Read the book: «Похищенная драконом»

Глава 1: Девушка, которой не было в жребии.

В Эриморе колокола звонили лишь по трём поводам: когда рождался наследник, когда умирал король и когда дракон приходил за девушкой. В тот день они звонили с самого рассвета. Гул плыл над черепичными крышами, цеплялся за шпили храмов, оседал в переулках, будто пепел. Воздух пах мокрым камнем, воском и тревогой. Люди выходили из домов нарядными — как на праздник, — но лица у них были серыми, застывшими. Женщины сильнее обычного затягивали ленты на платьях дочерей. Отцы держали руки за спиной, чтобы никто не видел, как дрожат их пальцы.

В Эриморе боялись дракона почтительно. Так было четыреста лет. Каждую весну, в день первого грома, свободные девушки города писали свои имена на тонких полосках пергамента. Имена складывали в серебряный ларец, украшенный чешуйчатым узором, и выставляли на площади перед ратушей. В полдень старейшина вытягивал один свиток. Одно имя. Одну жизнь.

Девушку называли Невестой Пламени, хотя никто не видел ни свадьбы, ни невесты после того, как крылатая тень уносила её за горы. Старухи шептали, что дракон требует крови, иначе сожжёт город до фундамента. Священники говорили о древнем договоре. Купцы — о необходимости мира. Матери — ничего не говорили. Только крепче обнимали дочерей.

Саманта Верон должна была стоять в этот день на площади среди зрителей — не среди тех, чьё имя могло прозвучать. На её безымянном пальце сияло тонкое обручальное кольцо. Не слишком дорогое, без камня, но чистое, как обещание. Его подарил ей Филипп Даррен три недели назад, когда яблони в саду только начали белеть цветом. Он дрожал больше, чем она, и от смущения назвал её сначала «госпожа Верон», потом «моя радость», а после и вовсе замолчал, потому что Саманта ответила ему поцелуем. Обручённые девушки не попадали в жребий. Таков был закон. Таковы были правила, на которых держался страх города.

Но в Эриморе правила всегда оказывались слабее тех, кто умел вовремя заплатить нужному писцу, улыбнуться нужному старейшине и подложить чужое имя вместо своего. Саманта поняла это слишком поздно.

— Ты бледная, милая, — сказала мачеха, поправляя кружевную манжету на запястье. — Не стоит так переживать. Тебе ведь нечего бояться.

Мирена Верон говорила мягко, даже ласково, но её голос всегда напоминал Саманте тонкое лезвие, завернутое в бархат. Женщина стояла у окна, откуда открывался вид на площадь, и наблюдала за толпой так, словно смотрела на выставленных к продаже лошадей. Рядом с ней Ливия перебирала свои золотистые локоны. Сводная сестра была одета в платье цвета спелого персика; слишком нарядное для дня, когда кто-то должен был потерять дочь. На её шее лежало жемчужное ожерелье — материнское, которое когда-то принадлежало покойной матери Саманты. Саманта не любила смотреть на это ожерелье.

— Я не переживаю, — ответила она.

— Конечно, — Ливия улыбнулась, не поднимая глаз от зеркальца. — Ведь у тебя есть кольцо. Маленькое, правда, но всё же.

Саманта сжала пальцы в кулак. Филиппа на площади ещё не было. Утром он должен был прийти за ней, но мачеха настояла, чтобы они отправились к ратуше вместе, «семьёй». Это слово в её устах всегда звучало как насмешка.

— Филипп скоро будет, — сказала Саманта.

— Разумеется, — отозвалась Мирена. — Если не передумает.

Саманта резко повернулась к ней. Мачеха улыбалась.

— Не смотри так. Мужчины не любят беспокойных женщин. А ты в последнее время стала… слишком острой.

— Острой? — переспросила Саманта.

— Непокорной, — подсказала Ливия с невинным видом.

За окном снова ударил колокол. Первый. Толпа на площади зашевелилась. Саманта пошла к двери.

— Пора.

Мирена задержала её за локоть. Ногти мачехи впились в кожу — не больно, но достаточно крепко, чтобы Саманта ощутила предупреждение.

— Помни, дорогая: что бы ни случилось сегодня, следует сохранять достоинство.

Саманта выдернула руку.

— Это совет?

— Это последняя любезность.

Ливия тихо рассмеялась. Саманта хотела спросить, что это значит. Но второй удар колокола заглушил её мысли, а у двери уже ждал слуга с накидками. На площади собирался город, и она не могла позволить себе устроить сцену в доме, где каждую стену когда-то выбирала её мать. Они вышли. Эримор лежал в чаше между тёмных гор и рекой Сель, широкой, как стальная лента. В обычные дни город был шумным, торговым, полным запахов хлеба, вина, кожи, яблок и дыма. Но сегодня все звуки казались приглушёнными. Даже лошади ступали тише. Даже дети не плакали. На центральной площади перед ратушей стоял помост. На помосте — серебряный ларец.

Возле него старейшина Грейн, сухой, высокий, с лицом человека, который давно разучился испытывать стыд. Рядом — жрецы в серых одеждах, городские стражники и писец с толстым реестром в руках. Саманта огляделась в поисках Филиппа. Она увидела его почти сразу. Он пробирался сквозь толпу с другой стороны площади, высокий, темноволосый, встревоженный. Их взгляды встретились, и Саманта почувствовала, как напряжение отпускает грудь. Вот он. Реальный. Живой. Её. Филипп поднял руку, показывая, что идёт к ней. Но между ними сомкнулись люди. Кто-то толкнул Саманту плечом. Мачеха встала рядом так близко, будто случайно заслоняя проход.

— Не спеши, — прошептала Мирена. — Сейчас начнётся.

Третий удар колокола. Площадь замерла. Старейшина поднял руки.

— Граждане Эримора! — его голос, усиленный магическим камнем у помоста, прокатился над головами. — Сегодня, как и каждый год на протяжении четырёх веков, мы исполняем древний договор, заключённый нашими предками во имя жизни города, защиты стен и мира под этим небом.

Саманта знала эту речь наизусть. Её произносили каждый год. Слова менялись редко: долг, честь, жертва, благодарность. Всегда говорили красиво, когда собирались отнять у кого-то всё.

— Пусть жребий будет справедлив, — произнёс жрец.

Серебряный ларец открыли. Ветер вдруг стих. Саманта ощутила на языке привкус грозы. Грейн опустил руку внутрь ларца. Его пальцы долго перебирали свитки — слишком долго, как показалось Саманте. Ливия рядом затаила дыхание. И в этот миг Саманта увидела: её сводная сестра не просто волнуется. Она боится. Настоящим, животным страхом. Ливия побелела так, что румяна на щеках стали казаться нарисованными на фарфоре. Мирена незаметно взяла дочь за руку. Сердце Саманты ударило тяжело. Нет. Не может быть. Старейшина вытащил свиток. Развернул. Площадь слушала. Грейн поднял глаза. И произнёс:

— Саманта Верон.

Мир исчез. Не сразу. Сначала исчезли звуки. Город открыл рты, но Саманта ничего не услышала. Потом исчез воздух. Она вдохнула — и не смогла наполнить лёгкие. Затем пропали лица, оставив только пятна: серое, белое, красное. Её имя висело над площадью, словно приговор, написанный огнём.

— Ошибка, — сказала Саманта.

Голос вышел тихим. Никто не услышал. Она шагнула вперёд.

— Это ошибка! — громче крикнула она. — Моего имени не должно быть в ларце. Я обручена!

Толпа зашепталась. Филипп прорвался вперёд.

— Она говорит правду! — крикнул он. — Вот договор! Обручение зарегистрировано у нотариуса Даррена и заверено печатью!

Он пытался подняться на помост, но стражники скрестили алебарды.

— Назад, господин.

— Уберите оружие!

— Жребий назван, — холодно произнёс старейшина.

— Закон запрещает брать обручённых! — Филипп сорвал с груди цепочку с печатью. — Вы не имеете права!

Грейн даже не посмотрел на документ.

— В реестре свободных девиц Эримора Саманта Верон значится невестой без зарегистрированного брачного союза. Обручение — не брак.

— Но это исключает её из жребия!

— Только если сведения поданы в городской совет не позднее полнолуния.

Филипп застыл. Саманта медленно повернулась к мачехе. Мирена стояла спокойно. Слишком спокойно. А Ливия больше не была бледной. Она смотрела в сторону, прижимая к губам платок, но в уголках её глаз дрожало облегчение. Не сострадание. Не ужас. Облегчение. Саманта поняла всё с пугающей ясностью.

— Вы подменили списки, — сказала она.

Мачеха чуть склонила голову, словно не расслышала.

— Не устраивай позора, милая.

— Моего имени там не было.

— Видимо, было.

— Это должна была быть Ливия.

Слова ударили по толпе, как камень по стеклу. Ливия всхлипнула.

— Мама…

Мирена побледнела, но лишь на миг.

— Бедная девочка, — сказала она достаточно громко, чтобы услышали стоящие рядом. — От страха она не понимает, что говорит.

Саманта бросилась к ней, но стражники уже схватили её за руки.

— Отпустите!

Филипп ударил одного из них в лицо. На площади началась давка. Кто-то вскрикнул. Старейшина требовал порядка. Жрецы заговорили молитвами. Саманта вырывалась, царапалась, кусалась, но пальцы стражников были железными.

— Филипп! — крикнула она.

Он снова попытался прорваться к ней. Кровь текла у него из рассечённой губы.

— Я найду способ! Слышишь? Саманта! Я найду тебя!

Она хотела ответить. Но в этот миг небо потемнело. Сначала люди подумали, что солнце закрыла туча. Потом ветер ударил в лица запахом серы, хвои и древнего жара. Лошади заржали. Голуби сорвались с крыш чёрным вихрем. Над городом расправились крылья. Дракон опускался медленно, величественно, будто весь мир принадлежал ему и только по его милости ещё стоял. Он был огромен. Чешуя цвета воронёной стали переливалась синим и золотым в местах, где на неё падал свет. На шее поднимался гребень острых шипов; когти могли бы вспороть крышу, как бумагу. Но страшнее всего были глаза. Один — холодно-голубой, прозрачный, как ледник. Другой — жёлтый, раскалённый, как расплавленная монета. Два разных пламени в одном взгляде. Дракон сел на край площади. Камни треснули под его лапами. Толпа рухнула на колени почти одновременно. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то лежал лицом вниз, не смея поднять головы. Саманта не встала на колени. Не потому, что была смелой. Просто страх окаменил её раньше, чем она успела упасть. Дракон повернул голову. Его разноцветные глаза остановились на ней. В этом взгляде не было голода. Не было ярости. Не было той звериной жадности, о которой рассказывали легенды. Было узнавание. И разочарование. Стражники подтолкнули Саманту вперёд. Её ноги почти не слушались. Платье зацепилось за край помоста и порвалось у подола. Она услышала, как Ливия всхлипнула снова — на этот раз слишком громко, слишком театрально. Саманта обернулась.