Read the book: «Евгения. Повесть-интервью»

Памяти Евгении Ладыжец…

Предисловие

Я не смогу изложить историю нашего знакомства – каковым оно было, что этому предшествовало – хотя бы потому, что не помню. В памяти не осталось даже смутных воспоминаний – скорее лишь знание того, что это свершившийся факт. Оно состоялось еще в моем далеком детстве – лет шести-семи от роду – и, по сути своей, было косвенным. Некоторое время моя семья, тогда успешно ведущая предпринимательскую деятельность, арендовала у этой женщины гараж, находящийся в соседнем дворе, у самого забора детского сада, в который меня водили, – вот и все, что я знаю об этом.

Вторично наши пути пересекутся спустя долгие годы, когда мне будет под тридцать, ей – около восьмидесяти. Это была не случайная случайность, я верю! На тот момент судьба давно не жаловала. Ни на материальном, ни на любом другом поприще. Отца уже несколько лет не было в живых. Мы с матерью, оставшись вдвоем на целом свете, что ни на есть выживали как могли. Борьба с бедственным положением в конечном итоге привела ее на работу в отделение почтамта, обслуживающего наш микрорайон. Я часто приходила помогать. О пожилой неходячей женщине, проживающей на закрепленном за мамой участке, которой, в силу ее физического недуга, нужно заносить всю корреспонденцию в квартиру, я была осведомлена. И впервые встретившись с ней уже будучи взрослым человеком, конечно же, не узнала. Мне скажут позже, кто есть кто.

Мы жили на одной улице, более того, всего через дорогу друг от друга. Ее маленькая однокомнатная квартирка на первом этаже была довольно темной и имела весьма скромное убранство. Разумеется, я и не ожидала увидеть богатства и роскоши в интерьере, зная о хозяйке жилища, но почему-то она приводила меня в уныние еще с порога, – и так каждый раз, – здесь было как-то неуютно. Наверное, это из-за постоянного полумрака и громоздкой мебели казалось, что не только потолок давит тебе на плечи, но даже стены зажимают тебя как в тиски. Смягчали угнетающую обстановку лишь небольшая дружелюбная собака и толстый «независимый» кот.

Женщина была одинокой и гостей принимала нечасто, по крайней мере, я их редко заставала. Она много лет не выходила на улицу: с возрастом не осталось сил и в руках, чтобы перенести свое тело с постели в инвалидную коляску. Возможно, поэтому ее общительность порой граничила с назойливостью. Она никогда не жаловалась на свою жизнь, но очень любила о ней рассказывать. Часами… Сложно однозначно ответить, какой она человек… Историю, которую я пропишу в этой книге, – ЕЕ историю, – я слышала многократно, из первых уст, и многократно мое мнение о ней сменялось подобно тому, как день сменяется ночью. Однако я не преследую цель показать ее положительные или обличить отрицательные качества и уж тем более не преследую цель вызвать к ней всеобщую слепую жалость. Нет! Почему же я все-таки пообещала себе написать о ней? Все проще! Было то время, то место и те обстоятельства…

Звуковая дорожка 1

– Раз, два… Проверка записи… Звук отличный… Пишем!

«Пишем!», точно команда режиссера «мотор!» на съемочной площадке, прозвучало так твердо и уверенно, – со знанием дела, – что ему, казалось, мгновенно покорилась и умолкла даже лохматая черно-белая сучка, обычно прерывающая беседы своим звонким дружеским лаем. В квартире стало тихо. Женщина приподнялась в постели, подложив подушку под спину. На всякий случай я установила диктофон у самого изголовья. Голос моего респондента был слабым и негромким, а разговор долгим, поэтому я все время переживала, что что-то пойдет «не так», и каждую минуту поглядывала на экран устройства.

– Тетя Женя, давайте начнем традиционно – с ваших метрических данных.

– Родилась я четвертого марта тысяча девятьсот тридцать седьмого года в Кустанайской области в небольшом городке – административном центре Джетыгара. Но прожила там недолго – до тридцать девятого года. Потом у меня была другая семья…

– А та, в которой вы родились, какой была? Рабочего класса, интеллигенция? Чем занимались родители?

– Ой, я затрудняюсь ответить… Я только знаю, что тогда отец работал на золотодобывающей шахте. В тридцать девятом году пустился в бега – «нашкодничал». И ловеласом был таким же, как и мать. – Тут женщина смущенно засмеялась. – Это я уже по рассказам людей говорю… Но мы его любили больше, чем ее. Мы – это я и старшая сестра. Младшую сестру, Эльвирку, которая погибла, – попала под электричку в Новосибирске в юности, – я никогда не видела. Я покажу тебе ее фотографию. Я даже точно не знаю, какого она года рождения, потому что меня там уже не было. Вообще, мать старалась как-то обо мне не распространяться после того, как отправила меня на лечение в клинику в Москве.

– А как ваше отчество будет?

– Степановна я! А фамилия – Ладыжец! Всю жизнь! Я свою фамилию никогда не меняла. Да я и замуж-то ни разу не выходила… Но любовники были – не жалуюсь! Уж не знаю за что, но меня любили! – Последние две фразы она произнесла так по-детски игриво, что я почувствовала внутри, неловко признаваться, легкий отголосок зависти, и этот едва уловимый отголосок меня сильно огорчил.

– Наверное, потому что вы очень хороший, светлый человек, что нынче большая редкость! К сожалению! – сказала я, сама не веря в то, что говорю. Боже упаси, мое неверие ни в коем случае не касалось мною же данной ей характеристики, нет! Просто к этому времени я, увы, уже не верила в большую и чистую любовь только за красивую душу.

– Да, я с тобой согласна… Знаешь, как мне обидно бывает… Редко, но бывает! Вот соседка… Трудно ли ей зайти самой, а не ждать, когда я позвоню, и спросить: «Тетя Женя, может, вам что-нибудь нужно?». И так, кстати, все! И вроде бы хорошие отношения – у меня к ним, у них ко мне, – но только до звонка. Позвонила – не отказывают…

– Но сами не предлагают? – предугадывала я.

– Но сами не предлагают.

– Я вас понимаю. Я давно перестала звонить кому-либо… А зачем? «Особо стеснительные» просто не снимают трубки, остальные – вечно заняты…

– Я всегда свободна! Звоните в любое время! – поддержала Евгения, услышав грусть в моем голосе, искренне улыбаясь, от души, укутав меня мягким и теплым взглядом, точно пледом в студеный вечер.

– Родни – не счесть! – не унималась я. – Ближней, дальней! И по материнской линии, и по отцовской! Большинство из них здесь, в городе. А мы с мамой вдвоем… Знаете, если вы родственникам «в тягость», то что говорить о соседях…

– Веришь, у меня по папе тоже много родственников. У него одного только пять сестер было, а сколько там всех остальных – до утра перечислять хватит. И они тоже не стремились принимать хоть какое-то участие в моей судьбе. Хотя многие из них очень хорошо устроились в жизни и при желании, точнее, при наличии родственных связей не только по бумагам, без особых усилий могли бы хоть как-то меня поддерживать. Вот возьмем одних, самых таких… устроенных – одну из теток моих с ее мужем. Мне приходилось с ними сталкиваться в Москве еще в молодости. Они жили как сыры в масле. Отец там такой важный был, «шишка», – в Министерстве работал, потом в Китае. Я точно не знаю кем, но помню его одетого по военной форме… Как она ему была к лицу! Где-то сохранилась его маленькая фотография, я найду! Так вот, у дочерей их – самые престижные университеты за плечами, отдельные квартиры, приличные должности… Но мы с ними дружны особо никогда не были. Они все меня стыдились!

Женщина закопошилась. Достав из ящика старого книжного шкафа, стоящего вдоль кровати и вплотную к ней, толстый полиэтиленовый сверток со снимками, она принялась тщательно их перебирать, вероятнее всего, отыскивая тот, о котором только что вела речь. Я молча наблюдала за ней. Я заметила, как менялось ее настроение в зависимости от того, кто запечатлен на том или ином фото. Одни она быстро отбрасывала в сторону с некоторым, как мне показалось, пренебрежением, на других задерживалась, с интересом рассматривая, будто прежде не видела или видела много-много лет назад.

– Это моя подруга Любаша и моя крестница, – снова заговорила она, протягивая мне черно-белое изображение. – Мы дружили с шестьдесят четвертого года, и ни разу у нас не было никаких столкновений, ни разу! К моему величайшему горю, она умерла, второй год вот пошел. А этот, ты меня извини, хрен моржовый – иначе его не назовешь – муж ее. Он, когда Любашу встретил, так сильно влюбился, что почти сразу сделал ей предложение и долго уговаривал выйти за него, а она ни в какую не соглашалась! А потом он со мной познакомился и начал наседать на меня: «Женя, поговори с ней, пожалуйста, убеди ее! Ты же умеешь!» – горделиво воскликнула женщина, и, заливаясь заразительным смехом, продолжила. – Мы с ним хорошо ладили, сложно было сопротивляться! И что ты думаешь? Уговорила! Я, между прочим, не одну пару поженила! Представь себе, я сваха! Сама незамужняя, на костылях, а сколько свадеб на моем счету! Вот умора!

– А почему бы и нет?! – риторически спросила я, невольно хихикая в такт своей собеседнице.

Евгения тут же приняла серьезное выражение лица и, выдержав небольшую паузу, закончила:

– Он бросил Любашу, прожив с нею сорок пять лет. Нашел себе какую-то тюремную бабу и ушел из семьи. Еще и имущество хотел прихватить с собой… Все поделить не мог дачу, машину… Эх, ладно, это теперь не существенно.

Странно, но я уверена, что на секунду у меня возникло то необъяснимое чувство, которое обычно и возникает, когда ты становишься случайным свидетелем чужого скандала, придя на праздник чуть раньше положенного часа. Растерянность? Конфуз? Все верно. Я громко вздохнула и заерзала на табурете, пытаясь собраться с мыслями и придумать новую тему для разговора, но, к счастью, меня опередили.

– Вот она, моя семья, – произнесла тетя Женя тоном, лишенным эмоционального окраса, что больше привлекло мое внимание, чем сами слова, указывая пальцем на групповой снимок, лежащий передо мной на постели. – Отец, мать. Это отцовы сестры: одна, вторая, третья и четвертая. Пятой на фото нет, она была сама по себе.

После, немного помешкав, она дала волю эмоциям и добавила с нескрываемой неприязнью:

– А с ее дочерью мы не общаемся уже лет десять. Она как-то ко мне приезжала, а на тот момент у меня гостила сестра с внуком, и мне пришлось поселить ее в пристройке – на балкончике. А куда я должна была ее деть? И она обиделась, что я ее «плохо приняла». Лентяйка, кстати, неимоверная! Моя сестра после онкологической операции ползала по квартире на четвереньках – полы мыла, а та даже веником в середине комнаты не помахала.

– Яркая пара – ваши родители. Отец – весьма интересный мужчина, мать – очень видная женщина, – отметила я, пристально, точно зачарованная, вглядываясь в фотографию и пропустив мимо ушей половину того, что давеча было сказано.

– Ну, проститутка хорошая, – резануло мне по ушам. И хотя я четко расслышала кинутую в качестве «уточнения» реплику, я сначала им не поверила, решив, что мне все же послышалось, но когда я подняла глаза на ее отправителя, сомнения в «исправности» моего органа слуха развеялись. Сложно как-то однозначно растолковать гримасу женщины, и я не буду за это браться. И уж не мне судить, кто прав и что правильно. Но такая откровенность шокировала, и отреагировать на нее хоть каким-нибудь образом я не смогла.

– Она работала бухгалтером. И в довоенные годы, и после войны, – как ни в чем не бывало продолжала Евгения. – Отец, как я уже говорила, работал на шахте. На фронте он лишился ноги и домой к нам не вернулся. Благодаря его младшей сестре, которой нет на фотографии! Я позже все поясню. Кстати, меня назвали Женей в честь вот этой тетки, второй, а она, в свою очередь, была замужем за дядей Федей – той самой московской «шишкой». Каким он скрягой был, таких свет не видывал! Да бог с ним! Так вот, меня привезли на лечение, а потом по настоянию вот этой… Знаешь, язык не поворачивается ее сейчас матерью называть! Как вспоминаю о ней, мне становится дурно! – громкий выдох, минута молчания. – Прислала письмо на главврача, которое мне передали спустя пять лет после того, как меня вывезли в Сибирь, в Тюменскую область… Ты можешь себе представить, в таком состоянии? Со всеми причиндалами: с кроваткой гипсовой, с шиной, корсетом и со всей амуницией! В Сибирь, в детский дом! А я тогда еще вообще не ходила. Я там пошла! Сама! Там некому было нами заниматься, никто не был заинтересован! Я помню медсестер… Они вечеринки в конторе до утра устраивали с парнями и на этих вечеринках нагишом танцевали на столе… Представь, в каких условиях мы жили! Кому нужны дети? Всякие были! И ходячие, и лежачие, и со свищами… А лечить чем? Кроме мазей, ничего! Перевязки – единственное лечение, которое мы получали, и от всего сразу. Процент смертности зашкаливал. Я видела много детских смертей… С таким медицинским обслуживанием там выживали действительно здоровые… Ой, а вши! У всех поголовно детей были вши! Хотя мы мылись, нас на санях возили в баню! А боролись мы с ними как? Вычесыванием! Керосин нам никто не давал! Мы клали перед собой подушки, брали гребешки, перемотанные нитками, и каждый вечер вычесывали. Вся подушка была ими усеяна! Кошмар! Я во время войны вшей не знала! Ладно уж мы! Но Люся у нас была… Ее кровать стояла рядом с моей. У девочки после кори началось сильнейшее осложнение. Она просто не могла двигаться! Все тело застывшее. Только голова чуть-чуть поворачивалась. Ноги в коленях не разгибались – всегда в сидячем положении. Одна рука вообще не шевелилась – ровно висела вдоль туловища, а вторая, согнутая в локте, едва поднималась до рта. И у нее были красивые волосы, длинные, густые, пепельного цвета. Локон в локон! Как ей расчесываться? Я просыпалась по ночам от ее плача. Они ее грызли. Таня, у нее уши обгрызены были! И никто не обращал на это внимание. А этот детский дом считался санаторного типа!

Могла ли я представить? Да! Могла ли я прочувствовать? Нет! Несмотря на всю мою сентиментальность и проникновенность. Рассказ событий из реальной биографии порой звучал так чудовищно и где-то даже иррационально, что казался каким-то фантастическим, – его было трудно воспринимать, потому что трудно уверовать. Разумеется, это не означает, что я оставалась абсолютно равнодушной ко всему, что так скрупулезно записывал мой диктофон, но какие бы красочные картинки ни рисовало мое воображение, я имела, по ощущениям, всегда одностороннее отношение к столь диковинным фактам из чьей-то жизни – было грустно, как от некоей печальной истории, произошедшей где-то.

– Ах, Танюша, какие там места! – неожиданно воскликнула моя собеседница, заставив меня вздрогнуть. – Я их до сих пор забыть не могу! Изящные мачтовые сосны, высоченные-высоченные, с красно-желтой корой, и пушистые карликовые березки с кудрями до земли! Озеро с хрустальной водой, а посреди него островок с дикой вишней! Весной, как разлив сходит, эта вишня зацветает и островок покрывается ажурной белой вуалью! Вот почему я не писатель?! А еще лучше – художник… Невероятной красоты местность! Когда я начала понемногу ходить, мы бегали с ребятами в лес по грибы и ягоды. Ходячих регулярно за ними посылали, а я по своей инициативе присоединялась.

– И сколько вы там пробыли?

– С пятьдесят первого по пятьдесят третий год. Около двух с половиной лет. Как мне исполнилось шестнадцать, меня оттуда выпроводили и отправили к отцу. Отец на тот момент жил в Казахстане.

– А до пятьдесят первого года находились в Москве, я так понимаю?

– А до пятьдесят первого года я здесь была.

– В Крыму? – удивилась я.

– Да. Из Москвы нас к концу войны сюда повезли, в этот город. Санаторий, в котором нас разместили, и по сей день существует и действует, только название сменил. Еще территория пляжа стократ сократилась. А тогда он был просто огромный! И весь заложенный минами. Перед самым нашим приездом троих ребятишек нашли… подорвались… Мы прибыли как раз на День Победы. Я помню, как люди радовались!

– Вы всю войну в Москве пережили?

– Нет, не совсем. Нас перевозили постоянно по окрестностям. Мы убегали, а война будто шла по пятам. Бывало так, что только приехали, разгрузились, а через полчаса снова по машинам – по санитарным машинам, где в три яруса подвешены носилки… и кто-то на полу… Мы пытались прятаться в метро, в лесах, в глухих деревушках. Я уже не припомню названия всех мест, где мы делали остановки, но помню, что они всегда были недолгими. Дольше всего мы пробыли в Пожве – несколько дней. Это был маленький поселок у озера посреди леса. Я думаю, что это было озеро, потому что каждое утро и каждый вечер было слышно кваканье лягушек. Мы расположились в деревянном доме с полчищем тараканов, а спали на полу, так как там не было кроватей. А питались в основном ягодами, которые нянечки собирали в лесу, – земляника, клюква, черника. Часто выли сирены и доносились звуки бомбежек, и они очень пугали. Мы плакали и поднимали крик громче сирен. Недоедали, недосыпали… Зимой нам выдавали одеяла, подбитые маленькими норковыми хвостиками, и мы эти хвостики отрывали – это были наши игрушки. Потом нянечки стали шить куколок из тряпочек… Я рисовала неплохо, вырезала фигурки из бумаги. Особенно балерин! Я очень любила балерин! Когда нам впервые показали про них фильм, я влюбилась, – тут женщина перешла на шепот, но он не помог ей скрыть дрожь в голосе, ту дрожь, которая появляется, когда пытаешься сдержать слезы. – Я мечтала, что когда-нибудь буду балериной… У нас не было электричества, ночью комнаты освещали керосиновые лампы. И я руками отбрасывала тень на стену, воображая, как танцую…

Она подняла руки и пару раз ими взмахнула, точно крыльями. Одинокий прикроватный торшер, затопивший нас желто-оранжевым светом – цвета бархатцев, словно кинопроектор, перенес все ее движения на книжный шкаф, ставший преградой на пути к стене и изламывающий тени об полки в безобразные формы. Женщина посмотрела на их очертания и с тоской тихо констатировала:

– Эх, не те уже пальцы, не те кисти…

В подъезде раздался оглушающий грохот. Стук в металлическую дверь был такой неистовой силы, что, казалось, вибрация передалась всей каменной кладке. Мы молча переглянулись. Столь лирическое отступление было грубо прервано, вмиг перекрыв поток наших грез. Я дезориентировалась в пространстве собственных мыслей, застряв между фантазиями и действительностью. Евгения же, в отличие от меня, быстро сосредоточилась. Она опять подхватила разговор, постепенно повышая голос:

– Я никому об этом не рассказывала. Не с кем было поделиться своими мечтами, своими страхами… Однажды на паром, на котором переправлялся наш госпиталь, с неба упала бомба. Я спала в самой дальней каюте, и во время эвакуации меня там забыли. Обнаружилось это только тогда, когда медсестра, отвечающая за больных детей, пересчитала нас по головам. А судно уже тонуло! Меня спасли буквально в последние минуты… Я много лет боялась гула пролетающих самолетов. Я просыпалась от него по ночам, лежала и с замиранием сердца ждала, что сейчас бахнет… Когда я поселилась здесь, уже взрослая, я тут в магазине купила книгу, над которой ревела и по сей день реву. В ней описывается история одного мужчины, который в годы войны потерял семью. Он несколько лет разыскивал ее, но безуспешно – уже и надеяться перестал… Потом устроился работать в детский дом и там нашел своего сына. Забитого мальчика, над которым все издевались. Я на обложке этой книги написала: «Этих детей в детские дома определила война. А за что меня туда определила ты?». И почтой отправила ее матери. Угадай, что она мне ответила? Она, живущая в собственном доме, имеющая большое хозяйство: коров, которые поили ее молоком; курей, которые кормили ее яйцами! В то время как я моталась по всей стране с сотней сироток, как гастролер с труппой, укрываясь от бомбежек, и раз в сутки ела одну кашу! Она ответила: «Ты не знаешь, что такое голод! Ты не знаешь, что такое война! Поэтому не тебе мне что-то указывать!».

– М-да, – плавно протянула я. Многозначительное и в тот же час однозначное «м-да» как исчерпывающий комментарий на все, что считала из ряда вон выходящим.

– Я хотела забрать у нее эту книгу, когда приезжала к ней в гости в Новосибирск, но не нашла. Я уверена, что она ее уничтожила, чтобы ее дети от второго брака не увидели эту надпись! А ведь я никогда ее ни в чем не упрекала, пока она не начала упрекать и оскорблять меня! И немногие в курсе, что я родилась здоровой! Я из-за нее такой стала! В двухлетнем возрасте! Я была очень активным ребенком, а она, не желая возиться со мной, бросала меня на больную родственницу, от которой я и подцепила эту заразу! В итоге: я росла, а ноги нет.

– М-да, – неконтролируемо повторила я, заполнив короткую паузу.

– Мать всю жизнь считала меня бестолочью! – прикрикнула женщина, убедившись, что ее внимательно слушают. – Она мне это говорила открыто, в лицо! Когда я встревала в беседы, вот даже за обеденным столом, она мне рот затыкала. И ее второй муж этим не брезговал. Благодаря ей все относились ко мне как к малограмотной дуре! Да, я не окончила школу! У меня только семилетка, заочно. Но у меня еще и училище, как бы там ни было! Да, нет дипломов, нет никаких подтверждений. Но я выучилась! Я читала много газет, журналов, книг! Язык, слава богу, хорошо подвешен… по-разному, но по-русски! – пошутила она, прищурив глаза и лукаво улыбаясь. – Вообще, находилась я у нее в доме всегда на правах приживалки! Как совсем посторонний человек! Она же старалась скрывать меня от людей, но деваться было некуда – кому-то же нужно присматривать за ее младшими детьми. И я стала им нянькой, и они меня любили! Это уже потом у нас разладилось… Мать постаралась…

– Тетя Женя, а почему Крым? Почему вы для жизни выбрали именно Евпаторию? Вы же много где бывали?!

– Ой, это правда! География моей биографии – о, как складно! – покрывает практически весь Советский Союз. Когда нас, детдомовских, привезли сюда в сорок пятом году, мне город жутко не понравился. Маленький, серый и меланхоличный. Я помню, как первые дни плакала, так мне хотелось обратно в Москву. Но пять лет, которые я здесь провела, можно назвать самыми счастливыми. Я до сих пор с трепетом и большой благодарностью вспоминаю то время и людей, которые меня окружали. Врачи и медсестры, воспитатели и учителя – все были так добры к нам. Они устраивали утренники и пионерские костры, привозили кино и приглашали артистов. У нас была своя черная радиотарелка! Чуть позже я осознала все прелести здешнего климата, близости моря… Кстати, мой переезд сюда тоже та еще авантюра! Незадолго до этого я как раз сделала операцию на ноги. Вся нижняя часть тела была закована в гипс, и я стала совсем беспомощной. Матери не было проку от меня в таком состоянии, и Галя, моя старшая сестра, приютила у себя, пока я не восстановлюсь. Жилось там, конечно, не сладко, и должного ухода я не получала, но все-таки не на улице! Галя днями пропадала на работе, вечера проводила с новоявленным мужем, который всячески пытался от меня избавиться, постоянно провоцируя скандалы. В целом, вел он себя по-хамски, никого и ничего не стеснялся. Весь такой из себя: красавец, спортсмен, почти знаменитость… Сестра его холила и лелеяла; кормила, одевала, в техникуме учила… Все за ее счет! А он королем ходил, свысока на всех смотрел! И вот однажды к нам приехала мать – я как раз только гипс сняла – и говорит мне: «Чего ты Гале мешаешь? У нее своя семья! Езжай в Евпаторию! Притрешься, подыщешь там себе жилье, работу!». В общем, наобещала золотые горы и спровадила. Я взяла с собой, сколько смогла утащить – одни летние вещи и пару новых комплектов постельного белья. Устроиться здесь долго не могла, не один месяц. Пришлось продать и то белье, и кое-что из одежды даже. Ну какая мне работа, какое жилье? Где, как я их искать буду? Да, до операции я работала на фабрике, – я умею шить, вязать, – но тут мои навыки сильно не пригождались. Мне кажется, что здешний люд просто боялся брать меня на работу… Мало того что на костылях, еще и бездомная. Ночевала же я где придется! Бывало, то на вокзале, то в здании центральной почты… Иногда, если была возможность, пускали в гостиницу, на раскладушку в коридоре. Так и осень пришла, потом зима… И сколько еще я должна мытариться? Я решила вернуться и написала об этом письмо сестре. Я не знала, что на тот момент она была в отпуске, у подруги в Риге! Это выяснилось позднее! А тогда я в ответ, якобы от нее, на малюсеньком клочке бумаги прочла: «Квартирантов не держим! Если воротишься, будешь жить в общежитии».

– Не вернулись?

– Я купила билет до Москвы и уехала к тетке Жене. Я подумала, что если уже и лезть в общежитие, то лучше в столице.

– А дальше?

– А дальше… Через какое-то время тетка сообщила сестре, что я нахожусь у нее. Мы встретились, во всем разобрались. Она уговорила меня снова попробовать эту затею с переездом в Крым, клятвенно обещая финансово помогать. Даже денег дала на первое время.

– Сдержала слово?

– Как тебе сказать… Ну если она четыре года не удосуживалась выслать мне теплые вещи, которые у нее хранились… О чем тут говорить? Меня здесь люди одели и обули, кто чем мог помогли. А она прислала посылку лишь после моего заявления в прокуратуру! Сразу все выслала! И одеяла, и подушки… Вместе с моей ручной электрической швейной машинкой, которую я покупала и на которую она глаз положила! И обижалась долго, что я так с ней поступила… Четыре года, Таня, четыре года по-доброму просила! Вот тебе и отношение родной сестры!

При данном положении дел… честно, я не удивилась ни поведению одной, ни ответному поступку другой. Разумеется, я об этом промолчала. Не потому, что боялась задеть чувства моей рассказчицы, – это даже нелепо звучит в сем контексте, – а потому, что не хотела и не могла себе позволить углубляться в научные дебри, осуждая или оправдывая человеческую природу. Я задумалась. Задумалась над отношениями в своей семье. Не в семье, которая ограничивается мамой и папой, а в более широком ее охвате – всех тех ветвей генеалогического древа, современником которых я являюсь. Конечно, отношения, держащиеся, на мой взгляд, на родственном этикете, далеки от идеала, но так ли все плохо, когда ты здоров и имеешь крышу над головой?

– За всю жизнь, – продолжила Евгения Степановна, прервав мои размышления, – сколько раз сестра ко мне приезжала, ни разу сама не поинтересовалась ни моим детдомовским детством, ни трудностями обустройства в чужом городе… Если я не затрону эту тему, то она и не спросит. А разве я в озлобленной форме излагала? Я старалась и где-то пошутить, и где-то добавить красок описанием пейзажей… Нет, ей это совершенно не интересно! Зато сейчас, последние годы, она настаивает на том, чтобы забрать меня к себе. Мол, ей не нравится, что я тут совсем одна, а ездить ко мне уже тяжело! Немолодые все-таки! А зачем? Я привыкла справляться в одиночку и прекрасно справляюсь по сей день! Как я все брошу? И что я там делать буду? На севере, в чужих четырех стенах… Здесь я сама себе хозяйка! Хочу – телевизор смотрю, хочу – читаю, захотела свежим воздухом подышать – на балкон выехала… Видела мои розы? Выйди посмотри!

Я поднялась и проследовала к балкону. За ним пандус. А вокруг небольшой, буквально в полсотки, палисадник, венцом которого являлся пышно цветущий на тот момент розовый куст. Он был высокий почти как деревце, а его крупные, я бы сказала, огромные, бело-желто-розовые – прямо как персики – уже распустившиеся бутоны щедро осыпали каждую веточку.

– Впечатляет! – заключила я, вернувшись к своей собеседнице. – А вы давно в этой квартире живете?

– Этот дом построился, по-моему, в шестьдесят четвертом году. Вот с шестьдесят четвертого года и живу. А перед этим я три года по съемным квартирам мыкалась… Да, я сюда вселилась, когда забеременела!

– Расскажите эту историю, пожалуйста!

– Ну… Я, как и все нормальные женщины, ребеночка очень хотела… Его не смогли спасти, как мне внушали… Правда, я до сих пор считаю, что там и спасать не нужно было! Не было необходимости! Во время беременности у меня с ногами опять плохо стало, – я толком не передвигалась, – поэтому делали кесарево. Но делали не под общим наркозом, а под местным. Я все видела, все слышала! Когда матку только открыли, она уже оттуда голос подала – заорала на всю операционную! Два двести была, такая кроха…

– Девочка, да?

– Девочка! Я ей даже имя дала! Эльвира, в память погибшей третьей сестренки… А вокруг меня студенты-практиканты стояли. Так они были поражены тем, какая она горластая! Правильно, вся в меня! – засмеялась Евгения. – Я тоже горластая! И пока ее обрабатывали, еще с полчаса, наверное, она безостановочно кричала! Все время я слышала ее голос… Но вечером ее в палату не принесли… На утро пришел врач. Я к нему, естественно. Говорю, так и так, у медсестры спрашивала, она разворачивается и молча уходит. В чем дело? Врач часа два выяснял. Приходит ко мне и сообщает, что мой ребенок умер. Как умер? Почему? А он мне так холодно, невозмутимо отвечает: «Сердечно-легочная недостаточность. Вы молодая, родите еще». Ага, при всем том, что днем ранее они убедили меня перевязать маточные трубы. Да, в моем состоянии это казалось разумным, но я же не думала, что у меня ребенка не будет!

– Думаете, вас обманули? – осторожно спросила я, предполагая, к чему она клонит.

– Даже не сомневаюсь! Моя дочь жива! Ее отдали кому-то другому! То бишь продали! Я это и тогда не скрывала! Я так и сказала: «Что вы мне за ахинею порете? Какая недостаточность? Она орала благим матом на всю операционную! Когда недостаточность, ребенка вытаскивают, как лягушонка, за ножку! Трусят и по попе бьют, пока он не издаст крик! А тут… Еще из матки не извлекли, уже голосила!». И почему мне не показали ее тело, если она умерла? А я этого требовала! Но ты разве что-то докажешь? У меня есть приятельница в Карелии. Гадать любит. И она мне все это подтвердила. И чего тем врачам бояться? Что я могла? У меня здесь из близких никого не было. Если бы у меня была нормальная мать, она бы приехала, помогла бы, поддержала! Я и сестру извещала, что беременна. Так та мне вообще петицию написала на несколько листов о том, что мне это не нужно, я только устроилась и должна жить в свое удовольствие. Советовала сделать аборт. Родня…

– А отец ребенка? Как же он?

– Не было никакого отца! Обычный женатый мужчина, без претензий… Нечего о нем говорить! Это было только мое дитя! – довольно грубо одернула меня женщина. Я видела, что она злится, но не понимала причину, однако развивать эту тему не стала и повела разговор в другую сторону.

– Так… Вы утверждаете, что у вас здесь родственников нет… А кто приходит выгуливать собаку? Разве не ваш племянник?

– Нет. Это средний сын моей приятельницы Таньки с Карелии. Ну той, что гадает! Да, он мне как племянник, но это же неформально! Вообще, они сами отсюда были. Таня к своим детям тоже с прохладой относилась… Вот и недосмотрела… Старший ее, Юрка, от первого брака, такой хороший парень был! Жалко так! Убили его тут… После этого они и переехали… Она там еще раз замуж вышла, третьего сына родила. Сейчас в Финляндии живет. А мой названный племянник – тоже, кстати, Женькой зовут – сюда перебрался. Точнее, как перебрался? Танька его переправила! Он умудрился влезть куда-то так, что полиция за ним гонялась. У него здесь, кроме меня, тоже никого не было. И я помогала ему с работой, жильем. Год назад приятельница приезжала, купила ему уже свою однокомнатную квартиру, недалеко от нас. Он и гуляет с моей собакой каждое утро и каждый вечер.

– Теперь все ясно. А я почему-то думала, что это ваш родственник… У вас их вон как много, оказывается…

– Да, было много, но не со всеми был контакт. У моего отца, например, помимо сестер, еще и брат был. Представляешь, семеро детей в семье!

– Ничего себе! – невольно вырвалось у меня.

– Но общались мы хоть как-то только с двумя его сестрами. Брат жил в Прибалтике, у него там семья была. Поэтому с ним я вообще не знакома. Только по фотографии. Старшую сестру, тетку Марию, я всего раз за жизнь видела… Самая знатная, самая хорошая была тетушка Фаня. Я у нее даже жила одно время. Она забрала меня от отца, к которому, как я уже говорила, меня отправили в шестнадцать лет из детского дома.

– Выходит, вы с отцом совсем недолго прожили? А почему так?

– Недолго. Вскоре по программе для инвалидов меня направили в училище, там же, в Казахстане, но в другом городе. Выделили комнату в общежитии. Где-то два года я училась на портниху. У меня был профиль мужской одежды. Я, кстати, была лучшей в группе! У меня и чертежи лучше всех получались! К окончанию курса самым способным ученицам немного и о женской одежде рассказывали. Так я научилась шить и женскую. О-ой, сколько работ мною выполнено было..! Сколько вещей пошила себе и подругам! И костюмы, и платья, и даже пальто! И сама придумывала модели, и с модных журналов брала. Полгорода завидовало моему гардеробу! Пока я к матери не попала… Сука, все перешерстила, вплоть до трусов! Видимо, решила, что мне такие наряды ни к чему… Все выгребла!

Евгения запнулась – так близко к горлу подступили эмоции. Я не осмеливалась нарушить ее молчание; это было бы, как минимум, бестактно. Ей нужна была эта передышка, чтобы утихомирить душевный шквал, который буквально исказил ее лицо. Минуту спустя она глубоко вдохнула и медленно, с расстановкой возобновила свой рассказ:

– На чем я там остановилась?! Ах да! В общем, я закончила учебу и вернулась к отцу. А через несколько дней после моего возвращения и тетя Фаня приехала из Львова погостить. У них с отцом нормальные отношения были. Она позвала меня к себе – я согласилась. Ну а там я надолго не задержалась из-за матери, которая полстраны пересекла ради бесплатной няньки… Кстати, когда я говорю «бесплатной», я имею в виду, что мать меня даже похлебкой не кормила за свой счет. Я сама себя обеспечивала! Никаких пенсий и поблажек в Советском Союзе для таких, как я, тогда не было. И я работала! Днем я работала на швейной фабрике, а после работы возилась с ее детьми и все домашние хлопоты на себе тянула. Зарплата была копеечная, еле-еле концы с концами сводила и экономила на всем. Поэтому и одежду себе не покупала, я все делала своими руками. Приносила с фабрики лоскуты и отрезы тканей, комбинировала их и шила. Материалы отменные тогда были, теперь таких не найдешь… Я и вязать умела. Как сейчас помню, в то время в моду вошли вязанные шерстяные платья по коленку. И у меня такое было! У одной из первых появилось! Я его всего один раз надела… Жаль, даже фотографии не осталось, чтобы тебе показать… Потом оно у меня пропало, а спустя пару месяцев я встречаю в городе мамину подружку и вижу на ней свое платье! Что ж я, дура, что ли, чтобы собственный труд не узнать?

– А вы говорили ей когда-нибудь об этом? Спрашивали, зачем она так себя ведет? Получается, она эти вещи даже не себе лично забирала…

– Говорила, конечно, спрашивала! А толку-то? Она считала, что я все нарочно делаю, чтобы обратить на себя внимание, чтобы всем завидно было! Ага, только вот мои костыли, странное дело, никто себе не хотел! Так, я не договорила…. Когда я переехала в Крым и наконец-то устроилась тут на свою первую работу, – а я работала маникюрщицей в парикмахерской… Да-да, не смотри на меня так! Я и маникюры делала в свое время, меня девочки обучили! Так вот, моя зарплата составляла тридцать восемь рублей, почти половину которой я отдавала за съемное жилье. Ну, я думаю, что такое тридцать восемь рублей в шестидесятые годы прошлого века ты приблизительно можешь разузнать у мамы. Она, хоть и молодая еще, наверняка в курсе. И вот как на оставшиеся деньги можно было прожить? Просто бедственное положение! И моя мать, вместо тех нарядов, что у меня выгребла, присылала мне свои старые, заношенные крепдешиновые платья, которые быстро протирались в подмышках из-за костылей. А заплатки же туда ставить не будешь. Ну, я их почти полностью перешивала. Так она, когда приехала и узрела, что я из них в итоге сделала, так недовольно скривилась, ты бы видела! И говорит мне: «Опять ты за свое! Тебе все завидуют!». Я не выдержала и отвечаю ей: «Мне завидуешь только ты! Давай поменяемся?». Лишь после этого она перестала ко мне цепляться.

– Так вы не ответили, а почему же вы все-таки не остались жить с отцом? Вы же сами не скрываете, что вы его больше любили! Что-то не сложилось?

– Там мачеха! – вскрикнула Евгения в порыве негодования, как я посчитала, вызванного моим вопросом.

– А-а, он тоже женился, – произнесла я, будто извиняясь за эмоциональный всплеск женщины.

– А как же! – поясняла она, едва сбавив тон. – Он же был без ноги, ему тоже уход требовался! Вообще, я изначально не должна была к нему попасть. Когда меня выписывали из детского дома, я, честно, ждала мать. Я была уверена, что она за мной приедет. Я знала, что наш главный врач написал ей письмо об этом. Но она прислала ответ: «Делайте с ней, что хотите!». Я читала его! Мне показывали! А они же не могли выселить меня на улицу при живых-то родителях! Я же не была сиротой, в отличие от многих других! Ну, они следом письмо отцу… Он забрать меня оттуда не мог, сам еле ходил… Попросил привезти меня к нему… Из детского дома меня вынесли на руках практически нагишом! Я не утрирую! Чистая правда!

Я небрежно взглянула на часы. Небрежно – когда столь незначительное, неприметное и весьма условное действие способно привлечь столько же внимания присутствующих, сколько резкий звук фальшивых нот в исполнении симфонической партитуры. С начала нашей беседы пролетело без малого два часа, и я ощутила жгучее желание поставить на сегодня точку и попрощаться, но на середине пути оно встретилось с собственным уразумением неприличия. Разразился тот внутренний конфликт, который, чем сильнее утаиваешь от посторонних глаз, тем явнее проступает наружу, и о котором так предательски засвидетельствовал скрип табурета подо мной.

– Я тебя не задерживаю? – спросила Евгения Степановна, наблюдая за каждым моим движением. – У тебя есть еще время?

– Ну… минут десять могу посидеть, – как-то неуверенно ответила я. – Меня просто дома уже ждут…

– Счастливый человек… если ждут…

Возможно, а точнее – наверняка, еще двумя часами ранее я бы с пылом принялась оспаривать подобное суждение как однобокое и неполномерное, разведя долгую полемику о собирательном термине «счастье». Но сейчас я промолчала. С одной стороны, я чувствовала свирепую усталость – да, именно свирепую усталость – от тоски, навеянной мне рассказом собеседницы. С другой… А что я могла противопоставить всему услышанному? Что равноценное из биографии есть у меня? Когда я представила, как я, молодая и здоровая, в скором времени вприпрыжку прибегу домой и от души крепко обниму самого дорогого и любимого человека на свете – и это будет взаимно, – мне стало стыдно, стыдно даже не перед Евгенией, а перед самой собой, за все проявления своей слабости, сетования на судьбу и жалость к самой себе.

– Мы начали разговор о детдоме и отвлеклись от темы, – с небольшой заминкой продолжила женщина. – Давай закончим, чтобы больше к этому не возвращаться, и ты пойдешь.

Я поддержала предложение лишь кивком головы.

– Мое пребывание в детском доме это отдельная глава истории, а может, вообще отдельная история. Ой, Танюша, это только рассказ… А прожить это… У нас там не было ничего, даже вещей первой необходимости! Мать нечасто, но присылала мне немного денег на карманные расходы. Однако на руки их никогда не выдавали. Я узнавала об этом только от секретаря из конторы, которая приходила и сообщала мне сумму. Наверное, боялись, что мы пить начнем или потратим неизвестно куда. А я уже тогда занималась рукоделием. Мне нравилось вышивать, мастерить игрушки из кусочков ткани. Надо было покупать нитки, материал. Конфет хотелось… Конфеты для нас деликатесом были – ели крайне редко и по пару штук. Неподалеку от нас магазин был. Мы иногда туда захаживали. Чисто посмотреть, как в музей. Боже, каких там только сладостей не было – глаза разбегались! Так постоишь с минуту, помечтаешь, потом подберешь слюни и пойдешь прочь плакать за углом… На одежду и то денег не давали! Ни в коем случае! Не положено! Хотя не было даже трусов. Я же поначалу ползала… И вот представь, голой попой по полу, по земле… Нет, одежда в детский дом поставлялась, конечно. Американская тогда была. Такие красивые платья… Загляденье! Но до нас они не доходили. Я по несколько дней выклянчивала одно, чтобы хоть чуть-чуть попу прикрыть. Я-то уже большая барышня была… Стыдно! А зимой, которая девять месяцев в году? Дома-то деревянные, покосившиеся. Щели везде такие, что на полах и потолке ледяные наросты образовывались. Комнаты находились на втором этаже, а кухня и столовая – на первом. Школа в другом здании. И вот я зимой по этим наростам, летом по шершавому дереву в щепках… и без трусов по лестнице вниз… У меня были постоянные чиряки размером с грецкий орех… не только на попе, но и на руках и ногах. Да, с грецкий орех, не вру! Вот почему я решила встать на ноги… Хотя мне нельзя было! Запрещалось врачами! Весной, помню, нас выносили посидеть на полянке, – это были наши прогулки на свежем воздухе, – и я однажды прихватила с собой костыли. Дай-ка попробую, думаю. Ну, я подползла к сосне, на руках подтянулась, постояла минуту, потом тихонечко спустилась за костылями и стала уже на них. И кричу на всю округу: «Ура! Я ходить буду!». Столько счастья было..! Мне казалось, горы могу свернуть! С того дня я много тренировалась, с самого утра и до отбоя с короткими перерывами.

– Сколько вам лет тогда было?

– Лет четырнадцать-пятнадцать… А к шестнадцати годам, к моменту выписки из детского дома, я твердо стояла на ногах и довольно уверенно передвигалась. Правильно, куда бы кого ни посылали, я участвовала везде! Я и в клуб ходила, и на кухне дежурила, и, как ранее уже говорила, грибы в лесу собирала. Кстати, о дежурстве! С поварами у меня были плохие отношения. А я их разоблачала! Ловила на воровстве, когда они продукты выносили… Нашу еду, от нас оторванную! Если учесть, что мы никогда сытыми не были… Те же грибы, нами собранные, нам не доставались! Иногда готовили грибной суп, так называемый… в котором, вместо грибов, плавала их труха с червями. Тут я уже не постеснялась и подняла среди ребят самый настоящий бунт, первый в своей жизни. Но это ничего не изменило, и тогда я поняла, что рыба гниет с головы, и стала присматриваться, точнее, присматривать за тогдашним директором. Я же никогда не останавливалась на полпути! И мы в конце концов все-таки добились его увольнения! А как добились?! Случай помог! На ремонт детского дома выделялись не только денежные средства, но и строительный материал. Благо его в округе хватало. Тайга же – все из дерева. Как-то раз мы с ребятами гуляли – сами по себе, подальше от остальных – и увидели проезжающую телегу, доверху груженную лесом. А я же везде свой нос совала! Ну, мы решили проследить за ней. И тут выясняется, что в глубине чащи наш директор строит себе дачу! Причем не абы какую, а в два этажа! Из нашего стройматериала, который должен был пойти нам на ремонт! Ну, простите, это уже ни в какие ворота! И Люся – та, что после кори неподвижной была, я говорила, – предложила нам сообща написать об этом в газету, даже картинки приложить. Она среди нас была самая старшая и самая мудрая, скажем так. А фотоаппарата у нас же не было, мы все зарисовывали. Она надиктовала мне текст, а я взяла на себя художественное оформление. Изобразила и сам строящийся дом, и телегу с досками, и тачку с камнем – все в красках. И отправили. А через месяц комиссия с Москвы нагрянула… Скандал раздувать не стали, по-тихому уволили. Поваров только, жаль, с собой не прихватил. Правда, они после такого чуть присмирели на некоторое время.

– Еще бы!

– Прислали нам другого директора. Молодого, всего лет тридцать пять-сорок. Красивый мужик был и с добрым сердцем. Тот наоборот все для нас делал! Мы нарадоваться не могли! Наконец-то мы начали жить в мало-мальски нормальных условиях! Он сразу же пошил всем детям школьную форму. Девочкам полностью гардероб обновил: платья; халаты; пальто на зиму с меховыми воротниками, пусть и искусственными; демисезонные пальто; шапочки; чулочки… Обувь на заказ. Даже постельное белье заменил. До этого мы спали на ветхих, миллион раз заштопанных простынях и застиранных до полупрозрачной сеточки наволочках! Следом сделал ремонт в помещениях, пересмотрел меню, досуг. Он с детьми общался легко и непринужденно. Он часто сам по вечерам приходил к нам в комнаты, чтобы узнать, как прошел наш день, у кого какие жалобы. Я до сих пор его вспоминаю! Благороднейший человек! Но, к сожалению, он пробыл недолго. Примерно через полгода, или даже меньше, его сняли с должности… Неугоден был начальству! Знаешь почему? Для нас же старался! Поступили с ним, конечно… Некрасиво, мягко говоря. Помню, сидим мы с детворой в актовом зале – кино какое-то показывали. И директор там же с нами. Тут на середине фильма заходит в зал милиционер и молча выводит его под руку. Как преступника, Таня! Разве что без наручников. Естественно, мы с воплями и со слезами на глазах кинулись следом. Да, отбивать своего собирались! Не поверишь, я на костылях бегом за ними бежала! Я никогда так не бегала. А милиционер ни слова не произнес, вообще нас проигнорировал. Директор на ходу поворачивается к нам и спокойно так говорит: «Дети, прошу вас, вернитесь на свои места! Женечка, все будет хорошо!». Мы и обомлели. Мы его очень любили и очень уважали, поэтому не могли ослушаться. Мы прилипли к окнам. Они садятся в повозку и уезжают. Больше мы этого директора не видели. Вот так вот! И быстро, практически через месяц, все стало «на свои места» – лафа закончилась. Назначили третьего директора, который от первого ничем не отличался. Такой же хам и вор. При нем я уже и выписывалась.

– Оказывается, в советские годы тоже такое было? Я думала, это стало нормой только в девяностые!

– А как же! Нет, Танечка, еще в те года все это процветало! Просто скрывалось от народа тщательней! Я прошла через это, я видела все изнутри, меня не обманешь! А ведь наш детский дом считался богатым! Мало того что его государство хорошо финансировало, так у нас еще было свое подсобное хозяйство! Свиньи, коровы, куры – все свое! Даже теплицы имелись! А мы на завтрак ели только черный, зачастую черствый, хлеб с малюсеньким квадратиком масла, который на том хлебе и под лупой не рассмотришь. И все! Кормили отвратительно. Мы не видели ни молока, ни сметаны, ни яиц, ни сала, хотя сами их производили. Нашим хозяйством не то что детский дом, деревню прокормить можно было. Что, к слову, успешно и делалось. Что не было украдено, то прекрасно продавалось жителям ближайших поселков. Я лично наблюдала, как грузились и увозились свиньи и куры, бидоны молока, мешки овощей. Все знают, что костникам-туберкулезникам требуется особое питание, усиленное. Но мы его не получали. Помню, я дежурила на кухне перед каким-то праздником. В том цехе, где делались полуфабрикаты. В нашем рационе мясо присутствовало в основном в виде котлет. Точнее, должно было присутствовать! Котлеты, которые нам предназначались, вернее назвать хлебными, нежели мясными. Зато для себя повара готовили чистейшие, у них был свой отдельный огромный противень. А кондитерский цех? Я же и туда заглянула! На праздники полагались пирожные… То же самое! Ну а что я? Очередной бунт! Всем ребятам рассказала. Мы тогда изрядно пошумели. И что ты думаешь? Нам раз в год, к дате Октябрьской революции, с Москвы в качестве презента присылались посылками яблоки. Мороженые, конечно, но мы и этому искренне радовались, ведь мы их только раз в год и видели. И наш директор решил устроить для нас показательный урок, чтобы как-то задобрить и, видимо, отвести от себя подозрения. Он заставил всех поваров стать перед нами на колени и просить прощения. А сам кричал: «У кого вы воруете? Да таких, как вы, в семнадцатом году..! Вы позорите рабочий класс!».

Я едва заметно улыбнулась.

– Да, я такая, мне палец в рот не клади! – как бы отвечая на мою загадочную улыбку, вдогонку добавила Евгения. – Когда я уезжала из детского дома, на крыльцо провожать вышла наш главный бухгалтер. Она увидела меня с оклунками и говорит: «Неужели, Ладыжец, ты нас покидаешь! Слава тебе господи!». И перекрестилась!

Мы засмеялись почти одновременно. От нашего громкого и звонкого смеха зафонил лежащий рядом диктофон. Какой же все-таки необычайной силы человек находился передо мной! Я подобных не встречала… И разве это могло не восхищать?! Периодически мысленно нас сравнивая и примеряя на себя ее жизненный путь, насколько это позволяло мое воображение, я вывела для себя новую идиому: понятие «люди с ограниченными возможностями» далеко не всегда может быть применимо только к людям с физическими недостатками.

– Любопытных никогда не любили, – заговорила женщина, успокоившись.– Они угроза! А я была очень любопытной! Но справедливой! Я уже тогда соображала, что можно и что нельзя! Я понимала, что вряд ли смогу повлиять на систему, переломить ее, но сидеть в сторонке и отмалчиваться? Это значит – потакать ей! А если она тебе не нравится, зачем же ты потакаешь? Я никому покоя не давала! В один прекрасный день к нам приехала правительственная комиссия с проверкой. Я к ним. Прямиком в контору. Да, я им пожаловалась! На то, что никакие деньги не выдают на руки. На каком основании? На то, что наш завуч вскрывает личные письма и вычеркивает все, что захочет. Мне мать раз умудрилась прислать сто рублей и написала об этом в письме. Так эта строчка до дыр была зачеркнута! Я узнала, что там было написано, от медсестры! Единственная нормальная медсестра, Любовь Ивановна, – воспитанница, кстати, этого же детдома, – была женой этого завуча. Я ему сказала, что он не имеет права это делать, так он ее избил! Тут же, на работе! Скотина какая! (Прим. автора – цензура, замена более экспрессивного ругательства.) Ну, я тогда не материлась, конечно… Это сейчас я могу, когда у меня заканчиваются культурные слова… И вот, значит, готовясь к отъезду, я собрала все свои вещи, которые нам выдали при неугодном директоре, нагладила их, аккуратно сложила в тумбочку. На школьной форме я даже воротнички перешила, вышивку сделала, манжеты. Я же думала, что одежду мне отдадут! А возвращаюсь с прогулки – тумбочка пустая. Я так и села на кровать… И в чем же я поеду? На ноги вообще ничего не было, кроме тапочек… Благо было тепло – июнь месяц, а к нам недавно новая девочка поступила. И она мне отдала свое штапельное платьице с короткими рукавами, тоже чуть ли не единственное… и трусики… Мне же даже трусы не оставили! Из конторы принесли резиновые боты… на босу ногу! Летом! Ладно! «А где же мои деньги?» – интересуюсь. «Мы тебе билет купили и эти ботинки!» – слышу в ответ. Ты представляешь?

– Дороговато что-то…

– И я о том же! За два с лишним года… Хотела бы я на них посмотреть в этих ботах… Вот в таком виде я приехала к отцу.

– И как он на это отреагировал?

– Никак! Его дома не оказалось. Он на тот момент находился в командировке. Он работал инженером на стройке. Сметы подбивал… Выпивал, правда… А мачеха меня на вокзале не встретила. Точнее, я еще не знала, что она вообще есть! Мне отец не писал, что женился и у них уже родился совместный ребенок… Когда я позвонила в двери и мне открыла женщина с маленьким мальчиком на руках, это стало для меня сюрпризом. Если бы он поставил меня в известность, я бы, наверное, и не поехала к нему. И она мне как начала прямо с порога: «Да твой отец такой-сякой, да он пьет…». Помнишь, я тебе показывала фотографию моих теток, отцовых сестер?

– Помню.

– Вот их сосватала его младшая сестра, как раз та, которой нет на фото. Они подружками были. Мачеха была замужем до моего отца, но муж ее считался после войны пропавшим без вести. У нее было своих трое детей и у отца числилось тогда трое. Эльвира позже погибла. И моя тетка, когда их сводила, сказала ей: «Пусть дети Степана тебя не смущают. Они с вами жить не будут. Разве что только Женя может приехать. Но ты не переживай! Такие долго не живут! Лет до восемнадцати!».

– Так и сказала? С ума сойти можно! – от изумления мои глаза округлились.

– Да, мне же мачеха сама это и рассказала! А я приехала в шестнадцать! Ну я, конечно, не растерялась и говорю: «Вы через два года хоронить меня собираетесь? Не выйдет! Старое дерево скрипит, да долго стоит! Я еще вас переживу!». Ну как видишь… А их лет тридцать как нет…

– И догадалась же… Это же кем надо быть, чтобы такое ляпнуть! У меня просто нет слов!

– Да что там я? Когда тетя Фаня у нас гостила, мачеха при ней плакалась, мол, ей обещали, что я к восемнадцати годам умру, а мне уже девятнадцатый пошел! И я все еще бодрая!

Я лишь развела руками.

– А Фаина такой женщиной была… Знаешь, кремень! С характером! И тоже с обостренным чувством справедливости. Этим я в нее, наверное. Когда я попала в детский дом, а отец это проигнорировал, она с ним почти пять лет не общалась! Хотя они любили друг друга… Я как ссыльная была… Такого же типа детский дом был и в Крыму. Зачем меня отсюда надо было вывозить в Сибирь? Ссылка, иначе не назовешь! …В общем, тетка так возмутилась ее заявлением, что чуть до драки не дошло! Так это еще не все! Мачеха была отвратительной хозяйкой. Грязь развела такую, что за мухами света белого не видно! Страшно зевнуть – обязательно в рот залетят. Я из-за этого дизентерией опять переболела. Как в детстве… И она меня не лечила, не нянчилась! Мне соседи лекарства приносили! А чтобы все отмыть, надо было несколько суток драить все не останавливаясь. Я раз пыталась хоть как-то навести порядок, чтобы самой не было противно там находиться, так она, вместо благодарности, скандал учинила, что я шарю по ее вещам. Она найти после меня ничего не может, якобы я специально это делаю! Да, а сама мачеха постоянно от меня все прятала! Ни разу конфету не дала… Для детей своих берегла… Все запиралось на ключ в их комнате! Как от воровки какой-то… Мне ничего не покупалось! Вот я с чем приехала, то мое и было. Ну, еще отец перелицевал ее старое пальто, которое я и носила… Он тоже шил неплохо… Но, когда мы уезжали, мне тетка купила новое, а то заставила бросить там. Она считала унизительным брать подачки от таких людей. Тетя Фаня была жесткой в этом плане.

– И правильно! – бросила я наспех, не задумываясь.

Я снова взглянула на часы. Вместо десяти минут на исходе тридцать. Да и диалог зашел в тупик. Я решила, что это подходящий момент воспользоваться очередной паузой, чтобы все-таки завершить нашу беседу. Не то чтобы я на самом деле куда-то опаздывала, я просто уже не могла продолжать. Эмоциональная нагрузка более не позволяла мне оставаться участником рассказа Евгении. Я стала терять нить между событиями и действующими лицами, в результате чего в голове пошла сумятица. Нужно было передохнуть, все упорядочить, осмыслить.

– Тетя Женя, вы меня извините, мне пора идти, – быстро проговорила я, опередив женщину, едва она открыла рот, чтобы что-то сказать. – Я вам позвоню.

– Передавай маме привет!

Как только я закрыла за собой дверь, я почувствовала облегчение. Не потому, что я наконец-то сбежала, как можно было бы предположить. За тот короткий марафон, всего в пару минут, пока я неслась домой точно на пожар, я ощутила, что на душе стало светлее и спокойнее, чем было еще до моего визита к Евгении Степановне. За спиной вырастали крылья. А в голове, как будто подытоживание, возникла мысль… И я задумалась… Почему мы, люди, зачастую личные проблемы и неурядицы раздуваем до масштабов Вселенной? Если мы все варимся в одном котле, так почему же для каждого из нас вода в нем горячее, чем для других? Потому, что жизненные трудности требуют от нас много усилий и времени для их преодоления? Потому, что нам просто лень их преодолевать? Да, именно лень! Ведь куда проще изо дня в день плыть по течению, чем биться до крови. Нам дискомфортно, и мы быстро сдаемся. Мы ищем оправдания собственным страхам, завидуя тем, к кому, по нашему мнению, судьба более благосклонна. И мы не вникаем, почему она к ним благосклонна. А зачем? А даже если и так… Для этих случаев у нас уже давно припасено несколько отговорок, не правда ли? И мы действительно им верим! И я не исключение! Что бы можно было посоветовать человеку, приди он с точно таким же жизненным раскладом на руках, какой имею я сама? Вариантов масса, но «как-нибудь само собой пройдет» среди них явно не будет. Так почему же я применяю его к себе?

Я не просто восхищалась стойкостью и силой духа Евгении Степановны, я им завидовала!

Звуковая дорожка 2

– Знаешь, а ведь я и у тети Фани не прижилась, – начала Евгения, когда через несколько дней я вновь пришла к ней с диктофоном.

– Вы говорили… Из-за матери, да?

– Нет, на этот раз она тут ни при чем. Я бы не повелась на нее, если бы мне было хорошо у Фаины. Просто я такой человек… Вот другая бы на моем месте вечно бы ныла, капризничала, сложив лапки кверху, – скачите вокруг меня, жалейте. А я нет! Я не хотела просто сидеть, как балласт, и ничего не делать. Терпеть не могла, когда меня жалеют и относятся ко мне как к неполноценной! Я ни с кем и ни с чем не считалась! Тетка была требовательная – все по правилам, по науке. А я не люблю, когда на меня давят. Я нетерпимая! Или когда в чем-то упрекают… Я сразу становлюсь на дыбы! Ругаться с ней я не могла. Я же жила в ее доме, и она вроде как мне ничем не обязана… Она работала швеей на дому: у нее инвалидность была после операции на желудок. И мы двадцать четыре часа в сутки вынуждены были мозолить друг другу глаза. В общем, я ей все время не угождала. Ну а последней каплей в нашем разладе стала история с алоэ, которое тетя Фаня для себя выращивала. Она его употребляла в пищу, лечилась им. А получилось вот как. В этом же доме на пятом этаже жила еще одна моя тетка – тетя Тоня. Отношения у них с Фаиной почему-то были натянутые, они постоянно скандалили. Но меня это не касалось, мне было все равно. И вот, значит, Антонина где-то в очереди в магазине какой-то знакомой, которой зачем-то понадобился алоэ, без спроса дала адрес своей сестры. А тетя Фаня тогда отвозила заказ, ее дома не было. Эта женщина приходит и говорит мне: «Мне ваша тетушка сказала, что у вас можно взять алоэ». Я не уточняла, что за тетушка, я и не подумала об этом! Откуда я должна была знать, кто и что кому говорит? «Да берите!» – отвечаю. И она выбрала и забрала самое большое и пышное растение. Когда тетя Фаня пришла, я ей рассказала… Чего мне скрывать? Она разозлилась, начала кричать: «Почему ты распоряжаешься моими вещами? Ты не могла ее задержать?». Как она себе это представляла, ума не приложу. После этого жизнь там стала вообще невыносима. Как я ни старалась найти с ней общий язык, она только придиралась ко всему. Я и на кухне ей помогала, и до блеска натирала мастикой ее паркетный пол, и выкраивала ей детали одежды. Все было плохо! То медленно, то быстро, то неаккуратно. Я очень обижалась на нее.

– А у Фаины свои дети были?

– Нет, она не могла их иметь. Но у нее был приемный сын. Как приемный? Была у нее подруга еще с юности. Долго и тяжело болела. Умерла от туберкулеза совсем молодой, когда ее ребенку всего годика три было. Перед смертью она взяла с тетки обещание, что та не бросит на произвол судьбы ее мужа с маленьким дитем на руках, будет помогать воспитывать. И, когда ее не стало, тетя Фаня переехала к ним. У нее не было никаких шашней с вдовцом, они были просто хорошими друзьями, много лет живущими под одной крышей. Вот так сын подруги и стал приемным ребенком. Он знал, что Фаина не его биологическая мать. Но отношения у них были очень теплые. Мальчик вырос, уехал учиться в институт, и тетка вернулась к себе домой. Когда я у нее жила, он приезжал к ней пару раз. Он для нее свет в оконце, она в нем души не чаяла. Его комната в ее квартире – а у нее двухкомнатная была – являлась неприкосновенной даже для меня. Боже упаси мне там пыль смахнуть! Я жила с ней в гостиной. Вторая месяцами пустовала, и я туда вообще не заходила. Кстати, тот злосчастный алоэ стоял на подоконнике именно в той комнате. Конечно, поначалу меня это задевало. Да, я племянница, но родная! Но ты знаешь, когда я заметила, что и он искренне ее любит, я успокоилась по этому поводу. Он за нее горой. Правда, и меня подмять из-за тетки порывался… Мы с ним тоже цеплялись не на шутку…

– И сколько вы у нее пробыли?

– Года полтора. Поэтому я сильно и не противилась, когда резко понадобилась матери, хотя понимала, что меняю шило на мыло. Что мать, что ее второй муж – мой отчим – добродетелью не отличались. Более того, отчим оказался даже похлеще матери. Такой пакостный. Никогда не скромничал в своих выражениях, а тут… У меня на Колыме случилась любовь! Первая и, пожалуй, единственная… Они же сначала в Новосибирске жили, а потом отчим назначение получил на Колыму… И чтобы он упустил такую возможность и не позлорадствовал?! Однажды, как сейчас помню, материна детвора во дворе гуляла, а я обед разогревала на буржуйке. Тогда электроплиты еще не было. На Крайнем Севере условия всегда были суровые, но в конце пятидесятых годов это был полнейший мрак. Ни канализации, ни водопровода… Буржуйка и для отопления, и для готовки, и для купания… Туалет на улице. Один задрипанный продуктовый магазинчик на все поселение с морожеными овощами по бешеным ценам и каменным хлебом, из мяса только оленина. Да, оленина вкусная! До сих пор слюнки текут! А все остальное – никакое. Теперь там красивые каменные города, цивилизация, а в те годы – небольшие кучки деревянных шалашей и палатки. Так вот, стою я разогреваю обед. Вся в себе, в своих мечтах. Мать куда-то пошла, мы с ее мужем вдвоем. Он, видимо, заметил, что я витаю где-то в облаках, и как засмеется во все горло… Мол, что я о себе возомнила, я же девушка только наполовину, как со мной любовью заниматься… И подобных примеров я множество могу привести. Я, разумеется, не молчала. Я не из робкого десятка! Но, когда мы вернулись в Новосибирск и из меня в прямом смысле сделали Золушку, доведя до операционной, я его люто возненавидела. В конечном счете я уехала и подалась к сестре в Комсомольск-на-Амуре.

– Так вы из-за отчима уехали?

– Причин было много. Но ключевая – да, из-за него. Он просто издевался надо мной. Порой мне хотелось его придушить собственными руками.

– А расскажите о том мужчине! Ну, в которого вы были влюблены… Как вы с ним познакомились? Каким он был? Мне очень интересно! – заулыбалась я, почему-то смущаясь и заливаясь краской.

– Не торопись! – улыбнулась собеседница в ответ. – Я все расскажу. Давай по порядку. Я пропустила важный момент – наше первое сознательное знакомство с моей старшей сестрой, с Галей. Меня же в два года мать как отослала из дома, так мы с ней не виделись до той поры. По пути из Львова от тети Фани на Колыму мать решила заехать на Байкал. Там жили родители первого мужа Галины. Она с ним уже рассталась и с другим подживала, с тем самым студентом, красавцем-спортсменом, а дочку от первого брака бросила на бабушку с дедушкой. Девчушка ее, Танюшкой зовут, совсем мелкая еще была – и двух лет, по-моему, не исполнилось. Хорошенькая такая! Бедное то дите… всех женщин, что в доме бывали, мамой называла… И вдруг я появилась! Я с ней возилась, она быстро привыкла и всерьез переключилась на меня. Когда наконец-то нарисовалась Галя повидаться со своим ребенком, Танечка на нее сказала «тетя», а меня при ней так и звала мамой. Кстати, она по сей день часто меня ею называет. Ну, Гале это, конечно, не понравилось. Мы с ней даже повздорили. Она считала, что это я научила ее дочь так ко мне обращаться. Вот оно мне надо было! Находилась бы рядом, как и положено матери, не было бы такого! Разве я не права? Вот так состоялась наша первая встреча с сестрой. Мне было двадцать, а ей двадцать два. Между нами изначально не было тепла, которое должно быть между близкими родственниками. Я до сих пор не чувствую этой близости… Если бы не внешнее сходство, никто бы и не догадался, что мы родня. Мне чужие люди ближе, чем свои! Возьмем моего названного племянника из Карелии. Вот он сейчас в отъезде. Так он звонит мне по три раза на неделе, не забывает! Хотя он много работает и живет уже с девушкой.

– И все-таки… Тетя Женя, я сгораю от любопытства! – затараторила я, как только женщина умолкла. – Ваша первая любовь…

– Какая ты нетерпеливая! – снова улыбнулась Евгения. – Хорошо, слушай. Начну с начала. Когда мы прилетели на Колыму, нас, как и большинство жителей, разместили в палатке. Что собой представляла палатка… Маленький предбанник и небольшая комнатка. В предбаннике на ночь мы ставили ведро… для естественных нужд… Представляешь, каково это в моем случае? Благо я ночью в молодые годы крайне редко вставала… А в комнатке несколько кроватей. Это же было временное жилье для работников… Там происходила добыча золота и население в основном состояло из геологов с семьями и всевозможных рабочих. Ну и коренные, конечно… Как их там… Чукчи, в общем. Те, как медвежата, все в мехах, в шкурах каких-то. Я, когда первый раз их увидела, так «мишками» и прозвала. Мы приехали – и как раз прибыл почтовый самолет «Аннушка», а они в рядок выстроились за почтой. Издалека – точно медвежата. Только на санях, запряженных собачками. И в этот же день, вместе с почтой, привезли кино. Там был свой клуб, где иногда устраивали танцы и показывали фильмы. Ну, как клуб… Такой большой, метров пятьдесят площадью, шалаш из досок, снаружи обтянутых брезентом, а изнутри стены обклеены бумагой. Дверью служил занавес из шкуры. Кресла и, понятное дело, буржуйка. Все. Кино крутили бесплатно, и я в первый же вечер решила на него сходить. Пришла, когда еще никого не было, выбрала себе ряд на одно кресло длиннее других и заняла его. Кстати, оно до последнего дня моим и было! Даже если я опаздывала, это место никогда не занималось! И вот сижу я слушаю музыку, которую включали перед кинопоказом, как заходит парень. На вид… Черт его знает, сколько ему… Он намного старше меня… лет на пятнадцать, наверное…

– Ого, пятнадцать лет разницы! Это уже не парень, это мужчина! – прокомментировала я, наблюдая за Евгенией Степановной, которая принялась быстро перебирать фотографии.

– Так-то да, – отвечала она, не отрываясь от своего занятия, – но для меня он был парень. Куда же я ее дела? Не могу найти… Или я ее отдельно положила? Ладно, еще попадется.

– А вы словами опишите… Каким вы его помните? Высокий, мускулистый?

– Нет! Невысокий, самый обычный! Вьющиеся волосы… Меня поразили его глаза! Боже, Таня, какие у него глаза! Когда он зашел в клуб и наши взгляды встретились, в тот же миг у меня внутри все упало! Я серьезно! Я бы и сама упала перед ним, если бы не сидела! Глаза синие-синие, глубокие-глубокие… Я подобных не встречала… Ресницы густые и такие длинные, что, казалось, на брови ложились! Сами брови сросшиеся. За это моя мать с отчимом его цыганом окрестили… А чувство юмора у него..! Мы с ним поэтому и сошлись… Что он юморист был еще тот, что я! Помню, мы из клуба как-то возвращались… Он всегда домой меня провожал, хотя идти было… По прямой минут пять… Проходишь финские домики, общежитие для работяг и почту, а за ней сразу мой дом. И мы за почтой и прощались… Ну, я его поблагодарила, что провел, и собиралась уже зайти в палатку. Тут он мне в шутку: «Что мне твое «спасибо»? Его в карман не положишь! Хоть бы ручку дала поцеловать!». А я так небрежно протягиваю ему руку и говорю: «Может, отстегнуть? Будет что в карман положить!».

За все время этого короткого монолога улыбка с лица женщины ни на секунду не сходила. Я чувствовала, это не просто воспоминания о некоем давнем событии и людях. Для нее это настоящая реликвия. Она рассказывала об этом человеке с такой теплотой и нежностью, что даже я, посторонний слушатель, прониклась ими. Необъяснимо, но чудилась мне эта история какой-то сказочной и придавала мечтательного настроения…

– А имя его – Вениамин. Для всех был Веня, и только я звала его Веником.

– Красивое имя, необыкновенное! – нараспев произнесла я.

– Как и он сам! – будто промурлыкала Евгения.

Неожиданно дыхание моей рассказчицы сбилось, что вырвало меня из романтического плена. Я в растерянности посмотрела на нее, пытаясь определить причину, и приметила две слезинки на пухлых щеках. Она поспешила смахнуть их кончиками пальцев, видимо, чтобы их не обнаружили, но, прочитав немой вопрос в моих глазах, решила объясниться.

– И тоже… Благодаря матери… мы… А-а, даже не хочу об этом говорить!

Настаивать я не стала. Все было понятно и так, а детали совсем не важны. Почему-то в тот момент вспомнилась строчка из произведения великого английского классика: «Нет повести печальнее на свете…». И я искренне сопереживала женщине, хотя до конца и не осознавала, каково это прожить в разлуке с единственной любовью вот уже шестьдесят лет.

– Свет в поселении получали от дизельных генераторов, – продолжала Евгения, собравшись с силами. – И Вениамин работал дизельщиком. По работе он постоянно разъезжал по поселку на больших тяжелых санях с бубенцами… и часто – мимо моего дома. Я слышала эти бубенцы еще издалека и всегда выглядывала из палатки… Каждый раз, когда его видела, у меня щемило сердце, но, словно завороженная, не могла оторваться. У меня тогда и аппетит пропал, и сна я лишилась… Потом я уехала – он там остался… Да, недолго мы с ним повстречались, но забыть его… Я недавно порвала все его письма…

– Зачем?

– Чтобы родне не достались по наследству… Не надо, чтобы они их читали! Пусть там ничего «сладенького» и не было, – он просто писал о своей жизни, – но он их писал мне! Хватило того раза, когда случайно одно письмо попало к матери…

– А вы верите в то, что он вас любил? Почему он не поехал с вами?

– Не мог.

– Почему вы не вернулись к нему?

– А для чего? Таня, ты не так понимаешь эту любовь! Я на костылях. У него за душой – почти круглосуточная работа на Крайнем Севере и жизнь в палатке. Долго я смогла бы жить самостоятельно в палатке в моем положении? Я даже готовить толком не умела! Любовь любовью, а надо думать и о себе. Вот надоела бы я ему, встретил бы он нормальную девушку, и что бы я делала? Я не хотела так мучиться!

– Вы ему не доверяли?

– Нет, и в мыслях не было. Я себе не доверяла! В себя не верила! Я боялась, что не смогу дать ему той семьи, которую он желал.

– Но вы даже не попробовали…

– Что? Жить в вечном страхе? И какие плоды это принесло бы?

Признаюсь, я действительно перестала понимать что-либо. Чем больше я делала попыток прояснить для себя ситуацию, тем больше женщина раздражалась, а пазлы в голове так и не складывались. Как по мне, эта история имела начало, но не имела конца. Что-то женщина недоговаривала, и эта брешь еще сильней меня огорчала. Не потому, что это было важно для объективной оценки эпизода конкретно из ее биографии, – повторюсь, я не вправе ее судить, – а потому, что это было очень важно для оценки собственной. Так или иначе, мне пришлось согласиться с собеседницей, хоть я и не принимала ее жизненную позицию, расценив это как самоличное утешение по потерянной любви, а значит – проявление слабости.

– Единственное, – вновь начала Евгения, – о чем я жалею… Мои скитания могли бы закончиться намного раньше, если бы я в свое время не отказалась от хорошего предложения случайного знакомого… Я же на Колыме тоже подрабатывала. Когда в поселке узнали, что я шью, у меня отбоя не было от клиентов. Мужики просто заваливали меня заказами! Тогда были модными узкие брюки-дудочки. А где ты их там достанешь? И они приносили свои морские, как в народе называли, с воланами, а я их перешивала. Брала я за работу недорого, но кормить себя вполне хватало. Правда, я все деньги матери отдавала… Я на этих брюках руку себе и набила… Перед отъездом – а я улетала, тепло уже было – я пошила себе платье в дорогу. Сама фасон придумала. И стою в нем в аэропорту, жду своего рейса. Подходит ко мне мужчина и говорит: «Вы, наверное, сами шьете? Я вижу, это платье не магазинное!». Я ему: «Да, я училась на швею!». Как он меня уговаривал… «Поедемте с нами! Нам нужны хорошие специалисты! Всем обеспечим! Жилье дадим! Только поехали!» И я взяла и отказалась… Потом пожалела…

– Почему отказались?

– Тоже Север, тоже какой-то маленький районный городок… Названия не помню, знаю, что соседняя область… Он, конечно, раньше нашего строиться начал, но на тот момент полностью еще не был благоустроен. Рискни бы я, возможно, у меня все по-другому бы сложилось… Вот такие дела!

Евгения задумалась. Я молча сидела напротив, блуждающим взглядом обшаривая книжные полки. Я вновь прокручивала в уме наш разговор, анализируя все, что ею было сказано, и неожиданно для самой себя ракурс моего восприятия сменился. То, что я расценила как проявление слабости, было лишь рябью на поверхности, а истина-то лежала на дне. Как глубоко мы заблуждаемся, считая, что человек слаб, потому что покорился своим демонам. Тем демонам, что являются неотъемлемой частью нашей личности. А ведь все с точностью наоборот. Парадокс! В бесконечной и бессмысленной борьбе с ними они нами управляют. И только подчинившись, мы контролируем их. Немногим это по силам, и мне повезло – я с таким человеком знакома.

– Кстати, у меня на Колыме был еще один ухажер! – прервала молчание женщина, хохоча после каждой фразы. – Он даже пить из-за меня начал! А я не захотела с ним встречаться! Бегал за мной – не отделаешься – как побитый пес!

– Давайте с этого места поподробнее!

– В общем, через несколько дней после моего прилета у детей началась школа. Олежке, моему братику по матери, – он старший был во втором браке, – как раз семь лет исполнилось, и он пошел в первый класс. Ну, на Колыме как было… Два-три ученика есть – вот уже класс набран. Учеба – с конца сентября. Мать на работу ушла, я повела Олежку на занятия. И этот ухажер мой недоделанный тоже туда зашел со всеми поздороваться. Не знаю, почему он решил, что я новая учительница… Мы перекинулись парой слов и разошлись. Через пять минут я о нем и не помнила. А он стал на меня заглядываться и нарочно со мной встречи искать. Как-то привезли нам индийское кино. Я, как всегда, на своем месте сидела. Веня тогда в клуб не пришел почему-то, а этот уже к середине фильма нарисовался. Свободных кресел не было. Он притащил с собой стул и умостился рядом со мной. Ну сел и сел, чего мне его прогонять. А он не фильм смотрит, а на меня постоянно пялится! Я поворачиваюсь и спрашиваю: «Ты чего на меня уставился?». – «Мне нравится!» – говорит он. А я переживаю – такую любовь на экране показывают, и тут он меня отвлекает своим присутствием! «Не надо на меня смотреть, туда смотри!» – говорю ему и показываю на экран. А он мне: «Да ты не переживай! Там все хорошо будет!». И дальше пялится. Ох уж этот Витька!

– Прямо любовный треугольник какой-то! – воскликнула я, отбиваясь от жабы за пазухой.

– Точно! – снова захохотала Евгения Степановна. – Один раз я все-таки сходила с ним на свидание! С Веником мы встречались, но это сложно было назвать свиданиями. Мы заранее никогда не договаривались с ним. Как пересеклись в поселке, вот так и свиделись. А с Витькой я насмелилась. Он прислал мне записку из общежития, в котором жил, с приглашением. И почему-то я надумала пойти, хотя не скажу, что он мне очень нравился. Так он на этом первом же свидании хотел меня… того… Ну, ты понимаешь! Рассказать, как все было?

– Как считаете нужным, тетя Женя!

– Ладно, расскажу! Довольно забавная история! Смеяться будешь! Незадолго до этого я как раз пошила себе узенькую юбочку чуть ниже колен и решила ее надеть. Я не знала, каково это ходить на свидания, но мне казалось, что девушка просто обязана быть в платье или юбке. А на дворе зима – минус сорок. Рейтузы я не любила и не носила, но в такую погоду я все же не стала ими пренебрегать. Поддела их, накинула пальто и пошла. Привел Витя меня в заброшенную избушку. Раньше она служила аммонийным складом, которым он и заведовал. Потом оттуда все вывезли, даже буржуйку демонтировали и дыру от нее в крыше не заделали. Все, что там находилось, – куча ватников, сложенная под окном. На эти ватники Витька и предложил мне присесть. Я старалась держаться поодаль, поэтому села в сторонке, на самом краешке. Он тоже сначала разместился на другом краю, но постепенно стал ко мне ближе подсаживаться. Сидим, значит, болтаем о всякой всячине, и вдруг он лезет ко мне целоваться. Я пока не сопротивлялась. Потом, когда он меня завалил и залез сверху, я уже, конечно, воспротивилась. Таня, ты не поверишь! Сидит на мне верхом и слезы глотает! «Я тебя люблю! Я не могу без тебя! Ты не бойся! Я никогда тебя не оставлю! Я и матери уже написал, что полюбил девушку и хочу жениться!» Я молчу. И что ты думаешь? Он умудрился залезть мне в штанину рейтуз… Не снизу, – я ноги скрестила и напряглась так, что у него не было возможности, – а через верх, от пояса. Ну и… Как бы понятней выразиться… Сбросил переизбыток чувств! А для меня это ново! Такое знакомство с мужиком было впервые, и я не осознавала, что произошло с ним! Да, Веник себе такого не позволял… И я чувствую, как-то холодно и мокро стало. Я отталкиваю его к стенке, а он опять плакать: «Женечка, прости! Я не хотел! Я же тебя люблю! Хочешь, я сейчас пойду к твоей матери просить твоей руки?». А я злюсь – неприятно, когда тебя мочат! «Ничего я не хочу!» – гаркнула на него. И уже не стесняясь, задрала юбку, сняла эти рейтузы и швырнула ему в лицо, приговаривая: «Вот гад! Как маленький мальчик, еще и уписался!».

Я скромно захихикала, женщина же засмеялась.

– Вот кому не расскажу – все гогочут! А мне тогда реветь хотелось! – продолжала она, едва совладав с приступом смеха. – Он схватил эти рейтузы и целует! Представляешь, каково мне наблюдать за этой картиной? Целует и повторяет: «Женечка, милая, я тебя прошу! Я тебя умоляю!». И я ему строго так: «Пошли домой! Быстро!». Вышли мы из избушки и направились в сторону моего дома. А вокруг столько снега… Я так устала к тому времени, что сил уже не было пробиваться через сугробы, и я Витьке таким приказным тоном: «Бери меня на руки и неси!». Он тут же поднял меня, прижал к себе и бережно-бережно понес. Молча идем. Доходим до укатанной дороги, финишная прямая уже, я ему командую: «Опусти меня!». Он тут же меня поставил. Да, я с мужчинам никогда не церемонилась! Я по жизни волчица! «Ну, ты меня простила? – жалобно так спрашивает он. – Мы еще встретимся?» Я ему: «Иди отсюда! И чтобы больше я тебя не видела!». После этого свидания у меня вообще к нему какое-то отвращение появилось. А он пытался, он добивался встреч со мной! Наверное, в этом плане я жестокая…. Я таких ошибок не прощаю! Последняя наша встреча состоялась на поляне за палаткой моих соседей. Было, по-моему, начало лета. Витя постелил на землю пиджак – сидим. «Ты веришь, что я тебя люблю?» Я отвечаю: «Нет, не верю! И не поверю, как бы ты ни умолял!». Он опять в слезы. «Тогда я покончу с собой!» – заявляет мне. «Каким образом? Стреляться, вешаться, топиться?» – спрашиваю. Он на полном серьезе: «Повешусь!». Ну не проблема! «Подожди, я веревку тебе принесу!» – говорю ему. Он становится передо мной на колени. «Зачем ты надо мной издеваешься? Ты разбиваешь мне сердце!» Вот как объяснить человеку, что я его не люблю? Я, честно, пыталась до него это донести. «Тогда я сначала убью тебя, а затем себя!» – «Нет, – говорю, – так дело не пойдет! Я должна убедиться, что ты меня не обманешь! Поэтому сначала ты убьешь себя, а потом уже меня!». В общем, не повесился. Но запил.

– А Вениамин? Не ревновал?

– А с Венкой мы расстались к тому времени… еще до того свидания с Витей… Мы с матерью часто из-за него ссорились, но я по этому поводу мало переживала. А когда она опозорила меня на весь поселок, я прекратила с ним любые отношения. Дело было так. В клубе показывали очередной фильм. Венка, как обычно, сел рядом со мной. И мать со своей детворой пришла. Я ее не сразу увидела, она за мной сидела. Веник купил арахис, – с Китая привозили, – у себя его чистил и мне в ладошку складывал. А той или померещилось что-то, или просто не понравилось, что ко мне хорошо относятся… Фильм закончился, все начинают расходиться, и она мне, недовольная такая: «Бегом домой за нами!». Уходя, Веня в полголоса говорит: «Приходи сегодня на танцы!». Да, я иногда ходила на танцы… музыку послушать, с людьми пообщаться, в викторинах поучаствовать. Мне даже книгу один раз подарили как победителю! И уже дома мать закатывает скандал: «Ты никуда не пойдешь! Не смей!». Я жестко отвечаю: «Пойду!». Переоделась и выхожу. Она вылетает следом на улицу и как заорет на всю округу: «Ты! Потаскуха! Если ты сейчас уйдешь, домой можешь не возвращаться! Мне проститутки в доме не нужны!». Слышали все… Я все равно ушла, но не в клуб. Я дошла до нашего медпункта, – тоже деревянный сарайчик, – села за ним и три часа проревела. Разумеется, Венка об этом узнал. Утром мать посылает меня в магазин за хлебом. По пути к нему Веник ко мне подходит и говорит: «Женя, ты не обращай внимание! Не расстраивайся! На самом деле она тебя любит! А мы с тобой так и будем встречаться, как встречались». Но я ночью приняла решение. «Нет, Веня, больше мы с тобой встречаться не будем! Я не хочу!»

– А причина? Мать не объясняла причину своей враждебности по отношению к Вениамину? Чем он ей не угодил?

– А ей никто не угождал! Дура потому что! Ты думаешь, я одна пострадала по ее милости? Так я тебе сейчас поведаю! У матери от второго мужа было двое детей. Олег, которого я упоминала, и Сашка – дочка. Когда я приехала на Колыму, ей было пять лет. Очень нелюдимая девочка, вечно забитая и запуганная… дикая какая-то. И вот она выросла. С личной жизнью у нее не ладилось в силу, так сказать, характера, но забеременеть от кого-то ей все же удалось. Ну у нее истерика, паника… И мать отправляет ее на аборт, после чего Сашка иметь детей больше не может. Когда я об этом узнала, у меня волосы встали! И что теперь? Теперь Саша, больная и никому не нужная, лежит у себя в квартире в полном одиночестве и ждет смерти! А причина сему только лишь в том, что мать боялась осуждения соседей. И каких? У которых дочери сами выходили замуж с пузом выше носа!

– Все ясно. Это не личная неприязнь, это просто такой человек…

– И я о том же! Еще и отчим масла в огонь подливал. Сталкивались с ним по любому поводу. То мы с ним радиоприемник не поделили, то он не дал дочитать мне книжку, выключив без предупреждения свет… И постоянно матери в уши лил, что я прикрываюсь своей инвалидностью, чтобы ничего не делать. Мол, на свидания ходить я здоровая, а как работать – я на костылях. А я, между прочим, каждые два дня убиралась в доме. Был такой случай… Я только полы вымыла, – они даже высохнуть не успели, – а он в грязных болотных сапогах по всей комнате прошелся, и вдоль и поперек. Мало того, он плюхнулся на кровать и начал стругать палку… Олегу игрушечное ружье понадобилось. Я ему, стараюсь спокойно, говорю: «Здесь домработницы нет. Ты мусоришь – ты и убирай!». А он: «Отрабатывай свой хлеб, дармоедка!». И хоть бы раз мать за меня заступилась… Как прислугу, выселили в предбанник, там я и спала.

– Но вы же подрабатывали! Деньги отдавали! В чем проблема?

– Это уже позже было. Я помню, все были расстроены моим отъездом. Больше там шить никто не умел.

– Вы вернулись в Новосибирск…

– Верно! Устроилась на швейную фабрику, но проработала совсем недолго. Ноги! Во Львове у тетушки Фани был друг. Военный врач. Она показывала ему мои снимки, консультировалась. И он ей тогда сказал: «Ее надо беречь. Никаких физических нагрузок! Иначе плохо кончит. Напрочь парализует». Вот я и дождалась… А мать меня всю жизнь считала тунеядкой! И алкоголичкой.

– Алкоголичкой-то почему?

– Не знаю. Наверное, потому, что тунеядка! Заняться нечем, только как пить.

– Железная логика, – случайно обронила я.

– Не то чтобы я не знала вкус спиртного, но я никогда не напивалась. И впервые я его попробовала уже будучи здесь. Когда я приехала сюда второй раз, я поначалу жила в гостинице. Где-то около года. Естественно, все работники и постояльцы меня знали. Мы сдружились. Потом я наконец-то нашла работу и сняла себе нормальное жилье, они пришли ко мне с бутылкой поздравить с новосельем. Вот тогда-то я первый раз рюмку и выпила. Вообще, в гостинице часто устраивались застолья, но я не принимала в них участие. Контингент там… Нет, все люди хорошие были, но любители пригубить. И мать, видимо, была уверена, что и я с ними развлекаюсь. А тут еще происходит такая неприятность… Мать каждый месяц присылала мне деньги на оплату номера и питание, чтобы я, не дай бог, опять не вернулась. Проживание в гостинице дорого обходилось, да и помимо этого были траты. Я была молода, мне хотелось и в театр, и в кино, и в музей, и в кафе… В баню я ходила дважды в неделю. Пусть все это не стоило огромных денег, но за месяц по копеечке набегало не так уж и мало. Те сто-сто пятьдесят рублей, которые она мне слала, всегда тратились под ноль. Так вот, однажды она присылает мне эти деньги и у меня их крадут. Я думаю, это дежурная… Только она могла взять, у нее дурная слава была среди жильцов… Но это же недоказуемо! Я побелела, когда обнаружила пропажу. А было это в магазине. Набрала себе продуктов, подхожу на кассу рассчитываться, достаю кошелек, а там… Украли все! Даже мелочь выгребли! Продукты пришлось оставить. Возвращаюсь, голодная, в гостиницу, иду к администратору. Она позвонила в милицию. Пришел ко мне следователь, я ему рассказываю свою версию произошедшего. Он всех опросил, но, кто бы сомневался, никто ничего не видел и не знал. Виновных не нашли. И что мне делать? Ребята, конечно, выручили – скинулись по рублю-два, чтобы я не голодала. Но разве это выход? Сообщаю матери с просьбой выслать еще денег. Пару дней спустя вызывают меня в отделение. Угадай почему? Мать телеграмму туда прислала! Пишет: «Прошу разобраться и проверить, чем она там занимается. У меня есть основание полагать, что деньги не были украдены, они были пропиты». Как тебе такое? От этой телеграммы даже следователю неудобно стало! И он мне говорит: «Давайте все с начала и по порядку. Как вы сюда попали? Почему домой не едете?». Я ему все выложила. Таня, он слушал с открытым ртом и вздыхал! Все, что он смог произнести: «Я понятия не имею, что вашей матери ответить. У меня не находится слов». Кстати, я через какое-то время встретила его в городе. Как раз ко мне мать тогда приехала. И он предлагал свою помощь – поговорить с ней, припугнуть, если надо. Но я отказалась. Вскоре его перевели в другое место, уехал.

– Человечный оказался…

– Да! Один из немногих… А знаешь… Я порой размышляю о своей жизни… Вот если бы я спилась, ведь никто бы не удивился? Наоборот, все так поражаются, что я этого не сделала! Как какое-то клеймо, ей-богу!

– Нет, тетя Женя. Просто далеко не все выстояли бы… Точнее, это вообще редкость…

– Вот еще… Была у меня одна знакомая… в молодости… Я ей тоже рассказывала все, что и тебе. И в последнее наше общение она мне посоветовала: «Женя, зачем оно все нужно, такие страдания? Я бы на твоем месте уже давно бы руки на себя наложила!». Я говорю: «Очень жаль, что ты не на моем месте! На одну идиотку было бы меньше!». И кто после этого из нас дефективный?

Мы недолго посидели, рассуждая на эту тему, и разошлись. Ночью, отправившись на покой, я еще долго не могла уснуть и вспоминала нашу беседу. Какая насыщенная у женщины жизнь! Сколько испытаний выпало на ее долю! И она не сломалась, не потеряла человеческое лицо. Она живая, она настоящая. А по силам ли мне было бы с достоинством пройти через это? А вам? Мы так зацикливаемся на самих себе, что, по сути своей, перестаем жить. Перестаем радоваться простым вещам, ведь для нас это ничего не значащие «мелочи», и ценить людей, а не регалии и материальные блага. Каждый из нас по-своему болен гегемонией, ибо каждый из нас слепо верит в свою избранность и важность для Вселенной. Но мы забываем одну простую истину: мы для мира, а не мир для нас. И величия добиваются лишь те, кто с этим смирился. А на все протесты я отвечу: вы слишком высокомерны, чтобы это признать.

Звуковая дорожка 3

– Тетя Женя, а как вы получили эту квартиру?

– Мать поспособствовала. Это был кооператив.

– Купила? – уточнила я.

– Ссуду мне дала, которую я выплачивала. Официально, чтобы ты понимала! А ты думала, она мне ее подарила? Мне ничего просто так с неба не падало! Нет, я ей благодарна, конечно, что она мне хоть так дала крышу над головой. Но за все, что она натворила в моей жизни, я ее не простила. И я ей это сказала. Я говорила тебе, что я из-за нее инвалидом стала?

– Да.

– Я, видите ли, была чересчур подвижная, бегать любила. Ну какой ребенок днями сидит смирно? А тут я еще дизентерией заболела… Организм ослаб – туберкулезная палочка свое дело сделала. Появились раны по всему телу. Хотя родственница не хотела меня брать, она ее предупреждала, что могут быть последствия! А матери было наплевать. «Ничего с ней не случится!» – говорила она. Я уверена, мать тоже ждала, что я умру! А я, смотри, какая крепкая оказалась… И в Москву на лечение она не собиралась меня везти! Ее тетка Фаня заставила! Потом раз в полгода писала письма главному врачу и в каждом спрашивала, жива ли я еще. А навестить меня она приехала только в сорок девятом году, то есть через десять лет. И опять же… Она поругалась со вторым мужем и решила съездить в Ялту развеяться. Вот на обратном пути ее и осенило заехать ко мне. Обещаниями сыпала направо и налево… Честно, я тогда даже ей поверила… в ее раскаяние… «Купим тебе домик во Львове, наймем нянечку, чтобы ухаживала», – пообещала она мне. И уехала. А что по итогу? А по итогу – Сибирь.

– А с Галиной, вашей сестрой, какие у них отношения были?

– Я не могу достоверно сказать, потому что детство мы провели порознь. Я с Галей познакомилась в свои двадцать лет. Я могу судить лишь по тому, что видела уже во взрослом возрасте. И это было явно лучше, чем у нас. Галя – точная копия матери, что внешне, что внутренне. Она не зря вечно ее защищает. Мы с сестрой часто ругаемся. Она считает, что я к матери несправедлива и чего-то не понимаю. Я же, видимо, больше в отца пошла. Знаешь, почему отец с фронта к нам не вернулся? Я скажу! Потому что мать, пока он воевал, романы крутила с половиной роты немецких солдат! А младшая отцова сестра ему это донесла. Она жила по соседству. И Галя мне с пеной у рта доказывала, что мать святая, ибо делала это ради нас! Точнее, ради них. Чтобы их якобы прокормить! Притом у нее был свой огород и свое хозяйство! Никогда не бедствовала! Я это по-другому называю – проституцией. Таких беспринципных еще поискать надо! Кстати, приобретение этой квартиры – еще одна тема для скандала. Галина любит апеллировать тем, что именно благодаря матери я тут живу, а сама бы я на собственное жилье до конца своих дней не заработала. И до сих пор не верит в то, что мать брала с меня деньги за нее. Подожди, это она еще не в курсе, что я квартиру Таньке завещала… племяннице любимой…

– Думаете, она была бы против, чтобы квартира ее же дочери досталась?

– Танечка, у нее с дочерью такая же связь, как и у меня с матерью. То есть – никакой! Чего греха таить, я ей практически маму заменила! Она не к Гале, она ко мне приходила за советом, за утешением. Я знаю о ней все, в отличие от сестры. Галя же ею не занималась! Ей личную жизнь нужно было устраивать, поэтому она скидывала дочь то на одних, то на других! Я не говорю, что Таня совсем мать не любит, но по мне она будет сильней тосковать, чем по ней. И это были ее слова.

Женщина с минуту помолчала и повела разговор в другом направлении:

– В этом городе я благодарна всем. Тут ко мне хорошо относились. Мне помогали, я помогала. Хотя я такая… Я честная! Я всегда говорю, что думаю, даже если знаю, что человеку это будет неприятно. Не умею я кривить душой! Когда я сюда переехала, я наведалась в тот санаторий, в котором мы после войны пять лет пробыли, и встретилась там с нашей медсестрой, Валентиной Викторовной. Она меня помнила, мы с ней очень дружили. Она же, кстати, и организовала гуманитарную помощь мне – собрала для меня одежду, постельные принадлежности, посуду. Я же говорила тебе, что приехала сюда с одним чемоданом летних вещей и четыре года ждала остальные. В школу меня пристроила. У меня была лишь семилетка, но не было документов даже о ней. Меня как сбагрили поспешно в Сибирь, так я и осталась без аттестата. Но школа моя накрылась. Я месяц походила, и опять началась авария с ногами. Пришлось бросить. Эх, жаль, Валентины Викторовны давно уже нет… Сколько лет я с ее дочкой билась… Все равно спилась, несчастная… И она мне тогда сказала: «Женя, мы очень злились на тебя за твой острый язык, но любили! Ты была искренним ребенком и не по годам объективным!». Да, я всех уму разуму учить пыталась. Ну, это происходило более примитивно, конечно. Я просто высказывала свое видение «правильно-неправильно». Я тебе не рассказывала, как мне ребята из моего госпиталя из-за этого бойкот объявили? Слушай! На дворе был сорок третий или сорок четвертый год. Зима. Наши медсестры помогали солдатам на фронте – вязали для них варежки, носки. А нянечка один клубок втихаря забрала и у нас в комнате спрятала. Она вроде как с добрыми намерениями – хотела сделать нам мячик, – но мне это очень не понравилось. А нитки все были под расчет. Война же – проблемы не только с продовольствием. Тут приходит медсестра и говорит: «Дети, не хватает одного клубка. Вы его не видели?». А я и говорю: «За батареей лежит». И еще пальцем указала. Когда медсестра вышла, ребята на меня накинулись, мол, зачем я сказала, они теперь без мячика останутся. Я отвечаю: «Вам игрушка нужна для развлечения, а у солдат ради этого должны руки отмерзнуть? Так нельзя! Им варежки нужнее!». Вот они все и перестали со мной разговаривать! Обиделись! Несколько дней бойкотировали! А я уже в свои шесть-семь лет понимала, что хорошо, а что плохо. А еще: если я говорила «не буду» или «не хочу», все знали, что заставлять меня бесполезно. Да, уже здесь, в санатории, меня часто наказывали за упрямство. А как наказывали? В угол же меня не поставишь… Выносили из палаты в коридор вместе с кроваткой. Однажды меня оставили у раздаточного окна из кухни. Как раз было обеденное время. Валентина Викторовна подходит ко мне и ласково так: «Женечка, давай покушаем!». А я-то обижена, я в гневе, что меня посмели воспитывать! Я ей: «Не буду!». Она опять: «Женечка, давай хоть немножко!». Я снова: «Не буду!». В общем, она махнула на меня рукой, ушла. Когда всех детей покормили, уже работники сели на кухне обедать. И я через это окошко за ними наблюдаю. «А-а, сами едят, а ребенку не дают!» – произношу я вслух. Подходит Валентина Викторовна: «Пошли с нами сядешь». А я так гордо приподнимаю голову: «Не буду!». Только она за стол, я повторяю: «А-а, сами едят, а ребенку не дают!». И так трижды! Да, я кого угодно могла довести до белого каления! Я так и не пообедала в знак протеста! Сейчас все с этого смеются, и мне смешно, а тогда мой противный характер с ума сводил. Издевалась я хорошо над многими. Еще я терпеть не могла, когда нас привязывали. Были такие специальные фиксаторы с лямками в разные стороны, на слюнявчики чем-то похожие. Две длинные лямки шли вниз, две – по бокам и две – за шею. И я умудрялась вылезти! Стали привязывать под кроватью в ногах – не помогло. В последний раз связали так, что я едва дышала. И после этого я отказывалась ложиться в постель. Я сидя спала. А если меня пытались насильно уложить, я шум поднимала. Было как-то, я даже угрожала спрыгнуть с окна! На мои громкие возмущения все сбежались и главврач пришел. Вот он всегда был спокойный как удав. «Первый этаж… Пусть прыгает!» – говорит он перепуганным медсестрам. И ждет стоит. Меня это сильно задело, я ноздри раздувала от негодования! Валентину Викторовну очень напрягало такое мое выражение лица, а главный наш вообще не реагировал. «Не хочу!» – буркнула я и улеглась, понимая, что проиграла. Он также спокойно разворачивается и уходит. На этом инцидент был исчерпан.

– Так вы добились, чего хотели? Вас больше не привязывали?

– Та где там… Валентина Викторовна умной женщиной была, она все равно нашла подход. Мне пришлось ей уступить… Я же в санатории не одна была… Мы договорились с ней, что меня будут связывать для видимости, чтобы другим детям обидно не было. Фиксаторы же положены были по медицинским показаниям, а не из-за вредности. …А еще меня наказывали за порченые салфетки… Сорок шестой год. Страна только начинала оправляться от войны, и до санатория где-то на периферии руки пока не доходили. У нас ничего не было. Бумажные салфетки даже в дефиците. А я их таскала из столовой… Когда увидела, что лежачим, которых кормили прямо в палатах, подстилают их на грудь под тарелки, забирала и у них. Я их разрисовывала и развешивала по всей комнате – украшала. Остальные ребята сначала побаивались, а потом охотно делали то же самое. Но мне выписывали за всех! Потому что только я призналась в своем «преступлении»! В конце концов поняли, что у меня непреодолимая тяга к искусству, и стали мне выдавать листы бумаги, позже – нитки с иголками. А вязать меня научила Наталья Степановна… Царство ей небесное… Она тоже работала медсестрой и была близкой подругой Валентины Викторовны. Мастерица от Бога! Я часто болела, поэтому, случалось, по несколько дней из постели не вылезала. Наталья Степановна вечерами дежурила у моей кровати. Садилась на стул, ставила лампу и вязала. Я рано никогда не засыпала и постоянно к ней приставала, чтобы обучила. Знаешь, несмотря на свой малолетний возраст, я быстро все осваивала. Она всего пару раз показала, и дело пошло. У меня и заказы были! Бесплатные, конечно. Я тогда о деньгах не думала, все делалось за идею. Я воспитателям вязала шапочки, шарфики, варежки… Шила платочки… Один раз из лоскутов собрала штору… Представь себе! Лежа! Не видя этой работы! На одной интуиции! Вот что значит – человек себя нашел! Мои изделия и на выставках были, и в конкурсах побеждали! Жаль, с того времени ничего не сохранилось… А мое рисование не поддерживалось, хотя у меня проявлялись хорошие задатки. Я от природы отлично чувствовала игру теней, что, кстати, пригождалось мне и в вышивке. Если бы его поддержали, как рукоделие, я была бы еще и художницей.

Нашу беседу прервал неожиданный приход соседа. Входная дверь у Евгении закрывалась только на ночь, и все, кто общался с ней, знали об этом. Стуком в дверь о своем появлении никто не предупреждал, – она распахивалась неслышно, – лишь звонкий лай Динки извещал хозяйку о госте. Этот сосед и мне был знаком. Один из тех самых закадычных друзей из «прошлой» – предпринимательской – жизни моих родителей… А наша многолетняя дружба с его сыном имела все шансы стать неопровержимым доказательством существования дружбы в чистом виде между противоположными полами… Теперь же он «по старинке» лишь здоровается при случайных встречах в ближайшем супермаркете.

– Я за продуктами, – объявил мужчина после секундного замешательства от моего присутствия и приветствия меня неуверенным кивком головы. – Что вам приготовить сегодня?

– Сережа, в холодильнике должна быть курица, мне привозили вчера домашнюю. Она пойдет на первое и на второе. Как обычно, в общем! И увидишь, в пакете яйца лежат. Они ваши.

Едва за Сергеем захлопнулись двери, Евгения продолжила:

– Никогда бы не подумала, что повар так невкусно готовит.

– Ну… Как-то так! Почему вы не откажитесь от его услуг? – спросила я, казалось бы, вполне логично.

– У меня выбор есть? – прикрикнула женщина. – Можно нанять соцработника, который будет приходить на пару часов в день, – и то, по будням, – но ему платить надо! А я на новую коляску год уже собрать не могу! Ну да ладно… На чем я там остановилась? Так вот… Если бы мое рисование поощряли, я, может быть, была бы еще и художницей. А достался мне этот дар от отца. Он художественную школу не оканчивал, он просто был самородком. Я как-то у матери в альбоме нашла его самодельную открытку. Мать же у меня первой красавицей славилась и носила длинную косу. Она у нее была, конечно, роскошная… Мужики штабелями падали… И отец нарисовал мать в ночной рубашке и с распущенными волосами. Причем с портретным сходством! Видимо, этим и покорил… Я бы, может, тоже развивала свой талант, но мне было не с кем и негде… Жила бомжем – то в одном месте, то в другом… У меня имелись и хорошие голосовые данные! Я певицей могла бы быть! Здесь в санатории мы часто устраивали концерты, приуроченные ко всяким праздникам, и я солировала. Помню, на День авиации к нам пригласили летчика. Мы исполняли для него военную песню, и он после первого же куплета заплакал… Я растерялась, я впервые увидела, что «взрослый дядя» плачет, и на полуслове замолчала. А за мной весь хор. Я так старалась, так вдохновенно пела, а тут такое… Я тогда не особо понимала почему. Песня вроде такая бодрая была, для поднятия боевого духа. Это потом мне воспитательницы сказали, что я чувствовала эмоции, настроения в песнях и умела их передавать. Мое пение никого не оставляло равнодушным. А еще я обожала оркестры. А под звуки фортепиано или гитары я и сама могла слезу пустить. У нас была одна воспитательница, которая великолепно играла на пианино вальс. Я часами готова была слушать. Я по сей день предпочитаю именно такую музыку – под живой инструмент. Вот есть в ней душа! …Кстати, я и памятью феноменальной обладала! Я знаю, что с легкостью говорила бы на нескольких языках, если бы кто-то задался целью и занялся мной. Я очень любила читать. Могла раз прочесть книгу и через несколько лет в подробностях ее пересказать! Кто автор и его биографию, имена героев и места действий… Это сейчас я помню ровно столько, пока читаю… На следующий день меня спроси – я уже ни название ее не скажу, ни о чем она вообще…

– Годы, тетя Женя, никого не щадят…

– Я думаю, здесь проблема не только в моих годах. Как у спортсмена… Когда он перестает тренироваться, его мышцы теряют тонус, сколько бы лет ему ни было. На мне сказалась неустроенность. В самостоятельной жизни было не до рисования, не до пения и не до чтения… Надо было самой себя содержать! И моя работа, вдобавок, с умственным трудом не связана. Вот все и атрофировалось.

– Возможно…

– Что еще тебе рассказать… Наверное, тебе покажется это странным, но я с удовольствием вспоминаю «то время»… Я не люблю говорить о настоящем, – в нем все однообразно, – но я люблю свое прошлое… Как бы так объяснить… Да, было много плохого, но эмоции со временем притупляются. Моего жизненного опыта хватит на несколько человек, но тем он и примечательнее! Я жила на полную! На полную, потому что я саму себя никогда не жалела и не щадила! И всем запрещаю себя жалеть по сей день! Потому что – и это мое мнение – жалеть можно только тех, кто чем-то хуже, в чем-то слабее других. А я себя таковой не считаю! Я прожила жизнь на одном дыхании! Не каждый похвастается этим!

Евгения замолчала, снова закопошившись в ящиках книжного шкафа. На этот раз я не следила за ней. Я сидела неподвижно, опустив глаза в пол и погрузившись в раздумья. Ее слова вновь заставили меня устыдиться, несмотря на то, что я сначала хотела ей возразить. Кажется, именно в тот момент я смогла прислушаться к себе и понять, что больше не чувствовала к ней жалости, что я давно перестала ее жалеть. Не потому, что я бездушный или бессердечный человек, – нет! А потому, что она права! Копнем глубже! Жалость к ней – как неосознанное признание своего превосходства. Но в чем же это превосходство заключалось? В чрезмерной «бережливости» самого себя? В постоянном нытье и недовольстве? Так же, как и жалость к себе – признание превосходства других. А разве мы искренне считаем кого-то лучше себя? Да? Тогда, пожалуй, она оправдана. Я не жалела собеседницу, но я ей сострадала. И это принципиально разные вещи.

– Тетя Женя, – нарушила я тишину, закончив свои размышления, – а почему вы не получали пенсию? Неужели при Советском Союзе не было никаких социальных гарантий для инвалидов детства? Сейчас же такого нет! Я, конечно, не свидетель, но я впервые это услышала от вас.

– Нет, тогда было все иначе. Пенсия нам назначалась с восемнадцати лет и только при наличии стажа не менее одного года. А какой мог быть у меня стаж, если я до шестнадцати лет в детском доме пробыла, а после до восемнадцати училась на швею? Если бы я и не училась, с чего бы я его взяла? Профессии никакой, а физически долго работать я бы не смогла. Это сейчас пустили на свет изуродованного ребенка – его сразу поставили на группу и выплачивают пенсию. А в то время до этой пенсии еще надо было дожить и отработать. Я и в нынешнее время за свою пенсию боролась! Если раньше была одна комиссия, которая справку выдавала уже по факту, что ты являешься инвалидом, то потом сделали какую-то другую, непонятно зачем. Так вот, по новым правилам, чтобы получить эту справку, ты должен был доказать, что ты инвалид еще до восемнадцати лет. Не с восемнадцати, не после, а именно до! И никого не волновало, как ты это будешь делать – твои проблемы. А по этой справке у меня числятся «общие заболевания». А общие заболевания – это как? У меня все больное? Так какая же у меня должна быть пенсия? Я миллионы тогда должна получать!

– Странно как-то… Я и не подумала бы…

– Первый раз я получила пенсию, когда уже здесь работала в парикмахерской. Это был шестьдесят… шестьдесят четвертый год, если мне не изменяет память. Мне дали двадцать пять рублей. При наличии вот этой квартиры, за которую я ежемесячно выплачивала тридцать восемь рублей. Рассрочка на несколько лет.

– Так много? За однокомнатную?

– Ссуда же… Вот так вот! И ничего, вытянула! Справилась! Помимо парикмахерской, я еще шила на дому. Поначалу заказов было немного. Поэтому позже добавила и вязание. Но заниматься вязанием у нас невыгодно. Работы ручной вязки не ценятся. Труда вкладываешь больше, а ценник на изделие ниже. А за границей – наоборот. Там цены кусаются. Я знаю, потому что я продавала и за границу! Чуть дешевле предлагаешь – только и успевай изготавливать! А тут… Пришла ко мне одна бабушка, попросила кофточку на осень связать. Я сделала. Называю ей цену, а она: «Ой, для меня это дорого. Я пенсионерка. Я не буду брать». Хотя я за свою работу всегда брала очень дешево, почти что даром. И вот что теперь? Я носиться теперь с этой кофтой буду? Надо же хоть за материал свои деньги вернуть! Отдала ей по стоимости ниток. Все бывало! Бывало, и голодать приходилось, чтобы за квартиру заплатить. Мать-то перестала хоть какие-то деньги слать, когда я сюда въехала. Двадцать пять рублей пенсия, тридцать восемь – зарплата. За квартиру отдал – сколько осталось? Сильно ты на двадцать пять рублей в месяц проживешь? Так еще же и коммунальные услуги надо оплачивать! Знаешь, я всю жизнь только кому-то могла помогать, а самой себе нет. Я сама жила то на улице, то в коридоре гостиницы, то на вокзале, а писала в газеты и правительству в Москву о других – моих знакомых, которые после этого получали от государства жилье абсолютно бесплатно. Я добивалась справедливости для них!

– А почему же вы о себе не написали?

– Попробовала! Я не была комсомолкой, но в «Комсомолку» писала регулярно. Пришел ответ на горисполком. Вызвали меня туда. Прихожу. Захожу в указанный кабинет. Квадратов шестнадцать-восемнадцать, как мой зал, наверное. Стоит большой стол, кресло, шкафы какие-то, портреты политиков на стенах… В общем, сидит в кресле такой упитанный мужик с нагловатым видом и мне со старта: «Что надо?». Ни здравствуйте, ни кто вы, ни присаживайтесь, пожалуйста… Просто: «Что надо?». Я ему отвечаю: «Это вам что надо? Вы меня пригласили!». – «А, это ты? Ты у нас письма строчишь в газету? Что ты хочешь от нас? Чего тебе неймется? Езжай к матери и живи!» Я ему объясняю: «Я прошу у вас помощи. Мне некуда ехать». – «Могу тебе только в дом инвалидов предложить. Хочешь?» – «Бабушку свою туда отправьте!» – говорю. «А что ты еще хотела? Чем мы тебе поможем?» – спрашивает он тем же хамским тоном. «Для начала могли бы на работу меня пристроить!» Ой не могу! Эта война за справедливость..!

– Так это они вас в парикмахерскую на работу устроили?

– Да. Они, добрые люди, направили меня туда уборщицей! Там уборщица требовалась. Я согласилась, потому что больше вариантов не было. Тогда я еще не знала, что здесь тоже швейная фабрика была. Мне позже сказали. Но девочки в парикмахерской очень хорошие работали. Они посмотрели на меня с ведром и тряпкой и решили обучить маникюру. Все-таки сидя на попе, а не ползком по полу. Так я стала маникюрщицей. Они для меня даже путевку выбили в санаторий в Одессе. Я ездила. А в Одессе я познакомилась с одной цыганкой. Все она меня упрашивала погадать мне! Уговорила, в общем. Хотя я и так догадывалась, что меня в будущем ждет. Она взяла мою руку и говорит: «Дорога у тебя длинная будет, но тяжелая. Ты неплохой человек, но всегда будешь одна. У тебя много друзей, но еще больше врагов. Вся твоя жизнь – борьба». Так и есть! И друзей по всей стране полно было, и родни, но с развалом Советского Союза растерялись даже те, с которыми я поддерживала отношения много лет. Каждый стал сам по себе. Ну, мать не в счет – она и до этого, конечно, была сама по себе. Ты не поверишь, я очень старалась наладить с ней контакт. Смягчить наши конфликты или просто не обращать внимания, но у меня не получалось. Поэтому с ней я сознательно ограничивала наше общение еще задолго до этого. В отличие от Гали… Галя всегда больше к ней тянулась, чем ко мне. Ездила к матери каждый месяц и гостинцев полные сумки тащила. Мне ни разу ничего не привезла! А чаще вспоминать, что у нее родная сестра где-то есть, она стала только после ее смерти. Да поздно уже! Мы чужие! С теткой Женей из Москвы связь оборвалась после того, когда я от нее по настоянию сестры снова в Крым поехала. Я слышала, как она перед моим отъездом сказала Галине, чтобы та меня куда-нибудь дела, потому что ей зараза в доме не нужна. А мне всегда улыбалась, по утрам в магазин бегала за молоком и печеньем для меня! До этого помогла на операцию лечь! Конечно, они же были птицами высокого полета, а что с меня взять? Если бы тетя Женя хотела, с ее-то возможностями и возможностями ее мужа, я могла бы и в Москве прижиться. Но они дружили только с «нужными» людьми. А вся ее доброта была показной – на элитную публику. И дочери у нее такие же. Историю с тетушкой Фаней ты знаешь. Мы помирились с ней потом, спустя уже несколько лет, но она, увы, недолго прожила после этого – болела сильно. Отцу я писать перестала, когда поняла, что все мои письма перехватывает мачеха. А сам он не писал. Да и не удивительно. К тому времени как я переехала сюда, он уже пил не просыхая. Даже с работы уволили за пьянку. Тетя Фаня тогда забрала их общего с мачехой сына к себе на воспитание, чтобы он этого не видел и вырос нормальным человеком. Но я не знаю, где он сейчас. Мы никогда с ним не общались. С материными детьми от второго брака у нас тоже никогда не было тесных родственных отношений. Когда я уехала от них, они были еще маленькие. После этого мы виделись всего пару раз, когда я приезжала к ним в гости, но они уже толком меня не помнили. Они знают, что я их сестра, но не питают ко мне никаких чувств. Да и мать всегда плохо обо мне отзывалась. Сашка еще может раз в год написать, а про Олега я давно ничего не слышала. Олег тоже… в отчима пошел… Он даже от Сашки открестился… Эх, а ты говоришь – у тебя родни много… Родственные связи еще ничего, увы, не значат…

– А есть в вашей жизни то, о чем вы очень жалеете?

– Есть, конечно. Я жалею, что многого не смогла дать людям. Я могла бы сделать больше, а значит – больше пользы принести обществу. Ведь у меня было много способностей, которые позволили бы мне заниматься чем угодно. Для этого же они были даны? Я имела бы больше возможностей помогать другим, если бы развивалась сама. Но я остановилась только на одном. И тем не менее мне очень хочется верить, что я прожила свою жизнь не зря и после моей смерти найдется хоть пару человек, которые будут вспоминать меня добрым словом. Знаешь, чего я сейчас боюсь больше всего? Остаться «безымянным солдатом». В том смысле, что, когда я отойду на вечный покой, меня быстро забудут, будто бы никогда и не было. А моя могила зарастет бурьяном и засыплется мусором. Я все-таки хочу надеяться, что за ней будут ухаживать хоть иногда. И не потому, что так принято или так надо, а по зову своего сердца…

Послесловие

К сожалению, едва началась работа над этой книгой, Евгении Степановны не стало. Инсульт оборвал ее жизнь за считанные дни до восьмидесятичетырехлетия. Я иногда прохожу мимо темных зарешеченных окон ее квартиры, невольно всматриваясь в них, и светлая грусть переполняет меня. Я часто вспоминаю наши беседы. Особенно в те моменты, когда мне тяжело и опускаются руки. И чувство невольного стыда за минутную слабость становится движущей силой. Что ж, пусть так! Все же это лучше, чем замереть в ожидании «чуда».

Все субъективно! И возможно – будет опровергаться в жарких спорах, но я убеждена, что все границы внутри нас самих. И в первую очередь – это наше самовосприятие. Кем и чем мы являемся? Точнее, кем и чем мы себя считаем? Так ли все непоправимо плохо? Разве мы искренне считаем себя менее достойными жизни, – жизни, а не существования! – чем те, кто, по нашему мнению, горят ею – горят, а не тлеют? И если скажете: «Но себя же не переделаешь!», отвечу: «Мы и не должны себя переделывать! Себя нужно познать и принять».