Read the book: «Сказка о том, чего мы пока не замечаем»

Глава 1. Кофе без маркировки

Алексей ненавидел понедельники. Не потому, что надо работать. А потому, что в понедельник утром кофе в его любимой кофейне «Линия кипения» пах иначе.

Он заметил это три месяца назад. В субботу и воскресенье запах был мягкий, карамельный, с ноткой чего-то орехового. В понедельник — резче, с кислинкой, будто зёрна пережарили. Он спросил у бариста. Бариста пожал плечами: «Зерно то же. Может, у вас обострилось обоняние?» Алексей не поверил, но забил.

Сегодня он снова стоял у стойки, вдыхая утреннюю порцию кофеина. Рядом женщина с коляской заказывала латте с сиропом. Мужчина в костюме нервно тарабанил по стойке. За окном моросил типичный октябрьский дождь.

— Обычный американо, без сахара, — сказал Алексей.

— Хорошего дня, — ответила бариста с улыбкой, которая была частью корпоративного стандарта. Алексей знал это, потому что сам проектировал аудио-среды для ритейла. Улыбка — это тоже часть интерфейса.

Он сел у окна, отхлебнул. Горько. Нормально. И вдруг подумал то, что никогда не думал раньше:

«А почему на этом стаканчике нет предупреждения?»

Он покрутил картонный стаканчик. Коричневый логотип, надпись «Осторожно, горячий напиток», мелким шрифтом — «Кофеин может влиять на артериальное давление». Всё.

Но Алексей был инженером. Он знал, что кофеин — не просто «влияет на давление». Он блокирует аденозиновые рецепторы. Аденозин — это нейромедиатор усталости. Когда его блокируют, мозг перестаёт получать сигнал «пора спать» и начинает выбрасывать дофамин и адреналин. То есть кофе меняет нейрохимию. Прямо сейчас. У каждого человека в этой кофейне.

«Но ведь это очевидно, — подумал Алексей. — Кофе бодрит. Все знают». А потом подумал дальше: «А если бы это было не очевидно? Если бы продукт менял настроение незаметно? Его бы маркировали?»

Он достал телефон, открыл чат с Леной.

«Слушай, дурацкий вопрос. Почему на кофе нет маркировки "Изменяет нейрохимию"?»

Лена была журналисткой, которая вечно копалась в странных темах. Она ответила через минуту:

«Потому что нет такой маркировки. Есть маркировка ГМО, калорий, аллергенов, состава топлива, содержания сахара. А "меняет настроение" — это, блин, не категория. Ты чё, хочешь предупреждение на утреннюю чашку?»

«Смешно. Но серьёзно: что, если кофеин открыли бы сегодня? Его бы разрешили без рецепта?»

«Конечно нет. Был бы психостимулятором. Но кофеин — старый, легальный, привычный. Поэтому он не требует маркировки. Хотя меняет нейрохимию не хуже стимуляторов. Просто слабее.»

Алексей задумался. Он посмотрел на стаканчик. Потом на свои наушники (он носил их всегда, даже без музыки — чтобы отгородиться от городского шума). Потом на экран телефона — яркий, синеватый, назойливый.

Каждая из этих вещей меняла его нейрохимию. Наушники — снижали тревожность, но повышали кортизол от неожиданных звуков. Телефон — дофаминовые крючки в уведомлениях. Кофе — адреналин и дофамин. Даже свет над головой — люминесцентные лампы с пульсацией 100 Гц — мог вызывать микроприступы тревоги.

Он знал это профессионально. Он же акустик. Он знал, что звук частотой 19 Гц вызывает у людей чувство страха — и это используют в фильмах ужасов. Знал, что запах свежего хлеба в супермаркете стимулирует окситоцин. Знал, что розовый цвет снижает агрессию, а красный — повышает.

Но он никогда не думал об этом как о системе.

Как об отрасли.

У которой нет названия. Нет регулятора. Нет стандартов. Нет даже общественного обсуждения.

«Слушай, — написал он Лене снова. — А кто вообще проверяет, что музыка в лифте не вызывает депрессию? Или что вибрация пола в торговом центре не провоцирует эпилепсию? Есть какой-то орган?»

«Роспотребнадзор? — ответила Лена. — Они проверяют бактерии. Минцифры — они про данные. Минздрав — про лекарства. Твоя музыка в лифте — ничья зона. Хочешь стать первым человеком, который подаст жалобу на плейлист?»

Алексей усмехнулся. Допив кофе, он поставил стаканчик в лоток для утилизации и вышел под дождь. Без зонта. Капли попадали на лицо. Холодно. Это тоже меняло нейрохимию — холод активирует симпатическую нервную систему, выброс норадреналина, внимание обостряется.

Он достал наушники. Надел. Включил «нейротрек для продуктивности» — платный, с пометкой «альфа-ритмы, 8–12 Гц, без сертификации». За 399 рублей в месяц. Эквалайзер показал красивую синусоиду.

«И кто это проверял?» — подумал Алексей. И сам себе ответил: «Никто».

Он шёл по мокрому асфальту, слушая музыку, которая, возможно, через год сделает его тревожным или бессонным. А может, не сделает. А может, сделает, но он никогда не свяжет причину и следствие.

Потому что нет маркировки.

Потому что нет отрасли.

Потому что мы все подписали социальный договор, даже не заметив этого.

Договор, в котором говорится:

«Мы согласны, что наше тело — это канал для чужих воздействий. Мы согласны не спрашивать, что именно входит в наши уши, глаза, нос и кожу. Мы согласны считать, что кофе — это просто кофе, свет — просто свет, а музыка — просто музыка. Потому что если мы начнём спрашивать, нам придётся менять всё».

Алексей остановился у светофора. Горел красный. Капли стекали по шее. Нейротрек в ушах пульсировал невидимым ритмом.

Он выключил музыку.

И услышал город.

Гул машин — частота около 100 Гц. Где-то сигналит такси. Женщина говорит по громкой связи. Вентиляция метро гудит под землёй — инфразвук, 7 Гц, почти незаметно, но он вызывает беспокойство.

«Весь этот шум, — подумал Алексей. — Он меняет меня. Прямо сейчас. Без моего согласия».

Он снова включил нейротрек. Потому что без него было тревожнее.

И пошёл дальше.

В этот момент он ещё не знал, что через месяц его бабушка начнёт улыбаться под «Воспоминание о лете» и перестанет узнавать внука. Не знал, что Лена подсядет на нейротреки так, что не сможет без них работать. Не знал, что его собственная работа — проектирование звуковых ландшафтов для магазинов — сделает тысячи людей чуть тревожнее, чуть быстрее, чуть покладистее.

Он знал только одно — ощущение, которое не мог описать словами:

«Что-то здесь не так. Но я не знаю, что именно. И я не знаю, к кому обратиться. Потому что нет даже названия у того, что меня беспокоит».

Это и есть начало слепой зоны.

Добро пожаловать.

Глава 2. Звук, который вошёл без спроса

Офис «Акустик-Дизайн Групп» располагался в бизнес-центре на окраине. Алексей проектировал звуковые ландшафты для торговых центров, аэропортов, сетевых кофеен. Работа, которую никто не замечает.

Сегодня у него был созвон с заказчиком — сетью гипермаркетов «Двойка+».

— Нам нужно, чтобы люди двигались быстрее, — сказала Наталья Юрьевна, категорийный менеджер. Голос у неё был резкий, как звук дрели. — В зонах с молочкой и хлебом постоянные заторы. Клиенты зависают, смотрят в телефон. Надо их подталкивать.

— Звуком? — уточнил Алексей.

— Да. Вы же в прошлом квартале сделали нам проект для овощного отдела. Там теперь люди на три секунды быстрее берут помидоры. Начальство довольно.

Алексей помнил тот проект. Он тогда использовал розовый шум с лёгкой модуляцией 0.8 Гц — частота, близкая к дыханию спокойного человека. Плюс чуть приглушённые высокие частоты, чтобы убрать «эффект стерильности». В отчёте он написал: «способствует расслаблению и снижению когнитивной нагрузки». На самом деле он просто скопировал паттерн из исследования 2042 года про влияние инфразвука на покупательское поведение.

Он не знал, работает ли это на самом деле. Но клиент платил.

— В молочной зоне нужен другой подход, — сказал он сейчас. — Там люди принимают решения — какой йогурт взять, смотреть на срок годности. Если их подгонять, они могут ошибаться и потом возвращать товар.

— Возвратов мало, — отрезала Наталья Юрьевна. — Нам нужна скорость.

— Хорошо, я подготовлю предложение.

Он положил трубку и уставился в монитор. На рабочем столе у него была папка «нейромодуляция_референсы». Там лежали статьи про влияние 20 Гц на выработку кортизола, про зависимость темпа ходьбы от музыки, про «эффект заботливого магазина» — когда запах корицы и ванили повышает лояльность на 17%.

Он никогда не показывал эти статьи заказчикам. Заказчикам он показывал красивые графики и слова «эргономика», «комфорт», «вовлечённость».

В дверь постучали.

— Саша, привет! — это был Коля, его коллега, проектировщик освещения. Коля носил очки с фильтром синего света и вечно жаловался на мигрени. — Ты вчера был в «Галактике»? Новый фуд-корт открылся.

— Нет. А что?

— Там звук — жесть. Я замерял. Они используют агрессивную среднечастотную качку. После неё хочется либо убежать, либо съесть три бургера. Я написал жалобу в администрацию, а они сказали: «Это наша фирменная атмосфера».

— И что ты хочешь?

— Ничего. Просто забавно. Мы тут проектируем «комфортные среды», а в том же здании другой отдел проектирует «заставь жрать и вали».

Коля ушёл. Алексей задумался.

Он вспомнил, как лет пять назад, только устроившись в компанию, спросил у старшего дизайнера: «А это этично — менять поведение людей без их согласия?» Старший дизайнер, дядька с красным лицом и золотым перстнем, рассмеялся: «Сынок, это называется маркетинг. Реклама тоже меняет поведение. Свет в витрине — меняет. Запах из пиццерии — меняет. Мы просто делаем это чуть эффективнее. Никто не запрещает».

Алексей тогда промолчал. Ему нужно было платить за квартиру.

В обед он пошёл в столовую. Там играла фоновая музыка — негромкий поп, 110 ударов в минуту, мажор. Люди ели быстро, пережёвывали, листали ленту. Алексей сел напротив девушки из бухгалтерии, Иры. Она постоянно слушала нейротрек «Эмоциональный баланс».

— Ира, а ты веришь, что это работает? — спросил он, кивнув на её наушники.

— Что именно?

— Трек. Баланс эмоций.

— Я без него тревожная, — сказала Ира, не поднимая глаз от салата. — С ним — нормальная. Психотерапевт сказал, что это плацебо. Но мне плевать, работает же.

— А ты не думала, что он может вызывать зависимость?

— Всё вызывает зависимость. Кофе, сахар, сериалы. Хотя бы это без рецепта.

Она улыбнулась. Алексей не стал спорить.

После обеда он поехал на объект — строящийся торговый центр на юге города. Ему нужно было замерить акустику в зоне фуд-корта. Подрядчик установил потолочные колонки китайской фирмы — дешёвые...

Алексей включил тестовый сигнал — розовый шум, потом синус 1000 Гц, потом 50 Гц. Всё работало, но на частоте 16 герц динамики издавали странный гул. Не гул даже, а вибрацию, которую чувствуешь животом.

— Уберите это, — сказал прораб. — У рабочих уже голова болит.

— Это не моя настройка, это динамики фонят.

— А какая разница? Уберите.

Алексей полез в настройки процессора, убавил низкие частоты. Гул исчез. Стало тихо. Слишком тихо. В пустом помещении даже шёпот отдавался эхом.

Он достал телефон, написал Лене:

«Ты знала, что инфразвук 16 Гц вызывает тошноту? Это используют в кинотеатрах для эффекта присутствия. А в дешёвых динамиках он появляется случайно. И никто это не регулирует».

Лена ответила через минуту:

«Так и запишем: "инфразвук — ничей ребёнок". Кстати, я нашла материал про нейротреки для младенцев. Ты представляешь? Детям до года включают "музыку для развития мозга". Без исследований. Просто потому что мамочки на форумах советуют».

Алексей представил. И ему стало не по себе.

Он закончил замеры, расписался в акте и вышел на улицу. На парковке играло радио из открытой машины — какая-то песня с басами, от которых вибрирует грудная клетка. Парень в кепке наоборот кивал головой в такт.

«Он не знает, — подумал Алексей. — Не знает, что бас 60 Гц стимулирует вестибулярный аппарат и создаёт лёгкое чувство эйфории. Думает, что просто песня качает».

Он сел в свою машину, завёл двигатель. В салоне заиграла его обычная «музыка для фокуса» — 40 Гц, бинауральные ритмы, дельта-волны. Он купил этот плейлист в официальном магазине приложений. Там было написано: «Улучшает концентрацию, снимает стресс».

Мелким шрифтом: «Результаты могут варьироваться. Не является медицинским устройством».

«А кем является?» — спросил себя Алексей.

Ответа не было.

Вечером он заехал к маме. Вера Сергеевна жила одна с тех пор, как год назад умер отец. Она возилась на кухне с кастрюлями, пахло укропом и картошкой.

— Садись есть, — сказала она без приветствия.

— Мам, я на минуту. Ты знаешь, что у Димы (это её внук, двенадцать лет) в телефоне есть нейротрек для "гениальности"? Он его слушает перед контрольными.

— И что? Он стал лучше учиться?

— Он стал тревожнее. Говорит, что без трека голова пустая.

— Ох уж эти ваши гаджеты. — Вера Сергеевна помешала суп. — Вот в моё время были просто наушники. И никакой нейрохимии.

— Мам, в твоё время тоже была нейрохимия. Просто никто не маркировал.

Она посмотрела на него с тем особым выражением, которое означало: «ты умный, а говоришь глупости».

— Слушай, — сказала она, — вот ты инженер. Ты можешь сделать так, чтобы твоя бабушка перестала слушать этот дурацкий трек? Она сидит в наушниках целыми днями, улыбается, а меня не узнаёт. Я к ней прихожу, а она меня спрашивает: «Вы кто?» Я дочь её, а она не помнит. Зато помнит, как включать этот плеер.

— Это сложно, мам. Она подписала согласие, когда врач предложил.

— Какое согласие? Ей восемьдесят семь, у неё деменция. Она подписала то, что ей дали.

Алексей молчал. Он знал эту историю. Бабушке Лене выписали нейротрек «Воспоминание о лете» как немедикаментозную терапию. Дочь (Вера Сергеевна) подписала согласие. Трек стоил 299 рублей в месяц, списывался автоматически с пенсии.

Он никогда не слушал этот трек. Но слышал, как бабушка напевает мелодию — что-то простое, сладкое, с альфа-ритмами.

«Может, ей и правда лучше, — подумал он. — Но почему тогда у меня мурашки по коже?»

Он поужинал, помыл за собой тарелку и поехал домой.

По радио передавали новости: «В мире обсуждают введение добровольной маркировки для нейротреков. Производители против, называют это цензурой».

Алексей выключил радио.

Включил свой «нейротрек для сна» — дельта-волны, 3 Гц, с шумом дождя.

И подумал:

«Я инженер. Я проектирую звук для магазинов. Я слушаю нейротреки для фокуса и сна. Моя мама кормит бабушку нейротреком вместо лекарства. Мой племянник думает, что без музыки он тупой. Моя коллега считает, что трек "эмоциональный баланс" — это нормально.

И никто из нас не знает, кого спросить: "А это вообще безопасно?"»

Потому что нет регулятора. Нет отрасли. Нет даже названия у того, что мы делаем с собой каждый день.

Он заснул под искусственный дождь.

А за стенкой сосед включил телевизор на полную громкость — какой-то боевик с басами, от которых дрожала стена.

Нейрохимия соседа менялась.

Он не знал.

И никто не знал.

Глава 3. Свет, который лечит

На следующий день Алексей пришёл в офис раньше обычного. Ему нужно было закончить расчёты акустики для нового гипермаркета, но мысли всё возвращались к вчерашнему разговору с мамой и бабушкиной улыбкой под нейротрек.

Он сидел за столом, пил второй стакан воды (кофе больше не хотелось — может, тоже звоночек) и смотрел на потолочные светильники. Обычные офисные LED-панели, холодный белый свет. Он знал, что такой свет подавляет выработку мелатонина и повышает кортизол. «Для бодрости», — говорил начальник. «Для экономии», — говорил закупщик. «Для мигрени», — говорил Коля.

Коля как раз вошёл, потирая виски.

— Опять голова? — спросил Алексей.

— Эти лампы меня убьют. — Коля кивнул на потолок. — Я замерял вчера пульсацию. 120 Герц. Норма вроде бы, но мои глаза реагируют. Я купил очки с поляризацией, легче, но не идеально.

— А ты не пробовал поговорить с руководством? Попросить лампы с более качественным драйвером?

— Пробовал. Сказали: «Уложись в бюджет». Знаешь, сколько стоят лампы без пульсации? В три раза дороже. А по закону — можно и такие, потому что норма 300 Герц. А у меня голова болит при 100. Я что, инвалид?

Алексей промолчал. Он знал, что проблема шире. Мерцание света — пульсация — незаметно для глаза, но мозг её чувствует. Особенно дети, люди с мигренями, эпилептики. Для них 100 Герц — это как стробоскоп, только не видят, а чувствуют: усталость, тревогу, подташнивание.

— Слушай, — сказал Коля, садясь напротив. — Ты вчера про нейротреки спрашивал. А ты знаешь, что в школах сейчас ставят LED-панели с регулировкой цвета? Учителя включают «режим концентрации» — холодный свет, 7000 К, — и дети сидят как пришитые. Потом приходят домой, не могут уснуть. Родители думают, что это гаджеты виноваты. А это свет.

— Есть исследования?

— Есть. Только их никто не читал. Производители говорят: «Свет безопасен, сертификаты есть». А в сертификатах написано: «отсутствие ультрафиолета, мерцание в пределах нормы». Норма — 300 Герц. А что делает 7000 К с детской психикой — никто не проверял.

Алексей вспомнил себя в школе. Люминесцентные лампы, которые гудели и моргали. Он тогда думал, что устаёт от уроков. А может, уставал от света.

— Коль, а ты не хочешь написать статью? Или обращение в какой-нибудь надзорный орган?

— В какой? Роспотребнадзор скажет: «это не наша компетенция». Минпросвещения — «мы не эксперты в физиологии». Минздрав — «это не медицинское изделие». Круг замкнулся.

Коля встал, взял кружку и пошёл к кулеру. Алексей остался один.

Он открыл ноутбук, загуглил: «влияние пульсации света на детей исследования». Выпало несколько научных статей, одна — 2048 года, китайская: «Длительное воздействие световой пульсации 100 Гц вызывает снижение когнитивных способностей у крыс». Крысам не повезло. А детям — норму не меняют.

Он закрыл вкладку. Надо было работать.

В два часа дня у Алексея была встреча с заказчиком из сети «Двойка+». Наталья Юрьевна приехала в офис с инженером по освещению — молодым парнем в очках, который представился Сашей.

— Мы решили комплексно подойти к проекту, — сказала Наталья Юрьевна. — Не только звук, но и свет. Вы же работаете в паре с Коляном? Вот и отлично. Сделайте нам зону «молочка» такой, чтобы люди не задерживались.

Коля пододвинул стул и разложил свои спектрограммы.

— У нас есть два варианта, — начал он. — Первый — нейтральный свет, 4000 К, без пульсации. Он не влияет на поведение, просто позволяет видеть товар. Второй — холодный свет с лёгким смещением в голубой спектр, 6500 К, плюс небольшая пульсация на частоте 90 Герц. Исследования показывают, что такой свет повышает тревожность и ускоряет принятие решений. Люди быстрее хватают товар и уходят.

— Второй, конечно, — сказала Наталья Юрьевна, даже не глядя на инженера.

— Но есть риск, — добавил Коля. — У некоторых покупателей может возникнуть дискомфорт, головная боль. Мы не можем предсказать, у кого именно.

— Это их проблемы. У нас бизнес.

Алексей посмотрел на Колю. Тот сидел с каменным лицом. Они оба знали, что такое «дискомфорт». И оба знали, что жалоб не будет — потому что никто не свяжет головную боль после похода в магазин с освещением.

— Мы подготовим коммерческое предложение, — сказал Алексей. — С вторым вариантом.

Когда заказчики ушли, Коля выругался.

— Она даже не спросила про безопасность. Вообще.

— А ты хотел, чтобы спросила?

— Не знаю. Может, хоть кто-то когда-нибудь спросит.

Вечером Алексей поехал к Лене. Она жила в новом жилом комплексе с умным освещением — лампы сами регулировали яркость и цвет в зависимости от времени суток. Лена хвасталась: «Утром бодрящий свет, вечером тёплый, для сна».

— Ты уверена, что это безопасно? — спросил Алексей, разуваясь.

— А что может быть опасного? Свет как свет.

— Ну, например, алгоритм, который решает, когда тебе спать. Ты не контролируешь, какой спектр получает твой мозг.

— Мой мозг сам не знает, когда ему спать. Я вчера до двух ночи работала.

Она открыла холодильник, достала пиццу. На кухне горела лампа с оранжеватым оттенком — «вечерний режим», 2700 К.

— Слушай, — сказал Алексей, жуя. — Ты же журналист. Напиши статью про то, как свет влияет на людей. Про пульсацию, про школы, про эти дурацкие «умные лампы».

— Это скучно. Никто не будет читать про свет.

— А про нейротреки читают?

— Нейротреки — это модно. А свет — он скучный. Его не замечают.

— В том и проблема, что не замечают.

Лена пожала плечами и включила телевизор. По каналу «Наука 2.0» шла передача про влияние синего света на сетчатку. Ведущий говорил бодрым голосом: «Ставьте фильтры на экраны, не сидите в телефоне перед сном, берегите глаза!» Про мозг — ни слова.

Алексей выключил телевизор.

— Зачем ты выключил? — возмутилась Лена.

— Потому что там неправда. Не глаза надо беречь. Глаза — это просто окна. Мозг надо беречь. Свет попадает на сетчатку, оттуда сигнал идёт в супрахиазматическое ядро, а оттуда — во всю эндокринную систему. Мелатонин, кортизол, серотонин. Свет лечит депрессию. Свет вызывает бессонницу. Свет может спровоцировать манию у биполярников. Но в телевизоре говорят про «фильтры для глаз».

— Ты сейчас как зануда.

— Может быть. Но я прав.

Они поссорились. Алексей уехал рано, не допив чай.

По дороге домой он смотрел на огни города. Рекламные щиты — яркие, с пульсацией. Витрины — холодный свет, чтобы товар выглядел свежее. Фонари — натриевые, жёлтые, старые, но без мерцания. Под одним из них стоял мужчина с собакой. Собака чихнула.

«Собаке всё равно на пульсацию, — подумал Алексей. — А человеку нет. Но человек привык не замечать».

Он зашёл в подъезд, поднялся на лифте. В коридоре горела лампа дневного света — старая, люминесцентная, с мерцанием 50 Герц. Она гудела. Алексей почувствовал, как заныло в висках.

Он закрыл дверь квартиры, включил свой торшер с лампой накаливания — тёплый, непрерывный свет, без пульсации. Стало легче.

«Почему я должен сам спасать себя от того, что можно регулировать законом?» — подумал он.

Потому что нет закона. Нет норматива. Нет регулятора.

Он лёг спать. Перед сном зачем-то загуглил: «эпилепсия и пульсация света в школах статистика». Нашёл исследование 2056 года: в школах с LED-лампами, имеющими пульсацию ниже 200 Гц, частота эпилептических приступов среди учеников была на 17% выше, чем в школах с качественным освещением.

Исследование никто не внедрил. Нормы не поменяли.

«Семнадцать процентов, — подумал Алексей. — Это много. Это дети».

Он выключил свет. В темноте было тихо. Но где-то за стенкой работал телевизор, и его экран мерцал в щель под дверью — синий, пульсирующий, чужой.

Нейрохимия соседа менялась.

Он не знал.

Алексей закрыл глаза и подумал: «Завтра я напишу письмо в Роспотребнадзор. Про пульсацию в школах. Пусть ответят, кто за это отвечает».

Написал? Не написал. Забыл. Но идея осталась.

Глава 4. Запах, который продаёт

В четверг Алексей поехал в торговый центр «Галактика» — тот самый, про который Коля говорил. Не по работе, а по личному делу: нужно было купить новые наушники (старые сломались, как раз после того, как он начал замечать странные звуки).

«Галактика» была типичным мегамоллом: три этажа, фуд-корт, кинотеатр, десятки магазинов одежды и электроники. На входе пахло кофе и ванилью. Алексей сразу узнал этот запах — аромадиффузор «Добро пожаловать», стандартная смесь для торговых центров: кофеин (бодрит), ванилин (успокаивает), лёгкий цитрус (освежает). В открытых источниках писали, что такая смесь повышает время пребывания в ТЦ на 11%.

Он вошёл внутрь. В зоне фуд-корта играла быстрая музыка — 130 BPM, мажор, с акцентами на каждый второй удар. Запах жареного мяса и карамели. Алексей почувствовал голод, хотя поел два часа назад.

«Работает, — подумал он. — Даже на мне работает, хотя я знаю механизм».

Он поднялся на второй этаж, в магазин электроники. Здесь запахов почти не было — только слабый пластик и озон от работающей техники. Зато свет — яркий, холодный, 7000 К, с пульсацией 200 Герц (на пределе нормы). Алексей почувствовал, как напряглись глаза.

Он быстро нашёл наушники, выбрал обычные проводные (без нейротреков, без «пространственного звука 9D»), оплатил и вышел. На выходе из магазина — снова запах кофе и ванили. И музыка замедлилась до 90 BPM, минор.

«Зонирование, — понял Алексей. — В зоне покупок — быстрая музыка и стимулирующие запахи, чтобы не думал долго. В зоне отдыха — медленная и успокаивающие, чтобы задержался и купил ещё».

Он сел на лавочку возле фонтана. Рядом мама с коляской кормила ребёнка пюре из баночки. Из динамиков лилась песня, которую он не узнал, но она явно была с частотой, близкой к сердцебиению в покое — 60-70 BPM. Убаюкивало.

Мама зевнула. Ребёнок тоже зевнул. Алексей почувствовал, что хочет спать, хотя было только три часа дня.

«Они усыпляют людей, чтобы те дольше сидели в зоне фуд-корта и заказывали ещё? Или это просто атмосфера?»

Он достал телефон, написал Лене:

«Я в Галактике. Они тут используют запахи и музыку, чтобы управлять поведением. Это законно?»

Лена ответила через минуту:

«Законно. Потому что нет закона, который это запрещает. Есть СанПиН на уровень шума и состав воздуха. На психоактивные ароматы — нет. На BPM музыки — нет. Хочешь, пришлю тебе статью про аромамаркетинг? Там один профессор из Стокгольма пишет, что это "скрытая манипуляция, требующая маркировки". Никто не цитирует».

«Пришли».

Статья называлась «Запах как нейромодулятор: к вопросу об обязательной маркировке». Алексей прочитал аннотацию: «Ароматы, используемые в розничной торговле, влияют на выработку окситоцина, дофамина и серотонина. Потребители не информированы о наличии таких воздействий. Мы предлагаем ввести категорию "нейроактивные ароматы" и требовать раскрытия их состава».

«Хорошая идея, — подумал Алексей. — Кому её внедрять?»

Он пошёл в туалет. Там пахло хлоркой и синтетической фиалкой. Хлорка — раздражающая, фиалка — маскирующая. Сочетание странное, но эффективное: быстро помыть руки и уйти.

На выходе из туалета стоял стенд с рекламой парфюма. Крупными буквами: «твоё настроение в пузырьке». Мелким шрифтом: «Изменяет нейрохимию». Алексей присмотрелся — да, было написано. Очень мелко, почти незаметно. «Содержит модуляторы окситоцина и дофамина. Не является лекарством».

— Вы что-то ищете? — спросил продавец, подходя к стенду.

— Нет, спасибо. Просто заметил маркировку.

— А, это вынужденная мера. В мире требуют. У нас пока нет, но компания решила опередить события. Будет время — подойдите, понюхайте. У нас есть "Счастье", "Спокойствие", "Фокус". Покупатели говорят, что работает.

— А вы проверяли?

— Проверяли. На себе. Я «Фокус» брызгаю перед сменой — не устаю до вечера.

Продавец улыбнулся. Алексей поблагодарил и отошёл.

Он купил в автомате бутылку воды (без аромата, слава богу) и вышел на парковку. Там пахло выхлопными газами и асфальтом. И это было честнее, чем ваниль и кофеин.

В машине он задумался.

Ароматы в торговых центрах, музыка в лифтах, свет в школах — всё это работает. Всё это меняет нейрохимию. Всё это делается без нашего согласия. И единственная защита — заметить. Но заметить сложно, потому что воздействие сливается с «атмосферой», «дизайном», «сервисом».

Он завёл двигатель. По радио сказали: «В Москве обсуждают законопроект о маркировке психоактивных веществ в продуктах питания. Кофеин, теин, таурин — будут маркировать жёлтым треугольником».

«А запахи? — подумал Алексей. — А звуки? А свет?»

Никто не обсуждал.

Вечером он зашёл в гости к маме. Вера Сергеевна сидела на кухне, пила чай с ромашкой (без кофеина, но с мелиссой — а мелисса влияет на рецепторы, успокаивает). Рядом на столе лежал флакончик с надписью «Антистресс» — эфирное масло лаванды.

— Мам, а ты знаешь, что лаванда меняет нейрохимию? — спросил Алексей.

— Знаю. Я старый невролог. Лаванда — модулятор. Но это же природа. Не запретишь же природу.

— Я не про запрет. Я про маркировку. На этом флаконе написано «Антистресс». А не написано «Изменяет нейрохимию».

— А зачем писать очевидное? Лаванда успокаивает, все знают.

— Кофе тоже все знают, что бодрит. Но кофеин маркируют как психоактивное вещество в продуктах.

— В продуктах. А масло — не продукт. Оно — косметика. Для косметики другие правила.

— Вот именно. Другие правила. Хотя воздействие на мозг — то же самое.

Вера Сергеевна вздохнула.

— Ты слишком много думаешь, сынок. Выпей чаю. С мятой. Она успокаивает.

Алексей выпил. Мята — ментол, TRPM8-рецепторы, ощущение холода, лёгкое обезболивание. Тоже нейрохимия. Тоже без маркировки.

Он посмотрел на чашку. На этикетке чайного пакетика было написано: «Мятный вкус. Способствует расслаблению».

«Способствует расслаблению» — это не маркировка. Это реклама.

Алексей допил чай и пошёл спать. Уже лёжа, он подумал: «Если бы на всех продуктах, которые меняют нейрохимию, поставить значок "ИНХ", то маркированы были бы 90% товаров в супермаркете. И что тогда? Люди бы перестали их покупать? Или привыкли бы, как привыкли к "содержит сахар"?»

Ответа не было.

Он уснул. И во сне ему приснился супермаркет, где всё — от яблок до лампочек — было помечено пульсирующим треугольником. И люди ходили между полок, не обращая внимания. Потому что треугольник был везде. А где везде — там нигде.

Проснулся он с мыслью: «Мы уже живём в мире, где всё меняет нейрохимию. Просто маркировки нет».

И это было страшнее, чем любой кошмар.

Глава 5. Вибрация, которую не слышат

В пятницу у Алексея случился странный день. С утра он поехал на объект — строящийся кинотеатр в новом жилом комплексе. Заказчик, молодой предприниматель по имени Руслан, хотел установить в креслах тактильную систему «4D»: вибрация, синхронизированная с экшном на экране.

— Чтобы люди чувствовали звуки животом, — сказал Руслан, потирая руки.

Алексей осмотрел зал. Кресла уже стояли, под каждым был встроен вибромотор — мощный, с частотным диапазоном от 5 до 80 Герц. Он подключил ноутбук, запустил тестовый сигнал. На 20 Герцах кресло завибрировало так, что заныли зубы.

— Это норма? — спросил Алексей.

— Абсолютно. Люди любят, когда трясёт.

— На 20 Герцах у некоторых может начаться тошнота. Это инфразвуковая граница, вестибулярный аппарат реагирует.

— То, что надо! Пусть чувствуют. Мы же блокбастеры показываем, а не «В джазе только девушки».

Алексей хотел возразить, но вспомнил, что он здесь не этик, а инженер. Заказчик платит, задача — настроить систему, а не спасать человечество.

Он запустил калибровку. Вибромоторы откликались на частотах от 10 до 60 Гц, но выше 50 давали неприятный дребезг — дешёвые крепления. Он записал параметры, чтобы потом предложить ограничить диапазон 15–45 Гц.

— Так, а теперь покажи, как это работает с фильмом, — сказал Руслан. — Включи отрывок, где машины взрываются.

Алексей нашёл в тестовой библиотеке сцену из старого боевика. Нажал «пуск». Кресло задрожало, загудело, на низких частотах даже дыхание перехватило. Руслан сидел с блаженной улыбкой.

— Супер. Клиенты будут в восторге.

Алексей представил, как в это кресло сядет человек с эпилепсией. Или с кардиостимулятором. Или беременная женщина. Никто их не предупредит. На билете написано «4D», но не написано «вибрация может вызвать приступ».

— А предупреждение будет? — спросил он.

— Какое?

— Ну, что кресло вибрирует, что есть противопоказания.

— Это кинотеатр, а не поликлиника. Если у человека проблемы, он сам знает.

Руслан ушёл принимать звонок, а Алексей остался один в полупустом зале. Он снова включил вибрацию, теперь на частоте 7 Герц — инфразвук, который вызывает чувство страха и тревоги. Его использовали в фильмах ужасов, иногда незаметно для зрителя. Кресло гудело едва ощутимо, но внутри нарастало беспокойство.

«Я же сам это проектирую, — подумал он. — Я делаю людей тревожнее. За деньги».

Он выключил систему, собрал ноутбук и вышел на свежий воздух.

В обед он встретился с Леной в кафе. Она пришла с диктофоном и блокнотом — брала интервью у какого-то стартапера.

— Ты какой-то дерганый, — сказала она, глядя на Алексея.

— Я утром вибрацию настраивал для кинотеатра. 7 Герц, инфразвук. Знаешь, что он делает с людьми?

— Страшно?

— Не то чтобы страшно. Беспокойно. Тревожно. Непонятно почему. Человек выходит из зала и не понимает, почему у него настроение испорчено. Он думает: фильм был плохой. А это кресло виновато.

— И ты это настраивал?

— Да. По заданию.

Лена отложила диктофон.

— Саша, а тебе не кажется, что ты перегибаешь? Ну вибрация, ну фильмы. Это же развлечение. Люди хотят острых ощущений.

— Хотят. Но они хотят знать, что именно они получают. Если бы на билете было написано «предупреждение: инфразвук 7 Гц вызывает тревогу», они бы могли решить — идти или нет.

— Никто не будет писать такое на билете. Это же не лекарство.

— А что это? Если это меняет нейрохимию — это воздействие. Должна быть маркировка.

Лена вздохнула.

— Ты стал занудой. Давай лучше поедим.

Они заказали салаты. Алексей жевал рукколу и думал о том, что еда — это тоже вибрация. Хруст, жевание, текстура — всё это идёт в мозг через тройничный нерв. Но об этом в другой раз.

После обеда он поехал в свой офис. Коля сидел за компьютером, что-то чертил.

— Слушай, — сказал Алексей. — А ты знаешь, что в некоторых клубах вибрацию пола используют, чтобы люди быстрее танцевали и больше заказывали?

— Знаю. Это называется «хаптический маркетинг». Ещё в двадцатых годах эксперименты были. Виброполы в барах, вибростойки в магазинах. Человек стоит, чувствует лёгкую вибрацию в ногах — и подсознательно ускоряется.

— И это законно?

— А почему нет? Пол не бьёт током. Вибрация в пределах норм СанПиНа по шуму. То, что она влияет на поведение, — нигде не прописано.

Коля повернулся на стуле.

— Ты знаешь, я был на конференции в прошлом году. Один парень показывал систему для супермаркетов: вибрация в ручках тележек. Если покупатель долго стоит у полки, ручка начинает слабо вибрировать — дискомфорт, человек уходит. Продажи выросли на 8%.

— А люди знали?

— Нет. Это же незаметно. Ты просто чувствуешь, что тебе неудобно стоять. Думаешь: «ноги затекли», «надо идти». А на самом деле тележка тебя выгоняет.

Алексей почувствовал, как у него зачесались ладони. Он представил миллионы людей, которые каждый день трогают вибрирующие ручки, сидят на вибрирующих стульях, стоят на вибрирующих полах. И никто им не сказал.

— А есть исследования вреда? — спросил он.

— Есть. Вибрация на частоте 30–50 Гц при длительном воздействии вызывает микротравмы суставов. Но это для строителей, которые с отбойным молотком работают. А для покупателей — нет исследований. Потому что никто не заказывал.

Коля вернулся к чертежам. Алексей открыл ноутбук и начал гуглить «вибрация нейрохимия частота 7 Гц». Нашёл статью 2043 года: «Инфразвуковая стимуляция вестибулярного аппарата вызывает выброс кортизола у 67% испытуемых». Выброс кортизола — это стресс. Стресс — это изменение нейрохимии.

«И это используют в кинотеатрах, — подумал он. — Чтобы люди сильнее переживали за героев. И никто не спрашивает, хотят ли они переживать именно так».

Он закрыл ноутбук и пошёл к начальнику — попросить отгул на понедельник. Начальник, дядька с красным лицом, сидел в кожаном кресле и пил кофе.

— Отгул? Зачем?

— Личные дела.

— Бери. Только проект по «Двойке+» сдай до пятницы.

Алексей кивнул и вышел.

Он не знал, зачем ему отгул. Может, написать письмо в Роспотребнадзор про вибрацию. Может, поехать к бабушке. Может, просто выспаться.

Но внутри зрело ощущение, что он больше не может делать вид, что ничего не происходит.

Вечером он сидел дома, листал новости. Попалась заметка: «В Японии начали продавать подушки с вибрацией для улучшения сна. Вибрация 40 Гц стимулирует выработку ацетилхолина, улучшает память».

В комментариях люди писали: «Купил, сплю лучше», «У меня от вибрации голова болит», «А это безопасно для детей?»

Никто не ответил.

Алексей вспомнил, как в детстве у него был массажёр — вибрирующая насадка на ванну. Он любил включать её и чувствовать, как пузырьки щекочут спину. Тогда никто не говорил ему, что вибрация 50 Гц может влиять на нервную систему.

«А теперь говорят? Нет. Всё ещё нет».

Он лёг на диван, положил телефон на грудь. Телефон завибрировал — пришло сообщение от Лены: «Завтра еду на конференцию по нейромаркетингу. Хочешь со мной? Там будут показывать новые технологии. В том числе вибро-бейджи для персонала, чтобы они были бодрее».

Алексей ответил: «Да. Хочу посмотреть в глаза людям, которые это продают».

Он выключил свет. В темноте телефон снова завибрировал — уведомление от приложения «Здоровье»: «Ваш уровень стресса за день повышен. Рекомендуем дыхательную гимнастику».

«Спасибо, — подумал Алексей. — Я знаю, почему у меня стресс. Потому что я понял, как всё устроено».

И не мог уснуть до двух ночи.

Глава 6. Еда - нейроинструмент

В субботу Алексей проснулся от запаха жареного лука. Соседка снизу готовила завтрак. Запах поднимался через вентиляцию, и желудок начинал урчать, даже когда не хотелось есть.

«Ещё один, — подумал он. — Еда пахнет, мы слюну пускаем, мозг получает сигнал голод. Всё без маркировки».

Он встал, пошёл на кухню, открыл холодильник. Йогурт с надписью «Био-баланс. Способствует хорошему настроению». Он прочитал состав: пребиотики, экстракт зверобоя. Зверобой — это растительный антидепрессант, влияет на захват серотонина. Маркировки «Изменяет нейрохимию» нет, зато есть «способствует хорошему настроению».

«Способствует» — это не предупреждение, это реклама.

Он съел йогурт. Вкус был сладковатым, с травянистым оттенком. Через полчаса он почувствовал лёгкое успокоение. Может, зверобой. Может, плацебо. Может, просто утро субботы.

В дверь позвонили. Пришла Лена — они договаривались ехать на конференцию вместе. Она была в джинсах и футболке с надписью «Настоящие нейроны не курят».

— Готов? — спросила она.

— А ты завтракала?

— Я на диете. Пью протеиновый коктейль с L-теанином. Говорят, успокаивает и помогает не срываться на сладкое.

— Ты знаешь, что L-теанин — это нейромодулятор? Он повышает ГАМК и дофамин.

— Знаю. И что?

— Маркировка нужна.

— Саша, на пачке с протеином написано «содержит L-теанин». Этого достаточно.

— Недостаточно. Там не написано, что он меняет нейрохимию. И не написано, какие могут быть побочные эффекты при длительном приёме.

— Какие побочные эффекты? Это аминокислота, она в зелёном чае есть.

— В зелёном чае есть. И зелёный чай тоже меняет нейрохимию. И на нём нет маркировки.

Лена закатила глаза.

— Ты невыносим. Поехали уже.

Конференция проходила в конгресс-центре на окраине. В холле пахло кофе и свежей выпечкой — стандартный нейромаркетинговый приём, чтобы участники были бодры и доброжелательны. Алексей взял бейдж, прошёл в зал.

Первый доклад назывался «Нутрицевтики для мозга: новый рынок без правил». Докладчик, мужчина в дорогом костюме, показывал слайды:

— Рынок нейроактивных добавок вырос на 340% за последние пять лет. Люди хотят быть продуктивными, спокойными, счастливыми. Они покупают БАДы с дофамином, серотонином, GABA. Вопрос: должны ли эти продукты регулироваться как лекарства? Нет, потому что они не лечат. Они просто улучшают.

Алексей поднял руку.

— А если БАД с дофамином вызовет зависимость? Кто будет отвечать?

Докладчик улыбнулся:

— Дофамин не вызывает зависимость. Это миф. Зависимость вызывают поведенческие паттерны, а не сам нейромедиатор.

— А табак?

— Табак — это никотин. Никотин — не дофамин.

Алексей хотел возразить, но Лена дёрнула его за рукав:

— Не надо. Он из индустрии, переубедить нельзя.

Второй доклад был про «умную еду»: шоколадные батончики с добавлением фенилэтиламина (PEA) — того самого вещества, которое выделяется при влюблённости.

— Клинические исследования показали, что после употребления батончиков, 89% испытуемых чувствуют прилив тепла и симпатии к окружающим, — вещал спикер. — Батончик безопасен, не вызывает привыкания, может использоваться как средство для улучшения коммуникации на свиданиях и переговорах.

— А если съесть три батончика? — спросил кто-то из зала.

— Может быть лёгкое сердцебиение и эйфория. Но это не опасно.

Алексей представил, как школьники на перемене жуют это и становятся влюбчивыми. Учителя думают, что это переходный возраст. А это просто химия.

Он вышел в коридор. Там стояли стенды компаний. Один продавал «нейро-завтраки» — хлопья с добавлением тирозина (предшественник дофамина). Другой — «умную воду» с магнием и цинком для памяти. Третий — жевательные конфеты с ГАМК для «спокойствия».

Алексей подошёл к стенду с «умной водой». Продавец, девушка в белом халате, протянула ему стаканчик.

— Попробуйте. Улучшает когнитивные функции.

— А где маркировка?

— Что простите?

— Где написано, что эта вода меняет нейрохимию?

— Это не лекарство. Это обогащённая вода. Всё натуральное.

— Магний и цинк — это минералы. Они меняют работу нейромедиаторов. Это должно быть маркировано.

Девушка растерянно посмотрела на него.

— Я не знаю. Мы просто продаём.

Лена подошла и утащила Алексея.

— Ты что, скандалишь с продавцами?

— Я задаю вопросы.

— Ты задаёшь вопросы, на которые никто не хочет отвечать. Это не скандал, это занудство.

Они пошли на ланч. В фойе накрыли столы. Алексей взял бутерброд с индейкой, посмотрел на этикетку: «Мясо индейки, хлеб, масло, экстракт родиолы розовой». Родиола — адаптоген, влияет на серотонин и дофамин, используется для повышения стрессоустойчивости.

— Даже в бутербродах уже нейрохимия, — сказал он Лене.

— Это же полезно. Родиола — это трава. Ты против трав?