Read the book: «До первой зорьки»
Глава 1
— В стародавние времена, когда мир был моложе, в некотором царстве, в некотором государстве жила-была девица Ярина…
Денно и нощно Ярина маялась от скуки, да ни за какую работу браться не желала. Родительская любовь и чрезмерная забота берегли ее все восемнадцать лет, оттого и выросла она своенравной, упрямой и капризной. Не была она ни злой, ни доброй, ни писаной красавицей, ни дурнушкой — обычная девка, каких немало.
А на самой границе Яви и Нави доживала свой век дальняя родственница семьи. Старая ведунья давно искала, кому передать колдовское ремесло, да только никто из родни не соглашался отдать детей на служение в Избушку на курьих ножках, чтобы коротать век на перепутье и провожать бесплотные тени в царство мертвых.
Едва Ярине минуло восемнадцать, глухой безлунной ночью на отчий дом налетела стая черных воронов. Ветер завыл в трубе, согнул вековые березы под окнами, забился под резную стреху и заколотил ставнями. Тяжелый шум сотен крыльев и зловещее карканье заглушили все вокруг.
Ярина до одури боялась нечисти и всякого потустороннего шороха. Онемев от ужаса, она вжалась в угол горницы, судорожно обхватив себя руками. К ней испуганно прижался младший братец, рядом замерла бледная мать, а отец сжимал в кулаке деревянного чурка-оберег, шепча защитную молитву.
Птицы вихрем ворвались в избу через распахнутую трубу и волоковое оконце. Закружили под потолком, взбивая воздух и осыпая пол смоляными перьями. Самый крупный ворон спикировал на стол, с глухим стуком уронив свиток темной бересты, перевязанный угольно-черной нитью.
Ярина похолодела. По давним рассказам старших она знала: это вестники бабки, которую все звали Ягой. И в свитке крылась ее непреклонная воля.
Птица требовательно и хрипло каркнула, сорвалась с места и вылетела во тьму, увлекая за собой остальную стаю. В горнице повисла звенящая тишина. На столе, рядом с берестой, лежал тугой клубок черных шерстяных ниток.
Ярина на негнущихся ногах подошла к столу, сорвала путы и развернула свиток. Руки ее задрожали, а дыхание перехватило: старая Яга решительно завещала ей Избушку… либо велела броситься в волны морские. Такого страшного условия ведунья прежде никому не ставила. Видно, вконец отчаялась найти преемницу.
Удушливый страх сдавил горло, сердце заколотилось в висках. Провожать мертвецов каждую ночь на краю Нави казалось верной гибелью.
— Я продам Избушку и вернусь, — выдавила Ярина, взглянув на родителей. — Или найду в лесах другую дуру на это место.
Отец с матерью переглянулись с тяжелой тревогой, но удерживать не посмели — с проклятием Яги не шутят.
Ярина, пряча собственные слезы, быстро собрала в дорогу холщовый узелок: ломоть хлеба, травы-обереги и зловещий берестяной наказ.
Она крепко, но быстро обняла родителей, боясь дать слабину.
— Возьми меня с собой! — вдруг пискнул братишка, дергая ее за расшитый рукав. — Я тоже хочу на живую Избушку поглядеть!
Ярина опустилась перед ним на корточки и заглянула в круглые сияющие глазенки:
— Нельзя, глупенький. Вот вернусь — все-все тебе расскажу. Хочешь, гостинец принесу?
Мальчишка на миг насупился, а потом расплылся в улыбке:
— Принеси то, не знаю что!
Ярина против воли прыснула со смеху. Следом тихонько, с робким облегчением улыбнулись и родители, словно липкий страх на мгновение отступил от избы.
— Одно или два? — подмигнула она.
— Два! — выпалил братец, сияя от собственной хитрости.
— Договорились, — Ярина хлопнула по его маленькой ладошке, выпрямилась и шагнула за порог.
Опустив черный клубок на траву, она глухо приказала:
— Веди к Избушке.
Клубок ожил, дернулся и плавно покатился вперед, разматываясь по дороге. Ярина поправила лямку узелка и пошла следом, не оглядываясь назад. Если повернет голову, то уже не сможет сделать ни шагу.
* * *
Путешествие вскоре превратилось в сущую муку. Ярина все отчетливее понимала, что клубок нарочно ведет ее кругами. Он словно выискивал самые гиблые тропы, заводил то в вязкую топь, то на осклизлые каменистые кручи, то в чащу, где в траве дурно жужжала и норовила впиться в кожу болотная мошкара.
На топких гатях и кручах клубок прибавлял ходу, а на сухих полянках лениво замирал, будто дразнясь.
Когда шерстяной проводник в очередной раз заманил ее по колено в чавкающую жижу, Ярина не выдержала:
— А ну стой, комок шерсти! Веди нормальной дорогой, кому говорю!
Она сердито утерла взмокший лоб рукавом. Припасы из узелка кончились еще на третий день, от голода кружило голову, а ноги гудели так, будто налились свинцом. Клубок же вел себя так, будто все шло по плану.
Услышав окрик, шерстяной путеводитель резво перемахнул на сухой кочковатый берег и юркнул в терновый куст.
Ярина от неожиданности даже рот открыла. Кое-как выдрав сапоги из жадной болотной тины, она выбралась на суходол и подошла к колючим веткам. Нагнулась, заглядывая в полумрак между корнями.
Клубок откатился к самому стволу так, чтобы не достать рукой.
— Ладно, будет тебе, — тяжело вздохнула Ярина, стараясь говорить мягче. — Но ты ведь сам виноват! Кружишь без толку, словно дороги не знаешь…
Мысль обожгла ее внезапной догадкой. До этой минуты ей и в голову не приходило, что колдовство может пойти наперекосяк.
— И чего бабуся не послала за мной гусей-лебедей? — проворчала она себе под нос. — С ними хоть не пришлось бы месить эту грязь.
Ветки дрогнули. Клубок обиженно дернулся и забился в самую гущу колючек.
— Ну и характер! — протянула Ярина, безуспешно пытаясь дотянуться до него кончиками пальцев. — Вылезай давай, нам идти надо. У меня в животе уже урчит.
Черная шерсть осталась неподвижной. Поняв, что путеводитель ждет чистосердечного покаяния, Ярина сложила руки на груди и выдавила с виноватым вздохом:
— Прости меня, пожалуйста. Я была не права. Ты отличный клубок, а я погорячилась.
Черная нитка дрогнула, и клубок не спеша выкатился из укрытия. Нетерпеливо подпрыгивая, он взбежал на вершину холма и замер, дожидаясь, пока спутница на негнущихся ногах доковыляет следом.
«Ягин подарочек, — с досадой подумала Ярина, отирая пот со лба. — Вся в хозяйку, та еще вредина».
Они снова петляли по оврагам и перелескам. Впрочем, путеводитель сменил гнев на милость и к вечеру он привел ее к зарослям, усыпанным крупными иссиня-черными ягодами.
Ярина набросилась на них с жадностью голодного волчонка.
— Хоть бы хвост не вырос, — усмехнулась она, разглядывая перепачканные темным соком пальцы и надеясь, что ягоды не ядовитые.
Однако к утру тропа вовсе растворилась в буреломе. Заподозрив, что проводник опять кружит на одном месте, Ярина задрала голову и окликнула стаю черных птиц, дремавших на ветвях старого дуба:
— Эй, воронье! Подскажите, куда идти к Избушке на курьих ножках?
Снизу раздался сухой шорох. Клубок возмущенно подпрыгнул, свернул в густую траву и замер намертво. Ярине на миг даже померещилось, будто из спутанных нитей на нее с горьким упреком глядят невидимые черные глаза.
Одна из ворон, раскатисто грассируя, ответила с ветки:
— Кар-р, держи вправо, потом через овражек выйдешь на погост. Через него и ступай.
— На погост? — переспросила Ярина, чувствуя, как на затылке зашевелились волосы.
Птица склонила голову набок, уставившись на нее круглым блестящим глазом:
— На погост, девица. А как иначе-то? Иди мирно, да смирно.
— Мертвецы нынче неспокойные, буйные, — каркнула вторая ворона, чистя клюв о кору. — И клубок свой крепче держи, из рук не выпускай, а то утянет...
У Ярины оборвалось сердце, колени предательски ослабли, а по спине прокатился ледяной озноб. Она до дрожи боялась кладбищ, боялась мертвых и всякой нечисти.
— А другой дороги нет? — голос ее сорвался на шепот.
— Кар-р! Есть и другая, да не про твою честь. Через погост прямиком выйдешь. А в обход и до зимы не доберешься.
На подступах к погосту тропа оборвалась. Впереди непроглядной стеной стояла сырая тьма. Ярина обеими руками прижала шерстяной комок к груди, чтобы тот снова не заупрямился. Во рту пересохло, сердце гулко колотилось у самого горла, а дыхание перехватывало от ужаса. Никогда в жизни ей не приходилось в одиночку, глухой безлунной ночью, ступать на землю мертвых.
— Нет, — прошептала она, пятясь назад. — Не пойду. Домой вернусь! Никто не заставит меня прыгать со скалы. Пусть эта бабка сама со своими костями разбирается!
Словно уловив малодушие, клубок сердито выскользнул из одеревеневших пальцев и юркнул во тьму, прямо меж могильных холмов.
— Ну и катись! А я останусь! — процедила Ярина сквозь стиснутые от дрожи зубы.
Она резко развернулась и бросилась прочь. Сбежала на дно оврага, пронеслась мимо трех вековых сосен и вломилась в чащу, где на сухих сучьях чернели силуэты птиц.
Внезапно из лесной глухомани, прямо из тумана между стволами, зазвенели гусли и сухой перестук трещоток. К ним прибавился тонкий детский хохот. Ярина зажмурилась, надеясь избавиться от морока. Стоило ей открыть глаза, как земля под ногами поплыла.
Бледные полупрозрачные тени — дети-навьи в истлевших рубахах — сомкнули вокруг нее кольцо. Они понеслись по кругу с безумной быстротой, подхватывая Ярину в свой бешеный пляс. Вороны с ветвей сорвались с хриплым карканьем, взбивая крыльями морозный воздух.
Гусли звенели все яростнее, трещотки сыпали частым сухим дробным стуком, а ледяные голоса колоколами отдавались в ее висках:
— Ох, не скрыться, не уйти,
Ягу тебе не обойти.
В море прыгнешь, да беда —
К ней придешь уже мертва!
Ярина до боли зажала ладонями уши, зажмурилась и стиснула зубы, которые все равно выбивали мелкую судорожную дробь. Наконец она не выдержала и в отчаянии закричала:
— Хватит! Я пойду! Слышите? Пойду дальше!
Морок оборвался в то же мгновение, словно захлебнулся. Замолкли гусли, растаял детский хохот. Лишь всполошенные вороны с шумом и сухим шелестом опустились обратно на голые сучья.
Что-то мягко, но ощутимо ткнуло Ярину в щиколотку. Вскрикнув от неожиданности, она подскочила на одной ноге и круто развернулась. В траве невинно лежал черный клубок.
Одарив птиц сердитым взглядом, Ярина подобрала беглеца и торопливо пошла назад — мимо трех сосен, через дно оврага, прямиком к темной границе погоста. Сердце все еще колотилось о ребра, но после пляски навьев стылый страх сменился угрюмой покорностью: выбора ей действительно не оставили.
Земля холодила ступни через тонкую подошву обуви, вокруг стояла непроглядная, вязкая тьма. Небо без звезд и луны нависало тяжелым саваном, а из могильной тишины тянуло сыростью и тленом.
Ярина так сжала клубок, что ногти впились в шерсть. Почувствовав, как путеводитель обиженно задергался, она торопливо погладила вздыбленные нити, усмиряя его норов.
Она сделала еще несколько шагов, споткнулась о кочку и полетела вперед. Судорожно прижав клубок к животу, Ярина рухнула на колени, ободрав ладони о твердую землю. Распахнув глаза, она увидела прямо перед своим носом замшелый скол могильного камня.
Подавив рвущийся наружу крик, девушка отпрянула и бросилась вперед, выставив перед собой свободную руку.
Однако погост словно не имел края. Могильные холмы тянулись бесконечной чередой, смыкаясь за спиной и путая следы.
И тут Ярина вспомнила наказ деревенской знахарки — матушкиной матери: «Коли закружил тебя лешак или морок погостный дорогу отвел — сыми платье, выверни наизнанку и надень задом наперед».
Она торопливо опустила клубок на землю, сдернула через голову платье, вывернула грубыми швами наружу и натянула обратно. Не успела она перевязать пояс, как шустрый шерстяной комок уже юркнул вперед по черной траве.
— Стой, кому говорю! — зашипела Ярина, бросаясь вдогонку.
Клубок катился споро, разматывая нить, а Ярина едва поспевала за ним в темноте, боясь потерять из виду черную полоску следа.
Внезапно клубок застыл, ткнувшись во что-то темное и неподвижное.
Ярина остановилась и замерла, оледенев изнутри. Перед ней высился мертвец. Рубище на нем висело клочьями, свалявшиеся седые космы закрывали лицо, а из-под них глядели мутные, остекленевшие глаза. Землистая кожа была испещрена язвами и рытвинами.
Покойник стоял неподвижно, слепо поводя головой и пытаясь понять, что задело его ноги.
Ярина сделала осторожный шаг назад, и ее спина уперлась во что-то холодное и податливое. По шее мазнуло тяжелым трупным смрадом. Медленно обернувшись, она увидела прямо над собой вторую тень.
Нервы не выдержали. Ярина пронзительно вскрикнула. Защитный морок платья больше не спасал, и крик выдал живую душу с головой. Оба мертвеца разом шевельнулись и потянулись к ней.
Ярина пригнулась, проскользнула между их негнущимися телами и едва не свалилась в свежую яму. Но вокруг уже пробуждался весь погост. Земля глухо стонала, из заброшенных могил, из-под кривых крестов и провалов с хрипом и утробным рычанием поднимались десятки теней. Они смыкали кольцо, слепо вытягивая вперед скрюченные синюшные пальцы с почерневшими ногтями.
«Только выберусь, — в яростном отчаянии подумала Ярина, пятясь, — своими руками бабку со скалы спихну!»
Нежить наступала плотной стеной. Позади уже выросла живая изгородь из истлевших тел; спереди, перекрывая последний просвет, шаркали двое рослых мертвецов, наклоняя головы для броска. Чьи-то ледяные пальцы уже коснулись ее плеча.
И в этот миг над могилами поплыл густой, бархатный напев. Он звучал тягуче и плавно, словно кто-то лениво мурлыкал в самой гуще мрака, растягивая каждое слово заклятия:
— Баю-бай, баю-бай,
Нежить, очи закрывай,
В землю черную ступай,
До рассвета не вставай…
Звук стелился над мерзлой травой подобно усыпляющему туману. Мертвецы застыли на полушаге. Их вытянутые руки бессильно повисли вдоль тел, головы безвольно склонились набок, а колени подогнулись. Один за другим они начали тяжело оседать в траву, словно из них разом вынули неживую силу.
Ярина, осев на колени между холмами, услышала совсем рядом сытое, низкое урчание:
— Мр-р-р… Мр-р-р…
Из темноты, ступая на двух задних лапах, важно вышел огромный черный кот. Его круглые глаза в полумраке полыхали раскаленными углями.
— Баю-бай… — допел он уже тихим, усыпляющим шепотом, и последний покойник с глухим стуком повалился на землю.
Кот встряхнул облезлым ухом, опустился на четыре лапы и самодовольно потянулся:
— Ну вот и порядок. А ты кричала.
Глава 2
Кот подошел ближе, мягко ступая тяжелыми лапами. Приглядевшись, Ярина заметила, что шерсть на его боках местами выдрана клочьями, а левое ухо торчит рваным облезлым треугольником.
— Чего расселась? — буркнул он. Былое незавидное положение при суровой Яге научило его сразу ставить себя на особицу перед новыми знакомцами. — Я — кот Баюн. Триста лет твоей бабке служил, нежить баюкал. Теперь вот тебе в наследство достался.
Баюн широко зевнул, сверкнув длинными желтоватыми клыками. Ярина лишь молча хлопала глазами, не находя слов.
— Только заруби себе на носу, — продолжил кот, принявшись вылизывать широкую, размером с рысью, лапу, — я тебе не забава. Меня кормить положено вовремя. Чухать за ухом не требую, но и за хвост дергать не смей. И самое главное: на зорьке ты будишь нежить, которую я за ночь усыпил. А то сами вовек не поднимутся, и лодочник уплывет без них.
— Какой еще лодочник? — наконец выдавила Ярина, обретая голос.
— Обыкновенный, — фыркнул Баюн, не отрываясь от умывания, и в его хрипотце вновь заурчали тягучие сонные нотки. — Тот, что через реку Смородину в Навь души переправляет. Ладно, введу тебя в курс дела. Ремесло не пыльное, хотя нервы помотает.
Кот протяжно вздохнул, будто старый вояка, повидавший на своем веку слишком много бед.
Ярина поднялась с мерзлой земли и торопливо отряхнула подол. В груди все еще тяжело и гулко колотилось сердце. От появления кота морок отступил, но его речи совсем ей не нравились: выходило так, будто ее судьба уже намертво решена за нее.
— Неспокойные нынче покойнички, хозяйка, — заметил Баюн, лениво лавируя между свежими насыпями. Клубок, очнувшись, снова заскользил по траве. — Не подоспей я вовремя, и растащили бы по косточкам. И так каждую ночь будет, привыкай.
— Я не собираюсь оставаться здесь и становиться хозяйкой, — отрезала Ярина, спеша за его черным хвостом и стараясь не потерять спутников во тьме.
— Мр-р-р? — кот замедлился и недоверчиво оглянулся через плечо. — А зачем притащилась тогда?
— Продам избу. Ну или найду в округе какую-нибудь дурочку на свое место, — с вызовом бросила Ярина.
— Другую хозяйку?.. — Баюн сухо усмехнулся в усы. — Ишь чего выдумала. Забыла бабкин наказ? Изба или волны морские. Едва за границу рубежа нос высунешь с отказом, бабусины чары тебя сами с кручи в море швырнут.
Кот лукаво прищурил желтый глаз или в полумраке это просто показалось Ярине.
— Впрочем, — снисходительно протянул он, — я и без Яги справлялся, когда она к сестрам на шабаш улетала. Послужи с мое — и не такое сумеешь.
«Ну и трепло», — мысленно фыркнула Ярина, смерив взглядом его драные бока.
— До рассвета дойти надо, — поторопил Баюн. — У меня распорядок строгий: ночью баюкать, поутру будить, днем на печи бока греть. И чтобы без всяких там новшеств!
Этим наказом кот явно давал понять: вешать на него лишнюю работу не нужно.
Черный клубок уверенно вел их вперед, оставляя тонкую нить на мерзлой траве. Кот мерно шел следом, а Ярина, вздохнув и запахнув вывернутое наизнанку платье, зашагала следом.
Небо на востоке подернулось сизым холодом, когда впереди показалась лесная опушка. Прямо у вековых сосен стоял ветхий сруб: замшелый, приземистый, покосившийся набок. Стреха нависала так низко, что до края можно было достать рукой.
— Ну, повелевай, хозяйка, — бросил кот.
— Избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! — громко потребовала Ярина.
Бревна глухо скрипнули, изба чуть качнулась, но с места не сдвинулась.
— Не так, — раздраженно фыркнул Баюн. — Хвост забыла: «Мне в тебя лезть — хлеба есть».
— Избушка, — повторила Ярина уже с нажимом, — повернись к лесу задом, ко мне передом, мне в тебя лезть — хлеба есть!
Снова сухой треск, неловкое покачивание, и тишина.
— Опять криво, — кот покосился на нее с нескрываемым укором. — Бабуся тебя вообще ничему не учила?
— Откуда мне знать! — вспыхнула Ярина, пряча за раздражением растерянность. — Хватит умничать, говори прямо, как надо.
— Полным словом звать надо, — наставительно протянул Баюн. — Слушай и повторяй: «Стань по-старому, по-прежнему, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом. Мне в тебя лезть — хлеба есть».
Ярина перевела дух и послушно произнесла заговор слово в слово. Изба лишь скрипнула замшелой стрехой и замерла намертво.
— Да что б тебя... — начал было кот, но вдруг замолк, принюхался и подошел вплотную. Шерсть на его загривке встала дыбом, спина изогнулась дугой. — Постой-ка... Да на тебе платье наизнанку!
— Это оберег от нечисти, — нахмурилась Ярина.
— Избу за дуру держишь? — проворчал Баюн, нервно дергая облезлым ухом. — Она думает, морок пришел, а не хозяйка. Чтобы переступить порог, выворачивай одежду обратно и открывай лицо миру мертвых.
Ярина с досадой выдохнула, чувствуя, как холодный предрассветный воздух пробирается под ткань. Оглядевшись по сторонам, словно кто-то мог подглядывать, она быстро распустила пояс, сдернула через голову тяжелое платье и вывернула его на правую сторону.
В то же мгновение морозное дыхание Нави коснулось ее обнаженных плеч, а в спину отчетливо пахнуло сырой могильной землей и едким туманом со Смородины.
Ярина расправила подол, шагнула к порогу и заглянула прямо в темное, подслеповатое оконце избы.
— Избушка, — голос ее прозвучал тверже, без прежней опаски. — Стань по-старому, по-прежнему, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом. Мне в тебя лезть — хлеба есть!
Под мерзлой землей глухо заворочались узловатые корни. Изба протяжно застонала бревенчатыми боками, приподнялась на куриных лапах, сбрасывая с замшелой стрехи иней, и с тяжелым, неохотным скрипом начала разворачиваться, распахивая дверь.
Развернувшись передом, изба на мгновение замерла на длинных когтистых лапах. Затем с глухим хрустом согнула узловатые птичьи суставы и тяжело, словно наседка на гнездо, осела в траву. Замшелый порог опустился почти к самым ногам Ярины, а из темного дверного проема пахнуло сухой полынью и остывшей печной сажей.
Ярина с опаской перешагнула высокий порог, и пол под ее ногами резко качнулся и ушел вверх.
Изба распрямила жилистые курьи лапы, вздымая сруб высоко над землей, и с глухим стуком захлопнула за ней дверь.
За дверью, внизу, послышалось возмущенное, скрипучее мяуканье. Ярина приоткрыла дверь и выглянула наружу.
В предрассветных сумерках земля казалась пугающе далекой. В низине, за частоколом сухих елей, жирной смоляной лентой вилась река Смородина. Над ее берегами висел тяжелый сизый морок, скрывая дальний, навий берег.
Прямо под курьими лапами, задрав облезлую морду и сердито дергая хвостом, сидел Баюн.
— Эй! А меня втянуть? — сварливо крикнул кот, переминаясь с лапы на лапу. — Изба-то тебя послушалась, а про меня забыла! В мои триста лет я на такую верхотуру скакать не нанимался.
— А сам запрыгнуть не можешь? — не удержалась от усмешки Ярина. — Ты же хвастался, что один тут всем заправлял.
— Запрыгнуть? — Баюн оскорбленно фыркнул, показывая клыки. — Я волшебный кот, хранитель Нави, а не блоха с собачьего хвоста!
— Да замолчи ты! — донеслось из темного угла. Голос прозвучал глухо и невнятно, будто говоривший набил рот горячей кашей.
Ярина испуганно отшатнулась. Из черной пасти печи пыхнуло гарью, и на пол густо посыпалась сажа. Глиняные бока печи затряслись, внутри нее утробно ухнуло, и она отчаянно зачихала, выкашливая на припечек хлопья черной копоти.
Наконец кашель утих, сменившись тяжелым, сиплым вздохом. Заслонка со звоном сдвинулась в сторону, и из закопченного печного устья высунулась пара круглых глаз, блестевших во тьме, точно два раскаленных уголька.
— Разгалделись ни свет ни заря, — проскрипело из печи уже разборчивее, хотя голос все еще был хриплым от золы. — Один под окнами блажит, словно хвост прищемили, вторая в дверях сквозняк пускает! В избе и без вас мороз собачий, огонь со вчерашнего дня не разведен, а они препираются.
Ярина замерла, вжавшись спиной в притолоку. Из печи, отряхивая с лохматых плеч серые хлопья копоти, не спеша выкарабкался низкорослый старичок размером не больше ухвата. Борода его, длинная и запутавшаяся в паутине, волочилась по полу, а на ногах красовались крошечные лапти, сплетенные, казалось, из сухой бересты.
— Ты еще кто? — выдохнула Ярина, судорожно сжимая в руке край платья.
Старичок остановился, упер руки в боки и смерил ее недовольным, колючим взглядом с ног до головы.
— Кто-кто! Запечник я, вот кто. При старой хозяйке порядок держал, а при новой, чую, вовсе по миру пойдем. Ты погляди на нее, Баюн! — он ткнул кривым пальцем в сторону порога. — Стоит, глазами хлопает, а в подпечье мыши хороводы водят, и лешаки за тыном уже кору с избы обдирают!
Снизу, из-под порога, тут же донеслось язвительное кошачье ворчание:
— А я говорил, неумеха! Она даже заговор с третьего раза еле произнесла, да еще и платье шиворот-навыворот напялила. Руку мне подай, говорю, хозяйка! Или мне тут до полудня сидеть, пока ты со всей нечистью перезнакомишься?
Запечник сердито сплюнул прямо на чистый припечек и зыркнул на дверь:
— А ты, блохастый, помалкивай. Сам-то хорош, триста лет на печи спал, а птичью ногу перескочить не в силах! Да закрой ты дверь, девка, тепло уходит! Сперва его впусти, потом уж разбираться будем, кто в этом доме теперь щи варить станет.
Ярина вздохнула, перегнулась через порог, ухватила Баюна за шкирку и, кряхтя от тяжести — котяра весил не меньше доброго мешка с зерном, — втащила его в избу. Кот тут же с важным видом отряхнулся, чихнул на печной угол и запрыгнул на лавку. Черный путеводный клубок, словно почуяв родные стены, сам заскочил следом и чинно устроился на резной полке возле сушеных трав.
Ярина с грохотом захлопнула тяжелую дубовую дверь на засов и привалилась к ней спиной, пытаясь перевести дух.
— Ну а сама бабуся-то где? — спросила она, переводя взгляд с лохматого Запечника на вылизывающего бок Баюна. — В записке только страсти одни: или изба, или в море. А сама куда подевалась?
— Куда-куда, — прошамкал Запечник, доставая из бороды еловую иголку. — К сестрам на Кудыкину гору подалась, в тридевятое царство на покой. Сказала: «Триста лет души через реку спроваживала, спина не разгибается, костяная нога ноет к дождю. Хочу на печи у родни лежать да кисель пить». Собрала ступу с помелом, да и поминай как звали. На тебя все хозяйство бросила.
— А хозяйство, почитай, развалено! — подхватил Баюн, навострив драное ухо. — Печь со вчерашнего дня остывает. Запечник дрова-то запалит, у него огонь прикормлен, а вот тесто ставить да хлеба в печь сажать — дело женское, хозяйское. Мертвецов без хлеба-соли встречать негоже, обидятся.
— И кисель, кисель поминальный не забудь, девка! — наставительно прошамкал Запечник, грозя Ярине черным от копоти пальцем. — Густой чтоб был, овсяный, ложка чтоб стояла! Без него и близко к покойничкам не суйся. Они ж, покуда чашу до капли не вылакают, все земное помнят. Будут по избе выть, за косяки цепляться да лодочнику весла ломать от тоски! А как овсяного взвара глотнут, так память им враз и отшибет. Смирнехонькие станут, как овечки на заклание, и в лодку сами попрыгают.
— И молока коту налить не забудь, — вставил Баюн с самым благочестивым видом. — Жирного, парного, в глиняную плошку. За верную службу.
Запечник яростно зыркнул на кота из-под кустистых бровей и швырнул в него сухой березовой щепкой:
— Ишь, утроба ненасытная! Какое тебе молоко, когда коровы тут отродясь не водились? Иди вон в подпол, мышей лови, совсем обленился на казенных харчах!
Ярина устало потерла виски, слушая их перебранку. В избе пахло гарью, сухой мятой и вековой пылью, но холод понемногу отступал. Запечник, продолжая ворчать, уже суетился у печного жерла. Щелкнув пальцами, он высек синюю искру, и в глубине печи сухо затрещали березовые поленья, озаряя горницу пляшущим золотым светом.
Ярина огляделась по сторонам и вдруг замерла от изумления.
Снаружи, на опушке, Избушка казалась крошечным, в три бревна срубом, покосившимся от старости. Но изнутри… Низкий закопченный потолок прихожей горницы внезапно переходил в длинные, уходящие во тьму переходы. Тяжелые рубленые стены из векового дуба раздавались вширь, открывая просторные сени и широкие галереи со скрипучими половицами.
Ярина сделала несколько неуверенных шагов вглубь дома. Вдоль длинного крытого перехода тянулись косяки бесчисленных тяжелых дверей, обитых железом и украшенных охранными резами.
Она осторожно толкнула одну из створок. За ней открылась просторная светелка: широкие дубовые лавки, устланные сухим пахучим сеном и домоткаными дерюгами, липовый стол у оконца, выходящего в глухой навий туман, и глиняный рукомойник в углу. За следующей дверью оказалась еще одна комната. Она была побольше, с резным поставцом для посуды и полатями под самым матицем. Следом шла третья, четвертая…
Это была не просто лесная хижина. Избушка на курьих ножках внутри оказалась огромным подворьем для всех неприкаянных душ и темных гостей, что каждую ночь стекались к берегам Смородины в ожидании переправы.
— Ничего себе «продам избу»… — потрясенно прошептала Ярина, глядя на бесконечный ряд покоев.
— А ты думала, — послышался из темноты перехода мягкий шаг Баюна. Кот подошел, бесшумно ступая рядом, и его желтые глаза весело блеснули. — К полуночи сюда со всей округи гости повалят. И каждому постели, каждого накорми, да чтоб не подрались. Ну что, хозяйка, будем тесто месить?
Ярина тяжело вздохнула и прижала руку к урчащему животу:
— Сначала самой поесть надо, с ног валюсь. Схожу в лес, наберу грибов да кореньев каких, сварю похлебку…
— С ума сошла? — Баюн резко преградил ей дорогу, вздыбив загривок. — В здешний лес она собралась! На опушке граница кончается, кругом Навий дол! Скушаешь ягодку с того света или гриб могильный сжуешь, и навек среди мертвых останешься, назад дороги не будет. Живому человеку здесь один закон положен: есть только то, что в этой самой печи испечено да сварено! Огонь в ней живой, обережный, он навий морок с еды сжигает.
— Верно кот бает, — прошамкал Запечник, высунув нос из подпечья. — Наешься лесной падали, и сама покойницей станешь, мертвецы тебя за свою признают и утянут на дно Смородины. А будешь наш хлеб да щи из печи есть, они в тебе хозяйку почуют, живую силу, и тронуть не посмеют. Так что марш к квашне! Вон мука в ларе, вон овес.
Ярина растерянно подошла к широкому столу, на котором стояла тяжелая деревянная кадка. В отчем доме матушка и няньки берегли ее от любой тяжелой работы. Ярина и понятия не имела, сколько сыпать муки, как ставить закваску и сколько воды лить.
Она зачерпнула ковшом муку, вывалила в квашню, плеснула воды и принялась неумело мять липкую массу руками. Тесто тут же намертво пристало к пальцам, пошло комьями и никак не желало становиться гладким караваем.
— Тьфу ты, пропасть! — плевался сажей Запечник, глядя на ее мучения. — Кто ж так месит, белоручка! Дрожжей не положила, силушки не приложила, не каравай будет, а подошва от лаптя!
С овсяным киселем вышло ничуть не лучше. Засыпанное в чугун зерно подгорело снизу, по избе повалил горький чад, а сам взвар взялся склизкими, серыми ошметками. Баюн сидел на лавке, прикрыв морду лапой, и только тяжко, сокрушенно вздыхал на каждый ее промах.
Лишь к вечеру, после десятка переделок, брани Запечника и подсказок кота, на столе наконец остывали три кособоких, темных, но все же съедобных каравая, а в глиняных кувшинах густел терпкий поминальный кисель.
Ярина, вся с ног до головы перепачканная в белой муке и черной печной золе, без сил опустилась на лавку. Пальцы ныли, плечи ломило от тяжелого ухвата, но в животе приятно теплело от теплой горбушки.
За узкими окнами избы стремительно густели сумерки. Сизый туман над Смородиной налился чернильной тьмой, и из глухого бурелома потянуло могильным холодом.
Половицы в дальнем конце избы глухо скрипнули. С улицы, из преддверия Нави, донесся первый протяжный стон, и в тяжелую дубовую дверь с той стороны тихо, но настойчиво постучали.
