Read the book: «Возлюбленные фараонов и императоров. Страсть, предательства, месть»

Name: Возлюбленные фараонов и императоров. Страсть, предательства, месть
ISBN: 978-5-4484-9055-2

Юрий Лубченков, Татьяна Лубченкова

Font::

Введение

Исторические повествования о великих женщинах прошлого – женах фараонов и даже фараонов в мужском роде (были и такие случаи), императрицах, царицах, фаворитках, добившихся славы и величия благодаря незаурядности характера, уму, красоте, беспринципности и умелому использованию своего женского обаяния. Всех их отличала жажда власти и полное пренебрежение способами достижения этой власти. Во имя этого они шли на все, настолько явно отбрасывая все этические нормы, что даже в их не совсем строгие к морали времена современники и потомки вспоминали о них с явным осуждением и тайным восхищением. Они в полной мере использовали все преимущества своего пола, обольщая встречающихся на их пути властителей, делая их игрушками своих страстей, фантазий и властолюбия.

Вглядываясь в их лица и характеры, начинаешь замечать, что менялись лишь эпохи и моды, глубинное же естество оставалось неизменно. И естество это – то самое коварство, что изначально присуще женщине (вспомним ту же Еву!). Ибо женщина, как боец айкидо, свою слабость обращает в силу и пользуется движением своего соперника-мужчины для нанесения ему окончательного поражения. Это коварство, от нежного и милого, которое даже любимо мужчинами, как приправа, придающая блюду дополнительный вкус, до холодно-безжалостного, все сметающего на своем пути, и есть естество женщины. Сначала оно, а потом уже все остальное – ведь недаром Шиллер назвал свою пьесу «Коварство и любовь», расположив основные ипостаси женского характера в строгой иерархии.

Особенно это чувство ярко проявлялось тогда, когда представительница прекрасной половины человечества приходила в соприкосновение с властью. Борясь за нее и добившись всего, стараясь удержаться на вершине, женщина являла чудеса изобретательности, на фоне которой Макиавелли останется навсегда лишь провинциальным дилетантом. Именно о любви и коварстве, о женщине и власти и рассказывает наша книга. Историко-биографические очерки об этих неординарных женщинах, охватывающие историю развития человечества на протяжении двадцати пяти столетий (XV в. до н. э. – X в. н. э.), лишний раз показывают насколько неизменны пристрастия, предпочтения и методы прекрасного пола.

Глава 1. Фараоны

История Древнего Египта, где женщины были интегрированы в общество с определенным комплексом прав, наследование престола шло, по сути дела, по женской линии (по линии главной жены), а жены фараонов официально становились регентами при малолетних детях в случае смерти супруга, знала не один случай, когда женщины приходили к верховной власти и становились во главе государства. В годы раннего динстического периода (ориентировочно 3150–2613 гг. до н. э.) единоличной правительницей была Нейтхотеп (Нейтикерт). Во времена I династии царица-регентша Мернейт (Меритнейт) правила за своего малолетнего сына Дена. А у Геродота есть запись о царице Нитокрис (ее царствование приходилось где-то на конец VI династии), которое, по легенде, стало фатальным для погубивших ее брата вельмож-заговорщиков. В период Нового царства (1550–1070 гг. до н. э.) во главе Египта зачастую находились представительницы прекрасного пола (в частности, перед окончанием Нового царства – царица Таусерт), самой известной из которых была, без сомнения, Хатшепсут, на седьмом году своего регентства из царицы трансформировавшаяся в фараона. Хотя и в этом случае она была не первой, ибо в эпоху Среднего царства уже была известна первая женщина-фараон Древнего Египта, правившая приблизительно в 1798–1794 гг. до н. э., Нефрусебек (или иначе – Себекнеферу), последняя представительница XII династии, сестра скончавшегося правителя Аменемхета IV. Имя Нефрусебек (или Себекнеферу) переводилось как «Красота бога Себека» или «Прекраснейшая для Себека» и стало ее тронным именем, спорадически превращаясь в Шедетсебекнефрура (где «шедет» в имени, скорее всего, будет игрой слов: либо указанием на некого производящего действие – «Та, кто объявляет красоту бога Себека»; либо ссылкой на город Шедет в Файюме, где Себек считался главным богом – «Прекрасен Себек в Шедете»). Хоровым именем женщины-фараона было Меритра («Возлюбленная бога солнца»), именем небти – Сатсехем («Дочь владычества»), золотым именем – Джедетхау («Постоянная в явлениях»). Себекнефрура было личным именем, ставящимся после титула «дочь солнца». Именно с нее начался довольно весомый список фараонов, которые использовали в своем имени, как составляющие, имя бога-крокодила, покровителя Файюма – бога Себека. Она не оставила мужского потомства, как и ее умерший ранее брат, что стало окончательным уходом с авансцены истории XII династии, на смену которой пришла довольно слабая XIII династия. Но ее путь к трону все же не особенно типичен.

Как правило, путь к верховной власти был преимущественно все же через регентство – после смерти супруга-фараона во главе страны, обремененные державными заботами, оказывались безутешно скорбящие вдовы. Но ведь женщины, стремящиеся к желаемому, способны на многое. И особенно когда для них присутствует достаточно комфортная альтернатива.

Но и в случае с самой яркой представительницей верховной власти Древнего Египта – Хатшепсут – это правило работает лишь частично, ибо она стала регентом не родного ребенка, а пасынка.

Женщина-фараон Себекнефрура. Древнеегипетское скульптурное изображение

Она была внучкой знаменитого фараона Яхмоса I, основателя XVIII династии, с которой начинается Новое царство, и победителем гиксосов, покоривших часть их государства, Часть, расположенную в дельте Нила, где гиксосы основали свое государство со столицей в городе Аварис. Египетским же фараонам пришлось удовлетвориться Фиванским царством, которым они и правили эти десятилетия, периодически пробуя силы завоевателей. В этой борьбе гибель настигла отца Яхмоса Секененра Таа II, вследствие чего противостояние захватчикам возглавил дядя Яхмоса Камос, также вскоре умерший, и вся тяжесть борьбы пала на плечи молодого владыки.

Чтобы обеспечить себе свободу рук в противостоянии с захватчиками с востока, фараон договаривается со своими западными соседями – с ливийскими племенами. Его второй женой (главная – его сестра Яхмос, которую отныне начали звать Яхмос-Нефертари, т. е. «Прекрасный спутник», которая была на несколько лет старше мужа и приходилась ему родной сестрой, дочерью Секененра и Яххотеп, соправительницы своего сына в первые годы его правления) становится некая несусат из ливийцев, «царская дочь», по имени Инхапи. Инхапи родит Яхмосу I дочь, названную Яхмос Хент-темеху, «Яхмос, прозванная Хент-темеху» (что в переводе значит «владычица народа темеху», т. е. ливийцев, живших в Западной Дельте). Дочь ливийской царевны с годами станет главной (великой) женой Тутмоса II, внука Яхмоса I, и матерью сначала царевны, потом – царицы, а затем и – фараона Хатшепсут. Хатшепсут предпочитала носить мужскую одежду, но при этом стоит помнить, что костюм женщин темеху почти не отличался от мужского и что тем самым она просто следовала традиции, которой придерживались и ее бабушка, и ее мать, никогда не забывавшие о своей кровной связи с темеху.

В конце концов Яхмос I за годы борьбы несколько раз разбивает войска неприятеля, захватывает Мемфис, главнейший город Древнего Египта, а впоследствии штурмом берет Аварис. Окончательно изгнав гиксосов из страны, он идет за ними следом в Палестину и захватывает там крепость Шарухен, последний оплот завоевателей близ восточной границы Египта. Победоносная война привела к двум следствиям в умах правителей Нового царства, что называют еще Египетской империей. Она, эта война, привила вкус к завоеваниям, дающим весомую добычу. А предшествующий позор владычества гиксосов навел на мысли, что нужно более пристально вглядываться в жизнь племен, народов и государств, расположенных за границами страны, чтобы впредь избежать подобных опасностей, которые лучше заранее ликвидировать или хотя бы нивелировать, что опять возвращало мысль к полезности завоеваний, приносящих добычу, и защите границ своей державы – они отныне должны были навсегда стать защищенными от опасностей извне.

У Яхмоса I было несколько детей, оставивших свой след в истории. Аменхотеп I от великой (главной) жены, царицы Яхмос-Нефертари, сменивший на престоле отца после его смерти. После двадцати лет правления ему наследует его сводный брат от побочной жены (или – наложницы) Сенисенеб, не принадлежавшей к царскому роду. Он возьмет для большей легитимизации своих прав на престол в главные жены дочь Яхмоса I Яхмос, прозванную Хент-темеху (которая и родит ему дочь Хатшепсут). Еще одной дочерью Яхмоса I была Мутнофрет, второстепенная жена Тутмоса I и мать Тутмоса II и еще двух сыновей Тутмоса – Уаджмоса («Рожденный Уаджит») и Рамоса («Рожденный Ра»), старший из которых умер еще при жизни отца. То есть получается, что она, как и мать Хатшепсут, великая царица Яхмос, была сестра Тутмоса I. Но он выбрал в главные жены ту, которой симпатизировал больше – мать Хатшепсут, а вторую сестру сделал побочной женой, и понемногу стала возобладать версия, что ее сын – будущий Тутмос II – не принадлежит к царскому роду по обоим родителям. И хотя Тутмос-младший был старше Хатшепсут лет на пять-шесть и был мужчиной, он не считался прямым наследником престола. В отличие от любимицы отца Хатшепсут, ставшей полноправной наследницей престола.

Тутмос (по древнеегипетски это имя звучит Джехутимесу), сменивший своего брата на престоле, правил всего 13 лет. При восшествии на трон его «хоровым» именем было Канахт-Меримаат, «Могучий бык, возлюбленный богиней истины». Но в каждом важном центре царь получал отдельное имя, поэтому встречаются и такие «хоровые» имена – Канахт-Анхмаат, «Могучий бык, живущий в истине», Канахт-Пехетимиамон, «Могучий бык, сильный, подобный Амону» и другие. Именем небти этого фараона было Хаемнесерет-Нахтпехети, «Восходящий в короне кобры, великий силой»; «золотым именем» – Неферренепету-Сеанхибу, «Прекрасный годами, освежающий сердца». Его тронным именем было Аахеперкара, «Великий в создании духа бога солнца», а личным именем – Тутмос, «Рождённый богом Тотом». Хатшепсут родилась в 1508 году до н. э. и еще при жизни отца стала «Божественной супругой Амона», то есть верховной жрицей общегосударственного культа. Тем самым достигнув наивысшего сана, которого могла достичь женщина в Египте. Вскоре она потеряла отца и почти сразу же стала женой своего сводного брата Тутмоса II, женившегося на ней для упрочения своих прав на престол, которого отец так и не назначил официальным наследником, желая передать всю полноту власти своей любимице – Хатшепсут. Но за сводным братом были традиция престолонаследия, возраст и реальная сила в лице армии. Пришлось идти в главные царицы.

При восхождении на трон «хоровым» именем Тутмоса становится Канахт-Усерпехети, «Могучий бык, сильный и могущественный»; именем небти – Нечеринесут, «Божественный в царстве»; «золотым именем» – Сехемхеперу, «Правящий (всеми) творениями»; тронным именем – Аахеперенра, «Великий в творении, принадлежащим богу солнца». К его личному имени – Тутмос, «Рождённый богом Тотом», следовавшему за титулом «сын бога солнца», иногда к этому добавлялись эпитеты: Неферхен, «Прекрасный в восхождениях»; Аменси, «Сын Амона»; Сетепенамон, «Избранный Амоном»; Хикуас, «Правитель Фив»; Неджетира, «Защитник бога солнца» и аналогично величальные.

Сразу по восшествии на престол, буквально через несколько недель после воцарения, он во главе армии (что лишний раз свидетельствует о его взаимоотношениях с войском) подавляет нубийское восстание в районе третьего порога: «Его слава могуча, страх его во (всей) стране, ужас его в землях ханнебу (в Дельте, на морском побережье). Две части Хора и Сета под его властью, Девять Луков (так называли племена, традиционно враждебные по отношению к Египту) собраны вместе у его ноги, азиаты приходят к нему, принося свою дань, а нубийские бедуины – принося свои корзины (с продукцией). Его южная граница далеко, подобно Хору земли, его северная (граница) далеко, как края (земли). Болота Азии во власти его величества, и руку его посланника не задерживают среди стран Фенеху (Финикии)… В день явления царя Аахеперенра, сына бога Тутмоса на троне сокола (то есть в день его восшествия на престол)… его величество был во дворце… (когда) к нему пришел посланник с письмом, в котором было сказано следующее: “Презренная страна Куш начала мятеж, и те, кто был во власти царя, планируют восстание и собираются напасть на него. Жители Египта начинают уводить свой скот из пределов этой крепости, которую твой отец Аахеперкара (Тутмос I), да живёт он вечно, построил во время своих походов, чтобы не позволять мятежным варварам, нубийским бедуинам из Хенеджефера (нападать) на тех, кто живёт здесь, на севере презренной страны Куш. (Восставшие? под предводительством?) тех двух нубийских принадлежащих к семье вождя презренной страны Куш, который (пал?) перед владыкой Обеих Земель…” …Услышав это, его величество разгневался, подобно пантере, и он воскликнул: “Я клянусь, что как Ра любит меня, как мой отец Амон благословляет меня, я не дам ни одному из людей этой семьи жить!” Затем его величество отправил большую армию в Нубию в этот его первый поход, чтобы низвергнуть всех тех, кто восстал против его величества или был враждебен по отношению к владыке Обеих Земель. Но когда это войско достигло презренного Куша, (они обнаружили, что) армия его величества (дислоцированная там) (уже) победила тех варваров. Потом, согласно всему, что приказал его величество, они не позволили кому-либо из мужчин (членов семьи) жить, за исключением одного из детей вождя презренного Куша, который был привезён живым в качестве пленника с его людьми туда, где находился его величество. Эти (пленники) были брошены в ноги царю, ибо его величество появился на своём троне, когда были приведены пленники, захваченные войском его величества. (Таким образом) эта страна (Нубия) была вынуждена подчиниться его величеству, как прежде, и люди радовались, вожди были счастливы, и они восхваляли владыку Обеих Земель… Эти вещи произошли из-за славы его величества, ибо его отец Амон любит его намного сильнее, чем любого царя, существовавшего с начала (истории)».

Несмотря на свои воинские успехи, фараон был по жизни человеком с довольно слабым характером, хотя временами и жестоким, так что нет ничего удивительного, что решительная и властная Хатшепсут все более и более забирала власть в свои руки. Что не способствовало их душевной близости ни по причинам, ни по следствиям. Она ему не нравилась из-за своего властолбия и жесткости, она не любила в нем мягкость, понимая, чем она чревата для правителя.

Голова мумии фараона Тутмоса II

И все же первым ребенком у Тутмоса была девочка от Хатшепсут, названная Нефру-ра и признанная наследницей престола. Затем у них родилась еще одна девочка – Мерит-ра Хатшепсут. Но мальчиков-наследников не было. Мальчика ему родила одна из побочных супруг фараона, не принадлежащая к царскому роду, которую звали Исет, или Исе. Фараон был привязан к ней – недаром мальчик получил имя отца Тутмос. И в последние годы своей жизни и своего правления (правда, еще не зная об этом) он очень тепло относился к ребенку. И даже согласился на интригу, в результате которой жрецы Амона разыграли целое представление с оракулом бога, следствием которого стало официальное признание еще не достигшего времени совершеннолетия (16 лет) Тутмоса фараоном и наследником. Кто стоял за фараоном, кроме жрецов, в конструировании этой интриги, царице было не ясно. Но ответ основному бенефициарию не заставил себя ждать – через считаные недели после успешной интриги в Карнаке фараон внезапно умер, весь покрывшийся мелкой сыпью. Он почти облысел и имел очень рыхлую кожу. Можно сказать, в буквальном смысле не пережил своего счастья.

Хатшепсут легитимно становится регентом пасынка, как главная жена и одновременно – главная царская дочь. Она выдает уже взрослую по тем временам дочь Нефру-ру замуж за Тутмоса и проводит целую кампанию по сохранению за собой положения «божественной супруги Амона». В этом случае ее поддержали жрецы, согласившиеся принять ее дочь Нефру-ру вместо матери – и отныне, даже потеряв власть, Хатшепсут была бы мачехой и тещей фараона, а через дочь продолжала бы распоряжаться обширными храмовыми владениями. Недаром жрецы были во времена Древнего Египта умнейшей из каст и могли складывать причинно-следственные цепочки. Особенно когда они были столь просты и почти прозрачны, как в случае внезапной инициативы покойного фараона и еще более внезапной его смерти.

Но Хатшепсут решила, что для окончательного правдоподобия ее статуса и ее царствования стоит реально представить себя в статусе дочери бога. И следует утверждение, что Амон, обратившись в Тутмоса I, зачал ее, о чем прямо говорится в ее знаменитом заупокойном храме в Дейр-эль-Бахри: «Он [Амон] в облике её мужа его величества, царя Верхнего и Нижнего Египта, [Тутмоса I] нашёл ее спящей в своих покоях. Она проснулась от божественного аромата и повернулась к нему. Он немедленно подошел к ней, он был возбуждён ею, и он навязал ей свое желание. Он позволил ей увидеть его в форме бога, и она возрадовалась при виде его красоты после того, как он предстал перед ней. Его любовь прошла в ее тело. Дворец был наполнен божественным ароматом». А впоследствии все тот же бог Амон, по ее словам, предсказал ее приход к власти, дабы она раз и навсегда покончила с наследием гиксосов, этих ненавистных тиранов из Ханаана, вторгшихся в ее страну, разрушавших храмы и осквернявших святыни. Ведь Хатшепсут – не просто идейный, а воистину прямой преемник освободителя фараона Яхмоса. Она писала спокойно и с достоинством: «Я восстановила разрушенное. Я подняла то, что было сброшено азиатами, что находились в Дельте в Аварисе. Эти кочевники крушили то, что было сделано. Они правили без бога Ра и не действовали по божественной воле, как это делаю я». Жрецы стоически вынесли и это. Правда, отныне добившись, чтобы в их взаимоотношениях с решительной правительницей соблюдался баланс кнута и пряника.

Гранитный сфинкс с лицом Хатшепсут. Древнеегипетское скульптурное изображение

Побыв регентом шесть с лишним лет, Хатшепсут задумалась о тяжелой судьбе Нефрусебек (или иначе – Себекнеферу) и решила возложить на себя знаки власти фараона Верхнего и Нижнего Египта, в чем ей вновь помогли жрецы Амона опять через своего оракула. В этот переломный в ее жизни момент произошла не только внутренняя трансформация сознания, но сменилась и внешняя атрибутика: если в период регентства ее изображали женщиной, то после коронации – сначала женщиной в мужской одежде, а позднее – лишь в образе мужчины с бородой и большими мышцами. На коронации ее «Хоровым» именем стало Усеркау, «Могучая духами»; именем небти – Уджетренепету, «Процветающая годами» и Джеттаунебу, «Связывающая все земли»; «золотым именем» – Нечеретхау, «Божественная восхождениями» и Сенхибу, «Оживляющая сердца»; тронным именем – Мааткара, «Истина духа бога солнца». Её личным именем, следовавшим за титулом «дочь бога солнца», было Хатшепсут, «Первая из почтенных», вкупе с именем Аменменес (где слово «менес» можно перевести как божественный эликсир или напиток жизни). Первый слог имени звучит как «хат», или «хет», а второй некоторые египтологи читают как «шопситу» или «шопсуит». При этом ранее он читался как «асу», в результате чего царицу называли Хатасу. Было еще и имя Хат-шепсут хенемет-Амон – «Первая из почтенных жена бога Амона». И все же сердцу не прикажешь – и Хатшепсут продолжает называть себя на храмовых надписях прекраснейшей из женщин и нигде не называет себя одним из традиционных титулов – «Могучий бык».

Ее дочь Нефру-ра («Совершенство Ра») отныне выполняла роль и исполняла публичные функции жены владыки в придворной жизни при матери-фараоне. Она носила титулы: Царица Верхнего и Нижнего Египта, Хозяйка Земель, Супруга бога Амона (этот последний титул носила и сама Хатшепсут до свой коронации).

Воспитателем главной царевны почти с раннего детства был некто Сенмут (Сененмут, Сенемут, «брат матери»), сын писца Рамоса и Хатнефер (Хатнефрет), из небогатой и незнатной многодетной семьи, происходившей из крестьян, из города Гермонтиса. Есть его шесть статуй с царевной на руках, что сопровождались надписями-пояснениями: «Я воспитал царевну. Мне ее поручили… потому что я превосходен в глазах царя». Его возвышение началось при муже Хатшепсут Тутмосе II, с нубийских походов фараона. Но официально его имя впервые звучит уже во времена регентства Хатшепсут, где он в документах упоминается в качестве «Слуги Супруги Бога» (Хатшепсут) и «Слуги царской дочери» (Нефрура). Вскоре последовали и иные отличия и титулы (общим количеством до восьмидесяти). А вскоре после коронации Хатшепсут фараоном Египта Сенмут стал чати (высшее должностное лицо, правая рука фарона в гражданском управлении, аналогичное восточному визирю) Верхнего Египта. Кроме этого, он занимал высокую должность в храме Амона, главнейшем религиозном учреждении того времени, контролируя его сокровища. На одном из памятинков он называется «Надзирателем всех дел царя».

Помимо роли главного воспитателя царской дочери, государственной и религиозной деятельности, Сенмут прославился и как архитектор. Он спроектировал и воплотил в камне (лично руководил вытесыванием, транспортировкой и установкой высочайших к тому периоду двух исполинских обелисков у входа в храм Карнак) Джесер джесеру («Священнейший из священных») – погребальный храм Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри на запад от Фив, наиболее выдающихся сооружений периода Хатшепсут, безупречно гармоничный архитектурный комплекс, столь же безупречный по внутренней гармонии, как и афинский Парфенон, который будет построен лишь спустя десять веков.

При постройке погребального храма своей владычицы архитектор не забыл и себя: рядом с входом в храм в Дейр-эль-Бахри есть его изображение около фараона Хатшепсут, а его гробница была расположена у самого храма Хатшепсут и напоминала ее уменьшенную копию. То есть ему было разрешено выстроить себе гробницу внутри погребального комплекса правящего фараона – достаточно прозрачный намек на желание владыки быть вместе со своим чати и в загробном мире. Даже на фресках в Асуане, где Сенмут руководил добычей гранита, фараон и его архитектор изображены смотрящие друг на друга.

Такое явно было не по чину любому государственному деятелю. Но вполне оправдывало амбиции фаворита и интимного друга Хатшепсут, с которым она, как говорится, состояла в отношениях. Фаворит не раз в различных текстах называл себя «высокопоставленным возлюбленным своего господина», поясняя: «Он возвысил меня перед Обеими землями и сделал меня своим главным представителем и судьёй на всей земле». Он, т. е. фараон Хатшепсут, которая в силу специфики власти всегда формально оставалась одна. Впрочем, как и Сенмут, который никогда не был женат. Женское сердце, оно такая субстанция. Сама не ам и другому не дам, что в изысканном переводе звучит как собака на сене. Собака женского рода. Отношения живого бога-фараона и его фаворита особо не скрывались. Никто из светского окружения не мог осуждать верховную власть без фатальных для себя последствий, а религиозные табу при этом не нарушались – так что и жрецам не было формальных поводов вмешиваться. К тому же в этом случае распоряжения чети Сенмута выполнялись в кратчайшие сроки и наилучшим образом. Что тайны из естественного факта обычных отношений не делалось, свидетельствуют и вольные граффити, процарапанные рабочими на стенах незавершенной гробницы Джесер джесеру. Настенное народное творчество показывало любовь фараона с признаками и мужчины, и женщины с неким мужчиной, где последний занимал активную позицию.

Однако недаром говорят, что близ царя – близ смерти. Спустя годы безоблачных или малооблачных отношений (ведь фаворит слишком умен, чтобы провоцировать гнев безраздельного владыки жизни и смерти своих подданных) Сенмут попал в немилость и был казнен. Большинство его памятников было разрушено – уничтожали то имя, то саркофаг, то статуи. Но все равно в результате уцелеет десяток статуй бывшего чети и некоторые надписи. Хотя тенденция просматривалась явно – сохранение имени необходимо для существования души. Уничтожь имя, уничтожь память – и лишишь посмертия. Это – самый страшный ужас, который могли вообразить себе древние египтяне, жившие для обретения достойного посмертия. То же самое Тутмос III сделает в дальнейшем с памятью о Хатшепсут, стирая ее из обыденного мира и проклиная ее тем самым на все времена.

Немилость Сенмута вряд ли объяснима с банальных точек зрения – надоел, мол, стал хуже работать, зазнался, изменил. Наверное, все это было в рабочих дозах, но не настолько, чтобы сознательно лишать посмертия и души человека, который был тебе предан десятилетиями. Возможно другое – Хатшепсут последние годы тяжело болела, в том числе псориазом, при котором сильно зудит кожа. И при котором любовные игры становятся разновидностью подвига. Плюс диабет и рак печени. Плюс рак костей, который она заработала, пытаясь уменьшить зуд и злоупотребляя специальной мазью, содержавшей канцероген бензопирен. Все это вместе как-то свело на нет главную функцию чети – остались лишь служебные обязанности и прогрессировавшая неприязнь к партнеру, по прежнему здоровому. А еще лет за пять-шесть до смерти самой Хатшепсут умирает ее надежда, ее старшая дочь Нефрура, которую она понемногу все же готовила к единоличному владычеству, частично и для этого выдав ее за Тутмоса.

И получалось, что Сенмут уже не нужен ни как любовник, ни как безусловный авторитет для ее дочери, которую он воспитывал с детства, ни как чети. Поскольку за ним не стояло чиновничьего клана, как за другими возможными кандидатами на эту должность. А сейчас, после смерти старшей дочери, ей надо было пересматривать все расклады в своем окружении и выстраивать новые усиленные противовесы все более взрослеющему Тутмосу, уже завоевавшему славу удачливого полководца, на которого с одобрением начинала посматривать армия. Хотя поначалу она была столь уверена в своей власти над страной, что даже назначила его верховным главнокомандующим армией Египта (что свидетельствует о двух аспектах – явно молодого фараона не отстраняли от власти, все же – зять! – сублимировав его энергию на внешнем противнике, но окружали главнокомандующего преданные Хатшепсут начальники корпусов, хорошо знавшие степень свободы своего командира).

А Сенмута видеть становилось все тяжелее – и в память о прошлых счастливых годах, и в память о дочери, смерть которой невольно переносилась ею на фигуру благополучного фаворита. Она боролась с собой еще два года, но в конце концов приняла решение – и фаворит исчез из придворных раскладов, из жизни и начал стираться как личность, претендующая на душу и посмертие.

Женщина-фараон Хатшепсут. Древнеегипетское скульптурное изображение

После смерти фаворита фараон Хатшепсут, известная в молодости своей утонченной красотой и всепокоряющими чувственностью и шармом, проживет не более трех лет и умрет тучной по тем временам старухой за пятьдесят, мучимой болями, казалось, везде. Умрет после неудачно вырванного коренного зуба. В смысле, вырванного-то удачно, но удаление которого способствовало разрыву гнойного мешочка, распространившего инфекцию сначала по всему рту, а затем – и по всему организму.

Трон по ее смерти уже полноценно занял единоличный отныне правитель Тутмос III (или, если отойти от древнегреческого варианта, обратившись к египетским истокам – Джехутимесу, «бог Тот рожден» «рожденный Тотом»). Его «хоровыми» именами были Канахт-Хаемуас, «Могучий бык, восходящий (или коронованный) в Фивах», Канахт-Хаеммаат, «Могучий бык, радующийся в истине», Канахт-Мерира, «Могучий бык, возлюбленный богом солнца», Хеджка-Мерира, «Белая корона, возвышенная и возлюбленная богом солнца». Имя небти – Уахнесу-Меремпет, «Продолжающийся в царствовании, подобно богу солнца на небе». Однако за этим титулом следовали и Сехемаат-Меритауи, «Заставляющий истину сиять, возлюбленный Обеими Землями», и Аашефет-Эмтаунебу, «Великий силой во всех странах». Его «золотыми именами» были Сехемпехети-Джосерхау, «Могучий силой, величественный восхождениями», и Аахепеш-Хупеджтиупесидж, «Великий отвагой, убивающий Девять Луков». Тронным именем стало Менхеперра, «Устанавливающий (или становление) бога солнца». К личному имени – Тутмос, «Рожденный богом Тотом», стоявшим после титула «сын бога солнца», добавлялись величания Неферхеперу, «Прекрасный в творениях»; Неферхау, «Прекрасный в восхождениях»; Хикмаат, «Правитель истины»; Хикуас, «Правитель Фив»; Хикиуну, «Правитель Гелиополя».

Величайший воин Египетской империи, равного которому не было за тысячелетия истории страны, начал царствовать. А его предшественница, поначалу, казалось, вычеркнутая из памяти всего народа, постепенно, с веками обрела свое бессмертие, затмив собой всех своих предшственников и преемников, о которых сегодня знают в подавляющем большинстве случаев лишь применительно к ней, блистательной Хатшепсут.

Через несколько поколений к власти в Египте придет потомок Хатшепсут и Тутмоса III фараон Эхнатон, задумавший религиозную реформу, тяготеющую к монотеизму, невольные основы которой заложат именно Хатшепсут и Тутмос III, проводя усешную переселенческую политику на коренные земли страны пленных, захваченных в результате успешных походов, перемешивая их и тем самым давая основу к созданию религии, которая устроит всех. Правда, как и всегда происходит в делах веры, грядущая реформа нового фараона проистекала и из экономической целесообразности. Египтяне глубоко почитали солнце, считавшееся как грозным небесным светилом, так и источником тепла и света. Культ солнечного бога Ра был одним из самых главных в Египте. Его центром был город Чуну, позднее названный греками Гелиополем – городом Солнца. Ра был древнейшим богом египтян. Позднее с ним слился и культ бога Гора, изображавшегося в виде сокола, а после того как столицей Египта стали Фивы, и бога Амона, объявленного главным божеством. Культ солнца имел пышное оформление.

При фараоне Эхнатоне бог солнца – Атон, изображавшийся в виде солнечного диска, был объявлен фараоном единственным египетским божеством, а культы других божеств подлежали уничтожению.

Введя культ почитания Атона, Эхнатон пытался подорвать господство жрецов, активно вставших на защиту прежних богов. Однако в своей борьбе с жрецами Эхнатон не нашел поддержки среди египетского населения, поскольку оно тогда не видело смысла менять множество богов на единого.

Впоследствии захвативший власть первосвященник Хоремхеб, выражая волю жречества, восстановил культ богов и предал память фараона Эхнатона. Наверное, сейчас мало кто, кроме прикладных специалистов, знал бы о нем. Но верховной женой Эхнатона была всем известная царица Нефертити.

Фрагмент колосса Эхнатона из храма Атона в Карнаке

Вспомним известные нам еще со школьных учебников скульптурные портреты Нефертити и согласимся, что ее имя (что по-древнеегипетски значит «красавица грядет»), как нельзя более соответствует ей. Хотя, может быть, и не так торжественно – «грядет», а скорее более просто, по-домашнему – «приближается», «будет», ибо красота царицы, действительно, так уютна и мягка, что невольно настраивает на обыденно-нежный лад.

Хотя титулатура Нефертити (по древнеегипетски – Нефр-эт) – «госпожи земли до края ее» и отличалась царственной отвлеченностью от земной обычности, неприступностью. Но эта почти божественная неприступность чудесным образом гармонировала с ее открытой приветливостью, что прекрасно видно на ее скульптурном лике, где Нефертити предстает перед нами в головном уборе верховной власти. Так что воистину недаром ее называли «красавицей, прекрасной в диадеме с двумя перьями, владычицей радости, полной выхвалений», «сладостной голосом во дворце», «та, слыша голос которой, ликуют», «владычицей приятности», «сладостной любовью», «большой любовью», «женой царя великой, возлюбленной его», «любимой владыки обеих земель», «той, чьим образом доволен владыка обеих земель», «омывающей (т. е. радующей) сердце царя в доме его, той, коей сказанным всем довольны»; «восходит солнце, чтобы давать ей пожалования, умиротворяется (т. е. заходит), чтобы умножить любовь к ней»; «она рядом с Единственным для Рэ (т. е. мужем-фараоном) вековечно, вековечно (подобно тому), как Небо остается с тем, что в нем (т. е. с солнцем)». «Одарило оно (т. е. солнце) его (т. е. фараона) тысячью тысяч празднеств тридцатилетия (тем временем как) жена царева великая, возлюбленная его, владычица обеих земель Нефр-нефри-йот Нэфр-эт (т. е. Нефертити) – жива она вечно вековечно! – рядом с Единственным для Рэ!; «она глядит на властителя постоянно, непрестанно!».

У жены фараона было довольно широкое худощавое лицо с пологим лбом и прямым нежно очерченным носом. Большие продолговатые глаза прикрыты тяжелыми веками. Дуги бровей высоко изгибались. Полные, однако не выступающие губы; волевой, хотя вовсе не тяжелый, подбородок. Стройная шея, слегка плавно выгибаясь вперед, несла наклоненную голову. Умеренно смуглая кожа; черные брови и ресницы, темные глаза; невысокого, изящного сложения. Такой была самая известная женщина невообразимо далекого прошлого, фактически первая представительница прекрасного пола, чье имя отложилось в памяти веков и народов.

По своему происхождению Нефертити могла претендовать на почести и власть, но отнюдь не на такие, что выпадут ей впоследствии, не на царские. Подлинной властительницей Египта ее, подобно свекрови, но в большей степени сделает любовь к ней фараона – ее мужа. Царица Нефертити была близкой родственницей своего мужа, но не была его сестрой. Тем не менее родственные связи их несомненны – от внешнего сходства до существования кормилицы будущей жены фараона, которую звали Тэйе и величали «Кормилицею большою жены царевой великой Нефр-нефре-йот Нефр-эт – жива она вечно вековечно!» и «кормилицею большого, взрастившею божественную». Эта Тэйе была женой первейшего вельможи мужа Нефертити фараона Эхнатона Эйе, именовавшегося даже «отцом божьим», т. е. «отцом» божественного фараона, хотя бы только молочным – по супруге, вскормившей «божественную». В конце концов Эйе сам займет трон фараона. Так что положение кормилицы Нефертити и ее мужа-вельможи, с одной стороны, свидетельствуют о том, что жена фараона была в родстве с правящей династией и до брака (ибо подобный ранг кормилицы невозможен на ином уровне знатности), но, с другой, говорит и о том, что их самое предельное возвышение над общим уровнем знати проистекает из факта особого отношения фараона к жене, когда возвышались и награждались все близкие к ней (недаром таким почетом и любовью пользуется при фараоновом дворе сестра Нефертити и всеобщая любимица Бенре-мут).

Все это свидетельствует лишь об одном – особой, исключительной любви Эхнатона к жене, в которой он сам признается неоднократно. Так, основывая новую столицу государства, фараон произнес клятву верховному божеству о его новом городе, и клялся он своим отцом, богом и своею любовью к жене и детям, с которыми Эхнатон старался проводить как можно больше времени. Вплоть до того, что он берет с собой Нефертити, когда ездит обозревать заставы вокруг столицы или занимается награждением сановников. Не говоря уже о времени тихих семейных радостей, коих фараон предпочитал многому другому, что доселе считалось непременным времяпрепровождением-атрибутом верховной власти фараона. Даже в этом виден некий эпатаж господствующей общественной морали.

Вся история Египта не знала больше подобных взаимоотношений фараона и его супруги, с которой он был воистину неразлучен (практически наберется весьма малое количество изображений, где фараон предстает без супруги, для всех же остальных его предшественников и последователей подобное гордое одиночество – норма).

Особенно неправдоподобно такие чувства смотрелись на фоне предшествующих столетий истории Египта, Египта времен правления ХVIII династии. Основателем династии был фараон Яхмос I, ведущий победоносную, хоть и изнурительную войну с азиатским племенем чиксосов, которые к этому периоду уже сто пятьдесят лет порабощали завоеванный ими Северный Египет. Яхмос изгнал захватчиков из пределов родной страны, после чего сам перешел в наступление. Сын Яхмоса, его сын Аменхотеп I, Тутмос I и особенно Тутмос III более сотни лет вели беспрерывное наступление на всех нежелавших покориться их могуществу и раздвинули пределы государства с севера на юг более чем на три тысячи километров. Богатства лились в Египет нескончаемым потоком. Богатства фараонов не знали пределов – и царь Митании Душратта, ужас и проклятие всего Двуречья, писал фараону покорные и льстивые письма: «Пусть брат мой пришлет золото в очень большом количестве, без меры, и пусть он пришлет мне больше золота, нежели моему отцу, ибо в стране моего брата золото все равно, что пыль…»

Эхнатон и Нефертити. Древнеегипетское изображение

Это послание адресовано к фараону Аменхотепу III (1455–1419 г. до н. э.), отцу Эхнатона и тестю Нефертити, при котором Египет переживал апогей своего могущества. Фараон за годы своего долгого правления почти не прибегал к оружию, доказывая покоренным народам свое право на владение ими – это было видно и так. Так же, как и помнилось.

Но внешний блеск власти оборачивался нищетой и прозябанием подданных, которые именно в эти годы сложили знаменитое в веках восхваление небытия: «Смерть стоит сегодня передо мной, как выздоровление перед больным, как благовоние мирры, как сидение под парусом в ветренную погоду, как запах цветов лотоса… Смерти ждет моя душа, как воин ждет возвращения домой на военном корабле после многолетнего пребывания в плену». Согласимся, такие речетативы произносят не от хорошей жизни.

Однако воинственность фараонов и тяготы их подданных не пропали даром – из покоренного пришлыми кочевниками и несущего ярмо государства Египет превратился в крупнейшую державу Древнего мира, в фактическую первую мировую империю. Мировую, ибо владения фараонов занимали весьма и весьма весомое место в общем количестве обжитого древними народами пространства.

Как следствие подобного универсализма начала назревать религиозная реформа – ибо до сих пор религиозная система Египта представляла собой сложную иерархию локальных божеств, некоторые из них имели тяготение стать божествами общими, но тем не менее не разрывали и местной пуповины. Не говоря о том, что подобная иерархия божеств, большая часть которых, по сути, недалеко ушла от анималических тотемов, разобщала само царство Верхнего и Нижнего Египта, она была абсолютно непонятна завоеванным народам и вместо того, чтобы консолидировать их под скипетром фараона, она их отторгала. Кроме этого, стоит вспомнить, что наследственные правители отдельных областей Египта – номов – номархи, образовавшие сильные династии, были по традиции еще, как правило, и верховными жрецами местных божеств, что создавало большую потенциальную опасность оппозиции верховной власти фараона. О чем последние, естественно, могли задумываться. Особенно, возвеличивая какое-нибудь местное божество, они тем самым возвеличивали и знать, и жречество данного нома. Так произошло и в XVIII династии, когда расцвел культ бога Атона, центром поклонения которого были Фивы – столица владений фараона. Подобная ситуация подспудно предопределяла поиски религиозно-идеологических альтернатив светской власти, которая, хотя и выросла из власти жреческой, теперь периодически пыталась выйти из-под опеки и обрести полную самостоятельность. Одной из подобных попыток и стала религиозная реформа фараона Эхнатона, мужа царицы Нефертити.

Религиозная по форме, эта реформа была по содержанию и весьма светской, ибо должна была внедрить культ единого общегосударственного божества, замыкающегося фактически прямо на фараона, который своей волей сотворял из небытия жречество нового бога, покорное светской власти и не имеющее корней в традиционном жреческом корпусе. Ибо отрицать роль касты жрецов было невозможно – они были первым и становым хребтом государства, оно было их творением, и, естественно, они не признавали подобных новшеств, подрывающих и искореняющих их доселе незыблемое могущество. Религиозная же форма реформы Эхнатона объясняется еще проще – тысячелетия и тысячелетия религия была господствующей формой идеологии, в которой сливались нравственные, эстетические, политические представления, в символах которой формировались начала идей философских. Игнорировать данное положение дел не было позволено ни тогда, ни многие века спустя. Муж Нефертити, учитывая ряд аспектов подобного массового сознания, в ходе своей реформы забыл об иных аспектах этого явления, а именно о его консерватизме, и проиграл, т. к. был глубоко уверен в преобразующей и созидающей силе – близкой к абсолюту – верховной власти, вкладывая в это понятие уже чисто мистический смысл и игнорируя реальное положение дел, при котором носители власти, по сути, являются лишь выразителями четких или подспудных идей большинства, которое и делегирует эту власть правителям. Явное противопоставление и противостояние ценностных установок верхов и низов возможно лишь на какой-то весьма ограниченный срок, затем глубинные интересы побеждают.

Муж Нефертити вступил на престол после смерти отца Аменхотепа III под именем Аменхотепа IV в 1419 году до н. э. и правил до приблизительно 1400 года. В ходе своего правления – на шестом году царствования – Аменхотеп IV сменил свое имя на Эхнатона (Аменхотеп – «Амон доволен», Эхнатон – «Угодный Атону»), т. е. окончательно разорвал с укоренившейся религией, основу которой составляло поклонение богу Амону, и начал вводить в государственном масштабе культ бога Атона, символом и воплощением которого было солнце, как единственная эманация и сущность единого божества, дающего жить и созидающего все сущее на земле.

Когда Аменхотеп IV вступил на престол, ничто не предвещало подобных изменений жизни целой страны. Внешне он был похож на своего отца, правившего долгие годы железной рукой, но не желающего никаких перемен и вполне довольного существующим положением дел. Тоже удлиненное, худощавое лицо, такие же узкие глаза, прикрытые тяжелыми веками. Но если у отца – выступающий вперед энергичный подбородок, то у сына он – якобы безвольно отвислый. Но выяснилось, что внешность обманчива. Восемнадцатилетний юноша с безвольным, по сути, лицом вошел в историю Египта как крупнейший нарушитель спокойствия за его многовековую историю.

Может быть, все дело здесь было в его матери – Тии? Занимая официальное положение царицы – главной жены фараона, она была не царского рода и была всецело обязана своему возвышению мужу (ее отец был всего лишь начальником колесничих при отце Аменхотепа III, а брат – вторым жрецом Амона). Тот возвысил ее и никогда не жалел об этом, дав тем самым пример и собственному сыну, впоследствии поступившему даже еще более последовательно и дерзко в этом вопросе. Тия даже внешне выглядела властным и волевым человеком, и подобные черты характера не смогли не привлечь фараона, желающего видеть в жене не игрушку, а подругу во всех делах (она даже, вопреки всяким традициям, принимала постоянное действенное участие в делах государственных). И в молодости, и в зрелом возрасте ее нижняя губа частенько выдвигалась вперед, когда она была чем-то недовольна или хотела на чем-то настоять, узкие же глаза, полуприкрытые веками, широко раскрывались и пронзали собеседника ярким пламенем взгляда, под холодной волей которого иногда терялся даже муж, властительный фараон Египта. А что же тогда говорить обо всех других!

На четвертом году своего правления Аменхотеп IV, только еще приступавший к своей великой реформе, женится на совсем молоденькой родственнице – Нефертити, а через полтора года после свадьбы жена принесла ему первенца – первую из шести их дочерей. Постепенно происходит усиление ее влияния и положения. Буквально через год с небольшим после брака, еще до переименования фараона в Эхнатона и закладки новой столицы, Ахетатона («Горизонт Атона»), чем фараон окончательно рвал со старым жречеством – даже территориально, поскольку покинул Фивы (не говоря уже о вполне конкретном названии новой столицы государства), положение Нефертити становится прочным и необычайно высоким. С переездом же в Ахетатон оно еще более возвеличивается: в подавляющем большинстве торжественных и прочих упоминаний Нефертити присутствует рядом с мужем. Но даже более важно другое – это то отношение, в которое ставится царица к солнцу – Атону, «породившему» фараона, ибо это отношение весьма близко к тому, в котором состоит сам Эхнатон – «сын, единственный (в своем роде), вышедший из утробы» Атона. В торжественной титулатуре, в которой строжайшим образом следили за малейшими огрехами, ибо она отражала и выражала божественную сущность и мощь фараонов на земле и ошибки в ее написании приравнивались к государственной измене со всеми вытекающими отсюда фатальными последствиями, царица ставилась на одну доску с царственным светилом и его сыном-фараоном! Молитвы подданные фараона возносили не только солнцу-богу и его «сыну»-фараону, но и Нефертити, что до сих времен было просто невозможно себе представить. Египтяне молились Нефертити, имевшей в новой столице свое собственное место почитания солнца, – «да даст она входить (во дворец) жалуемым, выходить любимым, сладость сердца и Небосклоне Солнца (т. е. в новой солнце»), «да даст она жалование свое (т. е. милость свою) остающееся, твердое, плоть, приобщенную радости, что дает она».

Эхнатон поклоняется Атону. Древнеегипетское изображение

Новому божеству молились в новом храме, громадном, открытом солнцу дворе, празднично украшенном пилонами, статуями фараона, яркими росписями – у многочисленных жертвенников приносились дары солнцу. Центром всего храма был главный алтарь, на котором стоял размахивающий кадильницей фараон. Нефертити и их дочери играли мелодичные ритмы. Произносился гимн, столь непохожий на все доселе существовавшие молитвы, ибо даже храмы ранее почитавшихся божеств были мрачно-торжественны, сковывали душу и тело, устрашали и сковывали. Ныне же возносилась светлая молитва-гимн при участии живых божеств – фараона с супругой, на которых также, пусть и косвенно, изливался ее фимиам: «Прекрасен твой восход на горизонте, о живой Атон, зачинатель жизни! Встают люди, омывают тело, воздевают руки, радуясь рождению нового дня. Зеленеют деревья и травы, пасутся стада, взлетают над болотами птицы, поднимая крылья в знак поклонения тебе! Всплескивает рыба в воде, и корабли плывут вверх и вниз по реке. Твои лучи объемлют все страны, которые ты сотворил. Ты даешь дыхание, чтобы оживить творения твои, утешаешь ребенка, чтобы он не плакал, помогаешь птенцу разбить скорлупку и выйти на свет. Ты даешь жизнь и отдаленным странам, оплодотворяя дождем их земли. Как многочисленны и прекрасны творения твои – люди, животные, цветы, травы, все, что есть на земле, в воде и в воздухе!»

Эхнатон произносил этот гимн вместе со всеми и смотрел на жену, прекрасную женщину, мать его детей, которая дала ему счастье и сделала слова этой молитвы не просто словами, а наполнила их животрепещущим смыслом полновесного бытия, сделала каждый прожитый день счастьем. Он никогда не говорил ей, но для себя был уверен – не будь ее рядом, он бы никогда не свершил ныне осуществленного. Без нее это бы все лишилось нежности, аромата счастья, красок. И в конечном счете – смысла.

Нефертити стояла недалеко от мужа и была приятна его глазу. Как всегда. На ней было обычно для всех женщин платье из просвечивающего белого полотна, позволяющего видеть изящные линии ее хрупкой фигурки. Платье все в частых, длинных складках, с очень короткими просторными рукавами и широким подолом, опускающимся до самой земли. Поверх платья на царице был накинут такой же, как платье, длинный, просвечивающий и складчатый плащ. Один его угол был перекинут через плечо, другой пропущен под другое, концы завязаны под грудью. Нефертити была подпоясана широкой красной лентой, концы которой опускались глубоко вниз. На ногах простая обувь – подошвы с дужкой и перемычкой от носка к ней, пропущенной между пальцами. На голове – длинные накладные волосы (сама же она стриглась очень коротко – под современного мальчишку), высокие перья, сложные венцы торжественного убора, надо лбом – изображение двух вздыбленных змей-аспидов, от укуса которых умрет много позднее Клеопатра, – знак царского достоинства.

Он вдыхал ее пьянящий аромат, аромат любящей и опытной женщины. Опытной в своем знании быть всегда желанной и немного загадочной. Желанной до одури и загадочной ровно настолько, что было ясно – загадка разрешима. Если приложить любовь, щедрость и толику времени.

Запах жены возбуждал фараона ежедневно. И он не задумывался и не желал задумываться на тему – что же в нем, этом усладителе обоняния, от ее природы-естества, а что – от искусства ее служанок и рабынь. Женщин всех сторон света, всех земель и племен, приносивших к ногам Нефертити, равно как и иным знатным египтянкам, свою покорность, преданность, услужливость, внешне слепое обожание. И свои женские знания-хитрости, свои навыки в ухаживании за женщиной, в поддержании красоты ее лица и тела.

В Египте многое в истории человечества делалось впервые. Впервые начало развиваться то, что в дальнейшем назовут «косметикой» и за что женщины веками будут отдавать весьма многое, иногда – даже жизнь и душу. Здесь по уму и почти по науке начнут раньше всех применять в комплексе-системе благовония, притирания, мази, пудры, грифели и многое другое, что способно из дурнушки сделать нечто вполне привлекательное, а из миловидной – настоящую красавицу. Такую женщину, которая уверенно идет от победы к победе и способна пустить, по прихоти, на распыл целые государства, свои и чужие. Которая следит за мужчиной как верная подруга, или руководит волей полностью покорного ей воина, полководца, правителя. Наконец, ту, которая сочетает это внешне, а в глубине души точно знает, чьей волей и умом творится все в этом подлунном мире.

Так было и так будет впредь. И нет ничего нового под солнцем, что под холодным северным, что под испепеляющем из постоянного зенита южном…

Самое известное изображение Нефертити

Однако, несмотря на все замыслы Эхнатона и чаяния Нефертити, новая религия-реформация так и не стала уделом всех жителей Египта – традиции, корни старых верований были слишком крепки, слишком глубоко уходили в народную толщу и историю. Культ Атона, несмотря на все стремления фараона, несмотря на всю его поддержку, приживался плохо, так и не обрел массовой опоры в народе. Фараон в своей ломке опирался на выходцев из средних слоев, коих он сделал своими приближенными: придворными, военачальниками, жрецами, художниками и коих он задаривал-задабривал ради их преданности новой вере. Но их было не так уж и много, их, кому фактически корысть заменила идеологию и веру. Народ вроде бы и вздохнул – но кто собирался обращать внимание на его вздохи? Армия же, привыкшая обогащаться в походах, жрецы, отстраняемые от власти, старое наследственное чиновничество, ощутившее зыбкость своего будущего, – все они были недовольны нововведениями, и их пассивное, но стойкое противостояние лишало все замыслы фараона гарантий будущего. Хотя внешне казалось, что наступившее необратимо, ибо Эхнатон, фараон-преобразователь, унаследовал от своих властительных предков чувство абсолютного самовластия, когда подданными, не задумываясь, помыкают без малейшего стеснения. И такая абсолютная уверенность почти всегда подавляет в зародыше любой намек на бунт. И нуждается в идеологическом обосновании типа – един царь на земле, как бог на небе. Ведь недаром римские императоры позднее повсеместно вводили культ своего гения, внедряя и монотеизм – первая попытка которого предпринята Эхнатоном – и напрямую связывая верховное божество с собственной персоной по системе аналогий: небо – земля.

Именно поэтому и ценен человечеству опыт фараона Эхнатона. И интересны люди, стоявшие рядом с ним и у истока этих попыток. И особенно – Нефертити, долгие годы, по сути, второе «я» Эхнатона. Она была его самым близким человеком, матерью шести его дочерей (две из которых после смерти его станут последовательно женами очередных фараонов, ставших благодаря этим бракам правителями Египта), человеком, стоявшим так близко к главному двигателю-пружине всего комплекса проводимых мероприятий, что нельзя сомневаться – она из первых уст слышала о всем предстоящем, помогала разрешать сомнения, иногда смягчала гнев властителя, готовый обрушиться не только на явных и тайных противников, но и на нерадивых соратников. Или на тех, кто имел несчастие показаться нерадивым. Она смягчала его мятущуюся душу, обращала ее к красоте, заряжала его новым настроением. А это настроение было для фараона в значительной мере политикой, для нее же – символом веры и смыслом жизни, ибо оно поднимало ее на такую высоту, на которую без этого ей бы никогда не подняться. В ранней юности приобщившаяся к этому, она не знала и не хотела знать иного отношения к миру, к жизни, к счастью и красоте.

Не хотела, но видела, что супруг ее чем дальше, тем больше удрученный внутренним настроением в государстве и пробудившейся – из-за его миролюбия – воинственности соседей, начинает идти на уступки жрецам старых божеств. Дабы они вернули, хотя бы частично, свою лояльность светской власти. Царица же не вдавалась в столь сложные политические хитросплетения. Она просто не хотела возврата к прошлому, не хотела инстинктивно, до дрожи. И когда он все же начался, поневоле начала переносить его неприятие и на человека, способствующего ему – на Эхнатона.

Идеалистка и любительница прекрасного, заряженная женской эмоциональностью и привычкой к господству, Нефертити так и не увидела безнадежность своих желаний. Она явила собой, так сказать, абсолютное воплощение фигуры просвещенного деспота, желающего осчастливить подданных – даже явно вопреки их воле.

Эхнатон надеялся в этой ситуации встретить понимание со стороны жены, но встретил вместо этого лишь холодно-импульсивную рассудочность. И как каждый мужчина, решил найти эмоциональное отдохновение на стороне – и обратил свой взгляд на находившийся доселе в полном загоне собственный гарем. С этого началось охлаждение фараона к Нефертити. И его любовь к Киа – одной из жемчужин его гарема.

Киа, вскоре ставшая побочной женой фараона, немного походила лицом на Нефертити, что поначалу и привлекло Эхнатона. Но вместе с тем она была лишена торжественной невозмутимости. И той нежной утонченности, могущей мгновенно заледенеть льдом высокомерия, что начало пугать фараона в жене. Напротив, Киа была сама страстность и вдохновенно-жгучая красота. До нас дошла молитва Киа к Эхнатону: «Буду слышать я дыхание сладостное, выходящее из уст твоих. Буду видеть я доброту твою ежедневно, таково мое желание. Буду слышать я голос твой сладостный, подобный прохладному дыханию северного ветра. Будет молодеть плоть моя от любви твоей. Будешь давать ты мне руки твои с питанием твоим, буду принимать я его, буду жить я. Будешь взывать ты во имя мое вековечно. Да слышу я голос твой во Дворце солнечного камня, когда творишь ты службу отца твоего, Атона живого. Слышу я голос твой непрестанно, живу я, слушая сказанное тобою. Да будешь жить ты, как солнце, повседневно, вековечно вечно».

Нефертити так не могла бы сказать никогда. Менее страстная, она, казалось, была рядом с Эхнатоном всегда, он знал ее, как себя, и ей незачем было подобным образом демонстрировать свою любовь. Она подразумевалась сама собой. Но теперь фараону эти слова были необходимы. Ему, которого все покидали, ему, вынужденному предпринимать шаги навстречу своим злейшим врагам. Ему были необходимы слова любви. И фараону было приятно и радостно это отличие Киа от Нефертити, поселившейся к этому времени отдельно от мужа.

Киа. Древнеегипетское изображение

Спустя некоторое время Киа начинает именоваться «жена-любимец большая царя и государя». Хотя и оставалась, по сути, лицом частным, не претендующим даже на часть официального признания и почета, которыми пользовалась Нефертити. И вот в последние годы царствования произошло то, что и должно было произойти, когда между государем и его супругой пробегает черная кошка. Киа возвысилась над Нефертити. Побочная жена превзошла великую, главную, официальную.

Правда, и здесь Эхнатон остался верен себе и проявил то своеобразие помыслов и воплощений, коими отличался всегда. Но проявил он в данном случае и такт, отнюдь не присущий ему так часто. Казалось бы, самый естественный шаг – заменить одну жену другой. Но память о прошлом была слишком властна над Эхнатоном. Во имя бывшей любви к Нефертити, во имя нынешнего и прошлого к ней уважения он оставил Нефертити титул главной супруги фараона, великой царицы. И, не желая возвышать Киа за счет унижения Нефертити, он дал своей возлюбленной титул фараона-соправителя.

Фараон, как бы фиксируя сложившееся положение дел, разделял жизненные периоды своего бытия и разделял своих жен, каждой оставляя подобающее ей место. И, действительно, между Нефертити и Киа всегда существовала пропасть, которую великая царица, а ныне лишь по имени жена фараона, никогда не пыталась перейти. Она была слишком горда, чтобы заискивать перед возвысившейся и официально признанной фавориткой мужа. А, может быть, за годы совместной жизни изучив Эхнатона, она была уверена в своей окончательной победе? Кто знает… Может быть, она уповала на совместно пережитое с мужем? Не известно.

Но не сейчас, ибо соправительство Киа оказалось недолгим – она пала с вершины власти и благополучия в небытие в последний год царствования Эхнатона. А Нефертити, умная, холодно-страстная, сумела за короткие минуты во время редких приездов мужа убедить его в своей истинной любви. Увеличивающаяся же мнительность фараона и эмоциональность Киа, пополам с ее самомнением, довершили все остальное.

Однако Нефертити было не суждено долго праздновать новую победу над сердцем фараона – скоро Эхнатон умер, ослабев от бесплодных усилий и иссушающих тело и душу дум: он понимал, что почти ничего не добился!

Ему наследовал Сменхкара, муж его старшей дочери, но и он правил недолго. На престол после его смерти вступил еще один зять Эхнатона – Тутанхатон (вскоре, возвращаясь к старому, взявший себе имя Тутанхамон). Все это время Нефертити пользовалась высочайшим почетом и играла важную роль в управлении Египтом. Но вот умирает и она – и жрецы уговаривают молодого фараона вернуться в Фивы. Таким образом, смерть Нефертити послужила последним ударом по городу Ахетатону.

Спустя несколько лет Тутанхамон умер, и на престол вступил Эйе, муж кормилицы Нефертити. Уже глубокий старик он вскоре умер, и на трон взошел военачальник Харемхеб, основавший новую династию. При нем Ахетатон подвергся разрушению и забвению. Пески занесли город, погребя под собой и дивные скульптурные портреты Нефертити, явившие на свет свое чудо из-под песчаного гнета тысячелетия спустя.

Глава II. Тираны и стратеги

Начиная с VII в. до н. э. в крупных приморских городах Древней Греции простой народ – демос – стал восставать против аристократии.

Народ был недоволен тем, что вся власть принадлежала знати. Знать в свою очередь думала, как бы присвоить хоть часть прибыли преуспевающих ремесленников и купцов. Знать и простой народ взаимно презирали друг друга.

Собираясь у алтарей богов, аристократы присягали: «Клянусь быть черни врагом и умышлять против нее только злое…» На пирах под звуки флейт звучали стихи Феогнида Мегарского: «Крепкой пятою топчи пустодумный народ беспощадно, бей его острым копьем, тяжким ярмом придави!..»

В VII–VI вв. до н. э. во многих греческих полисах в результате восстаний власть перешла в руки народа. Вожди восставших, захватив власть, становились тиранам («властителями»). Власть тирана практически ничем не отличалась от власти царя. Разница заключалась в том, что царь получал трон по наследству и правил согласно законам, а тиран захватывал власть силой и управлял государством так, как считал нужным.

Многие тираны, борясь против аристократии, сами были выходцами из знати. Поэтому для укрепления своего авторитета они способствовали развитию ремесла и торговли. По их приказу строились новые корабли, войска отправлялись на захват соседних островов и городов.

Но правление тиранов все равно оставалось мрачным и жестоким. Приходя к власти на волне народного гнева, тираны изгоняли и казнили множество знатных граждан. Подозрительность заставляла их не верить не только врагам, но и своим друзьям. Так, один тиран, правивший на острове Сиракузы, приказывал обыскивать всех, кто входил к нему. Даже друзья и родственники не могли рассчитывать на исключение.

Большинство тиранов прославилось своей жестокостью и свирепостью. Расправы над непокорными или заподозренными в измене были ужасными, а рассказы о них – еще страшнее.

Самым известным был рассказ о медном быке, изготовленном для Фаларида, тирана из Акраганта в Сицилии, медником Периллом. Статуя быка была внутри пустая, в боку была дверца, а под брюхом разводили костер. Приговоренного к казни бросали внутрь быка, где он сгорал заживо. Когда несчастные жертвы стонали и молили о пощаде, то благодаря особому устройству статуи казалось, что бык мычал.

Бык Фаларида. Старинная гравюра

Перилл позаимствовал эту смертоносную машину у карфагенян. Город Карфаген, колония финикиян, стоял напротив Сицилии, на африканском берегу. По легенде, финикийская царица Дидона, изгнанная из родных мест, приплыла на то место, где впоследствии вырос Карфаген, и попросила африканцев продать ей столько земли, сколько обнимет бычья шкура. Местные жители согласились. Тогда Дидона разрезала шкуру на тоненькие полоски и, связав их, оцепила крутой холм. На этом холме и вырос город Карфаген. В нем молились финикийским богам, а когда наступали трудные времена, приносили человеческие жертвы. Говорили, будто в храме стояла медная статуя бога. Внутри этой статуи было пусто, и туда бросали детей-первенцев, а затем сжигали в дар богу. Родители должны были смотреть на это с радостными улыбками.

Впрочем говорили и о том, что первой и последней жертвой быка стал сам Перилл, которого ужаснувшийся Фаларид приказал схватить и сжечь в чреве страшной машины. Затем над статуей совершили обряд очищения и отправили в Дельфы.

Самым кротким тираном считали Писистрата, правившего в Афинах. По рассказам, он старался не обижать не только друзей, но и врагов. Однажды некоторые бывшие друзья тирана собрались уйти из Афин вместе с изгнанным противником тирана – Мегаклом. Но Писистрат вышел вслед за ними с мешком за плечами. «Что это значит?» – спросили изгнанники. «Это значит, что я или уговорю вас остаться со мной, или уйду с вами», – ответил Писистрат.

Они остались.

Рассказывают также, что один человек, обидевшись на Писистрата, вызвал его в суд. Писистрат явился держать ответ, но обвинитель испугался и сам не явился.

Один юноша, влюбленный в дочь тирана, поцеловал ее на улице. Жена Писистрата возмутилась и потребовала наказать молодого человека. Но Писистрат ответил: «Если мы будем наказывать любящих нас, то что же нам делать с теми, кто нас ненавидит?» – и выдал дочь замуж за этого юношу.

И все-таки со временем народ разочаровался в своих вождях. Тирания показала свой жестокий характер.

Когда-то мудреца Питтака спросили: «Что есть самое удивительное на свете?» Ответ был таков: «Тиран, доживший до старости».

Таким удивительным тираном стал Писистрат. Но после его смерти заговорщики убили одного из его сыновей – Гиппарха. Другой сын – Гиппий – стал править подобно другим тиранам. В 510 г. до н. э. произошло восстание. Все семейство Писистрата было изгнано из Афин. К этому времени во всей остальной Элладе уже не было ни одного тирана. Некоторое время тираны оставались лишь в городах Ионии и Сицилии.

Свержение тирании Гиппия привело к тому, что к руководству Афинами пришел род Алкмеонидов. Представитель этого рода Клисфен провел несколько реформ, целью которых было уничтожить последние остатки родовых отношений и завершить становление демократии. Реформы Клисфена проводились с 509 по 500 г. до н. э.

Прежде Аттика была разбита на родовые филы, фратрии и роды, где находились родовые поместья и культы знати. Клисфен разделил всю территорию Аттики на 10 областей, каждая из которых состояла из 3 районов, расположенных в разных частях Аттики (один район – в городе, другой – в приморской полосе, третий – во внутренней части Аттики). Таким образом прежние владения знати оказались разбросанными по разным районам, что подорвало политическое влияние аристократии.

Другим нововведением Клисфена был Совет 500, в который поровну входили представители всех 10 областей. Совет 500 занимался текущими делами и готовил их для Народных собраний.

Влияние аристократического ареопага сильно уменьшилось. Он постепенно превратился в обычный суд.

Именно в это время был введен остракизм (голосование на черепках, результатом которого могло последовать изгнание нражданина из полиса).

Законодательство Клисфена и его сторонников способствовало окончательному оформлению рабовладельческого общества и государства в Аттике в виде демократического полиса. Наряду с рабством здесь существовало свободное волеизъявление граждан, процветали торговля и промышленность.

Таким образом, государство, строя свое благополучие на использовании дешевого труда рабов, уже несло в себе причину своей будущей гибели. И причиной было все то же рабство. Клисфен, стремившийся к процветанию своего государства, своими действиями готовил его нескорый еще упадок.

Афиняне были трудолюбивыми людьми. Но труд они не считали главным делом своей жизни. Ему жители Афин отводили лишь 6 часов, посвящая остальное время общению друг с другом.

Утром и вечером афиняне любили гулять по берегам Илисса и вокруг города, наслаждаясь чистым воздухом. Друзья часто собирались в лавочках, в цирюльнях (парикмахерских) или в гимнасиях. Но самым посещаемым местом в городе была центральная площадь – агора. Иные направлялись на агору с целью развлечься, других звала служба. Большинство цирюлен, лавок менял и парфюмеров располагалось вокруг агоры. Из них в часы, когда прекращалась торговля, народ выходил на площадь полюбоваться зрелищем толпы или, наоборот, показать себя.

Афиняне любили собираться и в гимнасиях. Здесь можно было просто пройтись с друзьями, послушать разговоры между учителями и их учениками, гулявшими под портиками. В гимнасиях были также палестры – спортивные залы, где любой зашедший мог поупражняться в борьбе.

Но чаще всего афиняне встречались за пиршественным столом. Пир обычно устраивали при наступлении вечера или даже ночи. Пировали или в доме одного из участников или у какого-нибудь человека, сдававшего в наем помещение. Друзей приглашали загодя – или лично на агоре, или посылая своего раба. Иногда к обеду приходили и без приглашения, но таких людей все презирали.

В древние времена греки ели сидя, но потом этот обычай остался только на острове Крит. Еще до персидских войн все греки, даже спартанцы, переняли восточный обычай возлежать во время еды. Ложа располагались вокруг стола и были немного выше его.

В начале пира подавалось угощение, а затем вино, обязательно разбавленное водой. Но главным удовольствием, ради которого и собирались, были беседы, которые велись за столом. Говорили о политике, искусстве, философии. Именно поэтому греческие, а позже римские авторы, излагая философские учения, часто изображали разговор пирующих.

Семья в первобытной Греции сильно отличалась от той семьи, какой она стала в V и IV вв. до н. э. Прежде она была очень многочисленной, и все ее члены жили под одной крышей.

Позже семья стала состоять лишь из близких родственников, живших в одном доме. Глава семьи обладал большой властью: обычно эта власть находилась в руках отца. Когда он умирал, она переходила к старшему из его сыновей.

Отец мог распоряжаться жизнью и смертью своих детей. Так, когда сильный ветер препятствовал выходу ахейского флота в море, Агамемнон в «Илиаде», не колеблясь приносит в жертву свою дочь Ифигению, чтобы умилостивить богов. Законы Драконта не устанавливали никакого наказания за детоубийство. Карать за это преступление мог только глава семьи. До законодателя Солона отец, впав в нужду, мог продать своих дочерей.

Афинские жены вели замкнутый образ жизни. До достижения совершеннолетия девушки обитали на особой, женской половине дома, куда могли войти только самые близкие родственники. Сами девушки за пределы своего жилища практически не выходили.

Жертвоприношение Ифигении. Фреска из г. Помпеи

В обществе женщины были обязаны повиноваться своим мужьям. Так, в «Одиссее», когда Пенелопа спускается из своей комнаты, желая попросить певца Фемия прекратить петь грустную песню, навстречу ей встает Телемах и произносит такие слова: «…Удались: занимайся, как должно, порядком хозяйства. Пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работе были своей: говорить же – не женское дело, а дело мужа, а ныне мое; у себя – я один повелитель».

Этим положение женщины отличалось не только от аналогичных взаимоотношений между мужчиной и женщиной Древнего Египта, но и второго крупнейшего центра цивилизации Древнего мира – Вавилонии, где, так же как и в Египте, четче прослеживались пережитки матриархата и даже местами доминировали культы матери-земли.

Так, вавилонское семейное уложение определяло положение женщины и ее роль в воспитании детей. Женщина в Вавилоне отнюдь не была бесправной. Она могла участвовать в деловой жизни, заключать договоры и даже занимать некоторые должности в общественном управлении. Но высшие храмовые должности могли занимать лишь женщины, принадлежавшие к царскому двору или высшим слоям общества.

В семейной жизни женщина была в значительной степени подчинена мужчине. Жена не могла выбрать мужа по собственному желанию. Это делал за нее отец. Он давал ей приданое, жених же в свою очередь выплачивал за невесту выкуп. После этого заключался письменный брачный договор. Для жены было исключительно трудно добиться развода. Для этого у нее должны были быть веские доказательства плохого обращения с ней мужа. В случае, если обвинение не будет доказано, жену могли утопить или сбросить с башни. Муж же мог прогнать жену, не объясняя причины и лишь уплатив некоторую сумму за развод и вернув приданое. В то время, как для мужа нарушение супружеской верности не влекло за собой никакого наказания (имеется в виду только связь с рабыней, но не с замужней женщиной), жену за такой проступок бросали в воду, что было равнозначно смертному приговору.

Женщины же Эллады в стенах своего дома обладали большой властью. Они надзирали за рабами и направляли работу своих служанок. Именно от женщины зависело процветание семейных дел.

В отличие от Спарты в Афинах не было государственной школы. Каждый афинянин воспитывал своих детей исходя из тех средств, которыми располагал. Обучение тем не менее по закону было обязательным.

Дети, начиная с семи лет, ходили к платным преподавателям начальной школы, которые обучали их чтению, письму и счету. Образование бедняков на этом заканчивалось. Дети, чьи родители могли оплатить дальнейшее обучение, начинали посещать гимнасии, где платные учителя преподавали литературу, музыку, а позже и гимнастику. Ученики читали в школе стихи лучших поэтов и учили на память стихотворения, содержащие полезные советы и наставления. Чтобы дети запомнили какой-либо текст, учитель сначала произносил текст по частям, а они повторяли за ним стих за стихом или фразу за фразой.

Большое значение в воспитании играла музыка. Единственными известными нам древнегреческими инструментами были лира и флейта. Умение игры на них должно было украшать человека.

С четырнадцати лет юноша-грек начинал заниматься гимнастикой. Главными упражнениями были борьба, метание дротика и копья, бег, прыгание. Самым древним и почитаемым упражнением была борьба. Она требовала одновременно силы и присутствия духа, смелости и ловкости. Борьба происходила либо в грязи, которая делала смазанные маслом тела атлетов еще более скользкими, или в пыли, которая, наоборот, позволяла крепче ухватить противника. Цель борца заключалась в том, чтобы повалить своего соперника на обе лопатки, не нанося ударов.

Другим старинным упражнением был бег, укреплявший мускулы ног и развивавший легкие. Бегали на разные дистанции от одной до двадцати четырех стадий (соответственно 185 и 3840 метров). При прыжках дети часто употребляли гири. Они применялись для увеличения веса и удлинения прыжка: в момент прыжка руки с гирями выносились вперед и тянули за собой атлета.

Важную роль играло и метание дротика и диска. При броске дротика в цель одной силы было недостаточно. Надо было верно оценить расстояние до цели и суметь попасть в нее. Диск представлял собой бронзовый круг различной величины. Его бросали как в длину, так и в высоту. Помимо этих упражнений, существовали различные игры с мячом и кулачные бои. Юношей обучали также и военному искусству, а детей из обеспеченных семей – верховой езде.

Самый блестящий период в истории Афин связан с именем Перикла. В середине V в. до н. э. Афинское государство достигло своего расцвета. Перикл не был создателем демократической системы правления в Афинах, но он сумел воспользоваться ее плодами и тем воодушевлением, которое охватило афинских граждан после победы над персами. За время правления Перикла было сделано так много, что этот период получил название «век Перикла». А длился этот период всего лишь пятнадцать лет.

Перикл (ок. 490 до н. э. – 429 до н. э.) – политический деятель Древней Греции, стратег Афин (444/443—429 до н. э.), участник Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.), сын Ксантиппа, победителя при Микале, и Агаристы, племянницы Клисфена. Он начал свою карьеру воином, а затем вступил на политическую арену.

Бюст Перикла. Римская копия с греческого оригинала

Несмотря на знатность своего происхождения, Перикл примкнул к демократической партии. Его первым делом стало выступление против главы аристократической партии по поводу их действий во Фракии.

Перикл был другом вождя демоса Эфиальта, и, по некоторым сведениям, именно ему принадлежит инициатива реформы ареопага, проведенной Эфиальтом и положившей конец господству этого учреждения. Со смертью Эфиальта руководство демократической партией перешло к Периклу.

В это время на первом плане стояла борьба с внешними врагами, требовавшая страшного напряжения сил. В Египте Афинам пришлось воевать с персами, а на территории самого Пелопоннеса – с Коринфом, Эпидавром, Эгиной, а затем со Спартой.

В 457 г. до н. э. Перикл участвовал в битве при Танагре, в которой афиняне были побеждены спартанцами.

Когда под влиянием этой неудачи обнаружилось желание граждан вернуть изгнанного посредством остракизма во время борьбы из-за реформ ареопага Кимона, Перикл пошел навстречу народному желанию и сам внес предложение о возвращении своего соперника из изгнания ранее срока.

Когда спартанцы, вопреки заключенному в 451–450 гг. перемирию, вторглись в Среднюю Грецию, чтобы помочь дельфийцам против фокидян, Перикл сразу же после их удаления возвратил фокидянам обладание дельфийским святилищем.

Вскоре в Беотии поднялось восстание против афинского господства. Толмид, поспешивший туда вопреки совету Перикла с небольшими силами, пал в 447–446 гг. до н. э. в битве при Коринфе, окончившейся поражением афинян.

Затем восстала Евбея, отложилась Мебара, а спартанцы вторглись в Аттику. Действуя с большой осторожностью, Перикл достиг отступления спартанцев, не вступая в битву, что объясняли подкупом. После этого Перикл направил все силы на покорение Эвбеи, которая подчинилась афинянам.

В 445 г. до н. э. между Афинами и Пелопоннесским союзом был заключен Тридцатилетний, т. н. Периклов, мир, по которому афиняне отказались от всего, что принадлежало им в Пелопоннесе, и возвратились к тому положению, которое занимали до войны.

Главную силу Афин Перикл видел во флоте, на который он обращал особое внимание. При нем афинский флот состоял из трехсот триер. Перикл ввел в практику морские маневры, происходившие ежегодно в течение восьми месяцев.

Сухопутное войско состояло при Перикле из 29 тысяч гоплитов, тысячи всадников, двухсот конных и 1600 пеших стрелков.

Внешняя политика Перикла была направлена к расширению сферы влияния Афин и к упрочению и охранению существующего положения. Он был противником рискованных предприятий, от которых старался удержать афинян. Борьба с Персией прекратилась. Экспедиция Перикла к Херсонесу Фракийскому имела целью лишь оказать помощь местным грекам. Экспедиция на Понт, предпринятая им во главе многочисленного флота, имела целью, кроме того, показать во всем блеске могущество Афин, подчинить их протекторату припонтийские города и упрочить торговые связи, что было особенно важно, так как из понтийских стран Аттика получала необходимый для нее хлеб и другие продукты.

На западе заключены были договоры с Эгестой (еще около середины V в. до н. э.), а затем, накануне Пелопоннесской войны, – с Регием и Леонтинами.

Перикл сделал попытку созвать в Афинах национальный конгресс из представителей греческих городов, но эта попытка не удалась из-за противодействия Спарты.

Зависимость союзников от Афин усилилась, а союзная казна с острова Делоса была перенесена в Афины. Общая сумма фороса (дани) перед Пелопоннесской войной равнялась шестистам талантам.

Однако союзники были недовольны своей зависимостью от Афин. В 450–449 гг. до н. э. произошли смуты в Милете, в 440 г. до н. э. восстал Самос, бывший автономным союзником и имевший сильный флот. В восстании принял участие и Византий.

Перикл, разбив союзный флот у Трагии, осадил Самос, но, несмотря на применение усовершенствованных орудий, прошло около девяти месяцев, прежде чем Самос сдался, обязавшись выдать флот, срыть стены, дать заложников и уплатить контрибуцию.

Пока Афинам не угрожал внешний враг, они могли справляться с недовольными союзниками, но с началом Пелопоннесской войны опасность увеличилась.

Когда Керкира, вступившая в столкновение с Коринфом, обратилась к Афинам в поисках союза, Перикл доказал афинянам необходимость этого союза, поскольку Керкира обладала сильным флотом и занимала важное географическое положение на пути в Италию.

До тех пор старавшийся сохранить мир, Перикл высказался теперь в народном собрании против требований спартанцев, видя в них лишь предлог к заранее решенному разрыву. Он старался ободрить афинян, указывая на их богатые средства и сильный флот, и предостерегал лишь от рискованных предприятий. Согласно его совету, афиняне отвечали, что «сами они войны не начнут, но с тем, кто начнет ее, будут сражаться».

К общим соображениям в пользу войны у Перикла добавились и мотивы личные. Положение его в Афинах начало колебаться, против него была самая крайняя демократическая партия. Перикл мог надеяться, что война отвлечет внимание от внутренней борьбы. Он отказался от мысли защищать Аттику и предложил действовать наступательно на море и блокировать флотом Пелопоннес.

Но уже в первый год войны была захвачена союзная с Афинами Платея. На следующий, 430 г. до н. э. в Афинах появилась чума, и народом овладело отчаяние. Перикл пошел с флотом к восточному берегу Пелопоннеса, но из-за эпидемии вынужден был вернуться. Этой неудачей воспользовалась оппозиция, выступившая против Перикла, который, по ее мнению, стал виновником войны, принесшей столько бедствий.

Перикл был забаллотирован при выборах в стратеги, обвинен в растрате общественных денег и присужден к штрафу.

Вскоре он вновь был выбран в стратеги, но прежнее влияние к нему не возвратилось, и год спустя Перикл скончался.

Перикл на смертном одре. Художник Э. Залан

Перикл был блестяще образован. Его учителями были философы Анаксагор и Зенон, теоретик музыки Дамон. Как свидетельствует Плутарх: «Перикл настраивал свою речь как музыкальный инструмент, в тон укладу жизни и высокому образу мыслей». Перикл начинает заниматься политикой только в конце 60-х годов V в. до н. э. До этого знатный по происхождению (отец – из рода Бузигов, наследственных жрецов, мать – из рода Алкмеонидов). Перикл боится известности и популярности, чтобы избежать изгнания остракизмом. В дальнейшем в противовес Кимону, защищавшему интересы аристократии, Перикл старается завоевать симпатии простого народа. Этому помогла преданность Перикла родному городу и безупречная личная честность. Люди, зная, что по рождению Перикл был аристократ, могли видеть его идущим лишь по одной дороге – на площадь и в Совет. Перикл не принимал приглашения на пиры, дабы не потерять уважение народа.

Роль Перикла усилилась после того, как Кимон был изгнан остракизмом. Перикл в качестве стратега участвует в нескольких военных экспедициях – на остров Евбея, в Херсонес Фракийский, на остров Самос. В это же время он активно выступает в Народном собрании, приобретая все большую популярность. По его инициативе был заключен мир с персами (449 г. до н. э.), Тридцатилетний мир со Спартой (445 г. до н. э.).

Бессменное правление Перикла началось после 443 г. до н. э. До 430 г. до н. э. он ежегодно переизбирался на должность первого стратега. Однако Перикл не был тираном. Народное собрание принимало решение, не испытывая никакого давления со стороны первого лица государства. Перикл не мог заставить демос принять то или иное решение, он должен был действовать лишь силой убеждения.

Перикл не преследовал своих политических противников. По свидетельству Плутарха, народный герой, умирая, на похвалы своих друзей ответил, что самой главной своей заслугой считает то, что ни один афинянин не носил траур по его вине.

Во время своего правления Перикл ввел многие новшества. Основным из них было введение оплаты службы должностных лиц. Это давало малоимущим гражданам Афин возможность заниматься политикой. Это было так необходимо афинской демократии, что уже после Перикла за посещение Народного собрания была введена плата. Аристократы выступали против этих нововведений, заявляя что они развращают народ.

При Перикле в Афинах развернулось грандиозное строительство. На строительных работах были заняты как высококвалифицированные мастера (архитекторы, скульпторы), так и бедняки, работавшие грузчиками и погонщиками.

На Акрополе был воздвигнут знаменитый Парфенон, над созданием которого работали Фидий, Калликрат и Иктин. Украсили мраморную лестницу, по которой на Панафинеи торжественная процессия шла на Акрополь. Для учрежденных Периклом музыкальных состязаний было построено специальное здание – Одеон. Статуи Афины работы Фидия украсили Акрополь. Памятники искусства, воздвигнутые за очень короткий срок, долгое время украшали Афины, спасая их от разрушения завоевателями. Ведь поднять на них руку означало посягнуть на величие и славу всей Эллады.

Но строительство требовало больших средств. После того как союзная казна, якобы по соображениям безопасности, была перенесена в Афины, ее стали тратить на нужды не только союза, но и самих Афин.

Фидий показывает фриз Парфенона своим друзьям. Художник Л. Альма-Тадема

Еще одним нововведением Перикла была система так называемых клерух – поселений афинян на землях союзников. Клерухи, сохраняя афинское гражданство, защищали интересы прежде всего самих Афин. Клерухами становились, как правило, те, кому не хватало земли. Эту землю афиняне получали за пределами Аттики, что препятствовало возникновению внутренних смут. Число клерух достигало 10 000 человек.

В правление Перикла возросло и число государственных и общенародных празднеств. Им сопутствовали состязания и жертвоприношения, что сплачивало афинян. При Перикле государство выделяло беднейшим своим гражданам т. н. зрелищные деньги, которые шли на оплату театральных билетов. Театр играл большую роль в жизни афинян.

Несмотря на то что большинство афинян любили и уважали Перикла, олигархическая оппозиция пыталась поколебать его авторитет. Для этого Аспасию, жену Перикла, обвинили в неблаговидном поведении и сводничестве. Только личное заступничество Перикла, умолявшего афинских судей, спасло Аспасию от сурового приговора. Кроме того, нападкам подвергся близкий друг Перикла – знаменитый скульптор Фидий, обвиненный сначала в присвоении и растрате золота и слоновой кости, а затем в том, что изобразил на щите статуи Афины себя и Перикла. Фидий был брошен в тюрьму, где и умер.

Перикла обвиняли также в слишком суровом обращении с союзниками, расходовании союзных взносов на нужды Афин. Тем не менее афинским аристократам приходилось считаться с тем, что афинское влияние на союзников усилилось. Сильный афинский флот обеспечивал безопасность плавания в Эгейском море. Это способствовало развитию торговли.

Смелый и решительный Перикл в отношениях с другими государствами был осторожен и сдержан. Понимая, что после поражения персов основная опасность Афинам исходит из Спарты, Перикл завершил строительство Длинных стен, протянувшихся от Афин до морского порта Пирей. Не рискуя применять военную силу, Перикл распространял влияние Афин при помощи дипломатии.

Постепенно Афины и Спарта все более отдалялись друг от друга. В конечном счете это привело к Пелопоннесской войне. Вскоре после ее начала Перикл ушел с политической арены, а затем и из жизни. Он не дожил до сокрушения мощи Афин, краха ее морского флота. Перикл навсегда остался в памяти афинян и всех греков.

При имени любимой Периклом Аспасии (что по-гречески означает любимая) возникает перед мысленным взором и напевом в душе нечто нежное, щемящее, утонченное. Такой именно и вошла в историю верная подруга великого стратега, та единственная женщина великого афинянина, ради которой он, как и подобает настоящему мужу (понятие употребляется не в контексте супружества, а в оценочном сопоставлении), был готов на невозможное.

Но память избирательна, и человечеству свойственно творить красивые легенды. С Аспасией произошло точно так же. Разумеется, она была такой, какой зафиксировала ее коллективная память человечества. Однако для того, чтобы стать столь изящным и красивым мифом, реальной Аспасии-женщине пришлось истоптать немало горьких дорог реальной жизни, которые и в Древней Греции отнюдь не были простыми. А были обычно тяжкими. Именно эти тяготы и пришлось побеждать прекрасной Аспасии каждодневными усилиями. И, победив, засверкать одним из самых ярких алмазов в созвездии воистину великих женщин мировой истории.

Великих женщин, великих жен, великих куртизанок, прелестниц, обольстительниц; великих искусительниц рода мужского, коварных искусниц своей женской сути.

Горе мужчине, когда он сталкивается с опытной и неглупой своим природным умом женщиной. Шансы на спасение и самоуважение его ничтожны. Он может лишь покорно следовать воле пленившего его. Но в сотни раз горше его участь, если вдобавок ко всему женщина еще и умна в обыденном понимании этого слова. Сила ее естественного коварства возрастает многократно, и этот клокочущий лавой эмоций ураган сметает как легкую пыль все преграды на своем пути.

Именно таким будет победный путь Аспасии. Усилившей свою суть умом, красотой и навыками своей профессии. Подобной триаде никто и ничто не в силах противостоять. Коварство как обыденность, как потребность и как профессия – что может быть сильнее этого? Которое зачастую даже и не нужно явно обнаруживать – о нем и так все знают, все помнят, все опасаются и все готовы заранее смириться. Как с мощью дракона у Шварца, который отнюдь не каждый день дышал огнем на своих подданных. Просто все знали и помнили, что он может это сделать в любой момент.

Коварство чаровниц и прелестниц воспевается веками. Но задумывались ли воспевающие его, насколько это они делают по собственной инициативе, исходя из своего радостно-мучительного опыта? И насколько – по инициативе своих очаровательных кукловодов. Дабы род человеческий, мужской никогда не забывал своих героинь. И своего кнута, которым так быстро и привычно можно загнать всех бунтующих и сомневающихся в надлежащее стойло.

Подобное умозрение актуально для всех времен и для всех народов, но особенно, быть может, для Древней Греции, в которой за все время лишь в единственной был выведен тип профессиональной повелительницы мужчин, коварно-утонченной гетеры. И расцвет этой селекции падал как раз на эпоху нашей героини.

Время жизни Аспасии – это V век до нашей эры. Греция этой эпохи переживала свой расцвет. Позднее ее назовут «золотым веком», «веком Перикла», отдавая должное тому человеку, который немало сделал для процветания эллинов. Греция представляла собой в это время конгломерат городов-государств (полисов), временами друживших друг с другом, временами враждовавших. Перикл родился в Афинах, Аспасия – в Милете.

Аспасия на Пниксе. Художник Г. Холидей

Афины были крупнейшим и богатейшим городом Греции, общепризнанным лидером во всех областях жизни, включая и умственную. Милет, чья слава и богатство зиждились на прошлых военных удачах, в эти годы был одним из процветающих эллинских городов, хотя и уступал Афинам во всем. Но им уступали все, так что Милет заслуженно гордился своей промышленностью, своей торговлей, своими знаменитыми на всю Грецию философами – Фалесом, Анаксимандром, Анаксименом. И своими куртизанками, гетерами, слава о которых также гремела по всей Элладе.

Сим дамам, как и прочим милетцам, был свойствен дух предприимчивого романтизма. Недаром именно выходцы из Милета основали свои колонии на Черном море – Синопа, Абидос, Томы, Кизик, Ольвия, и первую колонию в Египте – Навкратис. Местные же гетеры не чурались навещать с деловыми и дружескими визитами иные полисы, где были с восторгом принимаемы.

Естественно, мужчинами, ибо женщина, общающаяся с гетерой или вульгарной куртизанкой, навсегда теряла свою репутацию. Мужчины – иное дело. Собственно, гораздо большее время они и общались лишь с подобного рода дамами. Так уж исторически сложилось, что общегреческая мораль узаконила мужскую неверность, и в следующем – IV веке до н. э. один афинский оратор с гордостью так подведет итог по этому вопросу: «У нас есть куртизанки для развлечения, любовницы, чтобы о нас заботиться, и жены, чтобы рожать законных детей».

Конечно, здесь, как и в каждой публичной речи и писании, есть элемент риторики и некоего обобщения, но суть отражена верно. Мужчины, если так можно выразиться, вели рассеянный образ жизни – рабовладельческая демократия, констатировавшая, что труд унижает свободного гражданина, способствовала этому. Поэтому на долю мужчин оставались публичные собрания, где смешивалась политика с демагогией, и публичные тоже дома, которые, по обычаю, уже давно ставшему негласным законом, посещались открыто, в компании. Так же открыто приобретали и любовниц. И считалось, что ни то ни другое не унижает достоинство ни главы семьи, ни его супруги, жившей своей обособленной женской жизнью, в которой господствовал примат черт образцовой супруги – послушание, верность, скромность.

Она вела дом, где считалась полной хозяйкой, в дела которой мужчина-муж считал глупым и нелепым вмешиваться. Ксенофонт в своем сочинении «Экономия» отмечал, что дело мужа зарабатывать деньги, занятие же жены – тратить их. Немного позднее он сравнивает жену с царицей пчел: «…она остается в улье и посылает пчел на работу. Она принимает то, что пчелы приносят ей, и сохраняет провизию до того времени, когда она понадобится. Она руководит настройкой ячеек, она заботится о том, чтобы был накормлен новый рот».

Так что жены занимались хозяйством, воспитанием детей, туалетом (несколько раз в день – купания, душение благовониями, смачивание волос в эссенции, с дальнейшим осыпанием золотой пудрой; она белит и румянит щеки и губы, подводит брови и ресницы), присмотром за домашними животными, прогулками, поездками и визитами к подругам, театральными развлечениями, участием в многочисленных религиозных празднествах.

Словом, женщины живут полнокровной жизнью. Только обособленной от жизни мужчин – кроме мужа и ближайших родственников, никто не переступал порога женской половины в доме, пиры давались ими в своем кругу. Когда кого-нибудь принимал ее муж, то жена уходила к себе. На этих пиршествах дозволялось быть лишь гетерам-куртизанкам. По этому поводу вспомним небезызвестного Демосфена, который, как-то доказывая, что одна женщина является особой легкого поведения, упомянул перед судом присяжных: «она ужинала и пила вместе со Стефаносом (ее мужем. – Примеч. авт.) и его друзьями, как настоящая куртизанка».

Поэтому желающим поболтать за кубком с прекрасной дамой надлежало двинуться к гетерам. Там мужчин ожидала непринужденность обстановки, дружеское застолье, милый женский щебет. Правда, редко кто из гетер мог сохранить верность тона при подобном общении – разговор их довольно быстро становился из утонченного наглым (дама понимала, что от нее ждут, и давала понять, что ей ясно и это, и все остальное). Но были такие разумницы, которые могли привлекать к себе одной лишь беседой. И эллины, пресыщенные всеми видами развлечений, зачастую предпочитали подобную беседу всему остальному. И слава о подобных искусницах широко шагала по свету. Самой же известной из подобных гетер-златоустов и была Аспасия.

Свою карьеру куртизанки она начала в Милете, соблазненная примером знаменитой гетеры Таргелии, ставшей к тому времени легендой. Таргелия, бывшая такой же редкой красавицей, как ныне Аспасия, дарила своей любовью только самых высокопоставленных эллинов (включая и четырнадцать градоначальников), умерла же женой тирана в Фессалии. Пример достойный того, чтобы задуматься той, кто, не обладая богатством, но имея красоту, разум, образованность, желает любыми путями достичь с помощью этого наибольшего благополучия.

Так что, начав в Милете подобную жизнь, Аспасия скоро добилась всеобщей известности как гетера весьма благоразумного поведения, часто неприступная и дарящая свою любовь только лучшим гражданам города. Лучшим и по богатству, и по уму, и по внешнему облику. Ибо ее красота и ум позволяли ей выбирать – у ее ног и так роилась тьма изнывающих от страсти поклонников.

Вскоре слава о ней перешагнула границы родного города, а вслед за ней эти границы перешагнула и сама гетера – она переехала в Мегары, где репутация лучшей гетеры Милета сулила еще большие дивиденды. Но скоро ей здесь наскучило. Наскучило дарить свои ласки за золото, ибо его было скоплено уже достаточно для безбедной, хотя и достаточно скромной жизни. Ей хотелось испытывать к своим любовникам хотя бы какое-нибудь чувство, отличное от корысти. А подобное при такой жизни, естественно, может случиться довольно редко. То есть постепенно она поняла, что дарить свой разговор она еще готова, себя же – уже нет. И тогда – после некоторого размышления – она решила еще раз поменять место жительства и перебраться в Афины.

Там, где было средоточие интеллектуальной жизни Эллады, она была уверена, что за хорошую плату сумеет продать свое красноречие. Но, как женщина практичная, она решила не отказываться целиком и от своей старой профессии. Просто немного ее видоизменить – она решила отныне не сама продавать свои ласки, а продавать чужие лобзания. Иными словами, она стала содержательницей публичного дома. С рафинированно-интеллектуальным философским антуражем.

Слово «философия» здесь не случайно, ибо, действительно, кроме красоты, молодости, природного ума и образованности эта удивительная женщина обладала философским складом характера, и тот метод, что ныне зовут «сократовским» – это, по сути, метод Аспасии, о чем ясно говорили современники.

До нас дошел образчик ее философских бесед, когда путем точно поставленных вопросов собеседник сам приходит к необходимым выводам. Однажды гетера-философ беседовала с историком Ксенофонтом и его женой.

– Скажи мне, жена Ксенофонта, – начала Аспазия, – если твоя соседка имеет лучшее золото, чем ты, которое ты желала бы иметь, ее или свое?

– Ее.

– А если она владеет платьем и другими женскими украшениями большей ценности, чем твои, желала бы ты иметь ее или свои?

– Конечно, ее.

– Ну а если она имеет лучшего мужа, чем ты, желала ли бы ты иметь своего мужа или ее?

Жена Ксенофонта покраснела, а Аспасия обратилась уже к самому Ксенофонту, слегка обеспокоенному направленностью предшествующего диалога:

– Скажи, пожалуйста, если у твоего соседа имеется лучшая лошадь, чем у тебя, которую лошадь ты желал бы лучше иметь?

– Его.

– А если его участок земли лучше твоего, который из двух участков ты желал бы лучше иметь?

– Конечно, лучший, – без колебаний ответил спрашиваемый.

– А если он имеет жену лучше твоей, которая из обеих была бы для тебя приятнее?

Теперь смешался и Ксенофонт. Оглядев супругов смеющимися глазами, Аспасия, помолчав, сказала:

– Так как каждый из вас не отвечал мне именно только на то, на что, собственно, я желала ответа, то я скажу вам, что вы думаете оба: ты, жена, желаешь наилучшего мужа, а ты, Ксенофонт, желаешь обладать избраннейшей из женщин. Следовательно, если вы не можете прийти к заключению, что на свете нет наилучшего мужа и избраннейшей жены, то, однако, наверное вы признаете предпочтительнее себя быть супругом возможно лучшей женщины, а ей принадлежать возможно лучшему супругу.

Попахивает софистикой, но довольно мирной. Однако эти диалоги будут несколько позднее, пока же Аспасия, которой не было еще и двадцати пяти лет, где-то в 450 году до н. э. приезжает в Афины и поселяется здесь навсегда.

Ее дом быстро становится одним из самых желанных для всех мужчин города. Да и не удивительно, ибо в Афинах было создано, казалось, все возможное и невозможное для преуспевания гетеры, и особенно такой.

Впрочем, и остальным искательницам приключений, любви, удовольствия и богатств жилось в Афинах, прямо скажем, не плохо. Они могли вести какой угодно образ жизни – это никого не заботило. Главное было не задерживаться с уплатами налогов: метайхион – как иностранка (вообще же, коренных гражданок, занимающихся сим ремеслом в каждом городе было немного, в основном – пришлый элемент) и парнихион – как куртизанка; не оскорблять порядков города, не противодействовать правилам безопасности, не устраивать скандалов в храмах и не присоединяться к толпе женщин и девушек во время народных церемоний. В остальном они пользовались полной свободой. К ним, как на ночной огонек летят обитатели леса, устремлялись художники, поэты, философы – поговорить, отойти душой и телом, найти модель для статуи (и никого не задевало потом, что в изображении бессмертной богини проглядывали черты жрицы любви).

Так было и с Аспасией. На нее началась некая мода – послушать ее, полюбоваться ею, развлечься с ее девочками стало хорошим тоном для афинской элиты – денежной и умственной. Число ее поклонников стремительно увеличивалось. И одним из первых и самых преданных – на долгие годы – стал Сократ. Девятнадцатилетним юношей впервые он переступил порог дома гетеры и навсегда оставил здесь свое сердце. Живший через сто лет поэт Гермезианак, собиравший сведения о биографии великого философа, писал: «Какой огонь зажгла гневная Киприда (богиня любви Афродита, по преданию, родилась на Кипре. – Примеч. авт.) в мудром Сократе! Каждый раз, идя для поучения в дом Аспасии, Сократ из глубины души изгонял мелкие заботы и бесконечно углублялся в перипетии беседы».

Аспасия в окружении древнегреческих философов. Художник М. Корнель Младший

Но как настоящий гурман и будущий философ не был эгоистом – и то, что доставляло ему острое наслаждение он хотел сделать доступным и для своих друзей. Их было немало, включая и Перикла.

Главе Афинской республики стратегу Периклу уже перевалило на пятый десяток. Он был довольно нелюдим и, как о своем достоинстве, любил говорить, что всегда ходит в Афинах лишь по двум направлениям, да и то по делам общества, – на площадь и в совет. Брак его, заключенный, кстати говоря, не так давно, был сер и монотонен – брак по обязанности, а не по любви. Равно, как и двое сыновей. Нелюдимость была связана еще и с привычкой-потребностью не уронить своего достоинства, что могло повредить политической деятельности. Значит, главное – давать меньше поводов для злословия. Соответственно – минимум контактов, кроме необходимых. И так сочинители комедий, игравшие в то время некое подобие современной докучливой прессы, любительницы порыться в грязном белье великих, частенько треплют его имя, не брезгуя даже обыгрывать его физический недостаток – непропорционально длинную голову (вот почему он разрешал изображать себя лишь в шлеме, сдвинутом на затылок, – маскировал длину головы). И вот такой нелюдим дружил с мальчишкой Сократом – чувствовал в нем тот огонь, в котором куются великие умы, и любил его ради его будущего.

Сократ и убедил своего излишне серьезного друга немного развеяться. Хотя сделать это было весьма не просто, ибо тот всегда принципиально отвергал все приглашения на пиршества и за долгие годы был в гостях всего один раз – на свадьбе у своего двоюродного брата Евриптолема, да и оттуда ушел в самом начале трапезы. Но тут он как будто чувствовал некий перст судьбы – и согласился. И не жалел об этом потом ни одного дня – до самой смерти.

Он увидел женщину, которая соединила цветущую юность внешнего облика с холодностью ума философа. Увидел – и погиб. В буквальном смысле любовь с первого взгляда. Он, забыв о возможных пересудах, начал бывать у гетеры практически каждый день. И если ее прочие гости, вкусив от ее ума, не отказывались и от вкушения иных радостей этого щедрого на удовольствия дома, то Перикл ко всему здесь – за исключением хозяйки, с которой он не спускал восхищенных глаз, – был абсолютно и искренне равнодушен.

Женщине всегда льстит обожание. Когда же ее обожатель – первый человек в государстве, умный, богатый, один из лучших ораторов Афин, то поневоле начинаешь думать о нем все теплее и теплее. Разумеется, если не почувствуешь с первого взгляда к нему инстинктивную неприязнь. Аспасия к Периклу ее не почувствовала. Она начинала чувствовать к этому хмурому мужчине, тщательно скрывающему под непроницаемой маской-броней беспристрастного спокойствия душу, жаждущую тепла, нечто иное. И инстинктивно удвоила свое умение нравиться. Но этого, собственно, можно было и не делать. Ибо Перикл уже любил так, что вряд ли возможно сильнее. И вскоре произошло неизбежное, современниками и потомками оцениваемое различно. Поэт Кратинус писал: «Распутство создало для Перикла Юнону-Аспасию, его защитницу с глазами собаки». Оставим на лирической совести стихотворца определение средства, с помощью которого Аспасия добилась победы. Но, возможно, это не победа Аспасии, а, наоборот, – Перикла? Лишь поясним, что Перикла прозывали «олимпийцем» за его спокойствие и властность, напоминавшие грекам характер их верховного божества – Зевса. Юнона же в римской мифологии – это то же самое, что Гера в греческой – супруга Зевса. Отметим и то, что Кратинус называет Аспасию защитницей стратега, отдавая все же дань ее заслугам в его жизни. И хочется думать, что глаза собаки – это любящие глаза, весьма выразительные и искренние.

Захваченный своим доселе не испытываемым чувством, Перикл не захотел – даже формально – делить свое сердце: в 449 г. до н. э. он разводится со своей женой, к которой никогда ничего, кроме равнодушия, не испытывал и, как ее опекун (для замужней женщины муж всегда выступал в этой роли), выдал ее вновь замуж.

Сам же перевез к себе Аспасию, которая, несмотря на всю свою самостоятельность, явно ничего не имела против подобного насилия над ее личностью. Через пять лет она родит ему сына – Перикла-младшего, которого все будут признавать его сыном, хотя в глазах афинян Аспасия не была женой стратега. Ибо между Афинами и Милетом не существовало эпигамии – договора, признающего законность браков между гражданами этих государств.

Казалось, в дом Перикла вошла сама жизнь – так здесь стало людно, шумно, весело. К нему, но больше, наверное, все-таки к Аспасии начали приходить поговорить, поспорить, пообсуждать государственные и даже семейные дела. Когда Сократа, с каждым годом становящегося все более известным как философ, спрашивали в полушутку-полусерьезно, как воспитать хорошую жену, он однозначно отвечал:

– Все это гораздо лучше объяснит Аспасия!

Он до сих пор любил ее и продолжал как-то по-детски ревновать ее к Периклу. Хотя и видел, что они искренне любят друг друга, хотя и не мог принудить себя не ходить к ним в гости – шел туда на муку, но шел.

А Аспасия действительно любила поговорить на эту, непостороннюю для нее, тему. Она охотно и с жаром распространялась о том, как устраиваются и расстраиваются браки, как в самом деле воспитать из женщины добрую жену, мать и хозяйку, какова зависимость супружеского счастья от умения мужчины поднять жену до своего уровня развития. И счастливый вид Перикла свидетельствовал, что бывшая гетера была не только хорошим теоретиком.

И в другом она не ограничивалась лишь словами – она принесла в Афины более свободное обращение и более свободный тон своей родной Ионии в отношениях между мужчинами и женщинами. Она не чуралась бесед и застолий, в глазах города она была лишь любовницей стратега, а его друзья уважали ее гораздо больше, чем раньше законную его жену. Фактически она одновременно пользовалась свободой гетеры и почетом супруги. В их доме с Периклом она принимала гостей, что по афинским обычаям было для женщины недопустимым. Но эти гости почитали за счастье общение с нею, поверяя ей свои мысли и с подлинным почтением прислушиваясь к ее речам. Пожалуй, она первая да, наверное, и единственная женщина из всех афинянок, которая поддерживала любезное и благородное обращение с выдающимися деятелями. Сократ, учитель Перикла философ Апаксагор, знаменитый скульптор Фидий считали ее достойным партнером для бесед и хорошим другом.

Авторитет ее личности был так высок, что пробивал даже монолит обычаев – и к Периклу некоторые его друзья стали приходить с женами, дабы те имели возможность и счастье также пообщаться с Аспасией, всеобщей советчицей и наставницей.

Ее присутствие как-то незримо влияло и на всю атмосферу в полисе. Действительно, глупо считать женщину лишь существом второго сорта, служанкой, приспособлением для удовольствия, когда Перикл – не последний человек в Афинах – открыто счастлив своему общению с женщиной, а многие другие тоже вроде не глупые горожане, вхожие в дом стратега, никак не могут нахвалиться умом его хозяйки. И незаметно в поэзии потихоньку начинают пропадать женоненавистнические нотки, все чаще воспевается человеческое достоинство женщины, пробуждается интерес к ее внутреннему миру. Драматурги делают женщин главными героинями своих пьес, и они покоряют зрителей величием, самопожертвованием, мужеством, нравственной чистотой. Словом, греки взрослели и начинали понемногу понимать, что общество, его сила и жизнеспособность должны проверяться на отношении его членов к женщинам, старикам и детям. Самым слабым и беззащитным. Ставя их на второй план, возможно добиться временных успехов, но конец тогда будет еще более удручающ.

Перикл и Аспазия. Художник Х. Горнело

Сама Аспасия всегда была на первом плане – и в предыдущие периоды своей жизни, и сейчас. Ее связывала взаимная любовь с, как она прекрасно понимала, очень неординарным человеком: не было случая, чтобы, уходя из дома или возвращаясь в него, Перикл не поприветствовал Аспасию поцелуем. Наконец-то его дом стал тем местом, где он был счастлив. Он с радостью советовался с ней по всем вопросам – что тоже признак верный: открывать душу и планы хочется лишь любимому человеку. Перикл помнил слова Аспасии, сказанные ему сразу после решения жить вместе:

– Любишь ли ты меня настолько, что позволишь мне спасать тебя от себя самого? Захочешь ли ты выслушать мои советы, когда я увижу, что ты ошибаешься, и найдешь ли ты в себе силы принять мою правоту и поступить так, как я тебе подскажу? Если нет – то любовь наша кончится скоро. Я это знаю по своему опыту – я любила. Но не так, как я хочу любить тебя. Ты готов?

Помнил он и свой ответ:

– Готов.

И никогда в нем не раскаивался. Он принимал ее советы о политике, принимал ее помощь в составлении своих публичных речей, прислушивался к ее мыслям об искусстве, которые незаметно во многом становились и его мнением.

Таково же было преобразующее влияние прекрасной Аспасии и на избранный кружок группировавшихся вокруг их с Периклом дома. Только здесь (как и для всех Афин) на нее падал отсвет исключительного положения ее – перед богами – мужа. Но когда она бывала в ударе, то слушатели забывали обо всем и лишь впитывали ее речи.

Без нее не было бы Сократа, который, так же как и Платон, признавал себя учеником Аспасии. В платоновском диалоге «Менексен» Сократ воспроизводит речь Аспасии, выслушав которую Менексен говорит, что «Аспасию можно назвать очень счастливой, если она, будучи женщиной, в состоянии сочинять такие речи». Сократ отвечает ему: «Если не веришь, то следуй за мной и услышишь, как она говорит».

– Я часто встречался с Аспасией, – замечает Менексен, – и знаю, какова она.

Тот же Сократ отмечал, что у него была не плохая учительница в риторике, а такая, которая сделала хорошими ораторами многих других и даже Перикла, – Аспасия (Платон упоминает, что знаменитая речь Перикла, произнесенная им над павшими воинами в первый год Пелопоннесской войны, создавалась не без помощи Аспасии).

Она вела философские беседы с Анаксагором, рассуждала о политике с Хариносом, о гигиене с Гиппократом, об эстетике с Фидием. Государственные деятели и философы, поэты и художники, общаясь с ней, испытывали подъем духа и интеллекта. Ее утонченность, остроумие и вкус делали беседы с ней некием наслаждением. По описанию Сократа и его ученика Эхинея она отличалась сильным умом, глубокими познаниями в общественных делах, тонким политическим тактом, быстрой сообразительностью и необыкновенной верностью суждений. Платон отмечал, что он, подобно Периклу и многим другим, обязан Аспазии возбуждением в нем умственной деятельности и к тому же развитием ораторского искусства. Сократ называл ее своей наставницей, которой он стремился подражать в проницательности ума и в изяществе речи, в применении диалектики и в искусном овладении диалогом.

Когда однажды к нему обратился знакомый с просьбой подыскать ему друзей и, следовательно, отозваться о нем с лучшей стороны, Сократ ответил просителю:

– Когда-то Аспасия говорила мне, что свахи отлично способствуют устройству удачных браков, если в своих похвалах они недалеко отступают от истины; лишь только они преувеличивали или лгали, то своей ложью причиняли только несчастие, вследствие чего оба обманутых супруга начинали ненавидеть друг друга и виновницу их брака. Я разделяю с ней это убеждение и, думаю, потому, Критобул, что также не имею ничего сказать в твою похвалу, что не было бы согласно с истиной.

Дом, где царила Аспасия, был средоточием всех умственных и художественных устремлений Афин. Здесь собирались корифеи философии, науки, поэзии и архитектуры, живописи и музыки; государственные и военные деятели. Словом, здесь собиралось лучшее общество города, и попасть сюда для многих и многих было чуть ли не главной целью в жизни. Но проникали немногие, уделом же остальных были злоба и зависть, кои находили свое выражение в бесконечном потоке злословия, выплескиваемого на Аспасию и Перикла. Политика в данном случае перемешивалась с уязвленным тщеславием. И тогда, и позднее. Так, Кратин, думая уязвить Аспасию, писал:

Геру Распутство рождает ему,
наложницу с взглядом бесстыдным.
Имя Аспасия ей.

Эвполид выводит в «Домах» Перикла, который в пьесе спрашивает о своем сыне от Аспазии:

– А незаконный-то мой жив?
На это тут же отвечает Миронид:
– Да, был бы мужем он давно.
Но срам страшит его: блуднице он родня.

Комедиографы именуют ее новой Деянирой (женой Геракла, погубившей мужа), Омфалой (царицей Лидии, у которой Геракл, будучи в рабстве, выполнял женскую работу).

Но у нее уже была и иная слава: Кир II Младший, боровшийся за персидский трон со своим братом Артаксерксом и погибший в 401 г. до н. э., назвал свою самую любимую наложницу, которая раньше носила имя Мильто, Аспасией, надеясь хоть так обладать самой блестящей женщиной эпохи.

Она же по-прежнему безраздельно царила в сердце Перикла. И потихоньку начала вмешиваться в большую политику. В 442 г. между ее родным городом Милетом и Самосом возник территориальный спор. Войско милетцев было разбито, и тогда они подали жалобу в Афины, поскольку и Самос, и они признавали гегемонию Афин. Но на этот раз благоразумие изменило самосцам, и они объявили о своей независимости. По совету Аспасии Перикл настоял на военном походе на Самос.

Все считали, что Аспасия подала такой совет, так как желала помочь родному городу и показать милетцам свое могущество в Афинах. На самом же деле она – как и Перикл – поняла всю опасность прецендента отпадения города из-под гегемонии Афин. Чего, к сожалению, не поняли остальные. Зато они прекрасно запомнили, что Аспасия сопровождала мужа в этом девятимесячном походе и даже по старой дружбе захватила с собой несколько гетер, неплохо заработавших во время осады.

Эти подружки были своего рода лакмусовыми бумажками для Аспасии. Ибо, как женщина умная, она понимала, что со временем любая большая любовь обрастает жирком привычки и хотела деликатными хирургическими вмешательствами снять подобные наросты. С этой целью она начала предоставлять возможность Периклу согрешить – дабы он мог потом покаяться и лишний раз убедиться, что лучше ее, Аспасии, ему нигде не найти.

Она попросила Фидия принимать у себя почаще Перикла, когда туда приходят натурщицы. И сама начала активно приглашать в гости очаровательниц – свободных и рабынь, куртизанок и замужних матрон. И завела служанок, умеющих играть на флейте и отличающихся бойкой резвостью. Действительно, Перикл несколько раз попробовал запретного для него ранее удовольствия и еще раз решил для себя, что лучше Аспасии ему не найти. Собственно, и на связи-то эти он пошел больше из любви к своей единственной женщине, дабы погасить слухи о том, что она опаивает его любовной отравой, так что он не может больше ни на кого и смотреть. Теперь он доказал всем, что может и вернулся в ласковые объятия Аспасии, которая, думая что удался ее план, была нежнее, чем обычно, со своим Периклом.

Перикл и Аспасия в мастерской Фидия. Художник Л.-Г. Леру

Казалось, что их счастье будет длиться вечно. Но так ведь кажется всегда, нить же судьбы в руках жестоко-любопытных богов, любящих подшутить над человеком. Перикл слишком у многих в Афинах вызывал завистливую ненависть, и теперь недоброжелатели решили посчитаться со стратегом. Они начали исподволь – с обвинений не его, а его ближайшего окружения – Анаксагора, Фидия. И – Аспасии. Фидия обвинили в хищении золота при изготовлении статуи, и хотя скульптор доказал свою невиновность, он был заключен в тюрьму, где вскоре и умер. Почти одновременно с этим в собрании прошло решение о том, что люди, не верящие в богов или распространяющие учения о небесных явлениях, привлекались к суду, как государственные преступники. Это было ударом по Анаксагору, который открыто говорил, что солнце – это огненная масса, луна же – обитаемая планета. Не надеясь на благоприятное течение процесса против своего престарелого учителя, Перикл помог ему бежать из Афин. И тогда по нему ударили больше всего – Аспасия была обвинена в том же, в чем и Анаксагор, ибо на эту тему действительно много говорилось в их доме, и сводничестве – устраивании Периклу свиданий со свободными афинянками. За каждое обвинение ее могли приговорить к смерти.

Перикл предложил ей – как и Анаксагору – бежать из города, но Аспасия понимала, что, не придя на суд, она добьется лишь заочного приговора. Наверняка обвинительного, и тогда ей придется навсегда расстаться с любимым человеком. И она отказалась. Женщина не может сама по афинскому закону выступать в суде. За нее там выступал Перикл. Он произнес одну из лучших в своей жизни речей, и пораженные судьи впервые увидели в его глазах слезы, когда он говорил, насколько дорога ему эта женщина. Это настолько растрогало всех, что Аспасия была полностью оправдана.

Но враги Перикла не успокоились и начали открыто обвинять его в хищениях и финансовых злоупотреблениях во время управления им Афинским государством. Ему надлежало сдавать отчеты по этим позициям, но он не успел это сделать – началась Пелопоннесская война. Инициатором ее выступили Афины в лице Перикла, так что недоброжелатели утверждали, что война затеяна специально, дабы погасли разом все обвинения и против Аспасии, и против самого Перикла. Поговаривали, что причиной военных действий Афин против Мегар стало то, что мегарийцы хотели украсть двух куртизанок, которых Аспасия держала в своем доме. И вот милетянка рассердилась и настроила против Мегар Перикла. И подкрепляли позднее это утверждение Аристофаном:

Но раз в Мегаре пьяные молодчики
Симету, девку уличную, выкрали.
Мегарцы, распаленные обидою,
Двух девок тут украли у Аспасии.

Короче, система доказательств чересчур шатка: война назревала давно. Другое дело, что действительно вовремя. Но так казалось Аспасии и Периклу лишь первое время. Война началась в 431 году до н. э. На следующий год из-за скученности населения – естественное следствие войны – вспыхнула эпидемия сыпняка. Умерли сыновья Перикла от первой жены. Народное собрание Афин признало в воздаяние заслуг отца его сына – Перикла-младшего полноправным гражданином (до этого он был бесправным – из-за милетского происхождения Аспасии). Но отец недолго радовался – в 429 году эпидемия настигла и его.

Аспасия овдовела. Но жизнь еще не кончалась, и скоро мы видим ее наслаждающейся счастьем. С неким торговцем скотом Лизиклом. Аспасия предприняла попытку создать великого человека своими руками, считая себя к этому способной. Она не ошиблась. Не занимавший доселе никаких должностей Лизикл в начале следующего года уже был избран афинским полководцем и убит в бою в конце того же 428 года.

Несчастной женщине показалось, что она начинает приносить несчастье, и она отказалась от следующих попыток сотворения героев. Она стала жить почти затворницей, общаясь в основном с Сократом и историком Ксенофонтом. Шли годы.

Последний раз она возникает в анналах истории в 406 году. В этом году ее сын – стратег Перикл-младший в числе других стратегов командовал флотом, разбившим спартанцев при Аргинусских островах. Но начавшаяся буря помешала подобрать раненых и погибших. За это стратегов отдали под суд. Двое бежали, шестеро остальных были казнены. Включая Перикла. Суд проводило собрание в Пилксе. Все высказались за смертную казнь. Кроме двоих – Сократа и Аспасии.

Так она пережила своего сына. Больше не для чего было жить, и вскоре она тихо отошла.

The free sample has ended.