Read the book: «Добрые люди: так быть не должно»

Повесть в трех частях

Предисловие

Мне далеко до мэтров писательского мастерства, которыми я вдохновлялась, но мне есть что сказать, пускай это будут, возможно, прописные истины. Их нужно и важно повторять и повторять.

Пережитое я художественно обработала и переосмыслила, но почти все события, описанные здесь, происходили в реальной жизни (за редким исключением). Не только со мной, но и с теми, с кем мне посчастливилось познакомиться, а с кем-то даже подружиться.

Я искренне восхищаюсь теми, кто борется с ментальными расстройствами и теми, кто их лечит. Врачи-психиатры - самые умные и стойкие люди, с которыми я когда-либо общалась. Медсестры и санитары - герои. А пациенты, которые вопреки всему продолжают терапию, заслуживают уважения и понимания, по моему нескромному мнению.

Моя книга написана в надежде, что психиатрия в России будет только лучше.

Я излагала мысли пациента больницы в моменте. Как госпитализация происходит и как она выглядит его глазами.

В тексте упоминаются названия реальных препаратов, которые пить можно только по рецепту и только по назначению врача. Злоупотреблять таким нельзя, вредно для здоровья и все такое!

Приятного чтения!

Посвящение

Сердечно благодарю молодого писателя Андрея Пантелеева, который помогал мне с первой редакцией и предложил более точное название. Хоть наши дороги и разошлись, но идейно я с тобой.

Кириллу, нашему общему другу.

Элен, коллеге по Фикбуку, с которого я начинала.

Вере, с кем я планирую вместе творить вместе.

Алине, три фотографии от которой я и храню с того страшного времени, с того самого ноября 2023 года. Наташе, с которой мы сплотились в результате общей беды и с которой мы так же оказались очень близки по духу. Маше, Насте и Лене, моим школьным подругам. Даше, моей самой классной приятельнице из вуза.

Толе, моему учителю истории.

И, наконец, Н.Е. Ж. и В.А.Б. – двум медийным персонам, которых я узнала лично.

Спасибо всем и каждому из моих самых близких друзей и вдохновителей!

Часть I.Попытка

Через окошко на белой крыше проглядывало хмурое ненастное небо. Изредка заглядывали сюда и оранжевые сутулые фонари, подобно прохожим, столпившимся вокруг изуродованного трупа, всё мелькали в однотипном беспокойстве.

Молодой санитар, на мгновение всхрапнув, покосился на новую пациентку — она неподвижно лежала на кушетке и смотрела в одну точку. Затем девушка апатично уставилась в потолок.

«Ну вот и всё. Я даже умереть не смогла достойно. Что я, Господи, такое? Должна была разбиться...»

Крепкие мужские руки накрыли кремовым пальто её тело — бесшумно и настолько заботливо, насколько это было возможно. Бережно, точно младенца.

«Кто я, если не ничтожество?» — мысли, вязкие, как кисель, растекались по всему её существу липкой мерзостью. Что-то непрестанно погружало разум в мертвецкий сон. Одно лишь сердце трепыхалось испуганной птицей в груди, как бы напоминая о том, что жизнь ещё не закончена. Струна бытия не оборвалась в той тёмной однушке в приглушённом свете. В той однушке, где отравляли всю комнату полсотни таблеток такого же гнойного цвета, как и лампочка на оголённом проводе.

Картинки сменяли друг друга, словно кто-то крутил плёнку в домашнем кинотеатре. Зеленоватые обои, надувной матрас, чемоданы, коробки, заплаканное лицо Юраши, открытое настежь окно на вечерней кухне...

Оттуда-то подуло сожалением, что обернулось ледяным равнодушием.

— Кто просил тебя глотать таблетки на глазах у него, вот скажи мне, а? — осуждающий голос прошептал на ухо визливо. — Вот нельзя было потерпеть?

— Обязательно было разводить эту драму? — продолжил другой, более низкий голос. — Почему нельзя было, ну, хотя бы подождать, пока все уедут? Позорище.

— Да не хочешь ты умирать, кому ты лечишь! Ты просто не справилась с обстоятельствами и строишь из себя жертву! Чтобы тебя пожалели!

И не было конца их злобным увещеваниям.

— Приехали, — тяжело вздохнул водитель, поднимаясь. — Выходи, мадмуазель! — кряхтя от собственного веса, он неловко спустился с подножки и подал мясистую ладонь. — Нет, сначала я, потом ты. Так уж заведено.

Второй мужчина спрыгнул следом, быстро закрыл дверь и подхватил новоиспечённую пациентку под правый локоть, а его коллега цепко обхватил её левое предплечье.

— Ты не справилась, — слышалось в шелесте бурой листвы в тёмной аллее, что вела троицу к стенам невзрачного пятиэтажного здания с решётками на окнах.

— Присядь. Потом тебя позовём, — та же рука, что поправляла полы пальто, погладила её по плечу. Тем не менее, эта же рука настойчиво надавила, усаживая девушку в кресло.

Белый свет слепил глаза: весь окружающий мир представал смазанными пятнами в тусклых очертаниях картины импрессиониста. Девушка закрыла глаза, желая исчезнуть. Съёжилась в углу фойе на одном из железных стульев, чувствуя внимание посетителей к её чудному наряду — тонкой серебристой домашней пижаме. Тяжело было разобрать, что говорили вокруг, — в тот мучительно долгий момент для неё никого уже не существовало — настолько сильно захватило её оцепенение. Реальность смешалась с бредом, и вот её уже подо льдом уносило течением зимней реки туда — на дно, откуда уже не вытянут её, ведь легкие заполонила студёная вода. Туда, где нельзя подать признаков жизни и откуда всё так же разносились пронзительные истеричные вопли:

— Ты не справилась! Ты не справилась! Ты не справилась!

— Помогите!!! — одними губами кричала новоприбывшая пациентка больницы, пряча лицо в ладонях.

Белый халат. Собранные тёмные волосы в пучок. Ещё одна женщина средних лет, чьё лицо смешалось с сотней других — таких же врачей и санитаров.

— Здравствуйте, я дежурный психиатр. Что случилось?

Девушка, не поднимая глаз, едва пробормотала:

— Суицид.

— Причина?

Молчание. Течение становится быстрее, вода утягивает глубоко на дно. Всё холоднее и холоднее. Голова кружится. Еле видимый свет меркнет.

— Какая молоденькая! Никаких шрамов, никаких порезов! Волосы-то чистые какие! Густые, русые! Что случилось? Всё вместе навалилось или что-то конкретное? — какая-то бабулька усиленно обтирала длинным махровым полотенцем мокрую кожу девушки. Белая плитка блестела под флуоресцентными лампами, подобно глянцу бумаги.

— Всё. Я не справилась! Я не справилась! Я не справилась! — схватившись за голову, разрыдалась девушка.

Ей казалось, что эти узловатые руки принадлежат не сгорбившейся над ней пожилой незнакомке, а родной бабушке. Той, кто когда-то ласково убаюкивала её колыбельной песней, что внезапно заиграла где-то на задворках памяти:

«Мама попозже придёт, а ты спи! Спи, Варюша, моя радость, усни! В доме погасли огни, Птички затихли в саду, Рыбки уснули в пруду. Глазки скорее сомкни, Спи, моя радость, усни! Спи! Спи!»

Солёные слёзы обжигали щёки. Комок в горле встал рыбьей костью, мешая что-то дальше объяснять. Санитарка не стала настаивать, только, приговаривая что-то утешительное, протянула хлопковую сорочку, белую в голубой горошек. Со швами на груди под бюст. Потом дала платье, чёрное в ромашку, и трусы, больше похожие на шорты.

Ноги, ничем не прикрытые, мерзли от кончиков пальцев до ягодиц. Создавалось впечатление, будто Варвара продолжала оставаться такой же обнажённой, как и в душе при осмотре. Это не придало ей большей веры в слова молодого санитара. Он сидел теперь рядом с ней на кожаном диванчике песочного цвета:

— Здесь обычная больница. Те же правила, только немного строже. Никакой вот этой дури со смирительными рубашками, всё только для твоего же выздоровления.

— Угу, — только и кивнула головой Варя. Чёрные глаза нервно перебегали с одного предмета на другой. По стеклянному взгляду можно было догадаться, что мысли её заняты были явно не разговором.

«А какая мне разница? Да хоть бы и смирительные рубашки, и маски как у Ганнибала Лектора, и лоботомия, что я уже сделаю? Да и зачем мне что-то делать? Как оказалось, не могу я ничего толкового сделать, так смысл пытаться? Гори оно всё синим пламенем, конём долбись!»

У противоположной стены стоял видавший виды шкаф, забитый под завязку старыми советскими пожелтевшими изданиями малоизвестных авторов. В углу висел телевизор. С экрана что-то вещали чиновники, сидя перед президентом, на каком-то очень важном собрании. Очевидно, Варвара оказалась в местной столовой. Вдоль окон стояли столы и стулья со спинками и железными ножками. По зелёному коридору практически никто уже не ходил — видимо, время было уже совсем позднее.

Санитар тем временем что-то уже начал рассказывать из ниоткуда возникшему медбрату (что девушка поняла по другому цвету костюма — тёмно-бордовому; младший медперсонал был в одежде голубых оттенков):

— ...И вот, представляешь, под Новый год сколько их! Только привёз одних, уже звонят — привози других!

— И как, много платят за праздничные? Насколько? — вкрадчиво поинтересовался этот паренёк, лет двадцати трёх на вид, долговязый и несколько сгорбленный, но внешне не отталкивающий.

«Интересно, живёт ли он с девушкой? Вроде кольца нет на пальце, не женат. Ждёт его, наверное, дома, ужин готовит», — промелькнуло внезапно в голове у Варвары. И память тут же начала услужливо проявлять фотографиями недавнее прошлое.

Белые шкафчики для тарелок, чашек и специй сверху. Строго снизу, под белыми шкафчиками, салатовые — для столовых приборов, кастрюль, сковородок и аптечки. Над чёрными кружочками конфорок — светодиодная лампа. Свет создавал такую душевную обстановку, как камин с потрескивающим огоньком. Желтоватая тонкая ткань теста шипит на масляной блиннице — пора переворачивать, и мягкий высокий голос спросит вдруг участливо на ушко:

«Солнышко, ты не устала?»

Но тут картинка развеивается, как мираж в пустыне перед страждущим путником, и вновь возникают бликующие от офисных ламп стены больницы. И Юры уже рядом нет.

«К чему я вообще думаю сейчас о нём? Он уехал к маме, а денег теперь нет, чтобы жить вместе. Да и вряд ли будет, с учётом того, что он заявил — не хочет работать, учиться, его семья сейчас превыше всего, и вообще он за гостевой брак... Я ничего не понимаю, как? Что произошло? Почему я тут?»

Внезапно санитара позвал какой-то полноватый мужчина средних лет. Тогда санитар поднялся и обернулся к Варе со словами:

— Ну что ж, желаю удачи, сейчас тебя позовут...

— Серёжа! — послышалось из-за двери, первой, считая от входа в отделение. — Где новенькая?

— А вот уже! — слабо улыбнулся мужчина, протягивая руку. Варя с безразличием на неё оперлась.

Медицинский пост представлял из себя небольшую комнатушку, если не сказать, что каморку. Половину не занимала полка, ломившаяся от увесистых папок, на боку которых значились фамилии. Слева вытянулась лавка, типичная для кабинетов в региональных поликлиниках. Розовые стены казались не в тему — вызывали только дополнительную тревогу и настороженность. Справа, за столом с двумя компьютерами и принтером, расположились две медсестры.

Одна, крепкого телосложения, с сильными руками, крашеная блондинка с укладкой «корзинкой». Вторая, помоложе, пышная дама с каштановыми волосами в конском хвосте. Взгляд первой женщины обдавал морозным холодом каждого посетителя, другая же спокойно смотрела шоколадными глазами по сторонам, словно ничто особо её не заботило.

«Вот у неё, скорее всего, есть дети дома. Дочка? Может, две...»

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, своё полное имя, фамилию, отчество, — начала вторая медсестра.

— Романова Варвара Александровна, — еле слышно прошептала Варя, глядя в одну точку. Она очень ждала момента, когда ей разрешат выйти — сил едва хватало на то, чтобы хотя бы стоять, а тем более что-то обдумывать.

— Полных лет?

— Девятнадцать.

— Почему Вы здесь?

«Поверь, я задаюсь тем же вопросом. Да и разве не понятно? С ума сошла. Чокнулась! Так ведь вы считаете? Так и запиши уже в бумажке, а я пойду», — мрачно думала про себя Варя, но терпеливо ответила:

— Попытка суицида.

Медсестры переглянулись, но поток вопросов не прекратился:

— Какой способ?

— Таблетки.

— Что? Сколько?

— Нош-па, не знаю сколько. Много было, не считала.

— Ну как? Сколько? — недоумевала женщина, придвигаясь чуть ближе к лавке.

— Говорю же, не считала, — Варвара чувствовала себя выжатой как лимон. Казалось, встань она, тут же упадет. Не было даже сил на злость, разве что на лёгкое раздражение. Внутри лишь в очередной раз нарастало желание беззвучно завопить.

«Да как объяснить, что я переезжала и поэтому все препараты распихала по двум таблетницам, чтобы меньше места аптечка занимала в вещах? Что я достала до такого днища, что мне это было важно? Что я экономила на всём, на чём можно, и всё равно фактически всё потеряла? Да и разве тебя колышет? Какая тебе, к черту, разница? Отстань от меня! Я не хочу, чтобы ты лезла ко мне! Я облажалась, довольна?!»

— Ну, тридцать надавила? Пятьдесят?

— Ну, в районе пятидесяти. Я не успела всё равно проглотить...

— Что помешало?

— Они уже были надавлены и лежали вне пачки, в пакете. Мне было очень плохо, и я высыпала их все на руку, но не успела проглотить. Я долго ревела от страха, когда в квартиру зашёл мой парень, который помогал мне с переездом с той квартиры на новую. И он у меня их забрал.

— Так что же тебе помешало больше: страх или он?

Пациентка Романова на мгновение призадумалась. А действительно? Что было тогда сильнее? Хватило бы духу? А что она больше сейчас хочет? Умереть или жить? «Выжрала» ли она бы всё, будь у неё больше времени или нет?

Недавние всхлипы и громкие рыдания колокольным звоном раздались в ушах:

— Нет, отдай их!!

— Не отдам! — Юрочка упрямо гнул свою линию, заключив в удушающе крепкие объятия забившуюся в истерике девушку.

— Уйди!

— Не уйду!

— Нет, уйди! Уйди! Уйди!

— НЕ УЙДУ! — она никогда не слышала, чтобы так громко и отчаянно он что-то, обращённое к кому-либо, кричал.

— Ну что ты заладил! Не произойдет со мной уже ничего, отстань от меня! — тонкие пальцы тянулись к горсти жёлтых таблеток.

— Нет, Варя, я не уйду, — вторая рука отшвырнула подальше препараты.

— Дай мне уже просто умереть, я больше так не могу!

— Нет, не дам!!! — зло отрезал Юра, трясясь не то от ярости, не то от ужаса.

— Оставь меня уже, я не могу так жить! — всё пытаясь одержать победу в неравной схватке, молила девушка. — Меня все оставили здесь! Никого не осталось у меня, дай уже умереть!

Обе медсестры по-прежнему ждали ответа на заданный вопрос.

— Наверное, всё же он, — заключила Варвара. — Я не уверена.

— А вообще с чего такое решение было?

«С того, что я бесполезный биомусор».

— Я одна и никому не нужна. Мы поссорились с молодым человеком, но это не из-за него, это была скорее последняя капля, наверное. А я не из Москвы, мне было тяжело всё это время.

— Были ли другие попытки?

— Да.

— Какие?

— Одна в семнадцать, вторая в восемнадцать.

— Способы?

— В восемнадцать тоже таблетки, но парацетамол. В семнадцать — спрыгнуть с моста.

— Что же помешало тогда?

«Интересно, она каждый день так бесцветно спрашивает, или бывают какие-то дни, когда её что-то трогает?» — мелькнуло в голове у Варвары перед ответом.

— На мосту мне позвонила мама. Я как-то расплакалась, испугалась — она меня позвала домой, ругалась, типа «где я там». Дождь тогда шёл. И мост был всего лишь с пятиэтажный дом. А парацетамола было мало слишком, я прочитала в интернете, что мало для летального исхода. А денег не было.

«А быть инвалидом я не хочу, лучше сдохнуть, чем это всё», — впилась когтями в сознание фраза, которую девушка так и не смогла вербализовать.

— Понятно, — наконец заключила вторая медсестра, отворачиваясь. — Твои вещи будут здесь, заберёшь их на выписке. Проводите в надзорную.

— А можно что-то поесть? — внезапно жалобно просипела пациентка.

— Хммм, — протянула медсестра. — Ну, уже ужин прошёл. Свет! Светка! Остался какой-нибудь йогурт?

— Всё уже увезли давно, куда там! — заглянула в кабинет брюнетка с пережжёнными дешёвой краской волосами. Санитарка простовато, подобно ребенку, всплеснула руками (хотя она явно была старше обеих медсестёр, и на контрасте с ними это выглядело отчасти даже нелепо).

— Придумаем что-нибудь. Даже у нас лично здесь еды нет, я бы рада... — сочувствующе глянула снова на Варю медсестра.

— Ну ладно, — равнодушно протянула Варвара, пытаясь вспомнить, ела ли она вообще сегодня, и думая, уснет ли она этой ночью, если будет сильно болеть живот. И будет ли?

«С другой стороны, живот и так последнюю неделю болел из-за доширакоподобной лапши по десять рублей. Не блеванула ж ни разу, пережила как-то. И эту ночь переживу. Хотя надо ли? Чего меня это уж так парит? Ну сдохну голодной смертью и сдохну. Самой мучительной, пожалуй. Больно будет, конечно, ну и что. Мда, везёт как утопленнику. Прям до талого».

Наблюдательная палата

Девушка поплелась следом за бойкой и говорливой Светкой, которая проводила её во вторую с конца палату: все лампы справа уже погасли, а слева ещё горели. Четыре человека из девяти присутствовавших с «теневой» стороны уже дремали. Остальные же старательно пытались расслабиться, но у всех были напряжённые лица. Здесь лежали женщины самого разного возраста. Однако Варя чувствовала себя чуть ли не младенчиком — маленькой, слабой, немощной, точно она попала в старший отряд, где все возвышались над ней.

— Майорова, на выход! — разбудила одну из бабушек со «светлой» стороны санитарка. — Поднимаемся, поднимаемся! В третью перевод!

Бабулька, недовольная и сонная, будто потревоженная ночная птица, выпорхнула из помещения. Потом за ней ушла и Света, предварительно скатав в рулет всё постельное бельё до матраса:

— Э-э, не-е-е! Тебе надо другое, это чужое! Подожди! — грубовато толкнула женщина от кушетки Варю, валившуюся с ног. Та только кивнула.

— Сама сможешь расстелить?

Девушка пожала плечами. Если это будет последнее, что понадобится — пожалуйста. Через некоторое время санитарка вернулась, бесцеремонно бросив на кровать одеяло с подушкой. Затем неожиданно повернулась к самой пугающей, на взгляд Вари, пациентке палаты: к женщине, на которой кожа буквально висела. С редкими русыми волосами, немытыми, казалось, неделями, с выпученными глазами навыкат и открытым ртом, она стояла и не двигалась с места, лишь глаза выдавали тот факт, что она не манекен, а всё ещё живой человек.

— Лен, как дела? А? — смеясь, обратилась Света к женщине. — Че уставилась? Нормально всё? Ха-ха-ха!!

«Лена» как в замедленной съёмке обратила внимание на собеседницу, но ничего не произнесла, лишь продолжила безмолвно таращиться на неё. Разве что уголки рта немного расслабились и приподнялись чуть вверх, придавая лицу блаженное и кроткое выражение. Видимо, она не поняла ни вопросов Светки, ни того, кто есть кто, ни того, где она находится.

«Так выглядели бы жертвы Медузы Горгоны за секунду до окаменения. Если бы та существовала», — подумалось Варваре. Однако затем её осенило: пожалуй, не стоит настолько долго и пристально в кого-то вглядываться в психиатрическом заведении. На всякий случай. Такой шок по отношению к больной — верх неприличия. Она всё же через какое-то время сможет общаться! Варя поспешила отвернуться, тогда как другая санитарка, вальяжно опершись о косяк двери, покачала коротко стриженной головой:

— Дык разве ж она тебе ответит, Светк! Катюшина ж всё время молчит как рыба об лёд!

— Да-а, только и может, что стоять, разинув рот да как совунья глядеть! У-у-ух, — передразнила брюнетка упомянутое животное, и обе прыснули. — Эй, — опять обратилась Света к пациентке. — Закрой рот! Ну, че ты смотришь-то всё! Рот, говорю, закрой, а то муха залетит! И че ты стоишь? — и тут она принялась Елену укладывать спать, словно пластмассового пупса в люльку, однако та почему-то никак не сдвигалась с места. — Да ты что как дурная! Ложись уже!

— Свет, ну ты чего... — улыбка с лица второй санитарки сползла.

— Да!.. — та лишь махнула рукой, мол, ну чего такого?

А Варю в тот миг обуяли смешанные чувства. Вроде бы глупая шуточка про сову была действительно немного забавной, но подшучивать так, прямо глядя в глаза объекту насмешек? Да, именно ОБЪЕКТУ! Что они себе позволяют по отношению к этой несчастной? Она ведь ответить не в состоянии! Зачем?

Варя даже открыла было рот, чтобы вступиться за Катюшину, но тут передумала.

«Лучше не буду пока ничего делать: только попала сюда — неизвестно сколько пробуду. Прелестно! Умом эти две не блещут! Да и сердцем обделены... И именно вот сегодня и именно вот в эту, первую, ночь я буду с ними! Блеск!» — цинично рассудила она. — «Везёт как утопленнику, честное слово! Ха-ха, так нелепо! И это слова суицидницы! Ирония, блять».

Вдруг вырубили разом свет окончательно, за исключением сквиркловой лампочки над дверью. У противоположной стены зашевелилось одеяло, и из-под него вынырнула темненькая высокая девушка с крупными чертами лица. Зрачки карих глаз расплылись практически до краев радужки. Она, вялая, пошатываясь, приподнялась и задала вопрос:

— Сколько времени?

— Полдесятого, Кариша, не вставай, давай обратно! — коротко стриженная тонкая санитарка глянула на часы в коридоре, которые висели прямо напротив двери в палату. Но тут ей пришлось отойти, и на стул у входа в эту комнатку примостилась Светлана.

Пациентка, лет около пятидесяти, которая дремала справа от Карины, громко всхрапнула, но только перевернулась на левый бок. Девушка проигнорировала просьбу санитарки и продолжила настойчиво пробиваться наружу.

— Что тебе нужно?

— В туалет хочу.

— Только со мной.

— Ага.

— Леночка, постоишь, покараулишь? — вторая санитарка тут же повернулась так, чтобы видеть всех и вся в палате. Тут она, конечно же, встретилась глазами с новой пациенткой. Варя молча выдержала длительный зрительный контакт со «Светкой», когда та ей сказала:

— А ты чего не спишь?

— Есть хочу.

— Ну, до завтрака терпи теперь!

— А во сколько он? — с толикой надежды в голосе промямлила Варвара.

— В семь. Ещё далеко до него, спать ложись!

— Постараюсь, — и она повернулась лицом к окнам.

«Но ничего не обещаю», — добавила про себя. — «Лучше бы я съела таблеток, чем это».

Снаружи на окнах — толстые прутья решёток, через которые виднелся вечерний осенний парк, отливавший тусклым серебром росы. На мокром асфальте светились бурые листья — ещё более яркие, более настоящие из-за рыжих фонарей.

«Вот бы оказаться сейчас там, хоть на минуту! И чтобы от меня все отстали. Я не хочу здесь быть! Мне страшнее, чем в той квартире... Что будет после больницы? Что-то вообще будет? А ведь мало того, что не умерла — теперь на карандаше у государства! Я-то, конечно, больная, на всю голову, но что теперь? Меня будут периодически навещать врачи ПНД? Или полиция? Или врачи и полиция? А я вообще выйду отсюда? Или выпустят, когда я окончательно перестану думать о самоубийстве? А это может вообще быть когда-то? Боже, лучше бы я умерла! Ну почему же я такая глупая и не выжрала всю аптечку?! Чтобы наверняка! Черт возьми!! Черт! Черт! Черт! Черт!!!»

— Лена, эту больше не пускаем в туалет! Она как-то странно ходит: там что-то шарится, ищет что-то — пыталась выбежать без спросу! Пусть на горшок ходит! И завтра тоже!

Долетевшие до уха Вари слова Светланы поразили девушку настолько, что у той перехватило дыхание: прямо в палате? Как это? На глазах у ещё девяти человек? Взрослый человек, и так уже полуголый, — посередине комнаты? И её это тоже касается? Или, может, получится выйти?

Да, у всех всё одинаковое, безусловно, но... смотреть на то, что у каждой под юбкой? Ладно, отвести-то взгляд можно, но звуки и запахи куда деть? Как это не замечать? Ладно, десять человек в палате, включая наблюдающего, но если практически все будут гадить, то чем дышать здесь уже после двоих? Вряд ли кому-то дадут теперь выйти, если какая-то Света вот так просто решила, что Карина за что-то лишается туалета!

В высшей степени удивлённая девушка попыталась прочистить пересохшее горло, но закашлялась от внезапной жажды.

«Только не сейчас, смеёшься, тело? Потом ж захочется на белый трон, а дадут пластиковое импортозамещение!.. И с видом на прекрасную соседку справа! Блин!»

Та была действительно неземной красоты: точёная фигурка была настолько ладной, что Варя даже задумалась — а ест ли эта модель вообще; на осунувшемся лице горели два ярко-синих, глубоких, как колодцы, глаза. Она глядела на происходящее с такой печалью, так пронзительно, что непременно хотелось её спросить, что же случилось. Тут в поле зрения попали уродливые швы, обработанные где-то йодом, где-то зелёнкой, — очевидно, соседка перерезала вены на локтевом сгибе. Варе стало как-то грустно и одновременно неудобно за любопытство.

«Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!» — раздался в голове привычный с детства бабушкин укор и её собственный, детский голосок:

«Не надо, пожалуйста, мне его отрывать! Мой нос! Не отдам!»

Горло вопреки всем мольбам всё же начало болеть. Поморщившись, девушка попросила у санитарки Елены воды. Та водрузила целый поднос с трёхлитровым, заполненным доверху водой, кувшином и кучей одноразовых стаканчиков. Половину определили на подоконник.

— Ой, не торопись, я оставлю его тут! — прошептала санитарка.

— Спасибо большое! — только Варя отошла от подноса, как вновь с постели приподнялась Карина и, нахмурившись, вдруг спросила:

— А что это? — её указательный палец был устремлён куда-то в сторону прикроватной тумбочки пациентки Романовой, где Светлана позволила положить книгу и зубную щётку с пастой, которые наспех (по рекомендациям скорой) запихал в пакет Юра. В дальнейшем Варя не раз и не два мысленно благодарила его за эту внимательность.

— А что? Э-э-э, ничего тут нет, тумбочка и всё... — протянула озадаченно Варвара.

— Нет, нет, я не про неё. Тут какой-то кот? Что он тут делает?

«Бредит что ли?» — всё ещё не понимая, о чём идёт речь, гадала Варя.

— Извини, но я не вижу тут никаких котов...

— Может, мне кажется? Или это тени? Я слышала, кто-то мяукал.

«Точно бредит. Жесть, надо сворачивать этот диалог, пока я не попала в часть её бреда, а то вдруг!..»

— Уже поздно, Карина, давай попробуем уснуть, — даже самой Варваре её голос показался неубедительным.

— Так, я должна понять! Подожди, — и та попыталась опять выйти из палаты, но Света грозно ей преградила путь рукой:

— Никуда ты не пойдёшь, барышня!

— Почему?

— Потому что уже поздно и нужно уже спать!

— Я должна понять, что происходит. Вы не понимаете!

— Ну что же происходит?

— Я не понимаю, но я должна понять.

— Зачем?

— Я не могу уснуть! Я слышу постоянно какие-то звуки! Откуда они?!

— Вот неугомонная, — и тут Светлана грязно выругалась. — Иди уже давай спать, что тебе всё надо!

— Спасибо вам большое за помощь! — Карина съязвила и тоже сматерилась, но обойдясь без оскорблений.

— Че, я с тобой ещё и говорить обязана что ли?! Какое твоё воспитание!

— Всё, я уже всё поняла, отстаньте, пожалуйста, — спокойно произнесла девушка.

— Как же вы, психи, меня достали! Да что за день такой ебаный!

«Мне хана в этой больничке», — только и промелькнуло в сознании Варвары. — «Интересно, а избиения в подарок прилагаются к этому букету из счастья и обожания? У меня один выход — и тот не через окно. Какая жалость. Господи, зачем я пыталась убить себя? Лежала бы себе под тряпкой на надувном матрасе или уже бы в Подольске. На нормальной кровати и в нормальной одежде. Я такая глупая! Убейте меня! Я не хочу это видеть! Этого нет!»

Карина через какое-то время успокоилась и всё же задремала. Но Варя настолько сильно впечатлилась, что сна не было ни в одном глазу. Поэтому она решила на ночь почитать то, что откладывала последние пару месяцев — а тут так удачно подвернулось под руку.

«Авось, нудная книга сморит быстрее!»

Она старалась не думать, что это едва ли не единственная на ближайшее время книжка. Со скоростью чтения Вари — осилится быстро. А продолжение будет, как врачи выпишут из психиатрической.

Чёрные буквы на шершавой, белой бумаге так и манили, так и завлекали в чернильный мир слов, воздушных образов, чистого разума и изумительной фантазии. История началась с магии, погони на лошадях, интриг, и, когда Варя уже было забыла, при каких обстоятельствах читает, раздался противный громкий голос Светланы:

— Ты чего там в темноте глаза портишь? Видишь разве что?

— Вижу, — лаконично оборвала Варя, едва сдержав возмущение:

«Я и так забыла очки, чего ты докопалась — никому не мешаю, не свищу, не кричу, Господи, сиди и думай о вечном! Молча, желательно».

— А-а, понятно, — только и протянула в итоге на это санитарка, словно услышав мысли Вари.

«Вот ведь!.. Когда нет до чего докопаться — докапывается. Должно быть, это анекдотичный архетип женщин, ищущих подвох в комплиментах. Точно на ты сегодня такая красивая, из-за одного-единственного сегодня будут с тобой ругаться. Знал бы кто-нибудь из друзей, хоть бы Марина, куда я попала и что уже сейчас (и ночи не прошло!) развернулось, то никто ни за что не поверил бы», — обругав санитарку всеми известными ей способами, Варвара отложила наконец книгу, желая, чтобы усталость от этого безумного дня возобладала над голодом.

И тут, блуждая глазами по палате от скуки, девушка увидела следующую картину, отчего сердце замерло в оцепенении: Елена Катюшина, эта странная пожилая женщина, замотанная в одеяло, всё ещё не спала. На этом иссохшем восковом лице, тускло освещённом уличным фонарём, блестели широко вытаращенные глаза с тёмными нижними веками. Седые волосы потемнели и смотрелись ещё более грязными и неухоженными. Казалось, её фигура фосфоресцировала в темноте.

Она напоминала Понтия Пилата из финального эпизода «Мастера и Маргариты», только без красной римской тоги и собаки: проклятый страж пути в загробную жизнь, обречённый на вечные муки и особенно страдавший в лунные ночи. Вот только Мастер никак не приедет за своим героем и никак его не освободит от собственного наказания. Старушка неустанно (изредка моргая) наблюдала за чем-то в окне, словно там происходило что-то захватывающее, вместе с тем трагичное.

«Какая же... какой.. кошмар! Что с ней случилось? Что это? Может, кто-то скончался скоропостижно на её глазах? Бросили родные? Лишилась дома? Что за горе так сильно выжигает её тело изнутри? Почему она так... смотрит? Может, у неё тоже галлюцинации? Как у той девочки? Тогда это какие надо видеть глюки, чтобы выглядеть вот так?»

Внезапно эти абсолютно безжизненные рыбьи сухие глаза обращаются к Варваре, смиренно и неподвижно наблюдающей за действиями окружающих людей. Варя как зачарованная отвечает тем же пристальным взглядом. В эту исключительно скорбную минуту ей вспомнились слова великого Ницше:

«Если вы долго всматриваетесь в бездну, то бездна начинает всматриваться в вас».

И тут рот старухи приоткрылся, как будто она собралась что-то сказать, да так и застыла гримаса ужаса, схожая с посмертной маской. Перед Варей всё всплывала картина «Крик», так навязчиво проявлявшаяся, как новые фотографии.

Но тут этот дикий взгляд потух, и Катюшина снова обратила внимание на что-то в окне. Варвара нашла в себе силы и отвернулась от неспящей пациентки, уставившись, в свою очередь, в спину соседки слева — та не шевельнулась ни разу с того момента, как Майорову перевели в другую палату.

Актриса

Пока разговаривали девушки, незаметно для них, проходило время, в течение которого в палате происходили и другие события, что непременно необходимо обозначить. А точнее, кого необходимо обозначить хоть наброском на страницах этой повести.

Галина Разумовская также пребывала в палате номер два. Это была женщина лет пятидесяти, среднего роста, среднего телосложения (для русской дамы её возраста в наше время) с каре холодного блонда. Непропорциональная голова из-за соломы объёмного каре выглядела кукольной. Варя тогда вспомнила всю коллекцию Monster High лучшей подруги, только бы подобрать точное сравнение, да так и нашла наиболее похожую модель — всё будто слились в одну новую большую пластмассовую игрушку. Востренький носик и маленькие голубоватые, словно бы бесцветные глазки роднили черты этого лица с чем-то от грызунов.

Поначалу Варвара даже не обратила внимания на эту особу, разве что мимолётно — и то из-за вычурной, по мнению девушки, причёски. Тем не менее, с каждым днём Галина становилась всё более и более заметной.

Айгуль познакомилась практически со всеми, кто мог хоть что-то ей вменяемо ответить. Кроме уже упомянутых, в палате была ещё неприметная, по мнению Вари, Ксения, пациентка то ли с шизофазией, то ли с шизофренией в обострении (можно было только догадываться). Ксения много плакала, в основном молчала и смотрела куда-то сквозь все живые и неживые объекты, а отвечала на стандартные вопросы Гули очень алогично и кратко, так что Варвара решительно ничего так и не поняла. Кто такая была эта незнакомка? Неизвестно. Единственное, что Варвара могла с точностью сказать — было очень некомфортно от сознания собственной беспомощности. Как будто наблюдаешь с берега за тонущим человеком, но сам связан тугими верёвками.

Поэтому Варенька зацепилась за Айгуль, которая ещё вселяла надежду на освобождение от этих тягостных ощущений. В какой-то момент она спросила татарочку, почему и, главное, как та остаётся ещё такой активной.

— Я не могу сосредоточиться ни на чём, у меня смешанная фаза (знаешь, да?) сейчас концентрации нет почти, — огорчённо пробурчала Гуля после тщетной попытки перечитать книгу (оказалось, Айгуль когда-то давно уже с ней ознакомилась). Варя поделилась этой вещью по доброте душевной, заслышав от новой подруги что-то про скуку. — Вот с кем-то поболтать проще.

«Надо же, и тут у них нет родителей, или кто-то кого-то потерял и ищет», — размышляла Варя. — «Волшебство волшебством, а проблемы по расписанию».

Когда всё же глаз уставал, а мозг отказывался воспринимать сюжет дальше, Варя отвлекалась, конечно, и было из-за кого. Галина проснулась под вечер и первым делом тоже начала искать собеседника, а точнее сказать — терпеливого слушателя, который бы раболепно покорялся её желанию без умолку о чём-то говорить. Не важно о чём говорить, лишь бы говорить.

Поначалу на роль молчаливой статуи вполне себе подходила Карина, которая периодически с тупым непониманием оглядывалась и покачивалась с закрытыми глазами, как бы засыпая сидя. Тем не менее, в какой-то момент Галине опять стало скучно, и тогда она попыталась завести беседу с Катюшиной, своей соседкой справа. Та поворачивала голову (даже в какой-то момент закрыла рот!), но не реагировала никак на экспрессивные рассказы Разумовской.

Тогда та начала с надеждой посматривать на Айгуль и, как позже узнала Варя, на Ольгу Чайковскую, чернокудрую (немного лохматую) крупную девушку с по-весеннему ярко-голубыми глазами. Галина прилегла было и попробовала заснуть, но что-то заставляло её часто переворачиваться с боку на бок, взбивать подушку, поправлять одеяло. Койки были, конечно, далеки от спальных мест отелей уровня люкс, скорее напоминали раскладушки в детском саду или жёсткие деревянные советские кровати. (С таким же успехом можно было попытать счастье и улечься всем на досках). Однако чтобы ворочаться так активно... Варвару Галина настораживала чем-то с первого дня госпитализации, и позже она только убедилась в том, что те ощущения возникли неспроста.

В который раз Варвара закрыла книгу, от нечего делать решила попить воды, в который раз жалея, что в выборе напитков нет никакой альтернативы. Ещё она мечтала посидеть одна, но будто по команде образовался «круглый стол» — рядом тут же оказались и Варвара Алексеевна, и Айгуль, и Ольга, и даже Карина. Неизвестно сколько, но некоторое время они сидели без единого слова, озадаченно и угрюмо уставившись куда-то в одну точку, словно посередине было что-то написано.

И Варя решила, что там должна была бы быть начертана (в соответствии с их настроением) цитата из Данте:

«Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Безусловно, Романовой хотелось бы думать о чём-то хорошем, хотелось бы уже отключить это автоматическое сканирование бесконечных вещей и вещей в себе, перебирание мёртвых идей, но что-то её возвращало сюда. Из раза в раз.

«Если скука не порок, почему бы её не сыграть? В пустоте очаровательно. Опять, опять, опять. Опять, опять, опять», — перед глазами крутилась карусель уныния всё резвее и резвее.

Это «что-то» для них было повсюду. В каждом движении, в каждом слове, что и потом однопалатницы произносили (точно реплики в театре), в каждом случайном пересечении взглядов, в каждом фотоне, в каждой песчинке. Присутствие чего-то постороннего, подавляющего мраморной плитой идентичность любого, зашедшего ненароком. «Что-то» не давало покоя и Варваре. Была какая-то сюрреалистичность в такой обстановке: снулые женщины от мала до велика все собрались за одним столом — все в одинаковых чёрных в горошек (или в ромашку) платьях, одинаковой формы, все бесшумны, у всех сальные растрёпанные волосы, в позах всех и каждой угадывается напряжение сжатой пружины, что вот-вот распрямится и подскочит.

«За что я попала сюда?» — точно дождевой червь неуклюже ворочалась мысль. — «Неужто и после того, как всё закончится, меня ждёт то же самое или ещё что похуже?»

Гнетущее безмолвие нарушила, как и ожидалось, многоречивая Айгуль:

— Может, сыграем во что-то?

— Во что, например? — у Ольги голос находился в среднем регистре, что как нельзя лучше подходило её образу (что отметила в своих воспоминаниях Варвара). Ирония в голосе едва ли скрывала некоторую обречённость.

— Хм, не знаю... — поникла Айгуль. — Вот были бы здесь настолки!.. Простите, — обратилась она вдруг к санитарке. — А за пределами палаты лежит что-нибудь вроде настольных игр?

— Нет, увы, есть только книги, — помотала та головой.

— О, отлично! — воссияла татарочка. — Мм, я, конечно, понимаю, что нам нельзя выходить из палаты, но можно ли попросить Вас принести что-то?

— А как я пойму, что вам нужно? Там целый шкаф!

— Знаете, нам в целом всё равно что читать, хоть инструкцию по сборке этого шкафа! Просто делать совсем нечего, вы поймите, — умоляюще сложила руки Айгуль.

— Да! Да! — девушки активно принялись кивать и поддакивать.

Санитарка смутилась и задумалась:

— Я согласую с медсестрой. После обеда, в любом случае.

— Боже, спасибо Вам! Пожалуйста, передайте, что мы очень просим! — наперебой загалдели все.

Пауза. И тут Варя возвращает всеобщее внимание к насущному вопросу:

— Ну, кстати, можно же и без настолок! Давайте в города, может быть?

Реакция была неоднозначной — все были вроде и согласны, но при этом явно не в восторге.

— Ну, что, кто начинает?

— Ты предложила, ты и начинай, — заключила Айгуль.

— Ладно. Москва.

— Астрахань, — Ольга быстро нашлась, что ответить, так они и пошли по часовой стрелке.

— Карин, всё хорошо? — участливо вопрошала Варвара, наблюдая, как та с серьёзным видом принялась рассматривать поверхность стола.

— Да ничего такого, — откликнулась Карина, не глядя на Варю. — Тут узоры двигаются, вы не видите? Вот, здесь!

«М-да, вот так штырит человека», — высветилось умозаключение, что никто не озвучил.

На втором или третьем круге к их компании вдруг присоединилась Галина.

— Ой, а мы, знаете, даже как-то и не познакомились! — всполошилась Айгуль. — А как Вы попали сюда?

— Да соседи суки, падлы, — коротко пояснила Галина, глазки полыхнули ледяным огнём. — Я орала на весь Сокол, на весь Сокол орала, какие они сволочи!

— А что они сделали?

— Положили меня сюда! Я в коммуналке живу, надоела им, и они вызвали — суки, падлы, мрази! — ни с того ни с сего на одной ноте процедила злобно Галина, не повышая тона.

— Совершенно логично, понятно-понятно, — почти испуганно закивала Айгуль.

— Ну, вы представляете? Я орала на весь Сокол!

— Мы Вам верим, Галина, (простите, не знаю Вашего отчества — Вячеславовна! Я ора-ала!) — Варвара Алексеевна попыталась её успокоить, и, как ни странно, ей это удалось. Однако несчастная обладательница гнусных соседей уже так переволновалась, что ушла в беспокойстве воевать с жесткостью кровати, как делала ранее.

Варя испытала смешанные чувства. Вроде бы пока ничего сверхъестественного — вроде бы никакой одержимости какой-то сущностью в виде гномика, ничего нет. И всё же вроде бы что-то было не то. Но что? Вроде бы и держится корректно, и вроде бы говорит кучеряво, — так по какому поводу здесь тогда?

Завязался очередной бессмысленный диалог, после которого уже состоялся долгожданный обед. Варвара всегда терпеть не могла щи, но в исполнении больницы они стали блюдом мишленовских поваров. (Без соли, без сахара, без надежд и опасений, что суп когда-то кончится). С чего бы это такая жаркая любовь приключилась вдруг? А с того, что вторым шедевром был представлен недоваренный рис с воспоминаниями о тушёнке! Это произведение кулинарного искусства также лучше было глотать и даже не пытаться жевать. К ним девушка так и не притронулась:

«Ага, запора мне ещё не хватало для полного счастья!»

И когда Варвара уже забыла об утренней договорённости о том, что «каждой твари по паре книг» (так обозначила она данную акцию), раздался резкий окрик:

— Варь, быстрее! Книги!

Честно, Варвара «в экстазе не билась от выбора» (с её же слов): неизвестные авторы советского периода, Донцова, Маринина и тут (оп!) Пушкин. Она с трудом нашла томик Тургенева «Рудин» — со словами:

— Вместо тысячи слов — десять тысяч! Интересно, Толстого его не завезли из-за риска рецидива суицида у его читателей? Как и Достоевского?

Шутки никто не услышал, все хватались за переплёты, как голодающие за кусок хлеба, толкались, тихо извиняясь и досадливо тушуясь, будто вот именно сию же минуту последует какое-то наказание — немедленное удаление в палату или что-то в этом духе. На удивление Вари её тезка взяла беллетристическую поделку в мягкой обложке:

— Мне просто весело бывает, как она пишет. Читается легко к тому же — мозг можно отключить. Ну вот, например, — Варвара Алексеевна пролистнула пару-тройку страниц, хихикнула и поделилась с Варенькой цитатой великих: — «Люди ваще тащатся от чужих неприятностей. Может, сделать из тебя инвалида?»

— Заманчивое предложение, как только можно от него отказаться!

— Тише-тише, а то ещё исполнят желание, — косясь на санитарочку в дверях, усмехнулась Варвара Алексеевна.

— Свежо предание... Я и так чувствую уже себя инвалидом, что толку?

— Чувствовать не значит быть, знаешь ли, Варя, — женщина повернулась к Романовой всем корпусом, расположившись на постели левым боком, и в который раз девушка отметила про себя, насколько же учительница была хрупкой с виду. Если бы не усталость и резкость первых морщинок, можно было бы принять за маленькую девочку. — Айгуль правильно сказала сегодня — всегда есть куда хуже.

— А вот что может?

И точно в ответ послышалось:

— Нет, ну Вы представляете, меня да положить сюда! Мешаю я им, сукам, что ли? Живу себе и живу, плачу исправно за комнату! Я орала этим пидорасам на весь Сокол, какие они падлы!

Трудно было установить эмоцию на сложном лице санитарки. Видимо, на всякий случай она делала движения головы собачки на приборной панели такси. Изредка она что-то переспрашивала, но тщетно — Галина была быстрее.

— Я защищалась от их нападок долго! Какие? Долго готовлю и занимаю ванную! Подумать только, да? Представляете, вот сволота, вот предатели! Вот о таких, когда я ещё служила в нашем теа-а-тре, про таких Клим Саныч говорил чётко: пре-да-те-ли! — У Разумовской был акающий московский диалект, который усиливал жеманность лирического сопрано, хоть и тронутого возрастной хрипотцой.

Варвара начала замечать постепенно, что была бы не против, если лиричность этого голоса поскорее бы закрылась и больше никому не показалась (ну хотя бы часик, ну или два!) Однако к всеобщему удовольствию, которое было тяжко сдерживать (Варя, например, накрылась подушкой, надеясь задохнуться или хотя бы оглохнуть), Галина принялась напевать:

Во поле берёза стояла, Во поле кудрявая стояла, Люли-люли, стояла, Люли-люли, стояла!..

— Галина Вячеславовна, простите, пожалуйста, но мы очень хотим почитать. Вы немного мешаете сосредоточиться, — очень вежливо, но настойчиво манифестировала Варвара Алексеевна.

— Ой, Варечка, извини, пожалуйста, дуру стару! Конечно-конечно, — и бабулька замолкала, но продолжала тем не менее перед санитаркой шёпотом, с чёткой, чуть ли не рэперской дикцией, зачитывать монолог, что невозможно не слушать.

Романова молча закатывала глаза. Айгуль же возобновила беседу с Варварой-старшей, перетягивая внимание. Тем не менее изрядное раздражение накатывало, и тогда они втроём поворачивались на основной источник шума в комнате, обменивались парой осуждений и возвращались к какой-нибудь теме. Варя узнала, что учительница была родом из Владимирской области, и что поступила из большой любви к детям, и что в достаточно близких отношениях с собственными детьми, что брак с мужем был «неплохим, но не хватало чувств, страсти», и что первого ребенка она родила в возрасте чуть старше Айгуль, что любит зелёный цвет и тому подобные абсолютно случайные факты из биографии. Восхитительное мягкодушие женщины Вару слепило: слишком приятная, чтобы быть реальным человеком. Понимающая, она слушала не перебивая, не пряча глаз, сидя ровно, как по линейке.

«Стала бы я такой, если бы хотела жить? Через, скажем, лет пятнадцать?» — иногда задумывалась Варенька. — «Впрочем, мужа у меня пока нет. Детей тоже нет, возможно, и тоже не будет. Ведь я пью антидепрессанты — противопоказание. Плюс проблемы по гинекологии... В любом случае, Варвара Алексеевна классная. Разве что какая-то слишком внушаемая?.. Податливая. Если так подумать, неудивительно, что мы обе сидим здесь, м-да?»

— Стыдно признаться, никаких вариантов я и не перебирала ещё. Сразу же отказалась пойти в полицию, когда мой бывший начал угрожать расправой над детьми. Мне стало так боязно за сына, что все мысли как-то улетучились. Если выбирать — он или я, конечно же, лучше уж буду я. Знаете, мне ещё в Склифе, когда швы накладывал дяденька, сказал: «Ну кто ж так вены режет, надо по-другому было», — её уголки губ дрогнули и поползли вверх. Смущение проступило на осунувшемся лице. — Ну, а откуда ж знать-то я должна? Как знала, так и сделала.

— Мне кажется, он просто очень любит свою работу. Хотел тебе бы показать, как правильно, да не может, — сыронизировала Варя.

Тихий час из-за Галины был особенно громким, но к ужину бабулька крепко уснула так, что ту пушкой не разбудить было.

«Слава богам», — вздохнула палата.

После однопроцентных йогуртов Варваре перекосило лицо — до того они были кислые, что недозревшая антоновка скорее бы сошла за рахат-лукум. Именно тут, где-то около девяти вечера, у Разумовской включился турбо-режим. Она то открывала взятую в библиотечке книгу, ходя по комнате и декламируя её строки; то снова донимала санитарку историями, о которых невозможно молчать: что-то про театр, что-то про то, что она была светской львицей-императрицей; то пила воду, зачем-то оставляя ровно три полупустых стаканчика на столе; то вновь продолжала массированное наступление на кровать.

Особенно печально стало остальным пациенткам надзорки из-за того, что девушки из других палат (очевидно) сгрудились все у входа во вторую и начали подзадоривать поющую Галину.

— Вам-то весело, блин! Мы это целый день уже слушаем! — бросила нравоучительно Чайковская. — Войдите в положение!

Посмеяться — дело святое, увы, более святое, чем любовь к ближнему своему. Так что никто, конечно же, не прекратил аплодисменты с прихихикиванием.

«Был бы у меня телефон», — качала головой Варя. — «Мне бы никто не поверил бы, что за цирк прямо передо мной развернулся, я уверена. Интересно, как там Юра? Волнуется ли? Я не выходила на связь уже долго. Что творится в рабочих чатах — страшно подумать. Почему так струсила только? Почему так медлила вместо того, чтобы проглотить всю аптечку разом? До Чертаново, может, бы ехала скорая долго. Хотя, чёрт её знает, Москва. Я здесь чужая... а где была своя? Всегда посторонняя, всегда наблюдатель. Ничего не стою, как единица общества. Как из бесконечности вычесть единицу. Тем более такую, что ещё немного — и уже десятичная дробь. Я выжила, а смысл? Всё так же наблюдаю за чужими страданиями. Бесполезная и глупая, наблюдаю и наблюдаю, а толку-то?»

Выяснилось, что средства связи не выдают пациентам наблюдательной, пока те не выйдут из неё. На всё есть воля лечащего врача! Это вызвало бурю негодования, а у Варвары очередной приступ совести и самобичевания, подобный уже описанному.

— Отбой! — свет потушили, и стационарные больные снова улеглись, спасаясь от рутины.

Облегчение заступило на территорию страха. Все в палате затихли. Варвара вдохнула нежданное умиротворение, уже позабытое в силу событий недели накануне:

«Наконец-то! От меня все отстали! Красота! Никаких людей в форме! Никаких дурацких прибауток! Никаких народных песен! Никаких историй про театр!»

— Карина-а-а, — отозвалось во тьме. — Спи-ишь?

— Нет, — невнятно промямлила девушка, отворачиваясь от стены.

— Как дела?

Варвара безмолвно взвыла:

«Господи! Если ты есть!.. Заткни уже эту бабку!»

— Галин, ложитесь уже спать, — посоветовала по-хорошему санитарка, уже, впрочем, напрягаясь и посматривая в сторону медицинского поста.

— Ну, мне ску-учно, — захныкала женщина, как трёхлетняя малышка.

«Вот так проблема! Я-то чем тебе помочь могу, а?!» — у Варвары задергался уже глазик. — «Мы клоуны, чтобы тебя развлекать?! Или так похожи? Попутала что-то?!»

Не одна Варвара придерживалась такого мнения:

— Слушайте, у меня тоже гипомания, но я же веду себя нормально! — гаркнула на Галю Ольга. — Держите себя в руках!

«Твою мать, куда я попала, а-ха-ха-ха», — Варвара давила настигавшую её истерику. — «За что я в сознании?! За какие-такие грехи?! Кто-нибудь, вырубите меня чем-нибудь! Я и так ни триттико, ни тералиджен уже вторые сутки не пью, меня потряхивает. Я нормально не могу выспаться, а тут ещё и эта карга!»

Прекра-а-сное далё-око, не будь ко мне жесто-о-ко,Не будь ко мне жесто-о-ко, жестоко не будь.От чистого истока в прекрасное далёко,В прекрасное далёко я начинаю путь! — затянула Разумовская.

«Так, кто-нибудь должен же из персонала отреагировать?»

И действительно. Где-то под утро пришла злющая медсестра — та самая крепко сложенная суровая женщина, которую Варя запомнила при поступлении (нет, это точно же она?!). Даже причёска тёплого блонда выражала тлеющую ярость, встав дыбом, как иглы у дикобраза:

— Галя, ты меня не доводи тут давай! Я с суток, я злая! — фыркнула медсестра. — Пусть я не врач, но вколоть успокоительное, куда надо, я с-ча вколю! Успокаивайся!

И ушла. Скорее бы Муму спаслась, а «Титаник» не утонул, чем Галина действительно присмирела! Да что там!.. Французское сопротивление не было так категорично в сравнении с тем непреклонным противодействием, с каким Галина отбивалась от натиска людей в голубом и бордовом. («Белых плащей нет, поэтому и тяжко», — заметила Варвара).

Итак, покой ягодиц бабульки был вероломно прерван, как и хрупкий сон пациенток надзорки. Лица присутствующих менялись, как цвет новогодней гирлянды. Разве что неподвижность Катюшиной оставалась неизменной. В темноте у всех глаза блестели таинственно, блекло, и у Варвары промелькнула ассоциация с утопцами из первой игры по «Ведьмаку»: настолько все казались измученными, мёртвыми, монструозными.

— Подъём! — Варвара недовольно поморщилась от света.

«И спать хочу, и не могу», — угрюмо констатировал её мозг. Сон всё же наступил и был чуток. Краток. Это напоминало даже скорее прятки без счёта вслух, чем сон. Её принялись поднимать к завтраку, но она сделала вид, что не слышит. «Сами ешьте своё говно», — Варвара не была уверена, осталась ли эта фраза при ней или всё же сорвалась с языка. Тем не менее, толкать перестали.

Следующий день не принёс ничего примечательного. Ксения по-прежнему заливалась слезами, Карина по-прежнему мирно посапывала, Лена Катюшина по-прежнему моргала, Айгуль по-прежнему продолжала рассказывать истории из жизни («ей бы ещё гитару в руки!»). Варвара Алексеевна с головой занырнула в текст незатейливого детективчика, Ольга тоже читала нечто с названием «Хтонь в пальто». («Ну, как про что? — хохотнула девушка. — Про семью хтоней, тут читать надо, сложно в двух словах объяснить!»)

Галина под транквилизаторами храпела так, что Варвара удивлялась, почему ещё штукатурка не осыпалась и трещины на стенах не разошлись пуще. Медперсонал пытался, конечно, её растормошить, но без толку.

«Спит, карга! И не краснеет!» — осуждающе думала про себя фактически каждая женщина из наблюдательной.

Варенька Романова же, как и полагается невротику, гоняла одни и те же тревожные мысли, переключившись с Галины на себя вновь.

Во внешнем мире, за пределами больницы, ей больше нечего есть, негде жить и негде работать, а сбережения уже кончились, так и не начавшись. Что было — всё было потрачено на съём комнаты, в которую так и никто не въехал, ведь съёмщица чуть не отправилась на тот свет. Плата была внесена за текущий месяц, а откуда брать деньги на следующий, если выпустят? К тому же никто, за исключением Юры, не знает, где она. В какой дыре застряла. (Плюс ещё и без связи...)

Только вот, в сущности, разве есть хоть кому-то дело до безликой одиночки на окраине мегаполиса? Такого родного и такого отстранённого, бетонно глухого к чьим-то мольбам о помощи, что доносятся с той стороны сожжённых мостов. Новых так и никто не возвёл. Кто вас услышит, нищие калеки?

И почему же? Не потому ли, что, кроме двух подруг, никого не осталось?

А что подруги? Одна — в другом городе, другая — практически не пишет и уже давно. Линия абонента всегда кем-то занята.

Болезнь, что вторглась тихо, бесшумным убийцей в их с Юрочкой дом, отрезала Варвару от любых социальных проявлений жизни. Да так технично, как ниндзя не перерезает глотку жертве.

Депрессию недооценивают и очень часто. Часто она считается в мире психиатрии не самым страшным недугом — человек в большинстве своём не теряет трудоспособность и дееспособность. Однако задумываются ли люди о том, какой же она на деле коварно безобидной умеет притворяться? Как легко из-за неё мы забываем о нарушениях собственного сна, о вечной усталости, о нередких перепадах настроения? Что уж говорить о тех, кто пробовал уйти от проблем при внешнем благополучии!.. Как легко нам забыть о мелочах, отравляющих тела и подтачивающих разум постепенно! Как легко забываем и снова крутимся в бесконечном круговороте ненависти. Сильной. Вот только к кому же она сильнее? К себе или к другим?

Впрочем, кто более безрадостен — сам этот серый мир в тумане морском или впередсмотрящий? Жить невыносимо надо. А вот зачем и как — кто бы объяснил.

Счастливые обладатели депрессии особенно понимают это. Как бы со стороны ни казалось, никто так, как они, на самом деле не жаждет настолько жизни, — каким бы абсурдным сей факт ни показался вам на первый взгляд.

Никто настолько сильно не желает принятия и поддержки, насколько желают те, кто были их когда-то лишены. Никто настолько сильно не хочет увидеть проклятый свет в конце туннеля, как скитальцы беззвёздно-безлунной ночи.

И её мрак уже трансформируется не в уныние, а в «нормальность». Мало кто догадывается, но порой ночные странники не ощущают грусти: всё становится «нормальным». Ровным. Никаким.

А чужое солнце, обжигающее поверхность земли, слепит их кротовые глаза. Им недоступен яркий день, лишь смутные его пятна проступают сквозь защитную плёнку, изредка хоть на мгновение радуя.

Вот и приходится продираться через любые препятствия на ощупь. Вслепую. Нет выбора.

«Нет выбора у меня — я просто умру без других, но кто эти другие?» — грозным лейтмотивом звучала одна из руминаций Вареньки. Она мучила её до самой ночи, пока вновь не прозвучало объявление отбоя.

Палата засыпает — просыпается Галина.

Сначала рассыпается по помещению недовольное охание и кряхтение. В такт раздаются характерные стоны койки под объёмным телом. Варвара упорно притворялась, что эти потусторонние звуки её нисколечко не волнуют. Тем не менее, на поверку они становились всё громче и громче, всё въедливей и въедливей, точно назойливая рекламная песня, проедающая весь мозг слушателю, прежде чем тот её забудет. И вот уже две пары глаз — дежурящего у входа санитара и любопытной, но крайне раздосадованной Варвары — следят за бабулечкой.

Ни с того ни с сего, без предъявления каких-либо претензий, без объявления войны, елейный голосок напал на уши пациентов наблюдательной палаты:

— Ы-эх, что-то петь охота!..

— Галин, про себя, — предупреждающе прошипел санитар, лысый коренастый мужик.

— Ну ка-а-к Вы не понима-а-ете!..

— Тише! — прервал тираду он.

— ...вот просит же порой душа! Ах, душа!.. — её было не перекукарекать.

— Галя, тише! — грянула фраза на манер: «Жучка, сидеть!» Хотя команда условной Жучке, пожалуй, была бы куда деликатнее.

— Ах, какой властный Вы мужчина! М-м, а как Вас зовут? — промурлыкала вдруг игриво Галя, привставая и плавно поправляясь.

— Сергей.

— Ах, Сережа, Сережа!.. Знаешь, моего третьего мужа тоже звали Сережей. Прекрасный был человек, но, увы, не выдержал! Пылкая натура актрисы, хи-хик! — Галина присела на самый краешек постели, закинув ногу на ногу, несколько прогибаясь в спине и выпячивая груди. Лицо женщины изобразило ту степень кокетства, что присуща моделям с обложек журналов для взрослых.

— Рад за тебя. Спать ложись.

— Ну не будь так строг, Сере-ежа! — надула губки Разумовская.

«Представьте себе грустную жабку с хейлопластикой» — примерно так её светлый образ выступил из полумрака пред Варварой без очков и освещения.

— Сергей. А ну, спать иди!

— Ну не хочу! Не хочу я! — койка заходила ходуном под подпрыгивающим задом пациентки, истошно задребезжав, мол, помогите, люди добрые, сейчас тресну.

— Кровать не ломать!

— Ла-адно, — амплитуда поступательных движений стала вроде бы меньше (Варя сильно сомневалась в том). Так или иначе, пружины уже не стонали.

Пауза. Но она была лишь обманным манёвром перед следующей психологической атакой:

О-очи че-ерные, о-очи страстные, Очи жгучие и прекрасные! Как люблю я вас! Как боюсь я вас!..

— Сдурела, что ли?! Тш-ш!.. — как только подскочил к ней санитар.

Она вдруг ойкнула и переспросила громким, надрывным шёпотом:

— А тихонечко, можно?..

— НЕТ! — рявкнул Сергей и, шумно развернувшись, вернулся на прежнее место.

Тут она резвым кабанчиком преодолела все преграды на пути к нему, двигаясь как-то притом бочком-бочком.

— Сережа, ты тако-ой благородный мужч-и-ина, — страстно выдохнула бабулитта, приблизившись совсем вплотную. — А вот я, а вот я...

— Что ты, лять, делаешь?! — держал «Сережа» оборону, переходя в контрнаступление из позиции сидя на табуретке.

— ... я така-а-я развра-á-тная-я! — продолжала Галина и (Варя глазам своим не поверила) дёрнула платье с сорочкой, оголив сморщенное обгорелое плечо.

«Да каким-таким чудом?!» — ошалела Романова. — «Как она их не порвала-то?!»

— Ложись! Спать! — Сергей расправил руки и ноги по бокам, точно взъерошенная сова, хлопающая крыльями, и заставил Галину попятиться к койке Карины.

Вернулся. Галина за ним. Он снова встал. («Ухожу, ухожу», — лепетала Галина). Она снова к нему. Тут что-то её особенно осенило — она водрузилась на прикрытый крышкой ночной горшок и под восклицания: «Я, ну така-а-я развра-á-тная-я!» одним движением сдернула верхнюю одежду, оголив грудь.

Варвара чуть не лопнула от смеха. В то же время ей хотелось промыть себе глаза и вставить новые. В то же время этот умопомрачительный спектакль пугал, и хотелось уже прикорнуть:

«Дай поспать, бабка!»

— Я така-а-я развра-á-тная-я!..

— Да мы уже поняли, Галина Вячеславовна! — даже сейчас Варвара Алексеевна нашла в себе силы назвать бабулю по отчеству.

— Да! Дай уже поспать! У меня тоже гипомания, ну и что теперь! — поддакнула Ольга.

— Галя, а ну оделась! — Галя очень медленно, не оставляя попыток покрасоваться, принялась постепенно натягивать сорочку.

— Ну, Сер-е-ежа! — они вновь повторили их «страстный танец» до койки, на этот раз до Галиной.

— Спи давай!

Галя привстала с кровати, но Сергей резко повернулся, и она вновь села. Затем всё повторилось. А потом, когда санитар уже был в дверях, Галя опять повторила подобные «приседания».

Тут и у Варвары Александровны кончилось терпение. Она крикнула:

— Да ложись ты уже!

Однако это возымело обратный ожидаемому эффект. Галина внезапно произнесла:

— Ш-ш-ш! Спи-и-и!

Сергей вновь подошёл к ней. И вновь, и вновь. Она стала только быстрее приседать. У Варвары заболело всё, что могло заболеть. Поверхностный сон за трое суток подряд сказался на состоянии организма. Хотелось отключиться немедленно, однако малейший шум (не говоря уже о Гале) раздражал, как непроходящий зуд. Это раздражение не позволяло никак расслабиться, а уж тем более преодолеть бессонницу.

Варя ещё раза три потребовала у Разумовской тишины, пока санитар сам не попросил уже Романову помолчать.

— Т-ш-ш-ш! — неожиданно повторила Галина.

— Да иди ты уже! Спать дай уже! — Варя вскочила и схватилась за свой правый резиновый тапок, намереваясь уже то ли запустить им в Галю, то ли побежать с ним на бабку, как обезьяна с дубинкой (точь-в-точь известная в рунете картинка «Бунд»).

— Т-ш-ш-ш! — Варвара оторопела. — Я Снежная Королева! — Галина ухватилась двумя руками за края белого вафельного полотенца и замахала им. — И ты сейчас ЗАСНЕШЬ! — ткань волновым движением хлопнула о железный обод койки.