и увидела на его глазах слёзы.

— Ты чего? — встревожилась я.

— Мне сейчас так было плохо… Я подумал, что у меня инсульт начинается. Одна часть тела онемела, лицо тоже. Я ощутил, что меня всего сковало, парализовало… А потом — хлопок, и махом всё прошло, — выдохнул он, и в этом выдохе была не только физическая разрядка, но и огромное облегчение.

— А слёзы почему?

— Я напугался, — просто ответил мужчина сорока пяти лет, и в этой простоте было столько искренности, что у меня защемило сердце.

С каждым днём его руки и ноги становились всё лучше: кожа постепенно заживала, трещины затягивались, шелушение становилось всё менее заметным. Каждый раз, когда он приезжал, к нему выходила Мангалика — посмотреть на результаты, убедиться, что это не иллюзия, не игра света, а настоящее исцеление. И когда на двадцать первые сутки мы завершили работу, эта история стала для неё большим, чем просто пример успеха. Она стала доказательством того, что метод Бьена Чуэ действительно силён — ведь врачи не смогли ему помочь, а у меня получилось. И самое удивительное было в том, что во время лечения человек не ощущал боли: не было капельниц, не было уколов, только руки, знание и любовь в сердце врача.

Вечерами Мангалика часто возвращалась к этому случаю, будто хотела заново прожить те дни, когда страх и надежда сплетались в тугой узел:

— Мне было так страшно за тебя, когда ты взялась его лечить. Это было так удивительно, что у тебя получилось, — говорила она, и в её голосе теперь звучало не сомнение, а искреннее восхищение.

А Андрей, благодарный не только за исцеление, но и за то, что в нём снова проснулась вера в возможность выздоровления, построил нам беседку в огороде. В будущем мы собирались проводить в ней Ягьи, петь мантры, делиться теплом и светом с теми, кто в этом нуждается. И каждый раз, проходя мимо этой беседки, я вспоминала: иногда самое сильное лекарство — это не то, что можно купить в аптеке, а то, что рождается из веры, знания и готовности идти до конца, даже когда никто не верит.

Глава 7. Дерево, что держит небо: как Мангалика шагнула в практику

Мангалике нравилось наблюдать, как я и дети погружаемся в практику — в эти долгие, почти неподвижные минуты, когда тишина становится такой густой, что её можно потрогать. Она смотрела на нас с лёгкой улыбкой, в которой смешивались нежность и недоумение: будто любовалась чем‑то красивым, но совершенно непонятным. Сама же она не решалась сделать этот шаг. Но если вдруг что‑то болело — шея не поворачивалась, голова гудела или в крестце ныло так, что хотелось просто лечь и не шевелиться, — она звала меня. И я приходила.

Так мы с ней вылечили её шею: когда‑то она не могла запрокинуть голову назад, каждое движение отзывалось острой, колющей болью, будто внутри что‑то цеплялось и не давало двигаться свободно. А после работы с селезёнкой ушли не только головные боли, но и та упрямая, изматывающая боль в крестце. Раньше, стоило ей пройти больше десяти шагов, как из сустава будто вылетала нога — и дальше она уже не шла, а тащила её, кривясь от боли, стискивая зубы, чтобы не застонать вслух. Все эти симптомы, годами сковывавшие её тело, постепенно растворились, исчезли без следа — после лечения одного‑единственного «жёлтого органа», как мы в китайской медицине видим селезёнку.

С каждым таким случаем вера Мангалики в этот метод росла, но сама мысль о том, чтобы встать в позу «большое дерево» и простоять так целый час, а потом ещё погрузиться в медитацию, пугала её до мурашек.

— Не знаю, какой ты силой воли обладаешь, но для меня это слишком сложно, — говорила она раз за разом, качая головой, будто сама мысль о неподвижном стоянии была для неё почти невыносимой. — Стоять час в большом дереве, потом медитировать… Нет, это не моё!

Я лишь улыбалась в ответ. Жизнь, как оказалось, умеет находить свои способы подтолкнуть человека к нужному шагу. Она сама выбирает время, место и создаёт ту самую ситуацию, когда отступать уже некуда.

Я уехала в командировку, оставив Мангалику с детьми — тогда их было только двое: Есита и Ник. Три недели тянулись медленно, наполненные чужими делами, встречами, разговорами, которые теперь казались пустыми и незначительными. А дома тем временем разворачивалась своя, тревожная история.

На исходе третьей недели раздался звонок. Голос Мангалики звучал сдавленно, будто она изо всех сил старалась не заплакать:

— Я не хотела тебе говорить, но уже не знаю, что делать. Как ты уехала, мы все заболели. Я купила лекарств на семь тысяч, и ничего не помогает. Прошло три недели, я не знаю, как лечить детей, не знаю, что делать… Приезжай домой!

В её словах слышалась не просто усталость — в них была та самая беспомощность, которая приходит, когда испробовано всё, а облегчения нет.

Как только я переступила порог дома, дети, хорошо знавшие мою реакцию на то, что они заболели и ничего сами не предприняли, мгновенно исчезли в рабочем зале. Через мгновение я услышала тихий скрип двери и увидела, как они уже стоят в позе «большое дерево» — ровно, сосредоточенно, будто всю жизнь только этим и занимались. Я сняла верхнюю одежду, молча прошла в зал и встала рядом с ними.

— Как вы могли допустить, чтобы вы больше трёх недель болели? Вы что, не знаете, что надо делать? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось от досады.

Они лишь молча стояли, опустив головы, словно надеясь, что сама поза защитит их от моего недовольства. Но, видимо, страх передо мной оказался сильнее болезни: уже через полчаса ни у одного из них не осталось ни одного симптома. Тело словно стёрло следы простуды, будто её и не было.

Следующие трое суток я держала их под своим контролем: каждый день они стояли в зале в позе «большое дерево», пока наконец Мангалика не подошла ко мне с вопросом, в котором слышалась и усталость, и робкая надежда:

— Когда ты нас лечить будешь?

— А кого надо лечить? — переспросила я.

— Нас! — выдохнула она, будто это слово далось ей нелегко.

— Дети уже здоровы. А ты… Продолжай пить свои лекарства за семь тысяч или становись в большое дерево вместе с нами, — ответила я спокойно, глядя ей прямо в глаза.

Мангалика помолчала, будто взвешивая эти два пути. Потом, не говоря ни слова, накинула на плечи тёплый халат, вошла в зал и встала рядом. Она простояла впервые всего пятнадцать минут — и этого оказалось достаточно, чтобы силы покинули её. Еле шевеля ногами, она побрела в дом, тихо бормоча:

— Я так устала… Я спать!

Когда она проснулась, её лицо выражало искреннее изумление. В теле не осталось ни следа простуды — ни ломоты, ни тяжести, ни той вязкой усталости, которая неделями тянула её вниз. Вместо этого пришла бодрость, ощущение лёгкости, будто кто‑то снял с плеч тяжёлый мешок. Она чувствовала себя лучше, чем вчера, — и это было не просто улучшение самочувствия, а настоящее чудо, которое она прожила изнутри.

Так практика пришла в её жизнь. Но было одно «но», которое омрачало эту новую главу. Мангалика курила, а это категорически нельзя было делать, когда практикуешь вместе с сильным практиком. По правилам, ей вообще не стоило заниматься со мной — если бы она практиковала одна, ничего подобного бы не случилось. Но Махакала не любит сигареты, и когда практикующие курят, он приходит наказать их. Я не раз предупреждала её об этом, стараясь донести всю серьёзность ситуации:

— Мамк, нельзя курить и практиковать!

— Я брошу, скоро. Зять приезжает, и как с ним не покурить? — отвечала она с привычной отговоркой, в которой слышалось и желание угодить близким, и нежелание расставаться с этой маленькой привычкой.

— Знай, когда‑то ты поймёшь, почему нельзя курить и практиковать.

— Вот как узнаю, так и брошу, — усмехалась она, будто речь шла о чём‑то далёком и не слишком важном.

Тот день стал для Мангалики днём великого учения от Махакалы. Мы с ней сидели и читали мантру Яме — Богу смерти, который тоже считается Махакалой. Воздух в комнате стал густым, почти звенящим от слов мантры, и каждый звук будто оставлял в пространстве едва уловимый след. После медитации Мангалика встала и направилась в коридор. Я успела крикнуть ей вслед:

— Не кури после чтения мантры! Подожди хотя бы тридцать минут!

Но меня никто не слушал.

Она вышла во двор, сделала затяжку — и в тот же миг что‑то пошло не так. Я не знаю всех ощущений, что накрыли её в тот момент, но сидя на диване в коридоре, я вдруг увидела, как она, пошатываясь, ползёт на кухню. Лицо её стало зелёным, будто вся кровь отхлынула от кожи, оставив лишь болезненный оттенок. Она легла на пол, поджав ноги, словно маленький испуганный жучок, и вдруг начала тыкать пальцем в пустоту:

— Смотри, что это за круг! Красный круг! Что это такое?

— Понятно, — прошептала я тихо, так, чтобы она не услышала. — Махакала пришёл. Всё‑таки покурила после чтения мантр.

Я продолжала наблюдать за ней — за этим «тараканом», который тыкал пальцем в пустоту и твердил про красный шар.

— Это дверь, портал в ад, — шептала она, и в её голосе слышался не просто страх, а первобытный ужас перед чем‑то, что выходит за пределы обычного понимания.

Не прошло и десяти минут, как она пришла в себя. Теперь она просто сидела на полу, смотрела на меня широко раскрытыми глазами и тихо спросила:

— Что это было?

— Предупреждение, — ответила я. — Нельзя смешивать курение и мантры. Особенно когда читаешь мантры Яме.

— Как было страшно… А чего это ты не кинулась помогать мне? — в её голосе звучали обида и растерянность.

— Хотела посмотреть, как он проучит тебя, — призналась я, и в моих словах не было жестокости — только спокойная уверенность в том, что иногда урок доходит только так.

С того дня Мангалика больше никогда не курила. И до сих пор она практикует позу «большое дерево». У неё нет болезней, нет болей, нет тех самых возрастных симптомов, которые незаметно подкрадываются к каждому. Всё потому, что она в практике — и теперь это не просто слова, а её ежедневная реальность, её опора и её сила.

Глава 8. Розовый дневник: урок, который стал мостом

Отцу, как и Мангалике, приходилось заново узнавать меня — и не только меня, но и тот метод, которым я решала вопросы. В нём не было ни крика, ни упрёков, ни тяжёлых взглядов, которыми так легко ранить. Вместо этого — испытание, разговор, история, которая ложится на сердце и остаётся там, как тихий отзвук истины.

Мы готовились к первому сентября: нужно было успеть и Ника собрать, и дела по дому переделать, и людей принять на лечение — а я никак не успевала. Дни мелькали, как кадры старой плёнки: утро начиналось с чашки крепкого чая, потом — беготня по магазинам, звонки, сборы, снова дела. И вот, в один из таких дней, уставшая, с мыслями, разбросанными по разным углам, я зашла в магазин «Магнит». На плохо освещённой полке лежал дневник. В тусклом свете он казался красным — ярким, «правильным», мужским, как будто специально созданным, чтобы не вызывать лишних вопросов. Я схватила его, не глядя, и только дома, при дневном свете, мы обнаружили, что он розовый.

— И как он пойдёт с розовым дневником в школу? — спросил отец, когда мы все собрались на кухне. В его голосе не было осуждения, скорее растерянность человека, привыкшего решать проблемы быстро и однозначно.

— Ник, ты не обращай внимания, я куплю на неделе тебе другой. Только я вас прошу: за моей спиной не покупайте другого дневника. Я совершила ошибку — я её и исправлю. Хорошо? — попросила я, глядя то на сына, то на отца. Мне важно было не просто исправить промах, а сохранить право отвечать за свои поступки.

Но просьба моя, словно лёгкая ткань, не удержалась на ветру их убеждений. Они всё равно поехали в магазин, сославшись на то, что надо купить хлеба и прочих продуктов. Перед их отъездом я снова подошла к Нику, опустилась на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, и повторила:

— Ничего не делай за моей спиной, даже если об этом тебя попросит твой дед. Умей отказать и ему, если это неправильно по отношению ко мне.

— Хорошо, — махнул головой сын, и они уехали.

Утро первого сентября выдалось прохладным и солнечным — таким, когда воздух звенит от свежести, а город кажется чуть светлее обычного. Мы собирали Ника: гладили рубашку, проверяли портфель, завязывали галстук. Он был каким‑то потерянным, будто внутри него шла тихая борьба, которую он не мог облечь в слова. Он ёрзал на стуле, поглядывал на меня искоса, и эта неловкость висела в воздухе, как едва уловимый запах озона перед грозой.

Я выгнала автомобиль из гаража, и мы поехали в школу. По дороге Ник ёрзал в кресле, смотрел на меня странно, будто хотел что‑то сказать, но боялся.

— Что случилось? — спросила я, не отрывая взгляда от дороги, но чувствуя, как напряжение в салоне становится всё плотнее.

— Я не могу врать тебе, — тихо выдохнул он и вытащил из портфеля новый дневник — красный, строгий, «правильный». — Вчера мы с дедом купили красный дневник. Вот он.

— Ник, но я же просила. Я бы сама купила тебе дневник. Какая была необходимость покупать его? — в моём голосе не было гнева, только спокойная горечь от того, что мою просьбу не услышали.

— Это дед настоял. Он говорил, что я мужик и должен идти с нормальным дневником в школу, — прошептал сын, опустив глаза, будто стыдился не столько поступка, сколько того, что пришлось выбирать между двумя важными для него людьми.

— Хорошо. Я поняла, — кивнула я. — Во сколько тебя забирать?

— Я позвоню.

Он вышел из машины, пошёл к школе, и в его походке не было той радости, которую обычно несёт первый день учебного года. Настроение у него было совсем не праздничное.

Я достала телефон и набрала Мангалику.

— Ты знала, что они вчера купили новый дневник? — спросила я.

— Да, знала. Я им всё высказала по этому поводу! — в её голосе слышалось раздражение, смешанное с усталостью.

— Ну вроде как проблемы нет по сути. Только у меня есть один вопрос к отцу: чему он хотел научить Ника? Делать что‑то за моей спиной? Быть нечестным? — произнесла я, и тишина на том конце провода стала ответом, в котором не было нужды в словах.

— Не знаю. Но это неправильно. Они поступили неправильно, — тихо сказала Мангалика.

На этом мы завершили разговор. Я поехала по делам, проезжая мимо дома, но не заезжая внутрь. Я не знала, что в тот момент отец сидел дома, теребил край скатерти и чувствовал себя ужасно неловко. Ему хотелось объясниться, хотелось, чтобы я приехала, чтобы мы поговорили, но часы шли, а меня всё не было. Он ждал, сжимая и разжимая кулаки, будто пытался удержать в них слова, которые никак не складывались в правильную фразу.

Прошло четыре часа. Я спокойно сделала все незавершённые дела и поехала за сыном. Он вышел из школы с тем же виноватым лицом, подошёл к машине, сел, не поднимая глаз.

Мы ехали молча. Когда проехали мимо дома, он спросил:

— Куда мы едем?

— Есть одно дело у меня. А пока мы едем, я прошу тебя: докажи мне, что мальчик с розовым дневником ходить в школу не может! Докажи! Если не докажешь, то будешь ходить с розовым дневником весь год, потому что твой красный я выкину сегодня же.

— Нет, мам, мне нравится этот красный дневник, — быстро ответил он, будто боялся, что я прямо сейчас открою окно и выброшу его.

— А чем розовый плох?

— Ну, понимаешь, меня обзывать будут, девочкой называть в классе! — выпалил он, и в этом признании слышался не каприз, а настоящий страх перед насмешками, перед тем, что его сочтут «не таким».

— Не страшно. Тебя так каждый день Есита обзывает, ты наверняка привык уже, — спокойно заметила я.

— Нет! — и в этот момент он заплакал, тихо, без всхлипов, просто слёзы покатились по щекам, а плечи мелко задрожали.

— О, Ник, вспомни: разве меня можно убедить слезами? Нет. Вспомни, много ли ты смог от меня добиться, заплакав? — спросила я мягко, не отводя взгляда от дороги. — Докажи мне, что ты должен ходить с красным дневником.

— Ну… есть цвета девчачьи, а есть цвета для мальчиков! — попытался он найти хоть какое‑то объяснение, которое прозвучало бы убедительно.

— Не убедил! — покачала я головой.

В этот момент мы приехали в кафе, где делали роллы на вынос. Я сделала заказ, и мы продолжили наш разговор. Несколько мужчин за соседними столиками, услышав обрывки спора, навострили уши.

— Вы о чём‑то спорите с сыном? — поинтересовался один из них, и остальные замерли, будто ждали, что сейчас развернётся какая‑то семейная драма.

— Нет, мы не спорим, — улыбнулась я и рассказала им, в чём суть: сыну нужно доказать мне, что он должен ходить в школу с красным дневником, и пока ни один аргумент не показался мне убедительным.

Солидарность мужчин не заставила себя ждать. Они начали помогать Нику, подбрасывая свои варианты: «Ну, это же традиция», «Мальчикам положено», «Так принято». Но я лишь качала головой:

— Не доказали. Ничто из сказанного не убедило меня! — смотрела я на сына и на его неожиданных помощников, и в моих глазах не было ни насмешки, ни желания унизить, а только спокойное ожидание настоящей, глубокой истины.

Тогда я рассказала им историю:

— Жил‑был принц. Он отказался от престола и ушёл ходить по улицам, просить милостыню. Звали его Будда. Он ходил в лохмотьях и тряпках, но мир внутри него был настолько богат, что никто не мог сравниться с ним. Даже тот, кто носил красивые одежды и имел много разного богатства, был беден по сравнению с ним. Ни одна вещь не определяла Будду. Он был только тем, кем считал себя сам.

Толпа за время моего рассказа увеличилась. Люди стояли, открыв рот, слушали, будто каждое слово падало в их сердца и оставалось там.

— Мам, я понял, — тихо произнёс Ник. — Я понял, что цвет дневника не определяет меня. Меня могут обзывать, найдя иную причину. Вещи не могут определять меня! Я пойду в школу с розовым дневником.

— Нет, ты пойдёшь с красным, потому что ты убедил меня, — ответила я, и в этой фразе звучала не уступка, а признание его права на выбор, который он сделал, пройдя через собственные сомнения.

— Интересные у вас с сыном отношения! — выдохнул один из мужчин, качая головой, будто увидел что‑то редкое и ценное.

Мы забрали свой заказ и поехали в сторону дома.

— Мам, испытай меня ещё как‑нибудь, — вдруг попросил Ник. — Отец меня всегда бил ремнём, но ты испытала меня так необычно. Мне так понравилось. Всегда испытывай меня таким методом.

Мы приехали домой полные радости и улыбок. Зайдя в дом, я увидела, что отец опустил глаза. Он не знал, что его ждёт с моим приездом, и, видимо, полагал, что я буду топать ногами и тыкать ему в вину. Но мы приехали не с обидой, а с историей, которую хотелось рассказать.

Накрыли стол роллами, и я рассказала всем, как Ник проходил испытание. Обстановка в доме постепенно разрядилась, напряжение, висевшее в воздухе, словно растворилось в смехе и тёплых взглядах.

А пока мы сидели за столом, я рассказала ещё одну историю:

— Когда Ник жил со своим отцом, всё время мы с Еситой проводили вместе. Ездили по магазинам, по кафешкам. Однажды мы приехали в «Магнит», в детский отдел. Есита хватала всё, что попадалось ей под руку. Она даже не разбиралась, что ей нужно, а что нет, просто хотела побольше набрать. Тогда я откатила на место коляску для покупок и сказала дочке: «Я куплю тебе всё, что ты принесёшь на кассу в своих руках». Есита шла по рядам, и в её руках становилось всё меньше и меньше вещей — ведь в маленьких ручках умещалось совсем мало игрушек. В итоге на кассу она пришла с одной пачкой карандашей. Это научит её — и всех, кто услышит эту историю, — тому, что в жизни нам нужно меньше, чем нам хочется.

Дом наполнился смехом. Хорошее настроение переполняло всю семью, сплетая нас в одно целое, где у каждого были свои слабости, свои ошибки, но и своя правда, которую можно было услышать и принять.

Так было положено начало нашей жизни с родителями в городе Энгельсе — жизни, где конфликты не замалчивались, а проживались, где уроки приходили не в виде наказаний, а в виде историй, оставляющих след в душе.

Вы скажете: где Махакали, где сила, где мощь, о которой было обещано узнать из этой части книги? Сначала я хочу показать, что эта мощь и сила в сочетании с мудростью — самая правильная комбинация. Ведь настоящая сила — не в том, чтобы ломать, а в том, чтобы вести. Не в том, чтобы заставлять, а в том, чтобы пробуждать понимание. И иногда самый сильный урок — это не удар, а вопрос, на который человек находит ответ сам