Read the book: «Ульяна. Хозяйка для кузнеца»

Пролог

— Ну, Сааш… Я очень-очень хочу эту собачку, — Юля надула пухлые от природы губы. — Представь, как она красиво будет смотреться в моей новой сумочке. Девчонки сдохнут от зависти.

Она вытянула перед собой ухоженные руки с аккуратным ярким маникюром, затем перевела взгляд с кольца, сверкнувшего маленьким бриллиантом, на молодого мужчину за рулём внедорожника и взмахнула ламинированными ресницами.

— Саша, ты чего молчишь?

Александр выдержал паузу и внезапно взорвался:

— Юлька, заткнись. На кой чёрт тебе сдалась эта шавка? Ты вообще соображаешь своей тупой мелированной башкой, что за собакой нужен уход? Гулять по утрам, убирать говно и ссаные пелёнки. А ты… — он зло усмехнулся. — Спишь до обеда, а потом ролики свои дурацкие снимаешь. На кухню не зайти, все в твоих фонариках и камерах. Собаку ей…

Юлины глаза наполнились слезами. Так её любимый Сашенька никогда с ней не разговаривал. А ведь они уже полгода жили вместе — в его шикарной двухуровневой квартире.

— Саша… Ты… Ты почему кричишь на меня? Что я такого сказала?

Александр резко затормозил.

— Всё. С меня хватит. Достала. Выходи из машины. Мы расстаёмся. Вещи твои Танюхе завезу. Чего ты на меня пялишься? Я сказал — выходи. Через сто метров остановка, поедешь на общественном транспорте.

Он зло хохотнул.

Юля оторопела. Растерялась. Потом разозлилась и, решив, что первой на примирение не пойдёт, вышла из автомобиля, громко хлопнув дверью.

Александр тут же надавил на газ, и машина рванула с места, обдав девушку выхлопными газами.

Глядя вслед удаляющемуся внедорожнику, Юля искренне не понимала, как её простая просьба купить собаку могла привести к разрыву отношений.

Как так?..

Ещё утром он целовал в плечо, говорил, что самая красивая… А сейчас — «заткнись», «достала», «выходи из машины».

Из-за собаки? Серьёзно?

В груди неприятно жгло. Хотелось закричать, расплакаться, побежать следом и заколотить кулачками по дверце машины. Но Юля только глубоко вздохнула.

Нет. Я не буду унижаться. Не дождётся.

Она застегнула яркую шубку цвета фуксии, поправила сумочку, волосы и, гордо вздёрнув подбородок, пошла по обочине дороги к автобусной остановке.

Он просто устал. Нервы. Работа. У него всегда так — вспышками, — уговаривала она себя.

Позвонит. Обязательно позвонит. Извинится. Скажет, что погорячился.

Но телефон в сумочке молчал.

Юля ускорила шаг. Каблуки вязли в подтаявшем снегу, ноги начинали мёрзнуть, а вместе с холодом подкрадывалась и злость.

Полгода. Полгода она жила у него. Подстраивалась. Улыбалась его друзьям. Терпела их тупые шуточки.

И вот так просто — высадить на дороге?

На остановке было пусто. Юля села на холодную скамейку, крепче прижимая к себе сумочку.

А если он и правда не позвонит?

Вот и всё твоё «счастье», Юля, — язвительно подумала она. — Красивая упаковка, а внутри — пусто.

Этого ли ты добивалась, когда два года назад приехала в мегаполис из своего захолустья, переделывала себя из провинциальной простушки в стильную, столичную штучку. Посещала курсы сценической речи и актерского мастерства...Танька была права... Что сказка закончится, если перегнуть палку. И я... Перегнула. Дура. Дура и есть.

Юля поднялась со скамейки, попрыгала на месте, согреваясь.

Вечерело.

Загородное шоссе тянулось пустой и тёмной лентой упираясь в горизонт. Вокруг ни души. Лес. Недалеко от остановки поворот с указателем Карповка 2,5 км.

Юля поёжилась, переступая с ноги на ногу, и в который раз бросила взгляд вдаль.

Где этот чёртов автобус?..

Наконец из-за поворота показались тусклые фары. Юля выпрямилась, подняла руку, потом замахала обеими, едва не подпрыгивая на месте.

— Ну же… Ну остановись… — прошептала она.

Автобус медленно проехал мимо, и у Юли сжалось сердце. Но через несколько метров он всё-таки замедлил ход, скрипнул тормозами и остановился.

Двери раскрылись неохотно.

— Девушка! — раздражённо крикнул водитель. — Мест нет. Полный салон.

Юля подошла ближе, заглянула внутрь и почти умоляюще сказала:

— Я постою. Мне недалеко. Пожалуйста.

Водитель окинул её взглядом — яркая шубка, ухоженные волосы, блеск в глазах.

— Ну… заходи. Только быстро.

Юля благодарно кивнула и поднялась по ступенькам.

И тут её накрыло странное чувство.

В салоне было тепло, но как будто душно. Люди сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. Серые, выцветшие куртки, тёмные пальто, одинаково усталые, какие-то обречённые лица. Глаза — пустые, потухшие. Рты — сжаты в тонкую скорбную линию.

Господи…

Юля замерла на секунду.

Я будто попала не туда.

Она резко выделялась — яркая, живая, словно бабочка, случайно залетевшая в коробку с гусеницами. Несколько пассажиров подняли головы. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с раздражением, кто-то — без всякого интереса.

Никто не встал. Никто не предложил место.

Автобус дёрнулся и поехал.

Юля ухватилась за поручень, чувствуя, как постепенно оттаивает от холода. Сердце всё ещё билось неровно.

Ладно. Плевать. Сейчас позвоню Таньке. Всё расскажу. Посмеёмся потом…

Она полезла в сумочку, достала телефон и нахмурилась. Экран был чёрным.

— Нет…только не это — выдохнула Юля и нажала кнопку. Ничего.

Она подняла глаза к водителю:

— Извините… А у вас нет возможности подзарядить телефон? Хоть на пару минут?

Водитель вздохнул, отвёл взгляд от дороги.

— Где-то был пауэрбанк… Сейчас, погодите.

Он наклонился, полез в ящик сбоку, что-то перекладывая.

Юля крепче сжала поручень и повернулась к окну.

И в этот момент, самым краем зрения, она увидела яркий свет. Слишком яркий. Слишком близкий.

Фары встречного транспорта вспыхнули ослепляющим белым пятном.

Что?..

Резкая, разрывающая все тело на куски, боль. Вспышка и ...тишина

Глава 1

Юля застонала и попыталась повернуться на бок, чтобы унять ноющую боль в висках. Но вместо привычной мягкости ортопедического матраса её тело встретило жёсткую, колючую поверхность, набитую сеном. Воздух был густым, пахнущим сушёными травами, воском и чем-то кисловатым, деревенским. Она открыла глаза.

Потолок был низким, сложенным из натуральных, потемневших от времени брёвен. Никакой люстры, никакой лепнины. Только массивная балка, на которой висели связки лука и чеснока. Юля моргнула. Это был не сон. Это была не её спальня в пентхаусе.

— Где я... — прошептала она, и голос прозвучал хрипло и незнакомо.

Она села, свесив ноги с высокой лежанки. Пол был ледяным. Вместо пушистого ковра — грубые, неровные доски. Юля опустила взгляд на свои руки. Маникюра не было. Ногти были коротко острижены, кожа на ладонях чуть загрубевшая. На ней было надето длинное, мешковатое платье из грубой ткани, совершенно не похожее на дизайнерские вещи из её гардероба.

В голове царил хаос. Последним воспоминанием был автобус, ослепляющий свет фар и разрывающая боль.

— Не может быть... — Юля провела рукой по волосам.

Вместо идеально уложенных локонов пальцы уткнулись в толстую, тяжёлую косу. Она дёрнула за конец — волосы были настоящими, не нарощенными.

Паника ледяной волной начала подниматься от живота к горлу. Она огляделась и увидела большой медный разнос, похожий на зеркало, стоявший на сундуке. Медленно подошла к нему. Вгляделась в отражение.

С отполированной поверхности на неё смотрело чужое лицо. Молодое, испуганное, с широко распахнутыми глазами. Никаких следов уколов красоты или филлеров. Высокие скулы, бледные губы. Красивая? Возможно. Но это была не она.

— Я умерла? — одними губами произнесла Юля своему отражению.

Дверь со скрипом отворилась, и в комнату впорхнула девушка примерно её возраста. На ней был странный наряд: длинная юбка в пол, поверх которой была надета безрукавка из овчины, а на голове яркая расшитая повязка..

— Ульяна! Ты чего встала? Горячка отпустила? — звонко сказала вошедшая, но тут же осеклась, . — Ты чего такая белая? Али опять дурно стало? Тётка Аграфена велела тебя не будить, а ты уж сама поднялась?

Юля отшатнулась от зеркала и прижалась спиной к бревенчатой стене.

— Кто... ты? — выдавила она из себя.

Девушка удивлённо вскинула брови:

— Ты чего это? Сестрица твоя, Варвара я. Или память отшибло после болезни?

Юля медленно сползла по стене на пол.

Сестрица? Варвара?

В голове всплыло имя из чужих воспоминаний — Ульяна.

— Я... — она сглотнула ком в горле. — Я... не помню.

Варвара всплеснула руками и подбежала к ней:

— Ох ты ж, горюшко! Сейчас водицы принесу! А может, знахарку кликнуть?

Юля смотрела на эту девушку в средневековом костюме и чувствовала, как реальность окончательно трещит по швам. Это не был розыгрыш. Это не была больница с декорациями для реалити-шоу.

За окном виднелся частокол, за ним — бескрайний лес и серое небо. Ни одного провода, ни одного намёка на цивилизацию XXI века.

— Варвара... — хрипло позвала Юля чужим голосом. — А... какой сейчас год?

Сестрица замерла с ковшом в руках:

— Лето 7526-е от сотворения мира идёт. А ты чего спрашиваешь-то?

Юля закрыла глаза.

7526 год... Это же... Как такое возможно..это настолько далёкое будущее? Или какое-то непонятное настоящее. И почему эта девушка обращается к ней называя чужое имя... Что произошло?

Она больше не Юля из Москвы. Она Ульяна в альтернативном средневековье.

Открыв глаза, она посмотрела на испуганную Варвару совершенно другим взглядом.

Я умерла там... И родилась здесь.

Осознание было настолько тяжёлым и.. окончательным, что она перестала дышать на несколько секунд. Её старая жизнь — салоны, подруги, записи на кухне, ссоры с Александром — всё это осталось там, за чертой смерти. Здесь же была только эта изба, эта сестра и это чужое тело.

— Ульяна? — Варвара осторожно тронула её за плечо.

Юля вздрогнула и подняла на неё глаза. В них больше не было паники. В них появилась холодная решимость человека, которому нечего терять.

— Я... я вспомнила, Варюша, — тихо сказала она голосом Ульяны. — Вспомнила всё. Просто голова кружится.

Она встала на ноги сама, отвергнув помощь сестры.

Я не знаю правил этого мира. Но я жива. И я буду жить дальше.

Варвара, успокоившись, что с «сестрицей» всё в порядке, тут же принялась за дела, попутно рассказывая новости, которые для Юли звучали как сводка с другой планеты.

— Ты, Ульянушка, три дня в жару лежала, — тараторила Варвара, ловко переплетая ей косу. — Тётка Аграфена уж и свечку за упокой ставить собралась. Лекарь наш, дед Прохор, только руками разводил. А ты возьми и очнись! Видать, судьба у тебя такая — жить. А жить тебе теперь надобно хорошо. За мужа всё-таки идёшь. Сама хозяйкой станешь. Ну и что,дитя там ещё неразумное, за мамку примет, а там и своих родишь...

Юля слушала вполуха, механически кивая. Она сидела на лавке у окна, кутаясь в шерстяную шаль, и смотрела на серый, неприветливый мир за окном. Три дня в горячке... Значит, её душа — или что там от Юли осталось — металась между мирами, пока тело Ульяны боролось со смертью. Выжило тело, и она, как паразит, прицепилась к нему.

— Свадьба-то через седмицу назначена, — продолжала Варвара, не замечая смятения на лице сестры. — В деревню его поедешь, к нему в дом. Там и жить будешь. Матвей — он мужчина справный. Хозяйство крепкое. Кузнец! Вся округа к нему ездит. А жена у него померла в прошлую зиму, от хвори грудной. Дите малое осталось.Кто за ним смотреть будет? Так что ты теперь для него — свет в окошке.

Вдовец... Кузнец... Свадьба...— мысли Юли путались.

В её мире свадьба была сделкой: статус, деньги, красивая картинка для соцсетей. Александр дарил ей кольцо с бриллиантом, а она мечтала о собачке в сумочке. Здесь же речь шла о выживании.

— Варвара... — Юля (или уже Ульяна?) перебила сестру. Голос дрогнул. — А какой он... Матвей? Старый?

Варвара удивлённо посмотрела на неё и звонко рассмеялась:

— Да что ты! Старый! Ему и тридцати нет! Высокий, косая сажень в плечах. Волосы как смоль, а глаза серые, что сталь его. Красивый мужик! Ты чего это? Испугалась али как?

Тридцати нет... Ей в прошлой жизни было двадцать семь, почти ровесник... А здесь... Судя по отражению в зеркале здесь она гораздо моложе. Семнадцать. Девятнадцать?

— Нет... просто... я же ничего не помню, — нашлась она. — Как я к нему пойду? Чужой человек...

Варвара подсела ближе и обняла её за плечи:

— Так и ты ему чужая. Пока. Но судьба вас свела. Ты ж теперь не одна будешь. За мужем как за каменной стеной. А что не помнишь ничего — так это к лучшему даже. Старое забудешь, новое начнёшь.

В комнату вошла тётка Аграфена — дородная женщина с добрым, но строгим лицом.

— Очнулась? Ну хвала Господу! — она перекрестилась на красный угол. — Чего расселись? Дел невпроворот!

Юля поднялась. Тело Ульяны слушалось непривычно легко и сильно. Никаких каблуков, никакой усталости от спа-процедур.

Свадебное платье... Обоз... Село, где жил Матвей..

Она посмотрела на свои руки — грубые от работы, неухоженные.

Её прежняя жизнь закончилась вспышкой фар на мокром асфальте.

Начиналась новая жизнь.

И первый шаг в ней нужно было сделать уже завтра.

Она глубоко вздохнула, расправила плечи и сказала голосом Ульяны:

— Хорошо, тётушка. Я готова. Что нужно делать?

Следующие дни слились для Юли в один бесконечный, суетливый круговорот. Дом гудел, как растревоженный улей. Тётка Аграфена, казалось, поставила себе целью собрать приданое не только для Ульяны, но и для половины деревни.

С утра до вечера в горнице стоял стук прялок и швей. Варвара, ловко орудуя иглой, подшивала края расшитого очелья, а Юля, сидя рядом, пыталась повторить узор на новом полотенце. Руки не слушались. Современный человек, привыкший к сенсорным экранам, с трудом справлялся с грубыми нитками и толстой тканью.

— Экая ты неловкая стала, Ульяна, — беззлобно ворчала Варвара, поправляя её работу. — Словно и не ты вышивала. Раньше у тебя стежки ровнее ложились.

Юля лишь виновато улыбалась, пряча взгляд. В голове у неё крутились сотни рецептов, идеи для оформления блюд, лайфхаки для быстрой готовки. Но говорить об этом было нельзя. Здесь её талант — это не контент для блога, а просто обязанность любой женщины.

В один из вечеров, когда сундуки с приданым уже были доверху набиты домотканым полотном, вышивкой и посудой, в избу вошла тётка Аграфена. Она устало опустилась на лавку, вытирая пот со лба.

— Ну, слава Богу, — выдохнула она. — Собрали. Теперь и совесть спокойна.

Она обвела взглядом сундуки, потом посмотрела на притихших девушек.

— Вы ж у меня сиротки горькие, — голос её потеплел. — Мать ваша, сестра моя старшая, царствие ей небесное, рано вас оставила. А у меня своих семеро по лавкам, всех накорми-одень. Вас вот взяла. Не ради благодарности, а по крови.

Варвара опустила голову.

— Знаем мы, тётушка. И благодарны тебе.

Аграфена строго посмотрела на Юлю:

— А ты чего молчишь? Али всё ещё память не вернулась?

Юля вздрогнула и быстро заговорила:

— Вернулась, тётушка Аграфена. Спасибо тебе за всё.

Тётка кивнула и продолжила уже деловым тоном:

— Вот и славно. Я ведь не просто так тебя Матвею сватала. У меня своих девок на выданье полный дом. А им ещё приданое копить да года ждать. А ты — Улька — девка взрослая, на два года старше Варвары. В самый сок вошла.

Она начала загибать пальцы, перечисляя достоинства невесты:

— Изба у тебя в руках спорится — я видела, как ты полы скоблила. Сготовить можешь — пироги твои всегда все нахваливали. А главное — с дитём Матвеевым сладить сумеешь. Он вдовец, ему хозяйка нужна крепкая да сердцем добрая, чтобы пасынка не обижала.

Юля слушала эти слова, и странное чувство охватывало её. В словах тётки не было ни капли романтики или любви. Был холодный расчёт: пристроить сироту в хорошие руки к надёжному мужику, чтобы не висела на шее у многодетной тётки.

«Сготовить могу», — эхом отозвалось в голове Юли.

Она могла бы приготовить тирамису так, что пальчики оближешь. Могла подать тончайше нарезанный вителло тоннато или сделать идеальный стейк рибай. Но здесь её талант оценивался по умению печь ржаные пироги с капустой и варить щи в огромном чугунке.

— Тётушка права, Ульяна, — тихо сказала Варвара. — Матвей — он надёжный. С ним не пропадёшь.

К вечеру сборы были окончены. В избе воцарилась непривычная тишина. Сундуки стояли вдоль стен — молчаливые свидетели будущей жизни.

Юля вышла на крыльцо. Воздух пах морозной свежестью и дымом из печных труб.

Вдалеке послышался скрип снега под полозьями саней и мерный стук копыт.

Сердце Юли пропустило удар.

Он?

Тётка Аграфена тоже вышла на крыльцо, всматриваясь в темноту.

— Никак к нам едут? — пробормотала она и крикнула в сторону ворот: — Эй! Чего там? Кого Бог принёс?

Из темноты вынырнула фигура соседского мальчишки:

— Тётка Аграфена! Это за Ульяной! Матвей приехал!

Юля почувствовала, как ноги становятся ватными. Вот и всё. Пути назад нет.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Я справлюсь», — мысленно сказала она себе.

«Я теперь Ульяна».

Дверь в её новую жизнь распахнулась со скрипом.

Глава 2

Скрип ворот показался Юле оглушительным. Она замерла на крыльце, вцепившись побелевшими пальцами в резные перила. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Тётка Аграфена, стоявшая рядом, лишь ободряюще сжала её плечо, но это не принесло облегчения.

Во двор въехали сани. Лошадь, крупная, мохноногая, фыркала, выпуская клубы пара в морозный воздух. Возница, какой-то бородатый мужик, выбрался из саней медленно, словно нехотя.

Юля затаила дыхание.

Матвей был именно таким, каким она его представляла по обрывкам чужих воспоминаний и словам Варвары, но реальность превзошла все ожидания. Он был огромен. Широкие плечи, обтянутые овчинным тулупом, казались еще шире. Когда он выпрямился во весь рост, стало видно, что он на голову выше любого из присутствующих мужчин. Темные, почти черные волосы выбивались из-под шапки, а когда он снял её и отряхнул от снега, Юля заметила небольшую, аккуратно подстриженную бороду и усы.

Но главное — это были его глаза. Серые, цвета зимнего неба перед бурей. Густые черные ресницы бросали тень на высокие скулы. Но взгляд... Взгляд был тяжелым, угрюмым и недоверчивым. Он не скользил по двору, не здоровался с Аграфеной. Он был прикован к одной точке — к ней.

Юля почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом на улице. Это был взгляд человека, который видел слишком много горя и привык ждать подвоха от судьбы.

— Здравствуй, Матвей Фомич! — голос тётки Аграфены вывел всех из оцепенения. — А мы тебя завтра ждали! Неужто раньше управился?

Матвей медленно перевел тяжелый взгляд на Аграфену. Он не ответил на приветствие. Его голос, когда он заговорил, был глухим и низким, словно звук из глубокого колодца:

— В церкви ждёт батюшка. Сказал — сегодня венчать будем. Погода портится.

Он снова посмотрел на Юлю. В этом взгляде не было ни тепла, ни интереса — лишь констатация факта. Она — его невеста. Он приехал за ней.

— Так ведь приданое... — начала было Аграфена, но осеклась под его взглядом.

— Собрано? — коротко спросил он.

— Собрано... — тихо ответила тётка.

Спорить было бесполезно. Решение принято.

Сборы были суматошными и молчаливыми. Юлю одели в лучшее платье — тёмно-синий сарафан с белой вышивкой по рукавам. Варвара заплела ей косу заново, вплетая в неё алую ленту. Тётка Аграфена суетилась вокруг, поправляя складки и шепча последние наставления:

— Ты главное не бойся его. Он суров с виду, но справедливый. Вдовец... оно понятно. Ты уж к нему с лаской-то...

Юля кивала механически. Ей помогли надеть тяжелую шубу, на ноги натянули валенки. Сундуки с приданым уже грузили на сани, когда на крыльцо выскочила Варвара с чем-то укутанным в руках.

-Опару! Опару-то забыла, Уля! Вот держи, не разлей только. И потом в теплое место. Не забудь.

Она неловко прижалась лбом к голове сестры. Чиркнула в висок.

-Прощай, сестрица. Будь счастлива.

До церкви ехали молча. Юля сидела в санях Матвея, укутанная в овчину, а он правил лошадью. Она чувствовала жар его большого тела рядом, слышала его ровное дыхание, но не решалась поднять глаза.

В маленькой деревянной церквушке было сумрачно и пахло ладаном и воском. Старый батюшка с седой бородой торопливо пробормотал слова обряда. Юля почти не слышала их. Всё происходящее казалось ей странным сном.

Когда батюшка надел ей на палец тяжелое, простое кольцо Матвея (оно было велико и сидело на её пальце неплотно), она вздрогнула от прикосновения его руки — грубой, мозолистой и горячей.

— ...А жена да убоится мужа своего... — донеслись до неё последние слова венчания.

Всё было кончено. Она замужем.

Путь до села Матвеева занял почти всю ночь. Снегопад усилился, превратившись в настоящую метель. Сани бросало из стороны в сторону. Юля куталась в тулуп и овчину, пытаясь согреться. Согревшись, не выпуская кувшин с опорой из рук Юля уснула. Открыла глаза, когда уже светало. Вокруг все так же сплошной стеной стояли деревья.

Наконец впереди сквозь белую пелену стали проступать избы.

— Приехали, — глухо бросил Матвей и впервые за всё время коснулся её плеча своей огромной ладонью, чтобы привлечь внимание.

Он не сказал «домой» или «в твой новый дом». Просто констатировал факт прибытия.

Изба Матвея оказалась добротной, высокой, с резными наличниками на окнах. Во дворе их встретила пожилая женщина — видимо, соседка или родственница — которая тут же принялась хлопотать у печи.

Матвей помог Юле выбраться из саней. Его рука была твердой как камень.

— Добро пожаловать, Ульяна, — сказал он так же глухо и бесстрастно.

Он распахнул перед ней тяжелую дверь.

Юля переступила порог своего нового дома. В лицо ударило волной тепла и запаха свежего хлеба и чего-то еще... Живого? Она подняла глаза и увидела как с печной лежанки на нее из под лоскутного одеяла смотрят.

Сын Матвея от первой жены.

Юля замерла на пороге. Матвей прошел мимо неё вглубь избы, снимая тулуп.

Она стояла одна посреди чужого дома, чужого мира, связанная узами брака с чужим человеком.

И вдруг она поймала его взгляд. Он обернулся от печи (где уже гудел огонь) и посмотрел на неё через всю комнату. В серых глазах промелькнуло что-то... неуловимое? Тень любопытства? Оценка?

Это длилось всего секунду. Потом он нахмурился и отвернулся к огню.

Но в груди у Юли впервые за весь этот безумный день шевельнулось что-то странное. Не страх и не отчаяние. А какое-то смутное предчувствие, что этот угрюмый великан может оказаться сложнее и интереснее, чем кажется на первый взгляд.

В избе было тепло, даже жарко. Печь, сложенная из крупных камней, гудела, источая сухой жар и аромат томлёной пшеничной каши. Юля стояла на пороге, не решаясь сделать шаг. Матвей, не глядя на неё, прошёл к столу и тяжело опустился на лавку. Он снял тулуп, оставшись в праздничной домотканой рубахе, и Юля невольно отметила, как бугрятся мышцы на его руках и спине. Это было тело человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду.

Мальчик наконец скинул олеяло, сонно потирая глаза кулачком. Он был совсем маленький, лет трёх, с такими же тёмными, как у отца, волосами.

— Тимош, ты чего? — голос Матвея, обращённый к сыну, мгновенно изменился. Из глухого и угрюмого он стал мягким, почти нежным. — Спи, рано ещё.

Мальчик послушно накрылся одеялом и затих.

Юля наконец сбросила оцепенение. Она сняла тулуп, поискала глазами, куда её повесить. Вешалок, разумеется, не было. Она неловко свернула её и положила на сундук в углу.

— Садись, — всё так же не глядя на неё, буркнул Матвей, кивнув на лавку напротив. — Устала с дороги.

Юля села. Стол был выскоблен до белизны. На нём стоял чугунок с кашей и лежал каравай хлеба.

В избу вошла та самая пожилая женщина, что встречала их у порога. Она поставила на стол глиняные миски и ложки.

— Вот поесть приготовила, Матвей Фомич. И баньку протопила, как ты велел.

— Спасибо, Петровна, — кивнул Матвей. — Ступай.

Женщина ушла, плотно прикрыв за собой дверь. В избе повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и сопением спящего ребёнка.

Матвей взял каравай и начал резать его толстыми ломтями. Движения его были уверенными и точными.

— А ты... правда ничего не помнишь? — вдруг спросил он, не поднимая глаз от ножа.

Юля вздрогнула от звука его голоса.

— Только то, что мне рассказали тётка и Варвара.

Он отложил нож и впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.

— Аграфена сказала, ты три дня в горячке лежала. Чудом жива осталась.

— Да... — тихо ответила Юля. — Я... я сама не знаю, что со мной было.

Матвей долго молчал, продолжая сверлить её взглядом. Юле стало не по себе. Казалось, он пытается заглянуть ей в душу и найти там фальшь.

— Ты кроме каши, что-то ещё варить умеешь? — неожиданно спросил он.

Вопрос был настолько простым и житейским, что Юля чуть не рассмеялась от облегчения.

— Да... умею.

Он хмыкнул, словно ответ его не убедил.

— Посмотрим. У меня хозяйство большое. Работы много. И Тимошу одного надолго не оставишь.

Он кивнул в сторону сына.

— Я справлюсь, — твёрдо сказала Юля, сама удивляясь своей уверенности.

Матвей ничего не ответил. Он встал, взял чугунок с кашей и плюхнул дымящуюся массу в миску перед ней. Затем отрезал большой ломоть хлеба.

— Ешь, — приказал он. — Потом баня. А после уж... Покажу тебе хозяйство..

Он замолчал, давая понять, что разговор окончен. Но когда он ставил чугунок обратно на стол, их руки случайно соприкоснулись. Юля отдернула руку, словно обожглась. Матвей замер на секунду, а затем быстро сел на своё место, уставившись в свою миску с преувеличенным вниманием.

Юля взяла ложку. Каша была простой, пшеничной, с маслом. В своей прошлой жизни она бы даже не взглянула на такое блюдо. Но сейчас она ела с неожиданным аппетитом, чувствуя, как уходит напряжение долгого дня.

Она украдкой поглядывала на своего мужа. Он ел быстро и сосредоточенно, как человек, привыкший ценить каждую минуту отдыха. Его лицо в свете печи казалось высеченным из камня — суровое, неулыбчивое, но с какой-то скрытой внутренней силой.

Юля вдруг поняла: этот брак для него — такая же сделка, как и для тётки Аграфены. Ему нужна хозяйка в дом и мать для сына. Ей — защита и место в этом мире. Никаких иллюзий о любви с первого взгляда здесь быть не может.

Но почему же тогда от одного его случайного прикосновения её сердце пропустило удар?

Глава 3

После скудного, но сытного завтрака Матвей молча кивнул в сторону двери, ведущей в сени.

— Баня готова. Петровна воды наносила. Мойся с дороги.

Юля подняла на него глаза. В его голосе не было ни намёка на смущение или двусмысленность. Это была констатация факта: новая жизнь по новым законам. Она молча встала, взяла чистое бельё из сундука и пошла за ним.

Баня стояла на задворках, наполовину вросшая в сугроб. Из низкой трубы валил густой белый дым. Внутри было жарко, пахло распаренным берёзовым веником, дымом и мылом. В маленьком предбаннике Юля разделась, с непривычки ёжась от прохлады, и шагнула в парную.

Тело Ульяны, молодое и крепкое, отозвалось на жар благодарной дрожью. Здесь, в этом маленьком деревянном мире, Юля впервые за всё это время почувствовала странное, почти забытое умиротворение. Не было ни суеты сборов, ни тяжёлого взгляда Матвея, ни чужих воспоминаний. Был только сухой жар, запах берёзы и возможность смыть с себя не только дорожную пыль, но и липкий страх неизвестности.

Она плеснула водой на раскалённые камни, и пар с шипением окутал её плотным облаком. Взяв жёсткую мочалку и кусок тёмного, пахнущего щёлоком мыла, она начала яростно тереть кожу, словно пытаясь содрать с себя прошлое. Когда она вышла из бани, чистая и распаренная, чувствуя невероятную лёгкость во всём теле, солнце было уже высоко. Снег сверкал бриллиантовыми россыпями и почему-то пахло яблоками.

В избе её ждал Матвей. Он сидел у печи, подбрасывая поленья в огонь. Тимоша уже не спал — он сидел на лавке, болтая ногами в вязаных чулках, и грыз сухарик.

— Ожила? — хмыкнул Матвей, увидев Юлю. — Ну, раз так, пошли хозяйство смотреть. — он на секунду запнулся, но тут же продолжил твёрдо: — Ты теперь хозяйка, все знать должна.

Он поднялся — огромный, заполняющий собой всё пространство избы — и шагнул к сыну.

— Ну-ка, малец, одеваться будем.

Матвей одевал сына с той же уверенной сноровкой, с какой делал всё остальное. Он натянул на Тимошу тёплую рубашку, поверх неё — жилетку из овчины, на ноги — валенки.

— А шапку? — пискнул Тимоша.

— А шапку сам! — строго сказал отец.

Мальчик деловито сполз с лавки и достал из-под неё шапку-ушанку. Матвей лишь поправил её на голове сына и легко подхватил его на руки.

— Идём, Ульяна.

Они вышли во двор. Морозный воздух после жара бани казался Юле ледяным и кристально чистым. Небо было пронзительно синим, чистым, практически без облаков. Но разглядывать небесную синь было некогда, нужно было знакомиться с хозяйством.

Прямо за домом стоял крепкий сарай.

— Корова у нас Зорька, — глухо сказал Матвей, открывая дверь в тёплый хлев.

В лицо ударил густой запах сена и тёплого навоза. В полумраке блеснули большие влажные глаза. Корова была огромной, рыжей с белыми пятнами. Она повернула голову к вошедшим и тихо промычала.

— Тихо, Зорька, свои, — Матвей погладил её по широкому боку свободной рукой.

Тимоша на руках отца с любопытством тянулся к корове.

— Му-у-у! — громко сказал он.

Матвей усмехнулся уголком губ — это была первая улыбка, которую Юля увидела на его лице.

— Верно. Это Зорька. Она молоко даёт. Ты молоко любишь?

Тимоша энергично закивал головой.

Из сарая они прошли в небольшой загон под навесом.

— А это наши поросята,— представил Матвей двух розовых поросят, которые с хрюканьем бросились к загородке в надежде на угощение.

Рядом, в другой загородке, суетились куры, выискивая в утоптанной соломе остатки корма.

— А вон там — курятник. Куры яйца несут. Хозяйство небольшое, но своё. С голоду не помрём.

Юля шла за ними молча, впитывая каждое слово и каждый образ. Это был её новый мир. Не глянцевый мир блогеров и дорогих ресторанов, а настоящий, живой мир земли и труда. И этот суровый мужчина с ребёнком на руках был его хозяином.

Тимоша уже не стеснялся незнакомой тёти. Он вертелся на руках у отца и всё норовил показать ей то курицу («Ко-ко!»), то поросёнка («Хрю-хрю!»). Его звонкий детский смех разносился по заснеженному двору, и Юле казалось, что этот звук делает суровый зимний вечер теплее и светлее.

Матвей деловито показал ей дровник, колодец, махнул рукой в сторону кузницы.

Когда они вернулись в избу, Тимоша уже клевал носом. Матвей раздел его и уложил его на печную лежанку — там было его место — и укрыл одеялом.

Юля стояла посреди комнаты, чувствуя умиротворение после бани и странное тепло от увиденного во дворе.

Матвей повернулся к ней от печи. В свете огня его лицо казалось не таким угрюмым.

— Ну что? Осмотрелась? Справишься?

Юля молча пожала плечами, мол, поживём-увидим.

-Я в баню пойду, а ты на стол собери. Малец проснется, накорми. Сама поешь. Приданное свое разбери. Теперь это и твой дом тоже.

Он не спросил, устала ли она или страшно ли ей на новом месте. Он просто принял как данность тот факт, что теперь она — часть этого мира со всеми его обязанностями. И впервые за всё время Юля не почувствовала в этом ни угрозы, ни обиды. Только спокойную уверенность в завтрашнем дне.

Матвей вышел, закрыв за собой дверь.

Изба погрузилась в тишину. Только мальчик мирно посапывал на печи, да потрескивали дрова, догорая в очаге.

Пока его не было, Юля решила проверить что есть уже готового. В чугунках оказались каша, та что ели утром, по приезду и какая-то очень неприятного цвета похлёбка, которая пахла гораздо лучше, чем выглядела.

Вздохнув, девушка начала ставить на стол пустые миски, чистые ложки. Порезала хлеб небольшими, аккуратными ломтями. Заворочался проснувшийся Тимоша. Юля сняла его с печи. Мальчик деловито прошел в угол избы возле двери, вытащил из-под лавки небольшое ведёрко, и чуть приспустил штанишки.

Девушка отвернулась, решив, что подглядывать за столь интимной процедурой не стоит. Приготовила теплую воду для умывания. Затем, вытерев мягким полотенцем малышу лицо и руки, посадила его за стол. Подвинула миску с кашей, хлеб и кружку с молоком.

-Кушай, малыш.

Тимоша послушно взял ложку в руки, откусил кусок хлеба и молча и сосредоточенно (прямо вылитый отец) начал есть кашу иногда запивая ее молоком.

Юля, подперев щёку ладонью с улыбкой наблюдала за мальчиком.

Скрипнула дверь, спину обдало холодом.

Она оглянулась. У порога с охапкой дров в руках стоял Матвей. Волосы его ещё были мокрыми после бани, на шее висело полотенце, впитывая в себя влагу от них. Положив дрова у печи, он снял с шеи полотенце, вытер руки и сел за стол рядом с сыном.

-Что ж корми, хозяйка - и ласково потрепал Тимошу по вихрастой голове.

Остаток дня пролетел для Юли как в тумане. Она мыла посуду, вытирала стол, мела пол в избе.

Стресс не отпускал ее. Она вдруг поняла,что за все это время даже желания в туалет сходить к нее не было. Но... Только сейчас она ощутила это желание и, немного стесняясь, спросила об этом у Матвея.

Он кивнул ей головой, приглашая за собой, вышел из избы и указал рукой на самое маленькое деревянное строение на отшибе. К нему вела узкая, недавно прочищенная дорожка.

Зимние дни короткие. Солнце скрылось за деревьями погрузив деревню в сумерки.

Пора было укладываться спать.

Юля сидела на краю широкой деревянной кровати, застеленной простым, но чистым бельём, и нервно теребила край одеяла.

В голове царил сумбур. В её прежней жизни «первая брачная ночь» была понятием из романов или фильмов — с лепестками роз, шампанским и страстью. Здесь же это была просто ещё одна обязанность. Тётка Аграфена, провожая её, шепнула на ухо: «Ты, девка, не кочевряжься. Муж он тебе перед Богом и людьми. Тело его — твоё, а твоё — его. Подчинись, и жизнь твоя спокойной будет».

Юля понимала логику этого мира. Женщина — часть имущества мужа, как корова или изба. Её долг — рожать детей и угождать супругу. Но как лечь в постель с этим огромным, угрюмым незнакомцем? С человеком, который за весь день сказал ей от силы десяток слов и смотрел на неё так, словно она — загадка, которую он не может разгадать?

Скрипнула половица. У кровати показалась массивная фигура Матвея. Он уже снял рубаху, оставшись в одних портках. В полумраке его тело казалось высеченным из тёмного камня.

— Ложись, — глухо бросил он, проходя к кровати.

Юля вздрогнула и торопливо отодвинулась к самому краю, вжимаясь спиной в бревенчатую стену. Матвей лёг с другого края, вытянувшись во весь свой немалый рост. Кровать прогнулась под его весом.

Наступила тишина, густая и вязкая. Юля слышала только стук собственного сердца, который казался ей оглушительным. Она ждала. Ждала прикосновения, грубого слова, приказа... чего угодно.

— Ты чего дрожишь? Замёрзла? — его голос прозвучал неожиданно близко.

Юля сжалась ещё сильнее.

— Н-нет... просто...

Матвей тяжело вздохнул и перевернулся на бок, спиной к ней.

— Спи. Завтра доить Зорьку рано утром. Если проспим — она нам всё молоко в вымени пережмёт, потом болеть будет.

Он говорил это так буднично и спокойно, словно они были старыми друзьями или братом с сестрой, а не новобрачными в первую ночь.

Юля не верила своим ушам. Напряжение, сковывавшее её тело стальным обручем, начало медленно отпускать. Он не тронул её. Не потребовал ничего.

— Ты... ты не будешь... — начала она шёпотом и осеклась, не зная, как закончить фразу.

Матвей снова вздохнул.

— Я что, зверь какой? Ты три дня в горячке лежала, еле живая. На тебе лица нет. Думаешь, я не вижу? Аграфена сказала — память ты потеряла. Тебе сейчас покой нужен, а не... — он замолчал, подбирая слово. — ...не мужицкие утехи.

Он помолчал секунду и добавил тише:

— Да и я... не в том я состоянии сейчас для этого.

В его голосе Юле послышалась не только усталость тяжёлого дня, но и глухая тоска по той, первой жене, чей сын спал сейчас на печи.

Она медленно расслабилась. Страх уступил место неловкости и... благодарности? Он оказался не тем монстром, которого она успела себе вообразить в панике.

Матвей натянул одеяло повыше и затих.

Юля ещё долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Но теперь страх сменился другими мыслями. Она думала о завтрашнем дне: о корове Зорьке, о каше на завтрак, о том, как вести себя с Тимошкой.

Постепенно тепло и усталость взяли своё. Глаза начали слипаться. Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в сон, — это странное чувство безопасности. Здесь, на краю этой огромной кровати, рядом с этим молчаливым гигантом, ей было спокойно.

Она уснула первая.

Глава 4

Юля проснулась не от крика петуха, а от осторожного, но твёрдого прикосновения. Чья-то тяжёлая рука легла ей на плечо и легонько, но настойчиво потрясла.

— Ульяна. Пора.

Голос Матвея был сиплым со сна, но в нём не было и тени мягкости. Это был приказ, который не обсуждается. Юля резко села на кровати, натягивая одеяло до подбородка. В избе было темно, лишь узкая полоска серого света пробивалась сквозь волоковое окно под самым потолком. Рассвет ещё даже не думал наступать.

Матвей уже был на ногах. Он стоял у печи, огромный, в одних холщовых штанах, и раздувал угли, чтобы запалить лучину.

— Вставай, — повторил он, не оборачиваясь. — Зорьку доить надо. Потом я в кузницу уйду, а ты с сыном на хозяйстве останешься.

Юля неловко выбралась из-под одеяла. Тело Ульяны было отдохнувшим, но мышцы после вчерашней дороги и бани немного ныли. Она быстро натянула сарафан, который висел тут же, на спинке кровати, и умылась, поливая себе из глиняного кувшина, который Матвей поставил на лавку.

Налив в подойник чистой теплой воды из чугунка и прихватив с собой чистую тряпку девушка поспешила за мужем

В коровнике было тепло и пахло сеном и навозом. Зорька встретила их тихим, вопросительным мычанием. Матвей молча подкинул животному соломы и вышел, плотно прикрыв за собой дверь сарая. Он не стал её учить или проверять. Он просто оставил её один на один с задачей.

«Ну что ж... — подумала Юля, глубоко вдыхая забытый с детства запах. — Вспоминай, как учила бабушка».

В детстве, в деревне у бабушки Клавы, она действительно пару раз пыталась доить их пегую Зорьку (совпадение имён её позабавило). Тогда это казалось игрой, пальцы были слабыми, а корова — огромной и страшной. Сейчас всё было по-настоящему.

Она подошла к корове, погладила её по тёплому боку.

— Ну что, Зорька? Будем знакомиться? Я теперь твоя хозяйка.

Корова фыркнула и мотнула головой. Юля окунув тряпку в деревянный подойник с тёплой водой, тщательно вымыла вымя. Руки дрожали от волнения. Она села на низкую скамеечку, которую Матвей предусмотрительно поставил рядом.

Первые попытки были неудачными. Пальцы не слушались, соскальзывали. Молоко брызгало во все стороны, но в ведро попадало лишь каплями. Зорька начала нетерпеливо переступать с ноги на ногу.

— Тихо-тихо... — зашептала Юля, вспоминая бабушкины руки — быстрые, ловкие.

Она закрыла глаза, сосредоточилась. Ритм. Всё дело в ритме. Сжатие — оттягивание. Не дёргать. Давить основанием ладони.

И вдруг дело пошло. Струйка молока зазвенела о дно ведра — сначала тонкая и неуверенная, потом всё толще и гуще. Запах парного молока наполнил воздух. Юля почувствовала невероятное удовлетворение. Это была маленькая победа над чужим миром и чужим телом.

Когда ведро наполнилось почти до краёв, она взяла чистую холстину, сложенную тут же на полке, и накрыла ведро. Погладила корову по тёплому боку вышла из сарая.

Вернувшись в избу, она перелила молоко по крынкам, используя чистую холстину.

У стола появился Матвей. Он молча взял одну из крынок, отхлебнул прямо через край.

— Сгодится, — коротко бросил он и стал одеваться.

— Я в кузницу. Дверь никому не открывай. Обед когда будет?

Юля растерялась лишь на секунду.

— Я позову, Как только... Все готово будет.

Матвей кивнул, словно другого ответа и не ждал.

— Добро.

Он ушёл, оставив после себя запах дыма и железа. А Юля осталась со спящим на печи ребёнком.

Она первым делом плотно закрыла дверь на засов. Затем взяла вторую крынку с молоком и поставила её в холодный погреб-ледник под полом.

Теперь — самое интересное. Она открыла крышку большого ларя для муки и заглянула внутрь. Мука была сероватая, грубого помола, но её было много. Рядом стояли горшки с крупами: пшено, гречка, пшеница.

В погребе она нашла кадушку с солёной капустой (хрустящей!), бочонок с солёными огурцами и несколько колец домашней колбасы, висящих под потолком. В кладовке обнаружились сушёные грибы, связки лука и чеснока.

Юля ходила от одного припаса к другому, и в её голове уже выстраивался план. Это было похоже на челлендж для блога: «Готовим обед из того, что есть в кладовке у кузнеца».

«Так... Мука есть — значит, будут блины или оладьи. Молоко парное есть — кашу сварю Тимофею... Гречневую? Нет, пшенную лучше, она нежнее...

Капуста есть — значит, можно сделать что-то сытное... Пирог? Нет, долго возиться с тестом... А если потушить капусту с колбаской по типу Бигуса?

У нас есть яйца? — Она заглянула в корзину. — Отлично! Три штуки есть! Пойду в курятник, соберу ещё.

Она улыбнулась сама себе. Жизнь налаживалась. У неё была корова (пусть и ещё не привыкшая к ней), был муж (пусть и угрюмый), был дом и была цель — накормить эту маленькую семью так вкусно, чтобы даже этот суровый кузнец улыбнулся краешком губ за обедом.

Изба наполнилась уютным, домашним теплом. В большой деревянной кадушке созревало тесто для хлеба. Печь гудела, переваривая сытный обед, а на столе, накрытом чистой холстиной, уже стоял завтрак для Тимоши. Юля колдовала у стола, и её движения были плавными, уверенными. Это была её стихия.

В глиняной миске дымилась пшенная каша. Она была не просто сварена на молоке — Юля добавила в неё крошечный кусочек сливочного масла, который нашла в погребе, и щепотку соли, доведя вкус до совершенства. Рядом, в маленькой деревянной плошке, благоухал настоящий лесной десерт. Сухие ягоды земляники, найденные в берестяном туеске, Юля залила кипятком из чугунка. Они набухли, отдавая воде свой дивный аромат и кисло-сладкий вкус. В эту настойку она добавила пару ложек мёда из горшочка, стоявшего на полке. Запах стоял такой, что у самой Юли рот наполнился слюной.

Тимоша уже сидел на лавке, болтая босыми ногами и с любопытством наблюдая за «новой мамой». Он был похож на маленького взъерошенного воробья.

— Садись, малыш, — ласково сказала Юля, ставя перед ним миску с кашей. — Сейчас я тебе самое вкусное положу.

Она положила ему щедрую порцию каши, а сверху горкой насыпала ягоды в меду.

— Ешь, пока тёплое.

Мальчик недоверчиво посмотрел на незнакомое блюдо, потом зачерпнул ложкой кашу, отправил в рот и замер. Глаза его округлились.

— Мммм! — промычал он с набитым ртом и тут же потянулся за ягодами.

Юля с улыбкой смотрела, как он уплетает завтрак. На душе было непривычно спокойно. Этот маленький человечек с чумазой от ягод мордашкой уже не казался ей чужим.

Пока Тимоша завтракал, Юля вернулась к печи. Настало время готовить обед для Матвея. Она достала большой чугунок, плеснула на дно льняного масла и поставила на угли. Когда масло нагрелась, в чугунок последовал нарезанный средним кубиком репчатый лук. Затем взяла кольцо домашней колбасы — плотной, с вкраплениями сала и гречки. Ножом нарезала её толстыми кружками и придвинув ухватом чугунок к себе поближе, кинула в него нарезанную колбасу.

Масло в чугунке зашипело, и по избе поплыл густой, мясной аромат жареной колбасы. Юля обжаривала кружки до румяной, хрустящей корочки, пока жир не вытопился и не наполнил чугунок золотистым соком.

— А теперь капуста! — скомандовала она сама себе.

Она спустилась в погреб и открыла кадушку с квашеной капустой. Резкий, ядреный запах ударил в нос. Она отжала лишний рассол и отправила хрустящую капусту в миску, а затем в чугунок к колбасе. Добавила горсть сушеных грибов для аромата, и залила всё это ковшом воды.

Чугунок снова зашипел, а затем начал тихонько, умиротворенно булькать под крышкой. Бигус — простое крестьянское блюдо — обещал быть невероятно вкусным. Капуста медленно тушилась, пропитываясь запахом жареного мяса и грибов, становясь мягкой и нежной.

Юля оглянулась на притихшего мальчика.

-А хочешь, я расскажу тебе сказку?

- Сказку? — раздался голосок Тимоши. Он уже доел кашу и теперь сидел, облизывая липкие от мёда пальцы.

Юля улыбнулась и вытерла ему лицо и руки влажной тряпицей.

— Сказку! Ну садись сюда, поближе к теплу.

Она посадила его рядом с собой. От бигуса шёл такой дух, что впору было самой сесть и слушать.

— Жила-была в тридевятом царстве, в тридесятом государстве... — начала она тихим, певучим голосом, — ...девица-краса, длинная коса...

Она рассказывала старую сказку про Василису Премудрую, а сама время от времени помешивала бигус деревянной ложкой на длинной ручке. Тимоша слушал, открыв рот, прижавшись к её плечу. В избе царили мир и покой: гудела печь, булькало варево, звучал тихий женский голос...

Вдруг этот идиллический покой был нарушен резким, требовательным стуком в дверь.

Бум-бум-бум!

Тимоша вздрогнул и испуганно прижался к Юле.

Та замерла с ложкой в руке. Сердце пропустило удар. Кто это? В такую рань? Матвей не стал бы стучать в собственный дом.

Бум-бум-бум!— стук повторился, ещё громче и настойчивее.

Юля осторожно взяла мальчика на руки и посадила на печную лежанку.

— Сиди здесь, милый. Не бойся.

Она вытерла руки о передник и медленно пошла к двери. Стук не предвещал ничего хорошего.

Глава 5

Юля решительно направилась к двери, сжимая в руках деревянную ложку. Тимошка с любопытством выглядывал из-под одеяла и нырнул под него, когда Юля распахнула створку.

Снаружи стояла невысокая, пожилая женщина. Это была Петровна — та самая, которая встречала их по приезду.

Женщина степенно переступила порог и внимательно осмотрела Юлю с ног до головы. Её маленькие, острые глаза бегали по лицу девушки, останавливаясь на каждом движении.

— Ну что ж, Ульянка, — негромко произнесла Петровна, слегка растягивая гласные. — Пришла проведать вас, на правах дальней родички. Посмотреть как освоилась. Наслышана я о тебе кое-чего... Говорят, память тебе от горячки отшибло? Да уж и сама вижу, смотришь на меня так, будто впервые видишь и не знала раньше. Я уж молчу, что после дороги не поздоровалась, думала - устала сильно. А сейчас гляжу - точно беспамятная. Глафира Петровна я. Дальней родичкой Матвею прихожусь. Дык что с памятью то? Совсем пропала?

Юля отступила на шаг, стараясь держаться уверенно, несмотря на внутренне нарастающее беспокойство.

— Было такое, — честно призналась она. — Но сейчас вроде всё нормально.

Петровна сделала неопределённый жест рукой, означавший нечто среднее между одобрением и сомнением.

— Ладно, посмотрим, — проворчала она и прошла в середину избы, поводя носом и принюхиваясь к аромату, исходящему из печи. — Чем мужиков то кормишь?

Юля последовала за женщиной, подавляя желание оправдываться. Ведь именно она приготовила еду, исходя из запасов хозяйства.

— Кашу пшенную с земляникой варила, — сообщила она, чувствуя необходимость объяснить. — А в чугунке бигус.

Петровна приблизилась к чугунку, откинула крышку и шумно втянула носом воздух.

— Копчёным пахнет. Сгорело что ли? — спросила она, подозрительно глядя на Юлю.

-Нет, так и должно быть, это колбасой так пахнет.

-Ну-ну... Вкусно. Матвею по нраву придётся. Тимошку кормила?

Та кивнула, радуясь, что хоть что-то правильно сделала.

— Тимка всю кашу съел, ему понравилось — пояснила она. — А для Матвея готовлю горячее из того, что в погребе нашла.

Петровна удовлетворённо хмыкнула и обошла печь, проверяя чистоту и порядок.

— Неплохо устроилась, Ульянка, — сказала она, явно подразумевая похвалу. — Хотя кому я говорю? Знаю тётку твою, Аграфена, она из вас с Варькой должна была хороших хозяек воспитать.

Эти слова вызвали у Юли ощущение тепла и гордости.

— Спасибо Вам, — мягко поблагодарила она Петровну. — Очень приятно слышать добрые слова.

Петровна довольно кивнула и направилась к лавке, где играл Тимошка деревянной лошадкой.

— Покажи-ка, что у тебя, внучок? — попросила она, усаживаясь рядом с малышом.

Юля воспользовалась моментом и быстренько собрала обед для Матвея. Положила в корзинку два варёных яйца, свежий хлеб, горшок с горячим бигусом, миску с остатками каши и крынку с молоком. Немного меда и ягод завершили картину.

— Посидите, пожалуйста, с мальчиком, — обратилась она к Петровне. — Я отнесу мужу обед.

Петровна согласилась, даже не задумываясь, очевидно считая это вполне естественным ходом вещей.

— А то как же иначе? — усмехнулась она. — Пусть покормится хорошенько, работяга он у нас знатный.

Юля схватила корзинку и побежала прочь, боясь потерять момент. Мысль о том, что скоро она увидит реакцию Матвея на её старания, грела изнутри.

Кузница находилась метрах в пятистах от избы, в большом строении закрытом с трёх сторон, а вот четвертой стены не было.

Подойдя к кузнице, она услышала гул ударов молота по железу. Огонь в горне пылал ярко-красным светом, отбрасывая причудливые тени на кирпичные стены.

— Матвей! — позвала она, стараясь не испугать мастера. — Я поесть принесла.

Мужчина прервал работу и повернулся к ней. Лицо его было покрыто слоем угля и пыли, глаза блестели от напряжения.

— Уже обед? — удивился он, принимая корзинку. — Ты... сама готовила?

Юля кивнула, ощущая волнение.

— Решила попробовать, — скромно сказала она. — Надеюсь, понравится.

Матвей открыл горшок с бигусом и понюхал.

— Приятно пахнет, — признал он, но без особого энтузиазма.

Тем не менее, умывшись, он немедленно приступил к еде, начав с варёных яиц и хлеба. Наконец, взяв деревянную ложку, попробовал бигус.

Его молчание затягивалось. Юля замерла, ожидая реакции.

— Это вкусно, — наконец сказал он, отрывая взгляд от еды. — Ты как капусту мягкой сделала?

Юля почувствовала облегчение и радость одновременно.

— Значит, получилось неплохо, — тихо сказала она.

Матвей кивнул, приступая к пшенной каше с медом и ягодами.

— Ты удивила меня, вкусно накормила. Необычно, но вкусно.— сказал он, допивая молоко. — А где Тимошка?

Юля рассказала о присутствии Петровны, и Матвей расслабился, позволив себе расслабиться.

— Спасибо, Ульяна, — неожиданно серьёзно поблагодарил он. — Хороший обед получился.

Это была первая искренняя благодарность, которую она получила от мужа. И хотя слова были простыми, они значили многое.

Довольно улыбаясь, взяв опустевшую корзину в руки Юля возвращалась обратно.

Дни слились в одну сплошную, но удивительно уютную ленту. Зимняя рутина, поначалу казавшаяся Юле каторгой, превратилась в понятный и даже приятный ритуал. Каждое утро начиналось одинаково: с холода, пробирающего до костей, когда она, накинув тулуп прямо на ночную рубаху, бежала в коровник.

«Зорька, Зорька, милая...»— шептала она корове, и та уже привычно подставляла тёплый бок под ласковую руку. Дойка теперь занимала не больше десяти минут. Пальцы Ульяны вспомнили былую сноровку, и струйки молока звонко ударялись о дно ведра, задавая ритм новому дню.

Вернувшись в избу, она растапливала печь. Огонь весело гудел в трубе, прогоняя остатки ночной тьмы.

Матвей обычно завтракал тем, что оставалось с вечера и уходил в кузницу.

Юля ставила в печь чугунок с кашей на завтрак. Заводила на опаре жидкое тесто и пекла пышные румяные оладьи, которые Тимка улетал с особым удовольствием, макая их кусочки в сметану или мед.

Когда завтрак был готов она будила мальчика.

— Вставай, соня! — говорила она, щекоча ему пятки. — Кто кашу есть будет? А сказку слушать?

Тимоша тут же открывал ясные глазёнки и улыбался самой искренней и открытой улыбкой.

— Кашу! И сказку! Про волка!

Юля варила кашу — то пшенную с тыквой (тыквы она нашла в сарае пристройке, где хранилась свежая капуста и репа), то гречневую с сушёными грибами.

Каждый день она старалась придумать что-то новое из простых продуктов. Однажды она наткнулась в погребе на небольшой горшок с мочёной брусникой. Идея пришла мгновенно.

К обеду Матвей с удивлением ел щи, в которые Юля добавила горсть этой ягоды. Щи получились с приятной кислинкой и совершенно новым вкусом.

— Что это? — спросил он, нахмурившись и принюхиваясь.

— Щи с брусникой. Так моя... мама делала, — быстро соврала Юля, но вышло очень правдоподобно.

Матвей кивнул:

— Вкусно. Необычно.

Это была высшая похвала.

Днём, когда Матвей уходил в кузницу, а Тимка играл на печке с деревянными игрушками, Юля занималась домом. Она скоблила ножом полы до белизны, перетряхивала постели, пекла хлеб. Запах свежего хлеба стал таким же обязательным атрибутом их дома, как и запах дыма из трубы.

Погода менялась. Зима отступала. Снег стал тяжёлым, ноздреватым, а днём с крыши звонко капала капель. Небо уже не было таким свинцово-серым, в нём всё чаще проглядывала пронзительная голубизна.

— Скоро весна, Тимка, — говорила Юля мальчику, когда они сидели на завалинке и грелись на скупом солнышке.

— А что такое весна? — спрашивал он.

— Это когда снег растает, побегут ручейки, и мы с тобой будем пускать кораблики из коры.

Тимоша смеялся и хлопал в ладоши.

Вечером Матвей возвращался усталый, пропахший железом и потом. Он молча ел то, что приготовила Юля, и так же молча уходил мыться в баню. А потом они ложились спать.

Первые ночи Юля лежала бревном, боясь пошевелиться и напряжённо ожидая неизбежного. Но ничего не происходило. Матвей просто ложился на свою половину кровати и почти сразу начинал дышать ровно и глубоко.

Со временем мандраж прошёл. Его сменило недоумение, а затем — странное чувство обиды пополам с любопытством. Он её не хочет? Она ему не нравится? Или он всё ещё скорбит по первой жене?

Лёжа в темноте и слушая его мерное дыхание за спиной, Юля всё чаще ловила себя на мысли не о прошлом мире с его блогами и скандалами. В её голове роились другие мысли: «Завтра надо бы испечь пирог с капустой...», «Тимоша вырос из валенок, надо Матвею сказать...», «Интересно, а если попросить Матвея, он сможет ей сделать формы для запекания, чтоб хлеб не коврижкой в кирпичиком?»

И где-то на задворках этих хозяйственных дум всё громче звучал другой вопрос: «А я ему хоть немного нравлюсь? Как женщина?».

Она начала замечать мелочи. Как он иногда задерживал на ней взгляд чуть дольше обычного, когда она хлопотала у печи. Как его рука случайно касалась её руки, когда он брал миску со стола. Как он хмурился, когда она выходила во двор в ветреную погоду без платка.

Это были крошечные знаки внимания от человека, который не привык говорить о чувствах. Но для Юли эти мелочи стали важнее любых слов.

Однажды вечером она вышла к колодцу за водой. Небо было ясным, усыпанным звёздами. Воздух пах талой водой и мокрой землёй — запахом грядущей весны.

Матвей вышел следом.

— Простынешь, — глухо сказал он от двери.

Юля обернулась и улыбнулась ему в темноте.

— Весной пахнет.

Он помолчал, глядя на неё.

— И тобой... хлебом пахнет.

Юля замерла. Это было первое почти признание за все эти две недели. Она ничего не ответила, лишь опустила глаза и поспешила к колодцу, чувствуя, как горят щёки.

В эту ночь она уснула не сразу. Она лежала и думала о том, что её новая жизнь — странная, трудная и непонятная — вдруг стала ей по-настоящему дорога. И мужчина, спящий рядом с ней спиной к спине, уже не был чужим незнакомцем из сна. Он был её мужем. И ей отчаянно хотелось стать для него чем-то большим, чем просто умелая хозяйка.