Read the book: «Любовь после гроба»
Глава 1.
Жизнь Олеси была похожа на заезженную пластинку: игла шла по одной и той же бороздке, возвращаясь в одну и ту же точку.
Городок, в котором она родилась, был настолько мал, что даже электрички, кажется, проносились мимо его, не считая нужным делать остановку дольше минуты. Здесь всё было предопределено: детский сад с голубыми стенами, школа с выцветшими портретами классиков и обязательный квест под названием «получить специальность». Родители, Дмитрий и Ирина, люди работящие, но небогатые, не могли потянуть столичный вуз, да и выбор в родном городе был невелик. Поэтому диплом менеджера местного колледжа стал для Олеси и пропуском во взрослую жизнь, и приговором.
Диплом никто не ждал с распростертыми объятиями. Он пылился в ящике комода, пока Олеся щелкала кассовым аппаратом в небольшом супермаркете на окраине. Ей было двадцать один, но иногда по утрам, глядя на своё отражение в стекле входной двери, она чувствовала себя если не старухой, то женщиной, чья жизнь уже отзвенела, не успев начаться.
Единственным, что выделяло её из серой массы покупательниц и продавцов, была внешность. Природа, словно чувствуя себя виноватой за скудные жизненные перспективы, отыгралась на ней по полной. Высокая, стройная, с густыми волосами тёмного цвета, которые она заплетала в тугую косу, и большими карими глазами, в которых иногда вспыхивали злые искры. Олеся была жгучей красавицей. Фигура — загляденье, любая модель бы обзавидовалась.
Мужчины замечали это сразу. Слишком сразу. Прохода не давали ни в магазине, ни на улице, но всё это было как-то мелко, неубедительно. Особенно после истории с Игорем. Игорь был местным казановой, пользовался этим статусом с наглой самоуверенностью человека, который привык, что ему всё сходит с рук. Их роман закончился быстро и банально: он переспал с её подругой, даже не потрудившись толком скрыть измену. Теперь он частенько заглядывал в супермаркет, хлопал по прилавку рукой и, сверкая белозубой улыбкой, выдавал:
- Олеська, ну чего ты дуешься? Куда ты денешься? Лучше меня тебе всё равно не найти. Подумаешь, перепихнулся с твоей подружкой. Она тоже человек, ей тоже хочется. А ты у меня завсегда первая была, помнишь?
Олеся, сцепив зубы, молча пробивала бутылку «огненной воды» и демонстративно отворачивалась. Она чувствовала, как зреет внутри неё глухая, тоскливая злость. Казалось, этот болотный круг никогда не разомкнется: касса, Игорь, унылые улицы, и неизбежное замужество не по любви, а по принципу «годы уходят, надо брать, что дают».
Но всё изменил её отец, сказав:
- Олеся, собирайся, — голос отца был глухим и уставшим. — Тётя Клава умерла. Едем на похороны.
Тётя Клава жила в соседнем поселке, в деревянном доме с покосившимся забором. Олеся помнила её смутно — сухонькую женщину, которая на всех семейных праздниках сидела в углу и тихо улыбалась. Похороны должны были быть серыми, как и сам посёлок.
Но то, что случилось потом, поразило Олесю. У покойной оказалась дочь — Нина. Олеся никогда её не видела. Нина жила в столице, о ней ходили смутные, противоречивые слухи. Поговаривали, что у неё там похоронный бизнес. Слухи слухами, но организовать прощание с матерью Нина сумела так, что местные жители ахали и шептались за спиной. Гроб был из дорогого дерева, венки — свежие, огромные, словно из ботанического сада, а памятник, который позже установили на могиле, был из чёрного гранита с изящной резьбой. Сразу видно — дорогой, не чета остальным покосившимся надгробиям.
Сама Нина оказалась под стать своим делам. По слухам ей было около сорока пяти, но выглядела она максимум на тридцать пять. Высокая, холёная, с короткой стрижкой и цепким, изучающим взглядом. В её ухоженности, дорогой чёрной одежде и спокойной уверенности чувствовалась сила. Олеся не могла оторвать от неё глаз. Эта женщина была из другого мира.
На поминках, когда поминальная тоска немного отпустила и разговор перетёк в тихое, усталое русло, Нина подсела к родителям Олеси. Она говорила негромко, но так, что каждое слово было слышно на весь стол.
- Дима, Ира, — начала Нина, поворачивая в руке граненый стакан. — Слушайте меня внимательно. Отпустите Олеську со мной.
Родители переглянулись. Олеся, сидевшая чуть поодаль, насторожилась.
- Квартира у меня большая, — продолжила Нина. — Живу одна, места нам хватит. Не в общаге жить будет. Посмотрите на девку — красавица писаная. Чего она здесь киснуть будет? Ну, какая у неё тут перспектива? За Игорька этого замуж выйти, который каждую встречную юбку тащит в кусты? Нет уж.
Отец крякнул, хотел что-то возразить, но Нина властно подняла руку.
- Я её к себе на работу возьму. У меня в столице ритуальное агентство. Девка она у вас умная, вижу. Не пропадёт. Справится. Мне помощница нужна. И зарплату положу хорошую. А главное — судьбу свою устроит. Там кавалеры не чета здешним. Нормальные мужики, с головой и с карманом. А здесь что? Одна пьянь да шваль осталась. Все, кто с головой, давно поразъехались.
Родители скрепя сердце отпустили единственную дочь. Мать плакала всю ночь, собирая чемодан, переживая, что дитё отправляет в неведомую опасность. Отец хмурился, но спорить не стал: правда была на стороне Нины. Уплывать из этой заводи надо было, пока совсем не затянуло.
Спустя две недели Олеся стояла в центре шумного, пахнущего бензином и возможностями города, разглядывая вывеску: «Агентство ритуальных услуг «Вечность»».
Первое время было неуютно. Олеся привыкла к запаху хлеба и замороженных котлет, а здесь всё пахло лаком, деревом, тяжелой парфюмерной композицией, призванной перебить более мрачные ароматы. Вместо весёлых покупателей её окружали скорбные лица клиентов и венки, вместо полок с йогуртами — витрины с образцами памятников и каталоги гробов.
Но странное дело, она быстро привыкла. В «Вечности» всё было подчинено строгому, почти военному порядку. Нинель Матвеевна — Нина требовала, чтобы её называли полным именем, считая, что для бизнеса это звучит солиднее — оказалась жёстким, но справедливым наставником. Она не суетилась, не повышала голос, но её слова всегда попадали в цель.
- Запомни главное правило, — сказала она Олесе в первый рабочий день, обводя рукой помещение с образцами надгробных плит. — Люди покупают не деревянный ящик и кусок гранита. Они покупают память, покой и чувство собственной выполненной обязанности. Спи спокойно — это самый дорогой товар в мире. А деньги… деньги лучше всего зарабатываются на двух вещах: на человеческом горе и на человеческих пороках. За то, и другое люди готовы отдавать без счёта, лишь бы унять боль или потешить свою грешную душу.
Олеся слушала и запоминала. Она быстро училась, и Нинель это ценила. Первое отторжение прошло, сменившись странным, почти циничным спокойствием. Она больше не вздрагивала, когда привозили очередной заказ, и научилась говорить правильные слова скорби так, что клиенты начинали доверять ей с первого взгляда.
Именно здесь, среди мраморных ангелов и атласных подушечек для гробов, она впервые за долгое время почувствовала, что жизнь, кажется, начинает сдвигаться с мёртвой точки.
Но она ещё не знала, что её новая работа — это не просто смена обстановки, а вход в совершенно иной мир, где у каждой вещи есть своя цена, у каждого слова — двойное дно, и где её яркая внешность привлечёт внимание не только обычных кавалеров, но и тех, кто привык решать вопросы, не оглядываясь на законы и запреты.
Глава 2.
Жизнь вошла в свою колею. Размеренную, строгую, подчиненную ритму большого города и специфике «Вечности». Прошёл почти год с тех пор, как Олеся переступила порог агентства. Год, за который она из робкой провинциалки превратилась в уверенного менеджера, способного и похороны организовать под ключ, и с капризным клиентом договориться, и слезу пустить, если надо, и жёстко обозначить цену, если клиент начинал скупиться на последнем рубеже.
Нинель была довольна. Часто говорила, что Олеся — природная находка: хватка есть, а внешность так и вовсе делает половину работы.
- В нашем деле главное — доверие, — поучала она. — А кому люди больше доверяют? Красивым. Так уж повелось. Красивое — значит правильное, честное. Пользуйся этим, но знай меру.
Олеся слушалась. Вкус к одежде и макияжу ей прививать не требовалось — она родилась с этим. Как-то само собой получалось, что даже строгая чёрная водолазка и лаконичная юбка-карандаш сидели на ней так, словно были сшиты в дорогом ателье. Немного нюдовой косметики, едва подчеркивающей скулы и глаза, лёгкий маникюр — и она выглядела так, что хоть сейчас на подиум, хоть на обложку глянца. Её густые тёмные волосы она теперь часто распускала, лишь слегка убирая пряди от лица, и это придавало ей вид одновременно строгий и загадочный. Мужчины-клиенты замечали это сразу.
И это было странно. Олеся никак не могла к этому привыкнуть. Казалось бы, место, где люди сталкиваются с горем, утратой, где обсуждаются последние приготовления для тех, кто уже никогда не вернётся, — какое тут может быть место праздным взглядам? Но нет.
Они приходили разные. Кто-то — потерянный, искренне скорбящий, едва сдерживающий слёзы. Кто-то — сосредоточенный, деловой, решающий вопросы по-холодному. А были и такие, что, казалось, явились в «Вечность» лишь для того, чтобы соблюсти приличия: заказать самый дешёвый венок, сбросить со счетов ответственность за организацию на плечи родственников, а самим… самим глазеть по сторонам.
Олеся чувствовала эти взгляды кожей.
Мужчины за сорок, солидные, с перстнями на пальцах и тяжёлыми часами на запястьях, вдруг начинали проявлять странную живость. Они задерживались у её стола дольше положенного, задавали вопросы, не относящиеся к делу, пытались шутить.
- Олеся, какое необычное имя. А как отчество? — спрашивал какой-нибудь дородный дядька с запахом дорогого табака, разглядывая не каталог памятников, а её пальцы, лежащие на столе.
- Вас интересуют наши услуги или моя личная анкета? — вежливо, но холодно отвечала Олеся.
- Да просто интересуюсь, — ухмылялся тот. — В таком месте красота — это как лучик света. А вы, я смотрю, не замужем? Молодой человек есть?
Другой, помоложе, лет тридцати пяти, с холёным лицом и нагловатым прищуром, рассматривая образцы оградок, вдруг выдал:
- Слушайте, а вы не пробовали себя в модельном бизнесе? С такой внешностью грех в гробах копаться. Простите за каламбур.
Олеся сдерживалась, хотя внутри всё кипело. Ей хотелось одернуть, поставить на место, сказать что-то резкое. Но профессия обязывала сохранять лицо. Она вежливо улыбалась той самой дежурной улыбкой, которую называла «ритуальной», и переводила разговор обратно в деловое русло.
- Давайте вернемся к выбору участка на кладбище, вас устраивает этот вариант или посмотрим другой?
Мужчины отступали, но неохотно. Взгляды оставались — тяжёлые, липкие, изучающие. Они смотрели на её фигуру, обтянутую строгой тканью, на изгиб шеи, на то, как падает волос на плечо. И Олеся каждый раз чувствовала себя выставленной на витрине. Ей было противно, но одновременно — непонятно. Как можно флиртовать там, где обсуждают смерть? Или они не всерьёз? Или всерьёз, и это норма?
Вечерами они с Нинель пили чай в её кабинете, уютно устроившись на кожаном диване, Олеся выплескивала накопившееся раздражение.
- Нин, ну что за люди? — возмущалась она, отхлебывая горячий чай с бергамотом. — Сегодня опять этот, с завода, что ли, приезжал. Мать у него умерла, а он мне комплименты отпускает. Спрашивает, не скучно ли мне такой молодой да красивой среди венков работать. Я еле сдержалась, чтобы не послать его.
Нинель, сидевшая напротив в своем любимом кресле, слушала спокойно, с лёгкой полуулыбкой. Она держала фарфоровую чашку обеими руками, грела ладони, и в её глазах светилась умудренная опытом снисходительность.
- И часто такое? — поинтересовалась она.
- Постоянно, — выдохнула Олеся. — Я не понимаю. Как будто они вообще не понимают, куда пришли. Или понимают, но им всё равно. Ну какой флирт на похоронах? Это же…
- Это же бизнес, — перебила Нинель. — Для них, может, и горе. А для нас — работа. И ты для них — часть этой работы. Красивая, вежливая, недоступная. Мужчин это заводит, милая. Особенно когда они при деньгах и в возрасте.
- Но это же неуважение, — нахмурилась Олеся. — К умершим, к родственникам… ко мне.
Нинель поставила чашку на блюдце, откинулась в кресле и посмотрела на племянницу долгим, изучающим взглядом.
- Запомни, Олеся. Ты сейчас не в своём захолустье, где каждый второй — алкаш или неудачник. Здесь мужчины другие. С амбициями, с деньгами, с положением. Они привыкли получать то, что хотят. И когда они видят красивую женщину, у них включается инстинкт. Им плевать на обстоятельства. Похороны, свадьба, детский утренник — не важно. Если женщина зацепила, они будут идти до конца.
Олеся открыла рот, чтобы возразить, но Нинель подняла руку.
- Я не говорю, что это правильно. Я говорю, как есть. Ты можешь злиться, можешь фыркать, можешь их отшивать. Но пойми главное: твоя внешность — это не проклятие. Это ресурс. Самый мощный ресурс, который только может быть у женщины. Особенно у такой, как ты.
- Ресурс? — переспросила Олеся недоверчиво. — Ты предлагаешь…
- Я предлагаю тебе перестать быть наивной девочкой, — твёрдо сказала Нинель. — Ты красивая. Это факт. Ты молодая. Это факт. Мужчины на тебя смотрят. Это тоже факт. Ты можешь тратить нервы и возмущаться, что мир несправедлив. А можешь использовать это себе во благо.
- Как? — тихо спросила Олеся.
Нинель усмехнулась, взяла со стола свою визитку, повертела в пальцах.
- Для начала — не ведись. Не показывай, что тебя это задевает. Холодная вежливость — твое оружие. Они хотят эмоций — не давай. Хотят близости — держи дистанцию. Пусть чувствуют, что ты — дорогой товар, не для каждого кармана.
Она помолчала, взглянула на Олесю поверх очков, которые носила для чтения документов.
- А во-вторых… смотри. Такие мужчины, которые к нам приходят, — это не последние люди в городе. У них есть деньги, связи, возможности. Один закажет памятник, другой — оградку, третий — участок на элитном кладбище. И каждый из них, глядя на тебя, будет думать не только о покойнике. А ты… ты просто делай свою работу хорошо. Будь профессионалом. И запоминай.
- Что запоминать? — нахмурилась Олеся.
- Всё, — Нинель прищурилась. — Имена, кто чем занимается, кто с кем приходит, кто как себя ведёт. В нашем деле информация дороже денег. А если к информации прилагается красивое лицо… — она не закончила, только многозначительно подняла бровь.
Олеся замолчала, обдумывая услышанное. В словах тётки чувствовалась та самая жёсткая правда, которую не прочитаешь в книжках и не услышишь от подруг.
- Ты хочешь сказать, что я должна… пользоваться этим? — осторожно спросила она.
- Я хочу сказать, что ты должна быть умной, — поправила Нинель. — Не путай пользоваться и использовать. Пользоваться — это когда ты продаёшь себя дёшево, ради минутной выгоды. А использовать — это когда ты строишь свою жизнь так, чтобы твои достоинства работали на тебя, а не против.
Она встала, подошла к окну, посмотрела на вечерний город, мерцающий огнями.
- Ты приехала сюда не для того, чтобы через год вернуться в свой городишко и выйти замуж за Игоря. Я правильно понимаю?
- Правильно, — тихо сказала Олеся.
- Тогда учись. Наблюдай. Впитывай. Мужчины — они простые, Олеся. Ими движут три вещи: деньги, власть и женщины. Если ты научишься понимать эти механизмы, ты далеко пойдешь. А пока… пока просто работай. И перестань злиться на них за то, что они на тебя смотрят. Это всё равно что злиться на солнце за то, что оно светит.
Олеся вздохнула, отставила чашку.
- Легко тебе говорить. Ты уже прошла через всё это.
Нинель обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то — то ли старая боль, то ли жёсткая усмешка.
- Прошла, милая. И знаешь, чему я научилась за эти годы? Не тратить время на тех, кто не стоит. А достойных… достойных нужно уметь ждать. Или направлять.
Она вернулась к столу, взяла папку с заказами.
- Ладно, философию оставим на завтра. Давай лучше посмотрим, что у нас с памятником для клиента из «Металлоинвеста». Там мужик серьёзный, и если мы всё сделаем красиво, он к нам не только сам придёт. А это уже постоянный поток.
Олеся кивнула, отодвигая личные переживания в сторону. Работа есть работа.
Но слова Нинель осели где-то глубоко, засели занозой. Она и правда перестала так остро реагировать на взгляды, научилась гасить их ледяной вежливостью, превратила свою красоту в часть профессионального инструментария.
Однако Нинель тогда не договорила главного. Не сказала, что есть мужчины, для которых холодность — лишь вызов. Что есть те, кого не остановит ни строгий костюм, ни дежурная улыбка, ни атмосфера скорби.
Такие тоже будут. И один из них уже стоял на пороге «Вечности», даже не подозревая об этом. Но это случится позже.
А пока Олеся просто жила. Работала. Училась. И ждала.
Не зная, что судьба уже подбирает ключ к её замку.
Глава 3.
Олеся сидела за своим столом, погруженная в бумаги. Утро выдалось хлопотным: два новых заказа на организацию похорон, три согласования памятников и бесконечные звонки от родственников, которые никак не могли определиться с выбором венков. Она раскладывала документы по папкам, когда в приоткрытую дверь агентства потянуло свежим воздухом, смешанным с едва уловимым запахом дорогого парфюма. Она подняла глаза. И её сердце пропустило удар.
В дверях стоял мужчина. Молодой, лет тридцати, не больше. Высокий, широкий в плечах, с безупречной осанкой. На нём был безукоризненный чёрный костюм, чёрная рубашка без галстука, расстегнутая у ворота, чёрные туфли. Весь образ был выдержан в одном цвете, но это не выглядело траурным пафосом — это было заявление. Стиль, уверенность, власть.
Кареглазый, черноволосый красавец. Олеся, повидавшая за год работы в «Вечности» немало мужчин, вдруг почувствовала, как пересохло во рту. Лицо у него было правильное, с четкой линией скул и волевым подбородком, но не холодное — скорее усталое. В тёмных глазах застыла какая-то глубокая, тяжёлая тень. Он смотрел прямо перед собой, не блуждая взглядом по помещению, словно всё вокруг было для него декорацией, не заслуживающей внимания.
Рядом с ним стоял молодой человек чуть постарше, в сером костюме, с живым, подвижным лицом. Был он ниже ростом, плотнее, и по его поведению сразу становилось понятно, кто здесь главный, а кто — сопровождающий. Молодой человек в сером держался чуть позади, смотрел настороженно, оценивающе, готовый в любую секунду выполнить любое распоряжение.
Чёрный красавец — Ростислав Владимирович, как позже выяснится — прошёл вперёд уверенной, неторопливой походкой человека, привыкшего, что ему уступают дорогу. Он сел в кресло для посетителей — то самое, где обычно размещались убитые горем родственники, — но сидел в нём так, словно это был трон. Спина прямая, руки на подлокотниках, взгляд — в никуда. Ни тени суеты. Ни тени слабости.
Его сопровождающий подошёл к столу Олеси. Улыбнулся той самой дежурной улыбкой, которая у Олеси уже выработала иммунитет, но в глазах его мелькнуло искреннее любопытство.
- Добрый день, — сказал он негромко, стараясь не нарушать тишину, повисшую в помещении. — Нам нужно оформить прощание и похороны. У Ростислава Владимировича умерла мать. Нужно сделать всё по высшему разряду.
Олеся кивнула, быстро взяв себя в руки. Она уже открыла папку, приготовилась записывать, как мужчина наклонился к ней чуть ближе, понизив голос почти до шепота:
- Можно чашечку кофе господину Гордееву? Мы только с самолёта. Дорога была тяжёлая.
Олеся подняла глаза. На неё смотрело живое, понимающее лицо. Она мельком глянула на того, кто сидел в кресле. Ростислав Владимирович Гордеев не смотрел на неё. Вернее, смотрел, но как-то сквозь, словно она была частью интерьера.
- Немного подождите, я сейчас принесу и всё оформим, — ответила она ровным, спокойным голосом.
Она кивнула своей помощнице Оле — девушке-стажёру, которая разбирала образцы поминальных лент, давая понять, что та пока побудет за старшую. И быстро скрылась в небольшом помещении, приспособленном под кухню.
Там, оставшись одна, Олеся прислонилась спиной к стене и перевела дыхание.
Руки дрожали.
Она не понимала, что это было. За год работы она видела сотни мужчин. Разных. Богатых, бедных, красивых, не очень. Она привыкла к взглядам, привыкла к комплиментам, научилась держать лицо. Но этот… В нём было что-то такое, от чего внутренний стержень, который она так тщательно выстраивала последние месяцы, вдруг дал трещину.
«Возьми себя в руки, Разина, — приказала она себе мысленно. — Он клиент. Просто клиент. У него умерла мать. Делай свою работу».
Она достала две чашки из шкафчика, положила в турку молотый кофе. Руки всё ещё слегка подрагивали, когда она заливала воду. Она заставила себя дышать ровно, сосредоточилась на процессе: огонь, пар, аромат свежесваренного кофе, который постепенно заполнял маленькую кухню. Поставила чашки на поднос, добавила сахарницу с белым и коричневым сахаром, молочник, несколько упаковок галет на тарелочке.
Перевела дух. Поправила ворот блузки, тронула волосы — не растрепались ли? И тут же мысленно обругала себя за это движение.
Она вышла с подносом, держа спину прямо, лицо — спокойное и приветливое. Холодная вежливость. Её оружие.
И тут же едва не столкнулась с сопровождающим. Молодой человек в сером — Дэн, как позже выяснится — слишком рьяно кинулся ей навстречу, явно намереваясь принять поднос, помочь, а может, и перехватить инициативу. Его руки уже потянулись, на лице застыла полуулыбка.
Но не успел он коснуться подноса, как из кресла раздался голос. Негромкий. Спокойный. Стальной.
- Дэн.
В голосе не было злости. Даже повышения тона. Только ледяное спокойствие, которое действовало эффективнее любого крика.
Дэн замер на полушаге. Его лицо вытянулось, потом быстро приняло выражение провинившегося, но благодарного за напоминание ученика. Он отступил на шаг, чуть развел руками, словно извиняясь, и бросил быстрый взгляд на своего шефа.
- Извините, — пробормотал он, обращаясь уже скорее к Олесе, чем к Ростиславу. — Привычка.
Олеся спокойно прошла мимо него, поставила поднос на журнальный столик рядом с креслом. Она чувствовала на себе взгляд. Тот самый. Теперь уже не рассеянный, не скользящий сквозь. Ростислав Гордеев смотрел на неё.
Взгляд был тяжелым, изучающим. Не наглым, не липким, как у тех клиентов, к которым она привыкла. Другим. Глубоким. Он рассматривал её так, словно видел не просто сотрудницу агентства, а что-то большее, что-то, что заслуживало внимания. Но при этом он не сказал ни слова. Не улыбнулся. Не сделал попытки завязать разговор. Сидел как мраморное изваяние — величественный, непроницаемый, сдержанный до предела.
Олеся расставила чашки. Налила кофе. Пододвинула сахарницу и тарелочку с галетами. Её движения были плавными, профессиональными, но она чувствовала, как где-то глубоко внутри всё трепещет под этим взглядом.
- Кофе чёрный, без сахара, — сказал Дэн, подходя ближе, но уже осторожнее. — Он пьёт только так.
Олеся молча кивнула, отодвинула сахарницу чуть в сторону.
- Спасибо, — голос Ростислава прозвучал глухо, с лёгкой хрипотцой. Небрежное «спасибо», которое не требовало ответа. Он взял чашку, сделал глоток, поставил обратно. Всё так же молча. Всё так же глядя на неё.
Олеся вернулась за свой стол, раскрыла папку, взяла ручку. Рука не дрожала — она взяла себя в руки. Только сердце всё еще стучало где-то у горла.
- Приступим, — сказала она ровным голосом, обращаясь к Дэну. — Рассказывайте, что требуется. Место захоронения уже выбрано? Есть какие-то пожелания по организации прощания?
Дэн покосился на Ростислава. Тот едва заметно кивнул — разрешение говорить.
И Дэн начал перечислять. Сухо, по-деловому: дата, место, категория, венки, транспорт, поминальный обед. Всё «по высшему разряду», без ограничений по бюджету. Олеся записывала, уточняла детали, предлагала варианты. Всё как обычно.
Но она чувствовала взгляд. Всё время. Ростислав Владимирович Гордеев не смотрел в окно. Не листал каталоги. Он смотрел на неё. Молча. Спокойно. И в этой тишине было что-то более красноречивое, чем любые слова, которые могли бы сорваться с его губ.
Он молчал. Не время и не место. Мать долго болела, последние месяцы были тяжёлыми. В принципе, все — и он сам, и сестра, и отец — были морально готовы к её уходу. Врачи ничего не обещали, диагноз не оставлял надежды. Но мать есть мать. Её не заменит никто. Ростислав любил её. По-своему, по-мужски скупо, не позволяя себе лишних нежностей, но любил. И сейчас, сидя в кресле ритуального агентства, пил чёрный кофе и позволял себе одну единственную слабость: смотреть на темноволосую девушку с карими глазами, которая вела протокол его утраты.
Он не позволит себе большего. Не сегодня. Не здесь. Дэн получил предупреждение, и Дэн всё понял — ему долго объяснять не надо. Ростислав откроет охоту, когда уляжется чувство потери. Когда время и обстоятельства позволят. Если позволят. А пока он просто сидел. Смотрел. И ждал.
Олеся закончила оформлять документы, пододвинула Дэну папку с договором.
- Проверьте, всё ли верно. Если есть вопросы — я здесь.
Дэн пробежал глазами бумаги, кивнул.
- Всё правильно. Ростислав Владимирович, — он обернулся к шефу, — нужно подписать.
Гордеев поставил чашку, поднялся из кресла. Медленно, плавно. Подошёл к столу Олеси. Взял ручку. Она протянула ему договор, и на секунду их пальцы почти соприкоснулись. Тонкая грань, которую можно было не заметить.
Но Олеся заметила.
Он подписал. Поставил дату. Вернул документ.
- Спасибо, — снова это слово. Та же глухая хрипотца.
- Вам спасибо, — ответила Олеся. — Соболезнования.
Он посмотрел на неё. Взгляд задержался на секунду дольше, чем требовали приличия.
- До свидания.
- До свидания.
Он развернулся и направился к выходу. Дэн засеменил следом, бросив на прощание быструю вежливую улыбку. Дверь открылась, впустив шум улицы, и закрылась. В агентстве стало тихо.
Олеся сидела, глядя на подпись в договоре. Ровный, чёткий почерк, ни одного лишнего росчерка. «Гордеев Р.В.».
- Олеся Дмитриевна, — голос помощницы Оли вывел её из оцепенения. — Это кто? Клиент какой-то важный?
- Клиент, — сказала Олеся, закрывая папку. — Обычный клиент.
Она встала, убрала документы в сейф, прошла на кухню мыть чашки. Поднос, две чашки, сахарница. Одна чашка нетронутая. Для Дэна. Другая — пустая. Чёрный кофе без сахара.
Олеся взяла чашку, из которой пил Ростислав Гордеев, и почему-то не поставила её в мойку сразу. Подержала в руках, глядя на тёмный налет на стенках.
«Что со мной? — подумала она. — Просто клиент. Просто красивый мужчина. Я таких видела».
Но она знала, что врёт сама себе. Таких она не видела. Никогда.
Она поставила чашку в мойку, открыла воду, и долго смотрела, как струя смывает остатки кофе, унося их в трубу.
- Не время, — сказала она сама себе тихо. — Не место.
Но где-то глубоко внутри, под слоями выученной сдержанности и холодной вежливости, что-то шевельнулось. То, что она считала давно уснувшим.
Сердце стучало через раз. Но оно стучало.
