Read the book: «Роман с прошлым»

Пролог

Эмили заметила их в метро случайно.

Они сидели напротив, почти соприкасаясь коленями. Девушка показывала что-то в телефоне, но сама на экран почти не смотрела — следила за лицом парня, явно ожидая реакции. Он изо всех сил изображал серьёзность, продержался секунд пять и всё-таки рассмеялся.

Она тут же толкнула его локтем. Парень поймал её руку прежде, чем она успела отдёрнуть, притянул ближе и что-то сказал ей на ухо. Девушка попыталась сохранить возмущённый вид, но не выдержала и рассмеялась, уткнувшись ему в плечо.

Эмили тоже улыбнулась. Просто потому, что невозможно было не улыбнуться.

А потом заметила, как парень всё ещё держит девушку за руку. Не демонстративно, даже не глядя на неё — просто переплёл их пальцы и продолжал что-то говорить, будто так и должно быть. Будто эта рука давно знала своё место.

Эмили смотрела на их переплетённые пальцы чуть дольше, чем собиралась.

Это чувство было ей знакомо.Когда-то очень давно ей тоже не приходилось думать, куда положить руку, насколько близко можно сесть, не слишком ли долго она смотрит. Рядом с одним человеком всё это происходило само собой — настолько естественно, что тогда она даже не понимала, насколько это редко.

Наверное, именно поэтому сейчас чужая близость задела так неожиданно.

После были другие отношения. Нормальные, взрослые, иногда даже хорошие. Но в них Эмили слишком часто замечала себя со стороны: правильно ли ответила, не слишком ли быстро сблизилась, не пора ли сделать следующий шаг, действительно ли чувствует то, что должна чувствовать.

А когда-то рядом с кем-то ей не приходилось стараться вообще.

Она просто была собой.

И вот по этому ощущению Эмили иногда скучала сильнее, чем готова была признать.

Она отвернулась к окну. За стеклом мелькнула чёрная стена тоннеля, и поверх неё на секунду проступило собственное отражение.

Собранные волосы, застёгнутое пальто, чуть заметная усталость под глазами, которую утром почти удалось спрятать консилером. Со стороны всё выглядело вполне убедительно. Женщина, которая знает, куда едет, зачем и что будет делать вечером.

Эмили знала только одну маленькую подробность, которой отражение не выдавало: иногда ей до смерти надоедало быть этой женщиной.

Поезд качнуло на повороте. Отражение дрогнуло и растворилось в темноте тоннеля.

Особенно для женщины, которая последние четыре часа выслушивала, кто кого разлюбил, кто кому изменил и почему человек, прекрасно понимающий, что отношения его разрушают, всё равно возвращается туда, где ему больно.

На чужие вопросы Эмили обычно находила ответы.

Своим пациентам она умела объяснить, почему память цепляется за запахи, почему тело иногда реагирует раньше сознания и отчего мы годами носим в себе то, что давно считаем пережитым.

Ирония заключалась в том, что с собой эти знания работали заметно хуже.

Поезд начал тормозить. Эмили взглянула на часы и прикинула, что минут через двадцать будет дома.

В холодильнике оставалась вчерашняя паста, и впервые за весь день перспектива разогреть её, снять пальто и больше ни с кем не разговаривать казалась почти роскошью. Завтра можно было не ставить будильник на рассвете: первый клиент был только в десять. Значит, утром она успеет выпить кофе не на ходу, возможно, даже позавтракать за столом, а не над раковиной.

И, если случится совсем уж невероятное, прочитать хотя бы несколько страниц книги, которая вторую неделю кочевала между прикроватной тумбочкой и кроватью.

Каждый вечер Эмили открывала её на заложенной странице с искренним намерением наконец вникнуть. Через несколько абзацев обнаруживала, что глаза исправно движутся по строчкам, а мысли находятся где угодно, только не здесь. Книга закрывалась и отправлялась обратно на тумбочку.

На следующий вечер всё повторялось.

За две недели Эмили продвинулась страниц на двадцать, зато книга успела пожить на тумбочке, подушке, краю кровати и однажды даже на полу.

Пожалуй, единственное, во что она действительно успела вникнуть, — это дизайн обложки.

Вполне нормальная жизнь.

Более того — именно за такую жизнь двадцатидвухлетняя Эмили Харрис когда-то была готова воевать с матерью, семейными традициями и половиной медицинского факультета.

Теперь никто не говорил ей, кем становиться и как жить. Она сама выбирала работу, город, мужчин, которых впускала в свою квартиру, и момент, когда просила их больше не приходить. Ключи от этой квартиры лежали в её кармане, счета приходили на её имя, а три растения на подоконнике каким-то чудом пережили даже её последний отпуск.

Свобода состоялась.

Только почему-то не принесла того ощущения, ради которого она когда-то так за неё дралась.

Эмили ещё несколько секунд смотрела в окно, хотя за стеклом не было ничего, кроме мелькающей черноты тоннеля. Мысль неприятно зацепилась где-то внутри, и она уже собиралась привычно отмахнуться от неё, когда сидевший напротив парень что-то сказал своей девушке.

Эмили не расслышала слов — только её смех. Тихий, совершенно не предназначенный для посторонних. Девушка, всё ещё улыбаясь, положила голову ему на плечо. Он даже не прервал рассказ, лишь немного повернулся, освобождая ей место, словно делал это сотни раз.

И вот от этой маленькой, почти незаметной привычности у Эмили вдруг болезненно сжалось под рёбрами.

Вот же чёрт.

Она отвернулась к окну.

Усталость. Конечно. Обычная реакция после длинного рабочего дня.

Не надо превращать каждое движение диафрагмы в психологический кейс, Харрис.

Особенно собственный.

На следующей станции пара вышла, всё ещё о чём-то споря и смеясь, а их место занял пожилой мужчина. Он поставил на колени бумажный пакет, и почти сразу Эмили почувствовала запах свежей выпечки.

Корица.

Эмили вдохнула глубже, сама не заметив этого. Запах был знакомым — тёплым, домашним, из тех, что мгновенно вытаскивают из настоящего что-то давно прожитое.

Только на этот раз перед глазами почему-то возникла не домашняя кухня.

На несколько секунд холодный вагон словно отступил. Эмили почувствовала солнечное тепло на щеке, гладкий край деревянного стола под ладонью и вкус кофе, который кто-то только что поставил перед ней.

Где-то совсем рядом рассмеялся мужчина.

Эмили замерла.

Этот смех она узнала сразу — раньше, чем успела понять, откуда именно пришло воспоминание. Внутри всё отозвалось слишком быстро, слишком точно.

Алекс.

Имя возникло почти одновременно со смехом, и вслед за ним на короткое мгновение вернулся какой-то светлый кусок прошлого: солнце на столешнице, чашка кофе между ладонями, его рука рядом, обрывок шутки, от которой она когда-то смеялась до слёз.

Вагон продолжал гудеть и покачиваться на рельсах. Напротив всё так же сидел пожилой мужчина с бумажным пакетом на коленях, кто-то листал новости в телефоне, за окном тянулась темнота тоннеля. Просто на несколько секунд всё это будто отошло чуть дальше, уступив место воспоминанию, которое оказалось неожиданно ясным.

Эмили медленно выдохнула и провела пальцами по виску.

Странно.

Она не вспоминала об Алексе уже давно. По крайней мере, не так — внезапно, через запах, звук, прикосновение памяти к какой-то совсем обычной детали.

Наверное, поэтому момент и выбил её из привычного ритма сильнее, чем ей хотелось бы.

Через две станции Эмили вышла.

После метро город показался особенно шумным. Недавний дождь оставил на асфальте длинные отражения витрин и автомобильных фар. Возле ресторана курили двое официантов, курьер на велосипеде выругался на такси, перекрывшее велодорожку, из маленького бара на углу вместе с теплом и голосами посетителей выплеснулась музыка.

Эмили прошла мимо.

И остановилась.

Музыка донеслась из маленького бара на углу, вплетаясь в шум машин и голоса прохожих. Эмили уже почти миновала вход, когда несколько гитарных аккордов заставили её замедлиться. Она сделала ещё пару шагов, но мелодия всё-таки догнала — та самая, которую невозможно было спутать ни с какой другой.

Когда-то музыка была у них с Алексом отдельным языком. Они могли часами спорить об альбомах, напевать друг другу застрявшие в голове припевы, а потом среди обычного дня просто прислать песню без единого пояснения. Слова почти никогда не требовались: одна композиция могла означать «я думаю о тебе», другая — «послушай вот этот момент», третья приходила тогда, когда кому-то из них просто хотелось напомнить: я рядом.

Эмили давно не слышала эту песню — или, возможно, давно не позволяла себе вслушиваться. Теперь первые же аккорды вернули тот вечер с такой ясностью, что улица на несколько секунд стала лишь фоном.

Она вспомнила прохладный ночной воздух, Алекса рядом и его ладонь на своей талии — тёплую, привычную, ту самую, под которую она когда-то сама придвигалась ближе, не задумываясь, можно ли, правильно ли, не слишком ли.

Потом всплыл его смех. Эмили почти увидела, как он запрокидывает голову, и вместе с этим вспомнила собственный — громкий, безудержный, до слёз. Что именно он тогда сказал, уже не имело значения. В памяти осталось другое: как легко ей было рядом с ним смеяться, молчать, танцевать, быть нелепой и не думать о том, как выглядит со стороны.

Именно это задело сильнее всего.

Не сама песня и даже не воспоминание об Алексе, а та версия Эмили, которая жила внутри этих воспоминаний — живая, бесшабашная, слишком счастливая, чтобы анализировать собственное счастье.

— Простите.

Эмили моргнула.

Перед ней стояла девушка с телефоном в руке, явно пытавшаяся её обойти.

— Да. Простите.

Эмили шагнула в сторону, пропуская её, а музыка всё ещё доносилась из бара.

Она могла зайти внутрь. Остаться ещё на пару минут, дослушать до конца.

Вместо этого повернулась и пошла домой.

В квартире её встретила тишина.

Она бросила ключи в деревянную чашу у двери, сняла пальто и несколько секунд просто стояла в прихожей, не включая свет дальше коридора.

Когда-то ей нравилось возвращаться сюда.

После шумного дня квартира ничего от неё не требовала. Здесь никто не спрашивал, почему даже хорошие отношения в какой-то момент переставали быть для неё домом, и почему расставания давались легче, чем попытки остаться.

Сегодня тишина почему-то ощущалась иначе.

Слишком просторной.

Эмили включила свет на кухне и открыла холодильник. Вчерашняя паста выглядела так, будто тоже не особенно рада этой встрече.

— Взаимно, — пробормотала она и закрыла дверцу.

Чайник она включила скорее по привычке. Через минуту поняла, что чая не хочет, выключила его и выпила воды прямо у раковины.

Телефон завибрировал на столешнице.

Мама.

Ты дома?

Эмили усмехнулась.

Тридцать лет. Несколько сотен километров между ними. Собственная практика.

И всё равно — ты дома?

Она напечатала:

Да. Всё хорошо.

Ответ пришёл почти сразу.

Поужинай.

Эмили посмотрела на закрытый холодильник.

Да, мам.

Некоторые вещи, похоже, не менялись вообще.

В спальне Эмили переоделась в старую футболку, забралась на кровать и снова взялась за книгу. Прочитала страницу, перевернула её, потом вдруг поймала себя на том, что совершенно не понимает, о чём только что читала. Пришлось вернуться назад.

На середине абзаца мысли снова ушли совсем не туда. Сначала почему-то всплыл запах корицы из метро, а следом за ним — песня, которую она услышала возле бара. И вместе с ней опять пришло то странное ощущение, будто сегодняшний вечер аккуратно приоткрыл дверь в прошлое, которую Эмили давно считала закрытой.

Она задержала взгляд на строчках ещё на несколько секунд, потом захлопнула книгу.

— Прекрасно.

Тишина квартиры ничем не отреагировала.

— Только этого мне не хватало.

Эмили отложила книгу на тумбочку и выключила лампу, надеясь, что темнота хотя бы поможет перестать прокручивать в голове одно и то же. Не помогла.

За окном город продолжал жить своей вечерней жизнью: где-то хлопнула автомобильная дверь, по мокрой улице прошуршали шины, в доме напротив на одном из верхних этажей погас свет.

Лёжа в темноте, Эмили неожиданно вспомнила девушку из метро. Точнее, не её саму, а то, как легко она смеялась, спрятав лицо у парня на плече.

Когда-то Эмили тоже смеялась так, что начинал болеть живот и приходилось просить всех замолчать, потому что каждое новое слово делало только хуже. Могла среди ночи сорваться к океану, зациклить одну песню на весь вечер, пить кофе медленно, ради вкуса, а не потому, что через сорок минут начинался следующий приём.

И вот это воспоминание задело её неожиданно сильно.

Она не скучала по своей юности как по идеальной картинке. Там хватало и глупостей, и боли, и решений, которые сегодня она бы точно не повторила. Но рядом с этим прошлым жила другая она — более лёгкая, шумная, импульсивная, способная забыть про время только потому, что ей было хорошо.

Эмили давно привыкла считать, что просто повзрослела.

Сегодня впервые эта версия объяснения показалась ей слишком удобной.

Если бы в её жизни случилось одно большое несчастье, всё было бы проще. Можно было бы провести черту: вот здесь была прежняя Эмили, здесь произошло событие, а после него появилась нынешняя.

Но никакой красивой черты не существовало.

Жизнь не рухнула.

Она просто постепенно стала удобной.

Работа, дом, встречи, редкие путешествия, отношения, которые начинались вполне многообещающе и заканчивались без разбитой посуды и драматических сцен. Хорошие мужчины, которым в какой-то момент приходилось говорить, что дело не в них.

И это была правда.

Хуже всего было то, что Эмили понятия не имела, в ком тогда было дело.

Она пыталась разобраться.

Конечно пыталась.

Меняла работу, уезжала, возвращалась, читала всё, что попадалось о памяти, привязанности и травме. Какое-то время медитировала по утрам, пока не обнаружила, что во время медитации мысленно составляет список покупок.

Эмили умела находить объяснения чужим чувствам. За годы работы она научилась замечать то, что люди сами в себе пропускали: случайную паузу перед именем, слишком быструю улыбку, привычку отшучиваться именно там, где становилось больно.

С собой всё почему-то было сложнее.

Она перевернулась на бок и подтянула одеяло выше.

За один вечер прошлое напомнило о себе столько раз, будто кто-то нарочно перебирал старые ключи, проверяя, какой ещё подходит к замку.

Сначала пара в метро. Их переплетённые пальцы и та спокойная близость, от которой ей вдруг стало не по себе.

Потом корица.

Запах дома, где когда-то проходила совсем другая её жизнь.

Потом Алекс.

Его смех возник в памяти так отчётливо, что на несколько секунд исчезли и гул вагона, и пожилой мужчина напротив, и восемь лет, прожитых после Санта-Круза.

А потом была песня.

Та самая, которую они когда-то слушали вместе. Одна из десятков, которыми обменивались вместо длинных сообщений, когда нескольких строчек и мелодии хватало, чтобы сказать друг другу гораздо больше.

По отдельности всё это ничего не значило. Обычные совпадения, из которых человеческая память умеет устроить представление не хуже хорошего режиссёра.

Эмили даже усмехнулась этой мысли.

Вот только уснуть всё равно не получалось.

Она лежала в темноте и смотрела на едва различимый потолок, пока дождь за окном постепенно становился сильнее.

Странно было не то, что она вспомнила Алекса.

Она никогда его не забывала.

Просто со временем воспоминания перестали вмешиваться в её жизнь. Они заняли своё место где-то между университетом, океаном, старым домом, бессонными ночами перед экзаменами и той двадцатидвухлетней девушкой, которой Эмили когда-то была. Она могла думать обо всём этом спокойно, без желания что-либо вернуть или переписать.

По крайней мере, до сегодняшнего вечера ей именно так казалось.

Она закрыла глаза.

И почти сразу увидела Санта-Круз.

Не сегодняшний, существующий где-то далеко от неё, а тот, который остался в памяти: влажный воздух с океана, тёмные силуэты секвой, университетские дорожки, залитые мягким калифорнийским солнцем.

И себя.

Двадцатидвухлетнюю.

Ещё не знающую, что некоторые встречи делят жизнь на «до» и «после» совершенно буднично — без предупреждения, громкой музыки и красивого света.

В тот год всё началось со сна.

Глава 1

СОН

Эмили не любила сны, которые повторяются.

С одноразовыми всё было проще. Мозг мог среди ночи отправить её на экзамен без одежды, заставить спорить с говорящим котом или внезапно назначить бывшего одноклассника президентом Соединённых Штатов — утром оставалось только посмеяться и забыть.

Ночью мозг вообще был странным режиссёром. Иногда ему определённо не стоило давать ни бюджета, ни творческой свободы.

Но этот сон не походил на случайную бессмыслицу.

Он возвращался.

В первый раз Эмили почти не придала ему значения. Океан, закат, мужчина у воды — мало ли что может присниться после нескольких часов над учебниками и третьей чашки кофе, выпитой вместо нормального ужина.

Через несколько недель сон повторился.

Потом ещё раз.

Постепенно промежутки между ними становились короче, и в последние дни Эмили уже почти не удивлялась, когда, засыпая в собственной постели, снова оказывалась босиком на берегу.

Именно это тревожило её больше всего.

Не сон.

Привычка к нему.

Человек вообще удивительно быстро учится жить рядом со странным. Сначала ищет объяснение, потом обещает себе обязательно разобраться, а потом однажды обнаруживает, что необъяснимое уже спокойно сидит где-то в углу его жизни и никому особенно не мешает.

Океан каждый раз встречал Эмили одинаково.

Тёмно-синяя вода уходила к горизонту и там сливалась с небом, будто между ними никогда не существовало границы. Волны медленно набегали на берег, рассыпались по мокрому песку тонкой пеной и отступали, оставляя после себя блестящие дорожки. Закат ещё держался над водой, золотил облака и ложился тёплыми бликами на кожу.

Всё было настолько красивым, что в другой ситуации Эмили наверняка заподозрила бы собственное подсознание в дурном вкусе.

Слишком идеально.

И слишком много синего.

Она вообще никогда не считала синий своим цветом, но океан, похоже, её мнением не интересовался.

У самой воды стоял мужчина.

И это тоже никогда не менялось.

Эмили видела его со спины или вполоборота — достаточно, чтобы различить высокий рост, широкие плечи и светлые волосы, которые ветер бросал ему на лицо, но недостаточно, чтобы понять, кто он.

Каждый раз она шла к нему.

Не потому, что решила подойти. Во сне вообще редко удавалось что-то решать. Просто с первого мгновения существовало ощущение, что именно для этого она здесь.

Она делала несколько шагов, мужчина начинал поворачиваться — и Эмили просыпалась.

Всегда раньше, чем видела его лицо.

Однажды после особенно обидного пробуждения она минуту смотрела в потолок, а потом спросила:

— Серьёзно?

Ответа, естественно, не последовало.

После этого Эмили решила, что обсуждать методы работы собственного подсознания с потолком — тревожный симптом даже для будущего психолога, и больше подобных разговоров не заводила.

Но этой ночью что-то изменилось.

Сначала она не поняла что.

Под ногами был всё тот же влажный песок, океан дышал тяжело и размеренно, закат медленно стекал к горизонту. Мужчина стоял там же, у самой воды.

И всё-таки сон ощущался иначе.

Ветер стал холоднее.

Где-то над океаном закричала чайка.

Эмили подняла голову.

Раньше птиц здесь не было.

Эта маленькая деталь почему-то насторожила сильнее, чем должна была. Будто кто-то незаметно изменил декорацию, которую она успела выучить наизусть.

Она снова посмотрела на мужчину и пошла к нему.

Песок холодил ступни. Ветер тянул волосы назад, солёная влага оседала на губах. Несколько шагов — и Эмили невольно замедлилась, ожидая знакомого провала в темноту.

Сейчас.

Ещё немного.

Она проснётся.

Но берег оставался под ногами.

Океан не исчезал.

А мужчина впервые сделал шаг ей навстречу.

Эмили остановилась.

До этой секунды ей казалось, что она просто хочет наконец увидеть его лицо. Закрыть дурацкий гештальт, который её собственный мозг зачем-то растянул на несколько недель.

Но теперь между ними оставалось всего несколько метров, и любопытство неожиданно уступило место чему-то совсем другому.

Она ждала, что он подойдёт.

И страннее всего было то, что это ожидание не возникло сейчас.

Оно словно уже было здесь раньше неё.

Мужчина сделал ещё несколько шагов.

Сначала Эмили увидела лицо — чёткую линию скул, светлые волосы, растрёпанные ветром, чуть упрямый изгиб губ.

Потом глаза.

Голубые, с едва заметным зелёным оттенком. Так иногда менялся океан перед дождём: небо ещё оставалось светлым, а вода уже темнела, будто знала о приближающейся погоде раньше всех.

Эмили смотрела на него и почему-то забывала дышать.

Он был совершенно незнакомым.

Она была в этом уверена.

Такое лицо она бы запомнила.

И всё же необходимость спросить, кто он, почему-то даже не возникла.

Мужчина остановился совсем близко.

В обычной жизни Эмили уже отступила бы на полшага. Она не любила, когда незнакомые люди без приглашения оказывались внутри её личного пространства.

Но сейчас осталась на месте.

Между ними было так мало воздуха, что она чувствовала тепло его тела, хотя ветер с океана становился всё прохладнее.

Он тоже молчал.

Не разглядывал её с любопытством, не выглядел удивлённым и вообще вёл себя совершенно не так, как должен вести себя человек при первой встрече.

Скорее так, будто эта встреча слишком долго не происходила.

Потом его лицо изменилось.

Совсем немного.

Напряжение, которого Эмили прежде даже не замечала, исчезло, и в уголках губ появилась улыбка.

— Наконец-то…

Всего одно слово.

Но произнёс он его так просто, будто продолжал разговор, начатый задолго до этого сна.

Эмили должна была спросить, что значит «наконец-то».

Вместо этого внутри возникло совершенно нелепое ощущение, будто опоздала именно она.

Будто он действительно ждал.

И она каким-то образом знала об этом.

Эмили резко открыла глаза.

Несколько секунд она не понимала, где находится.

Перед ней был белый потолок собственной спальни. Из-под шторы пробивался сероватый предрассветный свет, а телефон на тумбочке показывал 6:45.

Океан исчез.

Ветер тоже.

Но ощущение чужого присутствия не ушло сразу.

Эмили лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине комнаты, пока дыхание постепенно выравнивалось.

Потом схватила телефон.

Сон уже начинал стираться. Так происходило всегда: ещё секунду назад ты мог поклясться, что помнишь каждую деталь, а потом память словно захлопывала дверь прямо перед носом.

Она открыла заметки и быстро напечатала:

Океан. Закат. Светлые волосы. Голубые глаза с зелёным. Он подошёл. Сказал: «Наконец-то».

Эмили перечитала.

На экране всё выглядело до смешного жалко.

Несколько слов вместо места, где ещё минуту назад она чувствовала холодный песок под ногами и солёный ветер на губах.

Она попыталась вспомнить его лицо точнее.

Получалось.

Вот что было непривычно.

Обычно лица из снов исчезали первыми — оставалось приблизительное впечатление, набор деталей, которые уже через час невозможно было собрать обратно. Сейчас она всё ещё видела его глаза. Линию рта. Светлые волосы. Даже выражение, с которым он смотрел на неё перед тем, как заговорить.

Эмили добавила:

Я раньше его не видела.

Задумалась и поставила точку.

Где-то внизу заработала кофемашина.

Значит, мать уже встала.

Маргарет Харрис относилась к утру с той же дисциплиной, с какой относилась практически ко всему в своей жизни. В шесть сорок пять кухня начинала пахнуть кофе, в семь на столе появлялся завтрак, а в семь десять дочь должна была хотя бы убедительно изображать человека, способного принимать разумные решения.

С последним в последнее время возникали сложности.

— Эмили! Ты встала?

Голос матери донёсся снизу почти одновременно с этой мыслью.

Эмили посмотрела на дверь.

— Вроде того!

Формально это было правдой.

Она уже сидела на кровати.

Для семи утра вполне достойное начало.

Эмили поднялась и подошла к окну.

Санта-Круз просыпался за стеклом медленно, словно тоже не видел причин торопиться. Утренний туман лежал между домами, цеплялся за крыши и деревья, скрывал дальний конец улицы. Где-то за ним начинался город, дальше — университет, красные стволы секвой, холмы, а ещё дальше был настоящий Тихий океан.

Тот самый, который существовал независимо от её снов и наверняка выглядел гораздо менее кинематографично в семь утра.

Эмили прислонилась плечом к оконной раме.

Сегодня ей предстояло снова ехать в университет.

Всего несколько недель назад эта мысль означала совсем другое.

Другой корпус. Другие занятия. Медицинский факультет и жизнь, которую для неё начали придумывать задолго до того, как она сама научилась выбирать между шоколадным и ванильным мороженым.

В семье Харрис медицина никогда не воспринималась как одна из возможных профессий. Скорее как фамильная черта, вроде цвета глаз, которую по какой-то причине следовало передавать дальше.

Эмили пыталась.

Честно.

Она ходила на занятия, сдавала экзамены, учила то, что полагалось учить, и довольно долго убеждала себя, что однажды почувствует то самое призвание, о котором с такой уверенностью говорила мать.

Не почувствовала.

Зато всё отчётливее понимала другое: мысль прожить чужую, пусть даже очень достойную жизнь пугала её куда сильнее, чем необходимость начать сначала.

Поэтому она ушла.

Перевелась на психологию.

Для Эмили это было решением.

Для Маргарет — событием, которое всё ещё находилось где-то между семейной трагедией и временным помутнением рассудка.

Они спорили почти неделю.

Не громко. Маргарет вообще редко повышала голос. В этом не было необходимости. Она умела произнести «я просто хочу, чтобы ты подумала о будущем» так, что за фразой отчётливо слышалось: моя дочь добровольно выбрасывает свою жизнь в окно, а я вынуждена наблюдать.

Эмили думала о будущем.

Именно поэтому и ушла.

Только объяснить это матери так, чтобы обе остались довольны, пока не получалось.

— Эмили, кофе остывает!

Она закрыла глаза.

Вот он.

Реальный мир.

Кофе. Университет. Маргарет этажом ниже. Учебники по психологии, которые Эмили пока открывала с куда большим энтузиазмом, чем медицинские. И необходимость доказывать — матери, преподавателям, а иногда и самой себе, — что она не совершила огромную ошибку.

На этом фоне повторяющийся мужчина на берегу выглядел почти мелкой бытовой неприятностью.

Почти.

Эмили вернулась к телефону.

В заметке по-прежнему стояло:

Я раньше его не видела.

Она была уверена, что это правда.

И всё же сон не оставлял ощущения первой встречи.

Вот это раздражало.

Если бы мужчина просто пугал её, было бы проще. Если бы нравился — тоже ничего необычного. Мозг вполне способен нарисовать красивого незнакомца без мистических причин и письменного разрешения хозяйки.

Но там, на берегу, произошло что-то другое.

Он сказал «наконец-то», и она не спросила почему.

Не удивилась.

На какую-то долю секунды ей показалось совершенно естественным, что он рад её видеть.

И что она тоже рада.

Эмили нахмурилась и дописала ещё одну строку:

Почему мне казалось, что он меня ждал?

Вот это уже было ближе.

Она отложила телефон и пошла в ванную.

Через десять минут отражение в зеркале выглядело почти убедительно. Волосы собраны, лицо умыто, под глазами следы очередной ночи, которая решила быть интереснее, чем требовалось.

Эмили посмотрела на себя, потянулась за тушью и остановилась.

Ей двадцать два года.

Она только что сменила факультет наперекор половине семейных ожиданий.

Сегодня у неё занятия.

Внизу мать, вероятно, уже мысленно готовит следующую дипломатическую ноту о её будущем.

А она стоит перед зеркалом и думает о мужчине, которого видела во сне.

Прекрасно.

Очень своевременно.

К тому моменту, когда Эмили спустилась на кухню, Маргарет уже сидела за столом с чашкой кофе и чем-то читала на планшете.

На ней была светлая блузка, волосы аккуратно собраны, и вообще выглядела она так, словно её утро началось несколько часов назад и за это время уже успело принести практическую пользу обществу.

Эмили потянулась к кофейнику.

— Доброе утро.

— Доброе.

Мать подняла глаза.

Задержала взгляд на её лице чуть дольше обычного.

— Ты опять плохо спала?

Эмили налила кофе.

— Почему сразу плохо?

— У тебя вид человека, который ночью либо не спал, либо принимал важные решения.

— С решениями я на ближайшее время закончила.

Маргарет едва заметно поджала губы.

Попала.

Эмили сделала глоток, обожгла язык и решила, что продолжать эту тему до завтрака было бы проявлением неоправданной храбрости.

На столе лежали тосты, фрукты и йогурт. Она взяла тост.

— Мне опять приснился тот сон.

Маргарет отложила планшет.

— Какой?

Эмили посмотрела на неё.

— Я рассказывала. Океан. Мужчина.

— А.

Это короткое «а» содержало примерно столько же заинтересованности, сколько Маргарет обычно проявляла к прогнозу погоды в другой стране.

— Сегодня я увидела его лицо.

— Поздравляю.

Эмили прищурилась.

— Спасибо. Для меня это большой шаг в отношениях.

На этот раз мать всё-таки улыбнулась.

Совсем немного, но Эмили заметила.

— И что теперь?

— Ничего. Проснулась.

Она хотела на этом закончить, но почему-то добавила:

— Он сказал «наконец-то».

Маргарет снова посмотрела на неё.

— Кто?

— Мужчина из сна.

— Я поняла. Почему «наконец-то»?

— Если выясню, обязательно сообщу.

Мать ещё секунду изучала её лицо, затем вернулась к планшету.

— Возможно, ты просто нервничаешь из-за учёбы.

Ну конечно.

Эмили опустила взгляд в чашку.

В мире Маргарет почти всё имело причину, желательно рациональную, проверяемую и при возможности опубликованную в рецензируемом журнале.

Обычно Эмили это даже нравилось.

Сегодня почему-то нет.

— Возможно, — сказала она.

И впервые за всё утро поймала себя на том, что хочет поскорее выйти из дома.

К университету туман почти рассеялся.

Солнце пробивалось между высокими секвойями, ложилось пятнами на дорожки и крыши корпусов. Воздух пах влажной землёй, хвоей и океаном, который отсюда не всегда было видно, но почти всегда можно было почувствовать.

Эмили шла по кампусу с рюкзаком на одном плече и стаканом кофе в руке.

Вокруг всё происходило одновременно: кто-то спешил на занятия, кто-то сидел прямо на траве, кто-то спорил у велосипедной стойки, несколько человек устроились с ноутбуками под деревьями, будто идея учиться в помещении казалась им личным оскорблением.

Она любила это место.

Даже сейчас, когда многое приходилось начинать заново.

Особенно сейчас.

В медицине каждый следующий шаг был заранее понятен. Здесь Эмили впервые за долгое время не знала точно, куда приведёт выбранная дорога.

И, вопреки ожиданиям матери, именно это давало ей ощущение, что она наконец движется в правильную сторону.

Телефон завибрировал в кармане.

Эмили достала его, ожидая сообщение от Сары, и случайно увидела открытую утром заметку.

Океан. Закат. Светлые волосы. Голубые глаза с зелёным.

Она задержала взгляд на последней строчке.

Почему мне казалось, что он меня ждал?

— Потому что тебе пора перестать пить кофе после шести, Харрис, — пробормотала она себе под нос и заблокировала экран.

Это объяснение было достаточно разумным, чтобы прожить с ним хотя бы до обеда.

Эмили убрала телефон и пошла дальше.

Через несколько часов она увидит эти глаза наяву.

Только тогда ей ещё не придёт в голову связать мужчину из сна с парнем, которого она заметит среди сотен других студентов.

Не сразу.

Потому что в жизни важные встречи редко выглядят важными в ту секунду, когда происходят.

Иногда человек просто проходит мимо.

А история уже начинается.

Глава 2

ДОМ, В КОТОРОМ ПАХНЕТ КОРИЦЕЙ

Корица была в этом доме задолго до того, как Эмили научилась варить кофе.

Маргарет добавляла её в яблочный пирог, овсянку, булочки, иногда в какао и, по подозрению дочери, вообще во всё, что не успевало вовремя сбежать с кухни.

Поэтому утро здесь почти всегда пахло одинаково.

Кофе, тёплый хлеб и корица.

Эмили сидела за столом, обхватив ладонями белую кружку с маленькой трещиной на ручке, и наблюдала, как мать одновременно читает что-то на ноутбуке, проверяет тосты и слушает радио.

У Маргарет существовал особый талант делать несколько дел сразу и при этом выглядеть так, будто ничего особенного не происходит.

В шесть утра она уже была собрана.

В семь — окончательно готова к жизни.

Эмили в семь утра обычно только начинала переговоры с собственной нервной системой.

— Опять эта кружка? — спросила Маргарет, заметив, из чего она пьёт.

Эмили посмотрела на кружку.

— А что с ней?

— У неё трещина.

— Уже лет пять.

— Именно.

— Значит, проверенная.

Маргарет покачала головой.

— Однажды ручка останется у тебя в руке.

— Зато мы наконец узнаем, кто из нас был прав.

— Когда ты обольёшься горячим кофе?

— У любой научной работы есть риски.

Маргарет посмотрела на неё поверх экрана.

— Три года медицинского факультета всё-таки не прошли даром.

Эмили усмехнулась и сделала глоток.

Вот так было проще.

Пока они спорили о кружках, тостах, погоде и о том, сколько минут требуется человеку, чтобы собраться в университет, можно было почти забыть, что последние недели между ними существовала тема, к которой обе старались лишний раз не возвращаться.

Психология.

Само слово уже успело приобрести в этом доме удивительное количество дополнительных значений.

Для Эмили — наконец-то своё решение.

Для Маргарет — решение дочери, которое она изо всех сил училась уважать.

Получалось не всегда.

Но она старалась.

И Эмили это видела.

После их первого большого разговора мать почти неделю ходила с тем выражением лица, с каким обычно сообщают родственникам, что операция прошла успешно, но прогнозы давать рано.

Потом перестала спрашивать, не хочет ли Эмили ещё раз всё обдумать.

Ещё через несколько дней убрала со стола медицинский каталог, который совершенно случайно лежал там на самом видном месте.

Это уже можно было считать капитуляцией.

Частичной.

Маргарет Харрис никогда не капитулировала полностью.

Телефон Эмили завибрировал на столе.

Она машинально посмотрела на экран.

Папа.

Пальцы на кружке чуть сильнее сжались.

Всего одно слово.

Когда-то под ним стояла фотография Дэниела с нелепыми солнечными очками, сделанная во время одной из семейных поездок. Потом Эмили сменила телефон. Фотографию не перенесла.

Так и осталось:

Папа.

Звонок продолжался.

Маргарет тоже увидела имя.

Ничего не сказала.

Это молчание Эмили знала хорошо.

Мать никогда не спрашивала, почему она не берёт трубку. Не говорила, что отец всё-таки отец. Не пыталась быть посредником между двумя взрослыми людьми, один из которых когда-то был её мужем, а вторая до сих пор иногда превращалась рядом с ним в обиженную девочку.

За это Эмили была ей благодарна.

Телефон замолчал.

Через несколько секунд экран погас.

— Он ещё позвонит, — сказала Эмили, хотя мать ни о чём не спрашивала.

Маргарет намазала масло на тост.

— Наверное.

И всё.

Ни осуждения.

Ни облегчения.

Только это спокойное «наверное».

Эмили перевернула телефон экраном вниз.

Когда-то Дэниел сидел именно здесь, на соседнем стуле.

По субботам он готовил панкейки и каждый раз каким-то образом умудрялся испачкать тестом половину кухни.

Маргарет утверждала, что однажды нашла его даже на потолке.

Отец требовал доказательств.

— Великие повара не работают в стерильных условиях, — говорил он, переворачивая очередной панкейк.

— Ты не великий повар.

— История рассудит.

— Я рассужу раньше.

Эмили тогда смеялась так, что едва могла есть.

Иногда отец включал музыку слишком громко. Маргарет просила сделать тише. Он делал ещё громче. Она называла его невыносимым.

Он подходил сзади, обнимал её за талию и спрашивал:

— Но очаровательным?

— Нет.

— Ты слишком быстро ответила.

Эмили была ребёнком и совершенно не сомневалась, что именно так выглядит жизнь.

Не счастливая семья.

Просто семья.

Разница становится понятна гораздо позже.

Когда замечаешь, что некоторые вещи, которые казались устройством мира, на самом деле были всего лишь одним его вариантом.

Отец переехал.

Потом у него появилась другая женщина.

Позже Эмили узнала, что у неё будет сестра.

Элис.

К самой девочке она никогда не испытывала ничего плохого. Наоборот, когда впервые увидела фотографию маленького сморщенного лица в розовой шапочке, неожиданно долго рассматривала её и даже улыбнулась.

Элис ни в чём не была виновата.

Сложнее было с другим.

С фотографиями, на которых отец держал дочь на руках.

С новым домом на заднем плане.

С рождественской ёлкой.

С завтраками.

С обычными мелочами, которые почему-то ранили сильнее всего.

Потому что новая жизнь Дэниела состояла не из предательства, развода и больших драматических слов.

Она состояла из вещей, которые Эмили когда-то считала своими.

Вот это оказалось труднее принять.

Не то, что отец снова счастлив.

А то, как легко со стороны выглядело продолжение жизни.

Будто одна семья закончилась, и после небольшой паузы началась другая.

Эмили понимала, что это несправедливая мысль.

Понимание не особенно помогало.

Телефон снова коротко завибрировал.

Теперь сообщение.

Она не стала смотреть.

Маргарет поднялась из-за стола и подошла к кофемашине.

— Ещё?

Эмили протянула кружку.

— Пожалуйста.

Мать налила кофе и поставила её обратно перед ней.

Трещина на ручке повернулась к Эмили.

Она провела по ней большим пальцем.

— Почему ты её не выбросишь?

Маргарет проследила за её взглядом.

— Кружку?

— Да.

— Это твоя кружка.

— Это не ответ.

— Очень даже ответ.

Эмили улыбнулась.

— Ты пять лет говоришь, что она развалится.

— И однажды окажусь права.

— Но не выбрасываешь.

Маргарет на секунду задумалась.

— Наверное, привыкла.

Простое слово.

Эмили почему-то задержала на ней взгляд.

Маргарет уже вернулась к ноутбуку.

Наверное, привыкла.

Интересно, сколько вещей в жизни остаётся рядом только поэтому.

Не потому, что они всё ещё нужны.

Не потому, что без них невозможно.

Просто однажды они заняли своё место, и рука продолжает тянуться именно туда.

Эмили отпила кофе.

Кружка удобно легла в ладонь.

Вот чёрт.

Мать была права.

Удобная.

За окном туман постепенно редел. На стекле собирались маленькие капли, и соседний дом проступал сквозь них всё отчётливее.

Когда-то Эмили думала, что после развода родителей их собственный дом тоже изменится.

Что комнаты станут другими.

Исчезнет запах.

Передвинется мебель.

Что-нибудь обязательно должно было показать: здесь произошло что-то важное.

Но дом оказался удивительно равнодушен к человеческим катастрофам.

Лестница по-прежнему поскрипывала на третьей ступеньке.

Дверца шкафа под раковиной закрывалась только со второго раза.

На холодильнике всё ещё оставалась маленькая вмятина после того, как отец однажды решил самостоятельно передвинуть стол и категорически отказался признать, что неправильно рассчитал расстояние.

И каждое утро здесь пахло корицей.

Исчезли только звуки.

Отцовские шаги наверху.

Его ключ в замке.

Музыка по субботам.

Голос из гостиной:

«Кто-нибудь видел мои очки?»

При том, что очки обычно находились у него на голове.

Эмили тогда считала эту шутку ужасно старой.

Сейчас отдала бы многое, чтобы услышать её ещё раз и снова закатить глаза.

Странная штука — память.

Она редко сохраняет то, что мы считаем важным в моменте.

Зато годами таскает с собой запах корицы, треснувшую кружку и человека, который ищет очки у себя на голове.

— Эм.

Она подняла глаза.

Маргарет смотрела на неё.

— М-м?

— Ты уже минуту размешиваешь кофе.

Эмили посмотрела вниз.

Ложка действительно ходила по кругу.

— Медитирую.

— Ложкой?

— Новое направление. Очень перспективное.

— Главное, не говори об этом преподавателям.

— Почему? Возможно, это тема моей будущей диссертации.

— Тогда я начинаю жалеть, что разрешила тебе уйти с медицины.

Эмили рассмеялась.

— Разрешила?

Маргарет замерла.

— Не цепляйся к словам.

— Нет-нет. Мне понравилось. Особенно та часть, где ты мне разрешила.

— Эмили.

— Молчу.

Мать попыталась сохранить серьёзное лицо.

Не получилось.

И в эту секунду Эмили вдруг увидела её не так, как привыкла.

Не маму.

Не преподавателя медицинского института, способного одним взглядом заставить человека вспомнить все невыполненные обязательства.

Просто женщину.

Уставшую сильнее, чем показывала.

После ухода Дэниела Маргарет почти никогда не говорила, насколько ей тяжело.

Она работала.

Платила счета.

Следила, чтобы дома была еда.

Звонила, если Эмили задерживалась.

Ругалась из-за оценок.

Пыталась сохранить порядок в мире, который однажды уже показал, насколько легко умеет его нарушать.

В двадцать два Эмили впервые начала понимать цену этой внешней собранности.

Раньше ей казалось, что мать просто такая.

Сильная.

Теперь возникал другой вопрос.

А был ли у неё вообще выбор?

— Что? — спросила Маргарет.

Эмили поняла, что слишком долго смотрит.

— Ничего.

— У тебя сегодня какое-то подозрительное «ничего».

— Просто думаю.

— Это я уже заметила.

Эмили потянулась за тостом.

— Мам.

— М-м?

Она хотела сказать что-нибудь важное.

Спасибо.

Или спросить, была ли Маргарет когда-нибудь по-настоящему счастлива с отцом.

Или почему после развода так и не привела домой другого мужчину.

Или тяжело ли ей было одной.

Вопросов вдруг оказалось слишком много.

Поэтому Эмили выбрала самый безопасный:

— Ты правда кладёшь корицу в кофе?

Маргарет посмотрела на неё так, словно ожидала чего угодно, кроме этого.

— Иногда.

— Я знала.

— Это преступление?

— Пока нет. Но я изучу законодательство.

Маргарет усмехнулась и снова открыла ноутбук.

Эмили откусила тост.

Не всё нужно спрашивать сразу.

Иногда достаточно просто посидеть рядом ещё несколько минут.

Телефон так и лежал экраном вниз.

Она знала, что рано или поздно прочитает сообщение отца.

Может быть, вечером.

Может быть, завтра.

И, скорее всего, снова не будет знать, что ответить.

Отношения с родителями почему-то не становились автоматически проще после двадцати одного.

Очень недоработанная система.

— Который час? — спросила она.

Маргарет посмотрела на часы.

— Если я скажу, ты начнёшь бегать по дому.

— Значит, поздно.

— Значит, я советовала выйти на пять минут раньше.

Эмили вскочила.

— Ты могла предупредить!

— Я предупреждала.

— Это было минут двадцать назад!

— Именно поэтому предупреждение считалось заблаговременным.

Эмили схватила рюкзак со спинки стула и едва не забыла телефон.

— Кофе!

Она вернулась, сделала последний глоток и поставила кружку в раковину.

Маргарет посмотрела на неё.

— Не опоздай.

— Постараюсь.

— Нет. Постараешься завтра. Сегодня просто иди.

Эмили уже направлялась к двери, когда остановилась.

Вернулась на два шага и быстро поцеловала мать в щёку.

Маргарет удивлённо подняла глаза.

— Это за что?

— Ни за что.

— Подозрительно.

— Привыкай.

Она вышла в коридор, натянула куртку и взялась за дверную ручку.

— Эмили.

Она обернулась.

Маргарет стояла в дверях кухни.

— Хорошего дня.

Самая обычная фраза.

Эмили улыбнулась.

— Тебе тоже.

Дверь закрылась.

На улице было прохладно. Туман ещё держался между домами, но солнце уже пробивалось сквозь него, и мокрый асфальт блестел под ногами.

Эмили сунула руки в карманы и пошла к остановке.

Через несколько шагов телефон снова напомнил о себе.

Сообщение от отца всё ещё ждало.

Она не открыла его.

Не сейчас.

Позади остался дом, в котором слишком многое изменилось и слишком многое почему-то осталось прежним.

Треснувшая кружка.

Скрипучая ступенька.

Мать за кухонным столом.

И запах корицы, который Эмили тогда ещё принимала за обычный запах дома.

Годы спустя окажется, что память устроена куда хитрее.

Иногда ей достаточно одного вдоха, чтобы вернуть человека туда, откуда он, казалось бы, давно ушёл.

Глава 3

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Утро оказалось теплее, чем обещал прогноз.

Санта-Круз вообще относился к прогнозам довольно свободно. Ещё час назад над городом висел привычный утренний туман, а теперь солнце уже пробивалось сквозь него, подсвечивая крыши, мокрый после ночи асфальт и верхушки эвкалиптов.

Эмили вышла из автобуса вместе с десятком студентов и сразу пожалела, что надела куртку.

Снимать её не хотелось.

Нести в руках — тем более.

Она расстегнула молнию и пошла дальше.

Вокруг ничего особенного не происходило.

Кто-то бежал, прижимая к груди папку. Парень на велосипеде едва не снёс девушку с огромным стаканом кофе и получил вслед такое пожелание доброго утра, что Эмили невольно улыбнулась. На газоне двое студентов спорили над раскрытым ноутбуком. Чуть дальше кто-то уже играл на гитаре.

Обычный университетский день.

И именно это было странно.

Мир не изменился.

Никто не остановился посреди дорожки, чтобы сообщить:

«Поздравляем, Эмили Харрис. Сегодня вы впервые идёте туда, куда сами захотели».

Даже немного обидно.

После всего, что потребовалось, чтобы оказаться здесь, хотелось хотя бы какого-нибудь знака.

Можно небольшого.

Фанфары совершенно необязательны.

Она достала телефон и ещё раз открыла расписание, хотя за последние сутки проверяла его раз десять.

Первая лекция.

Нужный корпус.

Нужная аудитория.

Всё правильно.

Эмили убрала телефон.

Вот теперь можно было нервничать официально.

Три года назад первый день на медицинском ощущался совсем иначе.

Тогда рядом была мать.

Маргарет знала, где находится корпус, раньше самой Эмили. Знала фамилии нескольких преподавателей. Знала, какие дисциплины окажутся самыми тяжёлыми, где лучше покупать учебники и почему первый семестр нельзя воспринимать как показатель собственных способностей.

Она вообще знала удивительно много о жизни дочери, которую дочери только предстояло прожить.

И тогда Эмили это почти не раздражало.

Медицина казалась естественным продолжением всего, что было до неё.

Семьи.

Разговоров за ужином.

Маминых книг.

Фраз вроде «когда поступишь» вместо «если захочешь поступать».

Она просто вошла в уже открытую для неё дверь.

А потом несколько лет убеждала себя, что раз дверь открыта, значит, именно туда и нужно идти.

Сегодня всё было иначе.

Сегодня рядом не было никого.

И впервые это не пугало.

Почти.

— Только не говори, что ты тоже ищешь триста четырнадцатую.

Эмили обернулась.

Рядом стояла девушка примерно её возраста с бумажным стаканчиком кофе в одной руке и сложенной вчетверо картой кампуса в другой.

Карта явно проигрывала.

— Ищу.

Девушка закрыла глаза.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что я не единственный человек, которого победило здание.

Эмили посмотрела на табличку над входом.

— Мы ещё даже не вошли.

— Не обесценивай мой провал. Я готовилась к нему с парковки.

Эмили рассмеялась.

Девушка протянула ей карту.

— Смотри. Вот мы.

Эмили посмотрела.

— Нет.

— Что «нет»?

— Мы не здесь.

Девушка нахмурилась, перевернула карту и несколько секунд изучала её.

— А.

— Что?

— Я держала её вверх ногами.

Эмили не выдержала и рассмеялась снова.

— Так гораздо лучше.

— Мне тоже стало спокойнее. По крайней мере, университет пока ни при чём.

Она сложила карту и сунула её в сумку.

— Сара.

— Эмили.

— Ты первокурсница?

Вопрос застал её врасплох.

— Не совсем.

— Загадочно.

— Перевелась.

— Откуда?

Эмили помедлила.

Раньше этот вопрос почти всегда запускал один и тот же разговор.

Почему?

А что случилось?

Ты же столько уже отучилась.

И её любимое:

Не жалко?

Как будто три года жизни можно было потерять, сменив факультет, но совершенно нельзя потерять, продолжая заниматься тем, чего больше не хочешь.

— С медицинского.

Сара остановилась.

— Серьёзно?

Вот сейчас.

Эмили внутренне приготовилась.

— И ушла сама?

— Сама.

Сара кивнула.

— Круто.

Эмили посмотрела на неё.

— И всё?

— А что ещё?

— Обычно после этого задают примерно семь вопросов.

— Могу задать, если тебе не хватает стресса.

Эмили улыбнулась.

— Спасибо, обойдусь.

— Тогда пошли искать триста четырнадцатую. Если опоздаем, скажем, что проводили полевое исследование пространственной дезориентации.

— В первый день?

— Надо сразу создавать репутацию.

И они пошли вместе.

Аудиторию нашли за четыре минуты до начала.

Сара объявила это личной победой и немедленно заняла два места ближе к середине.

Эмили села рядом, достала блокнот и ручку.

— Ты пишешь от руки? — спросила Сара.

— Да.

— Всё?

— Почти.

Сара посмотрела на неё с уважением, которое обычно предназначают людям, добровольно купающимся зимой в океане.

— Я уже тебя боюсь.

— Почему?

— Люди, которые записывают лекции от руки, обычно знают, чего хотят от жизни.

Эмили открыла блокнот.

— Тогда у меня плохие новости.

Преподаватель вошёл раньше, чем Сара успела ответить.

Разговоры постепенно стихли.

На доске появилось первое слово.

ПАМЯТЬ.

Эмили перестала улыбаться.

Ну конечно.

Из всех тем.

Преподаватель говорил спокойно, без попытки превратить первую лекцию в представление. О том, что память не работает как видеозапись. Что человек не извлекает прошлое из головы в неизменном виде, а каждый раз в какой-то степени собирает его заново.

Деталь.

Запах.

Звук.

Эмоция.

Иногда достаточно одного элемента, чтобы потянуть за собой целую цепочку.

Ручка Эмили остановилась над бумагой.

Корица.

Она почти физически почувствовала утреннее тепло кружки в ладонях.

Дом.

Мама.

Треснувшая ручка.

И тут же, совершенно без приглашения, — океан из сна.

Эмили нахмурилась и снова посмотрела на доску.

Нет.

Сон здесь был ни при чём.

По крайней мере, она очень хотела, чтобы был ни при чём.

Она продолжила писать.

Через несколько минут преподаватель заговорил о том, насколько ненадёжно человеческое восприятие собственных воспоминаний.

Один и тот же эпизод двое людей могут помнить совершенно по-разному.

Со временем какие-то детали исчезают, другие становятся ярче, третьи мозг достраивает уже потом.

Эмили слушала внимательнее.

Вот это ей нравилось.

Не потому, что объясняло всё.

Наоборот.

Потому что вдруг выяснялось, насколько мало человек на самом деле знает даже о себе.

На медицинском её учили искать причину.

Симптом.

Механизм.

Диагноз.

Здесь первый же час начался с признания, что два человека могут прожить одну минуту и унести из неё две разные истории.

И почему-то именно сейчас Эмили впервые за долгое время почувствовала не тревогу от того, что не знает ответа.

Интерес.

Настоящий.

Она посмотрела на страницу.

Почти половина уже была исписана.

В верхнем углу Сара нарисовала крошечный гроб и стрелку к нему:

Я после 40 минут без кофе.

Эмили прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться.

Сара невозмутимо смотрела на преподавателя.

Да.

Похоже, с факультетом она всё-таки не ошиблась.

После лекции Сара обнаружила, что ей срочно нужен студенческий пропуск, кофе и «минут пять на осознание масштаба собственных решений».

— В каком порядке? — спросила Эмили.

— Кофе, осознание, пропуск. Я расставила жизненные приоритеты.

Они обменялись номерами.

— Не исчезай, — сказала Сара, уже пятясь к лестнице. — Я только нашла человека, который умеет читать карту.

— Ты сама её читала.

— Именно поэтому ты мне нужна.

И растворилась в потоке студентов.

Эмили осталась одна.

Следующая пара была не скоро.

Можно было вернуться домой.

Можно было взять кофе.

Можно было позвонить отцу.

Последний вариант она отбросила первым.

Вместо этого пошла без особой цели вдоль дорожки.

Кампус Санта-Круза никогда не выглядел так, как, по мнению Эмили, должен выглядеть университет.

Слишком много деревьев.

Слишком мало ощущения города.

Корпуса возникали между красными стволами секвой так неожиданно, словно кто-то однажды решил построить университет прямо в лесу и на полпути передумал вырубать лес.

Сквозь ветви пробивалось солнце.

Где-то хлопнула дверь.

Мимо проехал велосипед.

На траве лежала девушка с закрытыми глазами, положив раскрытый учебник себе на лицо.

Эмили замедлила шаг.

Вот это, пожалуй, было наиболее убедительной рекламой высшего образования за сегодня.

Она прошла дальше.

Впервые за несколько лет ей не нужно было возвращаться в медицинский корпус.

Не нужно было открывать конспекты, от одного вида которых в последнее время становилось тяжело.

Не нужно было готовиться к очередному разговору с матерью о будущем.

Решение уже было принято.

Она сделала это.

Странно, но никакой эйфории не наступило.

Свобода вообще оказалась гораздо тише, чем Эмили представляла.

Просто в какой-то момент замечаешь, что больше не идёшь туда, куда не хочешь.

И продолжаешь идти.

Она увидела библиотеку почти случайно.

И сразу свернула к ней.

Вот это место ей было знакомо независимо от факультета.

Библиотеки Эмили любила с детства.

Не за тишину — абсолютной тишины в них почти никогда не было.

Ей нравилось другое.

В библиотеке никто не требовал немедленно определиться, кем ты являешься.

Можно было взять с полки чужую историю, открыть на любой странице и какое-то время пожить в ней.

А потом закрыть.

Без последствий.

Очень удобная система.

Она поднялась по ступеням и вошла внутрь.

В библиотеке пахло бумагой, деревом и кофе, который кто-то пронёс сюда вопреки явно существующим правилам.

Эмили прошла между стеллажами, нашла секцию по психологии и несколько минут просто рассматривала корешки.

Часть названий была знакома.

Некоторые она видела у матери.

Другие — в списке литературы.

Третьи звучали так, словно автор обещал за триста страниц объяснить всё человечество.

Эмили таким людям не доверяла.

Она вытащила одну книгу.

Полистала.

Вернула на место.

Взяла другую.

Потом третью.

В конце концов набрала больше, чем собиралась читать, и понесла стопку к свободному столу у окна.

Одна книга начала съезжать.

Эмили попыталась перехватить её локтем.

Плохая идея.

Вторая немедленно последовала за первой.

— Чёрт.

Одна ударилась об пол.

Вторая раскрылась рядом.

Третью кто-то поймал буквально у её колена.

— Амбициозно.

Мужской голос.

Эмили подняла глаза.

Парень стоял рядом, держа её книгу за корешок.

Тёмная футболка.

Чуть растрёпанные волосы.

На запястье часы.

Ничего необычного.

Совершенно обычный незнакомый человек.

И всё же Эмили почему-то не сразу протянула руку за книгой.

Он слегка приподнял бровь.

— Твоя?

— Да.

Очень содержательно, Харрис.

Она взяла книгу.

— Спасибо.

— Не за что.

Парень наклонился, поднял вторую с пола и положил поверх стопки.

Его взгляд скользнул по названиям.

— Первый день?

Эмили посмотрела на книги.

— Так заметно?

— Только по количеству.

Она усмехнулась.

— А сколько положено брать во второй?

— Одну.

— А в третий?

— Кофе.

Эмили рассмеялась раньше, чем успела решить, смешно ли это вообще.

Парень тоже улыбнулся.

И что-то едва заметно кольнуло внутри.

Не страх.

Не волнение.

Скорее короткая заминка, как бывает, когда слышишь знакомую мелодию и никак не можешь вспомнить, откуда её знаешь.

Эмили почти сразу отмахнулась от ощущения.

Наверное, из-за сна.

После сегодняшней лекции она вообще рисковала начать искать скрытые механизмы памяти в каждом чихе.

— В следующий раз учту, — сказала она.

— Совет бесплатный.

— Подозрительно.

— Я сегодня добрый.

Он кивнул на стол.

— Здесь свободно?

Эмили посмотрела на соседний стул.

— Вроде да.

— Отлично.

Он поставил на стол свой стакан и сел через несколько мест, достал ноутбук и почти сразу перестал обращать на неё внимание.

Вот и всё.

Никакого знака.

Никакой странной музыки.

Небо не раскололось.

Эмили села у окна и открыла верхнюю книгу.

Прочитала первый абзац.

Потом ещё раз.

Со второго раза смысл дошёл лучше.

Она достала ручку.

За соседним столом кто-то тихо листал страницы.

Кофемашина в дальней части библиотеки зашипела.

Парень несколько раз быстро ударил пальцами по клавиатуре.

Эмили заставила себя сосредоточиться.

Получилось.

Минут на пять.

Потом где-то совсем рядом он тихо рассмеялся, глядя в экран.

Эмили на секунду подняла голову.

И сама не поняла зачем.

Парень этого не заметил.

Она снова опустила взгляд в книгу.

Строчка расплылась перед глазами.

Глупость.

Эмили моргнула и продолжила читать.

Сегодня был её первый день на новом факультете.

Она познакомилась с Сарой.

Пережила первую лекцию.