Read the book: «Игра. Часть 2. Дмитрий»

Name: Игра. Часть 2. Дмитрий
Author: Tina Jay Rayder

Font::

Глава 1. Сны наяву

Сны — штука подлая.

Пока спишь, кажется, что в них есть смысл. Что вот сейчас, еще чуть-чуть, и ты поймешь что-то очень важное. Прямо жизненно важное. Такое, из-за чего сердце бьется чаще даже во сне. А потом открываешь глаза — и все. В лучшем случае остается смутное ощущение. В худшем — липкая тревога, которой ты даже названия подобрать не можешь.

Мне снилось что-то белое.

Не снег. Не потолок. Не туман. Просто белое. Пустое и бесконечное, как чистый лист, на который никто ничего не написал. И я вроде бы шла куда-то, или стояла, или... не знаю. Помню только, что это было важно. И еще — что там была дверь.

Наверное.

Или мне уже сейчас хочется, чтобы там была дверь, потому что любой сон без двери — это подозрительно. А с дверью вроде как уже сюжет.

Я приоткрыла глаза и уставилась в потолок.

Потолок, к счастью, был самый обычный. Беленый, с тонкой трещинкой в углу, которую я знала чуть ли не наизусть. Старый. Домашний. Родной. Сразу ясно — никакой мистики, никакой пропасти, никакого белого ничего. Просто бабушкина комната в станице. Лето. Каникулы. И я, судя по всему, жива, цела и не обязана прямо сейчас спасать мир.

Последняя мысль кольнула странно.

Я нахмурилась.

Спасать мир?

Что за бред?

Откуда вообще в голове взялась такая формулировка? Я лежала, смотрела на трещинку в потолке и чувствовала, как сквозь открытое окно тянет утренней прохладой. Легкий ветер шевелил занавеску. Во дворе кто-то стукнул ведром. Пахло сиренью, пылью, нагретым деревом и чем-то еще — чем-то очень летним, таким, что словами не объяснить. Лето вообще не любит объяснений. Оно либо есть, либо нет.

И сейчас оно было.

Я села на кровати и потерла лицо руками.

Сон отступал быстро. Слишком быстро. Еще пару секунд назад мне казалось, будто там, в белом, осталось что-то по-настоящему важное. А теперь в голове уже только вата и отрывки. Дверь. Белизна. Ощущение, что если остановлюсь, то будет плохо. Глупость какая-то.

— Фигня, — сказала я самой себе.

Голос прозвучал нормально. Бодро. Живо. Значит, все в порядке.

Наверное.

Я слезла с кровати и подошла к окну. Утро стояло просто бесстыдно хорошее. Трава во дворе еще была мокрой от росы, солнце только-только поднималось, и потому свет был мягкий, золотистый, а не тот безжалостный кубанский огонь, от которого к обеду начинает плавиться не только асфальт, но и мозг.

Как же хорошо.

Вот правда. Иногда мне кажется, что все самое лучшее в жизни существует именно утром. Пока еще никто не успел все испортить. Ни ты, ни другие люди, ни жара, ни новости, ни глупые разговоры, ни, прости господи, школа.

Школа.

Я нахмурилась.

Подождите-ка.

Не школа же. Каникулы. Мы закончили. Точнее... я...

Мысль сбилась.

Я моргнула и нахмурилась сильнее.

Что именно мы закончили? Девятый? Одиннадцатый? Я вроде бы... Поступила? Или только собираюсь?

Меня опять кольнуло то же самое странное чувство, что и со “спасать мир”. Как будто в голове вдруг открывалась какая-то дверца, а за ней — темно. И ты точно знаешь, что там что-то лежит, но не можешь нащупать.

Неприятно.

Ладно, потом подумаю.

Это вообще очень полезный принцип: если мысль не ловится с первого раза, значит, ей пока не надо. Пусть повисит. Я от нее все равно никуда не денусь.

Во двор я выскочила босиком. Трава обожгла ноги холодом, и я довольно взвизгнула. Да, именно так и должен начинаться нормальный летний день. С прохлады под ногами, с нечесаной башки и с ощущения, что впереди целая жизнь. Или хотя бы целый день, а это уже неплохо.

В сарае, прислоненный к стене, стоял мой велик.

Родной.

Пыльный.

С немного спущенным передним колесом, с потертой резинкой на руле и цепью, которую надо было подтянуть. Ничего нового. У нас с ним всегда так. И каждый раз это почему-то радовало. Потому что когда все немного разболтано, но все равно работает — это очень по-человечески.

Я присела, подтянула цепь, машинально вытерла руки о шорты и только потом заметила, что на пальцах остались темные следы смазки. Нормально. Значит, день не пройдет зря.

Я выкатила велосипед на улицу и поехала.

Сначала по нашей стороне станицы, где дома стоят почти вплотную друг к другу, где каждый двор как на ладони и где если ты один раз чихнешь, то к вечеру пол-улицы будет знать, что “у Олиной внучки, похоже, простуда”. Потом — дальше, ближе к центру, где уже асфальт, остановка, магазинчик, школа, клуб и вся эта скромная, привычная цивилизация.

Ветер бил в лицо, волосы выбивались из хвоста, цепь тихо стрекотала, педали крутились легко, и мир наконец-то начал вставать на место.

Вот оно.

Вот моя жизнь.

Вот моя станица.

Вот мое лето.

Какие там белые пустоты, двери и странные мысли, господи. Пересмотрела, наверное, чего-то. Или начиталась. Со мной такое бывает. Когда слишком много живешь не в себе, а в книжках, потом по утрам иногда сложно определить, кто именно у тебя в голове разговаривает.

Речка была на месте.

Это, кстати, приятно. Потому что если хоть что-то в этом мире и должно быть неизменным, так это дорога к речке. Те же повороты, тот же мостик, тот же заросший спуск, те же кусты, за которыми обычно кто-то курит, те же камни у воды.

Я скинула кеды, футболку, шорты и почти сразу нырнула.

Холодно.

Хорошо.

Тело будто сразу вспомнило, как это — плыть. Вода обняла со всех сторон, оглушила тишиной, отрезала от земли, воздуха, мыслей, людей. Я всегда любила воду. Даже не так. Не любила. Зависела от нее. Стоило мне зайти в реку, море, озеро — неважно, — как все внутри становилось немного проще. Тихо. Четко. По-настоящему.

Под водой я открыла глаза.

Речка была удивительно чистой. Слишком чистой, если честно. Обычно у нас здесь ила больше, и водоросли какие-то вечно лезут в лицо, и песок мутит, если кто-то прошелся рядом по дну. А тут — почти как в аквариуме. Камни, ветки, зелень, редкие мальки. Даже солнечные лучи красиво режут толщу воды, как в фильмах.

Я вынырнула, набрала воздуха и снова ушла вниз.

Плыть под водой всегда было интереснее. На поверхности все слишком понятно. Берег, небо, ветер, кто-то орет, кто-то смеется, кто-то зовет. А в глубине ты один. И все вокруг кажется как будто более честным.

Странная мысль.

Я остановилась посреди воды и нахмурилась.

Почему мне все время лезут в голову такие дурацкие формулировки? “Честный мир”. “Спасти”. “Если остановлюсь”. Словно я внутри веду какой-то другой, чужой монолог, и он мне не нравится.

Я медленно опустилась чуть ниже и зависла в толще воды. Легкие пока не ныли. Хорошо. Я всегда могла долго не всплывать. С детства так. Бабушка говорила, что я, наверное, в прошлой жизни была рыбкой. Очень смешно, конечно. Особенно когда вспоминаешь, как я в пять лет устроила истерику из-за дохлого карасика в ведре у деда.

Я закрыла глаза.

Вода слегка покачивала тело. Красота.

И тут меня прострелило.

Боль.

Короткая. Резкая. Прямо в груди. Не так, чтобы страшно, а так, чтобы моментально открыть глаза и понять: что-то не то.

Я дернулась.

И только тогда осознала главное.

Я дышу.

Под водой.

Не захлебываюсь. Не задерживаю воздух. Не выныриваю. Просто дышу.

Сначала я решила, что совсем с ума сошла.

Потом — что умерла.

Потом — что это сон.

Потом — что если это сон, то очень уж убедительный, потому что вода была настоящая. Холодная. Плотная. Шевелила волосы. Давила на кожу. И воздух — или не воздух? — входил в легкие ровно и свободно.

Я замерла.

Сердце тут же забилось быстрее.

Не от страха даже. От дикого, животного непонимания. Потому что мир может быть каким угодно плохим, но он не должен врать тебе на таком базовом уровне. Люди не дышат под водой. Все. Точка. Это даже не правило, это фундамент.

А если фундамент поплыл, то что тогда вообще настоящее?

Я рванула к поверхности так резко, что едва не хлебнула речной воды уже от собственного идиотизма. Вынырнула, тяжело хватая ртом воздух, и уперлась руками в берег.

Трава. Камни. Берег. Птицы где-то орут. Солнце на месте. Я жива.

Я точно жива.

И все равно...

Мокрыми пальцами я машинально коснулась шеи и только тут почувствовала цепочку.

Что?

Я замерла.

У меня на шее что-то висело.

Маленькое. Металлическое.

Я вытащила это наружу и уставилась на ладонь.

Подвеска.

Буква “J”.

Зеленая. Почти ядовито-зеленая. Слишком яркая для обычного металла. И слишком... теплая. Будто она не просто грелась на солнце, а жила своей жизнью.

Я смотрела на нее, не мигая.

Я точно не надевала это украшение.

Точно.

Вообще не мое. Я не люблю такое. Да и откуда бы оно у меня взялось? Тем более вот так, вдруг. Да еще и на шее. Да еще после дыхания под водой. Да еще после белого сна.

Мне стало по-настоящему страшно.

Не как в фильмах.

Не так, чтобы закричать и побежать.

А как-то тихо. Внутри. Когда мир с виду все тот же, а ты уже понимаешь: все. Что-то сдвинулось. И обратно само не встанет.

— Это что за хрень... — прошептала я.

Подвеска нагрелась сильнее.

Я едва не уронила ее в воду, но не уронила. Почему-то не смогла. Пальцы сжались сами.

В голове промелькнула мысль.

Быстрая. Слишком быстрая, чтобы поймать.

Кажется, она была связана с именем.

С голосом.

С кем-то, кого я... знаю?

Нет.

Не знаю.

Да и имя странное. Буква английская. “J”. Это же... Джей? Почему я вообще так сразу подумала? Откуда это слово? Почему не “джи”, не “же”, не просто буква? Почему именно так?

Голова снова кольнула.

Я тихо зашипела сквозь зубы и выбралась на берег окончательно.

Надо домой.

Вот прямо срочно.

Потому что если я еще минут десять поболтаюсь здесь с этой дышащей под водой реальностью, то, кажется, совсем расклеюсь. А мне не нравится расклеиваться у речки в мокрых трусах с непонятным кулоном в руке. Очень неэстетично.

Я вытерлась кое-как, натянула одежду и села на велик.

Руки слегка дрожали.

Не сильно.

Но неприятно.

Дорога обратно шла через центр, и я заранее знала: если увижу Аленку, станет легче. Не потому что она волшебная. Просто есть люди, рядом с которыми даже самый идиотский день как-то приходит в форму. И Аленка была из таких. Мы с ней вообще странно сошлись. Я — отличница, художка, музыка, книги, вечно где-то в себе и слегка мимо всех. Она — наоборот, троечница, легкая, живая, с вечными историями про мальчишек, с пятеркой только по физре и умением дружить со всеми, кого я бы обошла стороной.

Как мы сошлись — понятия не имею.

Но мы сошлись.

И сейчас мне очень нужно было увидеть что-то простое.

Человеческое.

Нормальное.

Аленку, например.

Я свернула к ее дому.

Она вышла удивительно быстро. Даже слишком.

Обычно на то, чтобы “сейчас, я только переоденусь”, у нее уходило полжизни. А тут уже стоит за калиткой, коса темная, глаза сонные, но веселые.

— Привет! — крикнула я. — Ты сегодня рекордно быстро.

— Да нет, — махнула рукой она. — У нас гости были. Я просто не успела переодеться в домашнее.

Я усмехнулась.

Ну да.

Гости.

Это она так романтично называет ночные прогулки со своим парнем. Можно было не уточнять.

Мы пошли по улице рядом. Я катила велик за руль. Она что-то рассказывала про лето, про духоту, про то, как хорошо, что не надо вставать в школу. Я слушала вполуха, стараясь унять собственную внутреннюю дрожь.

И вот в какой-то момент она посмотрела на меня внимательнее и спросила:

— А когда у тебя волосы так отросли?

Я машинально подняла руку к хвосту.

И замерла.

Правда.

Они были длиннее.

Намного длиннее.

Почти до поясницы.

Я что, не замечала этого?

— Не знаю, — пробормотала я. — Просто выросли.

— Странно, — сказала она. — Вчера вроде не такие были.

Вчера?

Я нахмурилась.

Вчера?

И тут она продолжила — весело, как обычно, ничего не замечая:

— Вот бы вообще без мальчишек было, знаешь? Одни девчонки — и тишина. Хотя нет, с одними девчонками, наверное, тоже с ума сойдешь.

Я хмыкнула на автомате.

— С одними девчонками повеситься можно, поверь тому, кто в такой группе учится.

И все.

Тело пронзило болью.

Резкой.

Яркой.

Такой, будто кто-то протянул сквозь меня раскаленную проволоку. Особенно досталось голове. В глазах вспыхнуло.

Я остановилась.

Аленка тут же тоже остановилась и удивленно посмотрела на меня.

“Группа”.

Я сказала “в такой группе учится”.

Но мы же...

Мы же не...

Мы учились в школе.

Вместе.

Да?

Нет.

Я уже поступила. В педагогический колледж. В Краснодаре. И у меня там группа из одних девчонок. И я ненавижу это.

И я... живу одна. В квартире. Которую купил отец.

Аленка собиралась в Сочи. На нотариуса. Мы это обсуждали. Мы уже школу закончили.

Все это всплыло сразу. Не как воспоминание даже. Как знание, которое внезапно пробило толщу чего-то чужого.

Я медленно повернулась к ней.

— Алена... — прошептала я. — Мы ведь закончили школу.

Она нахмурилась.

— Что?

— Ты поступила в Сочи. Я — в Краснодар. Мы уже не школьницы.

— О чем ты говоришь? — засмеялась она, но как-то слишком быстро. Слишком неестественно. — Ты чего?

И тут меня пробрало уже по-настоящему.

Потому что в ее лице что-то было не так.

Совсем чуть-чуть.

Секунду назад — Аленка. Моя подруга. Обычная. Живая. Родная. А теперь... как будто маска. Тонкая. Почти незаметная. Но я увидела. Уголок губ чуть дернулся не туда. В глазах мелькнуло что-то злое. Чужое. И это было не “мне показалось”. Это было именно увидела.

У меня внутри все похолодело.

— Ты кто? — спросила я одними губами.

Она шагнула ко мне.

Медленно.

Слишком спокойно.

И вот тогда я испугалась уже по-настоящему.

Не разумом. Не словами. Всем телом.

Я рванула с места.

Просто побежала.

Плевать на велик.

Плевать на улицу.

Плевать на то, как это выглядит.

Сзади послышался оклик. То ли ее голос, то ли нет. Я не стала проверять. Впереди улица словно поплыла, знакомые дома перестали быть знакомыми. Они стояли не так. Дорога будто расширилась. Или наоборот — сжалась. Воздух стал тяжелее. И где-то на дне сознания поднималось ясное, страшное понимание: это не родная станица.

Точнее, не только она.

Или не совсем она.

Подвеска на шее нагрелась так, что я с шипением схватилась за нее ладонью.

Она дернулась.

Честное слово — дернулась.

Как будто тянула.

Показывала.

Туда.

Я подчинилась.

Потому что когда мир вокруг тебя внезапно оказывается ложью, а у тебя в руке хоть что-то ведет себя так, будто знает дорогу, спорить уже не с руки.

Я бежала, сжимая зеленую букву в кулаке, и почти не узнавала улицы.

Слишком много песка.

Слишком много солнца.

Слишком тихо.

Где-то пропали собаки. Куры. Голоса людей. Даже ветер был другой. Сухой. Горячий. Будто я не по станице бегу, а по выжженной декорации, которую кто-то слепил по памяти и очень криво.

Дом.

Мне нужно домой.

Почему — не знаю. Но знала точно.

Я влетела во двор почти на инстинктах, пересекла его, толкнула дверь — и остановилась.

Дом был пуст.

Не было ощущения “бабушка вышла в огород”. Не было “дедушка где-то во дворе”.

Пустой.

Совсем.

И это почувствовалось сразу. Воздухом. Тишиной. Пылью. Как будто дом жил-жил, а потом из него вынули жизнь и оставили только стены, мебель и память.

— Бабушка? — позвала я.

Никто не ответил.

— Деда? – прозвучало по-детски жалобно.

Тишина.

Мне стало так страшно, что я даже не сразу поняла, как оказалась в комнате. Стояла. Озиралась. И думала только одно: нет. Нет. Нет. Это неправильно. Так не должно быть.

Под ногами захрустело.

Я опустила взгляд.

Песок.

На полу.

Желтый.

Много.

Слишком много.

— Да что ж такое... — прошептала я и шагнула назад.

Нога ушла вниз.

Я не сразу поняла, что происходит. А потом песок пошел волной и провалился подо мной, как вода. Зыбучий. Прямо в доме. Прямо на деревянном полу. И, кажется, орать тут уже было поздно.

— Нет! — выкрикнула я, хватаясь за край комода.

Руки соскользнули.

Песок затягивал быстро.

Слишком быстро.

До пояса.

До груди.

Паника ударила в голову.

Я дернулась. Еще раз. Еще. Глупо. Бесполезно. Но кто в здравом уме спокойно тонет в песке посреди собственного дома?

Песок уже поднимался к плечам.

Мне вдруг стало до смешного обидно.

Вот так?

После всего?

После белых снов, воды, кулона, беготни и чужих глаз — вот так? Меня сожрет пол в бабушкином доме?

Последнее, что я успела подумать перед тем, как зажмуриться: интересно, очень ли глупо сейчас выглядят мои руки, торчащие из песка?

Глава 2. По осколкам воспоминаний

Воздух.

Первое, что я почувствовала, — воздух.

Его было так много, что он влетел в легкие больно, грубо, будто мстил за то, что я какое-то время пыталась обходиться без него. Я резко села, закашлялась и уставилась перед собой.

“Перед собой” был парк.

Самый обычный, чтоб его. С лавочками, дорожками, клумбами и аккуратными кустами, подстриженными так, как будто у местных садовников слишком много свободного времени и личной ненависти к естественным формам.

Я моргнула.

Потом еще раз.

Песок исчез.

Дом исчез.

Станица исчезла.

Зато появилась серая плитка под ногами, яркие цветы на клумбах, пара мамочек с колясками вдалеке, какой-то дед, выгуливающий собаку, и голуби. Голуби, господи! Если бы не они, я бы, может, еще поверила, что все происходящее — не бред. Но голуби всегда делают любую сцену слишком настоящей и слишком идиотской одновременно.

Я осторожно ощупала себя.

Руки на месте. Ноги на месте. Одежда другая. Кроссовки. Джинсы. Футболка. Сухая, между прочим.

То есть меня только что засосало в зыбучий песок посреди бабушкиного дома, а теперь я, чистая и целая, сижу в городском парке, будто просто вышла прогуляться.

Прекрасно.

И кто после этого посмеет сказать, что моя жизнь скучная?

Я медленно поднялась со скамейки. Точнее, только сейчас поняла, что уже сижу на ней. Видимо, меня сюда не просто выбросило, а еще и аккуратно пристроило. Заботливо. Нежно. Почти по-дружески.

От этой мысли захотелось нервно захихикать, но я удержалась.

Пока.

Сначала надо понять, где я.

И желательно — кто я. Потому что после последних событий этот вопрос опять начал звучать подозрительно не философски, а как практическая задача.

Я огляделась.

Парк был незнакомый.

Или... нет. Не совсем так. Он был из той категории мест, которые кажутся знакомыми, потому что слеплены из десятка виденных раньше кусков. Вон та дорожка — как в Краснодаре, возле центра. Эти кусты — как в каком-то санатории, куда мы однажды ездили с классом. Фонтан вдали — почти как на картинке из детской книжки. Все это вместе существовать не должно было, но существовало.

И это мне очень не нравилось.

Я шагнула к выходу.

Сделала три шага.

Остановилась.

В голове вспыхнули картинки.

Резко. Без предупреждения. Словно кто-то взял пачку чужих фотографий и швырнул их мне прямо в лицо.

Белый куб.

Падение.

Русые волосы до поясницы.

Рука Джея.

Лезвия.

Радуга.

Кровь.

Я зажмурилась и едва не рухнула обратно на скамейку.

— Черт... — выдохнула я.

Картинки тут же исчезли.

Не ушли — именно исчезли. Как если бы их выдернули обратно. Оставив только неприятную слабость в коленях и мерзкое ощущение, что ты почти вспомнил что-то очень важное, а тебя взяли и оборвали на полуслове.

Я села.

Нет. Так дело не пойдет.

Нужно думать.

Мозгами, как сказала бы бабушка. А не тем местом, которым я, кажется, в последнее время думаю чаще.

Итак.

Факты.

Я попала в зыбучий песок в доме.

Потом очнулась здесь.

Здесь ненормально.

И я... Я ведь уже знаю, что это не первый ненормальный мир, в который меня засасывает. Да? Или не знаю? Или знаю, но не помню?

Голова заныла так, будто ей очень не понравилось направление моих размышлений.

— Ладно, ладно, — пробормотала я себе под нос. — Не давим. Я поняла.

Солнечный свет скользнул по скамейке, по плитке, по моим коленям, и мне вдруг стало дико не по себе. Слишком все было спокойно. Слишком гладко. Как в тех снах, где сначала ничего не происходит, а потом ты вдруг замечаешь, что у всех людей одинаковые лица.

Я машинально коснулась шеи.

И застыла.

Кулон был на месте.

Зеленая буква “J”.

Теплая.

Не просто нагретая на солнце — живая. Как будто под металлом бился маленький чужой пульс.

Я взяла ее в пальцы.

И в этот момент кулон резко обжег кожу.

— Ай! — вырвалось у меня.

Боль была короткой, но яркой. Такой, после которой ругаться хочется чисто из принципа.

— Ты совсем охренел? — прошипела я на подвеску.

И тут же замерла.

Потому что мне ответили.

Не вслух.

Не снаружи.

Где-то прямо в голове.

— Наконец-то. Я уж думал, ты и здесь умудришься сначала вляпаться, а потом уже начать думать.

Я уставилась в пространство перед собой.

Если бы рядом кто-то смотрел, то решил бы, что я либо увидела привидение, либо сама им стала.

— Что... — начала я и запнулась. — Что?

— О, отлично. Связь работает. Хотя, честно говоря, я не был уверен, что ты внятно отреагируешь. После песка у тебя было слегка драматичное лицо.

Я резко встала.

Обернулась.

Никого.

Парк. Голуби. Кусты. Мамочки с колясками. Собака у деда. Все. Ни одного подозрительного человека с виноватой физиономией и привычкой издеваться в самый неподходящий момент.

Но голос был.

И я его знала.

Не умом. Глубже. Как узнаешь музыку, которую давно не слышал, но от первых же нот тебя бьет током.

— Джей? — выдохнула я.

Пауза.

А потом очень тихо:

— Да.

Меня пробрало так резко, что пришлось снова сесть.

Скамейка, к счастью, была на месте.

Потому что ноги как-то резко перестали внушать доверие.

— Ты... где? — спросила я, стараясь говорить шепотом, чтобы прохожие не решили, что я тут окончательно кукухой поехала.

— Сложный вопрос. — Голос в голове усмехнулся, и от этого мне одновременно захотелось разреветься и дать кому-нибудь по голове. — Если коротко — не рядом. Если точнее — в кулоне. Если совсем честно — не знаю, как тебе это объяснить так, чтобы ты не хлопнулась в обморок от объема информации.

— Я уже сидела в зыбучем песке в доме, дышала под водой и, кажется, видела куски того, чего не должно быть. Меня сейчас сложно удивить.

— Тебя? О, нет. Но тебя еще и сложно чем-либо остановить, это я давно понял, а сейчас торопиться не стоит.

Я закрыла глаза.

Голос был настоящий.

Злой.

Живой.

Узнаваемый до дрожи.

И почему-то именно от этого стало страшнее, а не легче.

— Ты жив? — спросила я.

Пауза стала длиннее.

— Смотря что считать жизнью, Лиз. Но давай пока договоримся: я есть. И я могу тебе помочь. Остальное потом.

— Почему потом?

— Потому что если я скажу слишком много сейчас, тебя либо разорвет воспоминаниями, либо этот милый игрушечный мирок посыплется к чертям раньше времени. А нам пока нужно, чтобы ты оставалась целой, вменяемой и способной ходить ногами, а не только совершать трагические открытия.

Ну конечно.

Все как всегда.

Объяснил, но не объяснил.

Сказал что-то важное, но так, чтобы я тут же захотела задать двадцать новых вопросов.

Ох, как же я по нему, оказывается, скучала.

И вот именно эта мысль ударила сильнее всего.

Скучала.

Не “рада слышать знакомый голос”.

Не “удобно, что есть хоть какой-то ориентир”.

Именно скучала.

До той степени, когда от одного “да” в ответе мир на секунду перестает быть враждебным.

Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы голос не сорвался.

— И что теперь?

— Теперь ты не истеришь.

— Я не истерю.

— Ты дышишь так, будто сейчас либо заплачешь, либо полезешь ломать скамейку.

— Я могу и то и другое.

— Знаю. Потому и говорю — не надо.

Я криво усмехнулась.

Сволочь.

Родная сволочь.

— Ладно, — сказала я. — Что ты от меня хочешь?

— Хочу? Очень много чего. Но сейчас — чтобы ты выбралась отсюда.

— Отсюда — это откуда?

— Из подмира. Из ловушки. Из личной коробочки, которую Игра — или не совсем Игра — собрала вокруг тебя. Это не реальность. Не выход. Не спасение. Это пауза. Причем не самая дружелюбная.

— Подмир, — повторила я. — Звучит как что-то, что мне должно быть знакомо.

— И будет. Потихоньку. Если не начнешь ломиться в память лбом.

Я стиснула зубы.

Ну да. Конечно. Значит, я что-то забыла. Очень много чего забыла. И, судя по всему, не просто так.

— Мне это не нравится, — честно сказала я.

— Мне тоже. Но выбирать пока не приходится.

В голосе вдруг мелькнула усталость.

Едва заметная. Короткая. Но я ее услышала.

И от этого внутри сразу что-то кольнуло. Не очень приятно. Потому что шутки, сарказм и вечное “не лезь, я сам знаю” — это одно. А вот когда из-под них начинает проступать усталый человек, который держится только на упрямстве, у меня почему-то сразу отказывает внутренний циник.

Пришлось резко переключиться на более практичное.

— Хорошо. Как отсюда выбраться?

— Искать.

— Что?

— Воспоминания. Зацепки. Места, где мир даст трещину. Ты уже почти нащупала их. Станица. Дом. Песок. Это были фрагменты. Подмир держится на том, что ты сама в него веришь хотя бы чуть-чуть. Чем больше вспоминаешь, тем сильнее он сыпется.

— Отлично. Значит, мне просто надо ходить и ждать, пока у меня мозг развалится.

— Ты всегда так красиво интерпретируешь инструкции?

— Только когда нервничаю.

— То есть всегда.

— Очень смешно.

Я подняла голову и посмотрела на парк уже иначе.

Ладно.

Если это ловушка, значит, в ней должны быть швы. Если это подмир, значит, он собран из чего-то моего. Из памяти. Из страхов. Из привычных образов. А значит, все это фальшивое спокойствие можно расковырять.

Вопрос только — как.

— Мне хотя бы идти куда?

— Для начала — туда, где тебя что-то дернет.

— Очень конкретно, спасибо.

— А что ты хотела? Карты с крестиком? Это твой подмир, Лиз. Я тут могу только подсказывать. Делать будешь ты.

Я вздохнула.

Не поспоришь.

И тут взгляд зацепился за афишу.

Она висела чуть поодаль на тумбе у дорожки. Яркая, дурацкая, до смешного вычурная. “Цирк на воде”. Огромные синие буквы, русалки, акробаты, брызги и обещание новых номеров.

И меня снова пробило.

Картинка.

Точнее — кусок памяти.

Письмо.

Экран.

Приглашение.

“Мы приглашаем Вас принять участие в Игре...”

Я схватилась за край скамейки, чтобы не упасть.

Перед глазами на миг вспыхнул белый текст на черном фоне. Курсор. Ноутбук. Темная комната. Осень. Дождь за окном.

А потом все исчезло.

— А-а... — выдохнула я.

— Что? — сразу встрепенулся голос.

— Я... вспомнила письмо.

Пауза.

А потом тихое:

— Хорошо. Это хорошо.

— Не ври. По твоему тону ясно, что ничего хорошего.

— По моему тону тебе вообще много чего ясно, и это проблема.

— Не уходи от темы.

— Я не ухожу. Просто... будь аккуратнее. Чем резче будут возвращаться куски памяти, тем больнее тебя будет бить. Это не фигура речи.

— Да я уже поняла.

И правда поняла.

Потому что в голове после этой вспышки все еще мерзко ныло. А в груди, кроме боли, шевелилось что-то другое. Ожидание. Как будто первый осколок выдернули, и теперь остальные тоже захотят наружу.

— Слушай, — сказала я, вставая. — А почему ты вообще мне помогаешь?

Глупый вопрос, конечно.

Но нужный.

Потому что если это действительно Джей, если это правда он — то почему не рядом? Почему голосом? Почему только так? И почему от одного этого “почему” мне уже хочется либо знать все, либо ничего никогда не узнавать?

Он ответил не сразу.

— Потому что ты моя проблема, — сказал он наконец. Потом хмыкнул. — Шучу. Почти. Потому что ты должна выбраться. И потому что без тебя все станет сильно хуже.

— Очень трогательно.

— А ты что ждала? Что я начну говорить что-нибудь пронзительное?

— Немного да.

— Вот и зря.

Я усмехнулась и пошла по дорожке.

Парк вокруг по-прежнему казался обычным. Но теперь я уже видела трещины. Слишком ровные клумбы. Слишком тихие люди. Слишком правильные дорожки. И внутри — слишком острое ощущение, что под всем этим натянута декорация.

Хорошо.

Пусть так.

Раз этот мир мой, значит, я его и сломаю.

— Куда идем? — спросила я.

— На крышу.

— Что?

— На крышу, Лиз. Ты любила высоту.

— Звучит как сомнительная психотерапия.

— Звучит как рабочий метод. И не спорь, тебе всегда легче думалось в тех местах, где можно было смотреть сверху.

Я нахмурилась.

“Всегда” опять прозвучало так, будто он знает обо мне больше, чем я сама.

Хотя, кажется, так и есть.