Read the book: «Уинстон Черчилль. Его эпоха, его преступления»

Переводчик Максим Коробов

Научный редактор Александр Воеводский, канд. ист. наук

Редактор Лев Данилкин

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры А. Никульшина, И. Панкова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Иллюстрация на обложке Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 by Tariq Ali

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Посвящается Гарту Фоуксу, которому в год столетия с начала Второй мировой войны исполнится двадцать три. Я надеюсь, что к тому времени многое из написанного в этой книге утратит актуальность, но опасаюсь, что эти надежды не сбудутся

Хронология
Уинстон Черчилль: слуга империи

1874 г.

родился во дворце Бленхейм в Оксфордшире в семье члена парламента от консерваторов Рэндольфа Черчилля и богатой американской наследницы Дженни Джером.

1876 г.

Рэндольф Черчилль становится личным секретарем вице-короля Ирландии, своего отца Джона Спенсера-Черчилля, после чего семья переезжает в Дублин.

1888–1895 гг.

обучение в школе-интернате Хэрроу и Королевской военной академии в Сандхерсте.

1895–1899 гг.

в звании второго лейтенанта зачислен в 4-й Ее Королевского Величества гусарский полк. Участие в боевых стычках на Кубе, в Индии и Судане дает материал для первых опытов в журналистике.

1899–1901 гг.

увольняется из полка и начинает карьеру политика. В качестве вольноопределяющегося военного и журналиста участвует в событиях в Южной Африке.

1901–1904 гг.

избирается от Консервативной партии в парламент, где представляет Олдем.

1904 г.

переходит в Либеральную партию.

1906–1908 гг.

заместитель министра по делам колоний в правительстве Кэмпбелл-Баннермана.

1908–1910 гг.

получает должность министра торговли и промышленности в кабинете Асквита.

1910–1911 гг.

министр внутренних дел в правительстве Асквита.

1911–1915 гг.

первый лорд Адмиралтейства, с 1914 г. член Военного совета Асквита.

1915–1916 гг.

вынужден подать в отставку с поста первого лорда Адмиралтейства под давлением консерваторов, поставивших это условием своего участия в коалиционном правительстве Асквита. Вновь вступает в армию и отправляется на Западный фронт, но уже через несколько месяцев добивается разрешения оставить действительную военную службу.

1917–1919 гг.

министр вооружений в кабинете Ллойд Джорджа.

1919–1921 гг.

военный министр в правительстве Ллойд Джорджа.

1921–1922 гг.

министр по делам колоний. По результатам выборов 1922 г. теряет место в парламенте.

1924–1929 гг.

переходит в Консервативную партию. Канцлер казначейства в кабинете Болдуина.

1929–1939 гг.

выходит из Теневого кабинета в знак протеста против предоставления Индии статуса доминиона. Выведен из состава правительства 1931–1939 гг. Сочиняет бульварные исторические романы.

1939 г.

первый лорд Адмиралтейства в кабинете Чемберлена.

1939–1945 гг.

премьер-министр.

1945–1951 гг.

лидер оппозиции.

1951–1955 гг.

премьер-министр.

1955–1965 гг.

в отставке. Умер в 1965 г. в Лондоне в возрасте девяноста лет.

Предисловие

Нужна ли еще одна книга о Черчилле? Я не однажды задавал себе этот вопрос, но, кажется, так поступают очень немногие. Большинство людей, с которыми я разговаривал, в том числе многие из тех, кто не разделяет моих политических взглядов, были решительно настроены в пользу этого проекта. Причина этого проста и понятна. Сложившийся вокруг Черчилля культ буквально автоматически пресекал любую попытку серьезно обсудить его личность. Необходимость альтернативного взгляда ощущалась все острее, и вместо того, чтобы жаловаться на сложившееся положение, мне следовало самому заняться делом. Я не хочу сказать, что все историки, занимавшиеся Черчиллем, были лишены критических способностей. По теме написано несколько очень неплохих книг, и дальше я буду ссылаться на них. Но сейчас речь не столько об альтернативном взгляде, сколько о защите права на такой взгляд. Сам Черчилль, при всех его недостатках, всегда обожал политические дуэли и становился их зачинщиком не реже, чем мишенью. Его эпигоны обладают гораздо меньшей политической и интеллектуальной уверенностью в себе и склонны относиться к любой серьезной критике как к lèse-majesté¹: вот уж Черчилля оплевывать мы никому не позволим. Это совершенно неприемлемо.

Участники одной антикапиталистической демонстрации в 2000 г. обрызгали статую Черчилля на Парламентской площади красной краской, а на голову ей водрузили кусок земли с газона, придав получившейся прическе сходство с ирокезом. Тогдашний премьер-министр Тони Блэр был в ярости. Его пресс-секретарь записал в дневнике, что он «отреагировал несколько чрезмерно, заявив, что "такого рода вещи никогда не должны повторяться", и посоветовав впредь проводить подобные демонстрации за пределами Лондона». Обрызгивания краской – то чаще, то реже – продолжались и в последующие годы, достигнув пика в 2020 г., когда активисты движения Black Lives Matter намалевали на постаменте статуи: «Черчилль был расист».

Это далеко не самое страшное обвинение, которое можно выдвинуть против Черчилля, но оно вызвало бурю негодования. Дальше – больше. В феврале 2021 г., когда работа над книгой подходила к концу, мне прислали приглашение на зум-конференцию в Черчилль-колледже в Кембридже, где предполагалось обсудить политику человека, в честь которого колледж получил свое название. Из участников конференции двое были выходцами из Южной Азии. Одна из них, профессор Прия Гопал, была и остается сотрудником колледжа. Нет ничего удивительного, что общий тон выступлений оказался критическим, поскольку дискуссия сосредоточилась на колонизации Индии и ее последствиях, в особенности на голоде в Бенгалии².

Дискуссия прошла в спокойной атмосфере, но за ней последовала шумиха, поднятая в консервативной прессе. Газета The Daily Telegraph так озаглавила свой материал от 11 февраля: «Участники рабочей группы в Черчилль-колледже заявляют, что премьер-министр военного времени был белым расистом и "хуже нацистов"». На самом деле никто ничего подобного не заявлял, но уже и этого хватило, чтобы сэр Николас Соумс (внук Черчилля) развернул знамя всеобщего негодования. Как хорошо известно всем, кто регулярно читает сатирический журнал Private Eye, интеллектуальное здравомыслие не принадлежит к числу свойств натуры Соумса, и его вмешательство лишь подтвердило этот факт. Однако он был живым потомком политика и целиком предоставил себя в распоряжение сил, ополчившихся на инакомыслящих.

Спонсоры пригрозили отозвать финансирование, семья негодовала, и колледж в спешке распустил свою рабочую группу по теме «Черчилль, раса и империя», которая и организовала наделавшую столько шума конференцию. В знак протеста против этой капитуляции активисты местной ячейки движения Extinction Rebellion (XR) в ту же ночь аккуратно вывели краской слова «Черчилль был расист» на одной из кирпичных стен здания колледжа.

Соумс охарактеризовал дискуссию в колледже как «новое дно в нынешней моде на огульное охаивание британской истории вообще и памяти сэра Уинстона Черчилля в частности» и пригрозил публично поставить ребром вопрос о том, заслуживает ли колледж и дальше носить имя Черчилля после проведения в своих стенах столь возмутительного мероприятия. Разумеется, обе стороны спора могли бы предложить лучшие имена: Уэлсли³ или Керзон⁴ от сторонников прославления империи и Ганди или Мандела от их противников. Тем временем группа быстрого реагирования кембриджских XR ответила Соумсу:

В нашем городе множество учреждений, деньги на которые получены благодаря эксплуатации и колониализму. Мы не намерены мириться с тем, что колледжи Кембриджа вводят цензуру, скрывая правду о своих грязных связях в прошлом и настоящем. Наш город, как и страна в целом, отчаянно нуждается в открытом и честном взгляде на наследие Британской империи, которая нанесла огромный ущерб людям по всему земному шару и продолжает причинять вред даже сегодня. С каждым днем все очевиднее становится глубокая взаимосвязь между вопросами глобальной, расовой, социальной и климатической справедливости. Уверенность в том, что обладатели денег, власти и военной силы имеют право как угодно эксплуатировать планету и ее жителей, подразумевает ответственность как за колониализм, так и за нынешнюю критическую ситуацию с климатом и экологией. Мы очень многому научились у борцов с расизмом и не позволим заметать расистскую историю Великобритании под ковер.

Таким образом, спор продолжается. Эта книга – еще один камень все в тот же огород. Она не зацикливается исключительно на самом Черчилле и не является биографией в традиционном смысле. Черчилль здесь рассматривается как представитель правящего класса, боровшегося против рабочих и инакомыслящих в своей стране и построившего гигантскую империю за ее пределами. Именно это сочетание обеспечило разгром организаций рабочего класса в Великобритании и колонизацию огромных территорий в Азии и Африке. Не изучив историю всех тех, кто сопротивлялся империализму внутри страны и в колониях, нелегко осознать, почему имя Черчилля до сих пор вызывает враждебность.

Полвека назад в Пномпене за обедом я разговаривал с Лоуренсом Дэйли, лидером шотландских шахтеров. В беседе затрагивались разные темы. Грохот бомб, падавших на Вьетнам, эхом разносился по всему региону. Дэйли был самоучкой, у него была от природы светлая голова, и он не принадлежал ни к одной политической партии. Разговор зашел о Великобритании. Чем, по его мнению, объясняется проигрыш Черчилля на выборах 1945 г.? Что случилось с бережно пестуемым образом великого военного лидера? После секундного промедления Дэйли ответил: «Никакой загадки здесь нет. Благодаря тори страна оказалась по уши в дерьме. Люди чувствовали, что, если они опять выберут Черчилля, тот заставит их приседать по команде».

Как отметил Эрик Хобсбаум в своей книге «Индустрия и империя» (Industry and Empire), после ста пятидесяти лет постоянного роста британская экономика оказалась в бедственной ситуации, а массовая безработица превратилась в угрозу социальному спокойствию. Черчилль пытался обратить этот процесс вспять, прибегая к любым мерам, которые казались ему необходимыми. Его излюбленным методом было использование силы. В этом он останется непреклонным, ни разу не дрогнет – и не раскается. Он так до конца и не понял, что успехи Америки и Германии во многом обусловлены взлетом научных исследований и развитием технологий. Британские университеты не реформировались, и они продолжали работать по старинке, упустив момент, когда еще можно было догнать США и Германию. Самодовольный правящий класс Великобритании, вскормленный плодами империи, оказался неспособным сократить отставание. Победа 1945 г., прославляемая как «звездный час» Черчилля, обернулась для Британской империи тяжелым поражением.

Черчиллю и его имитаторам – лейбористам Эттли⁵ и Бевину⁶ – потребовалось некоторое время для того, чтобы полностью осознать значение этого факта. Черчилль соглашался на роль второй скрипки, если ему предоставлялась возможность изображать первую, выступая с прокламациями в духе холодной войны, которые чаще всего забавляли, а иногда раздражали новых хозяев западного мира. Руководители США внешне потакали ему, а сами тем временем следовали своим курсом, с переменным успехом прибирая к рукам европейские и японские колонии.

Врожденный расизм Черчилля никуда не делся и стал проявляться внутри страны, когда нехватка трудовых ресурсов вызвала потребность ввозить рабочих из бывших колоний в Вест-Индии и Южной Азии. В последние недели своего пребывания на Даунинг-стрит он, как и прежде, был непреклонен. Министр обороны в его правительстве Гарольд Макмиллан (позднее ставший премьер-министром) 20 января 1955 г. записал в своем дневнике: «[В кабинете] продолжается обсуждение вопроса об иммигрантах из Вест-Индии. Предлагается законопроект, но эта проблема не из легких. По мнению п.-м. [Уинстона Черчилля], "Сохраним Англию белой" – неплохой лозунг»¹. Лет десять спустя, столкнувшись с выкриками расистов на одном из уличных митингов, я закричал им в ответ: «Мы здесь, потому что вы были там. И у нас тут еще лет сто пятьдесят в запасе». На какое-то время они заткнулись, но не думаю, что им удалось до конца понять эту диалектику. Черчилль ее тоже не понял.

Ровно это я и пытаюсь продемонстрировать в своей книге, сопровождая описание жизни Черчилля-политика политическим и историческим анализом, который идет вразрез с его взглядами и взглядами его многочисленных последователей. Центральная тема – история бескомпромиссного сопротивления (слабого или сильного), борьба рабочего класса и восстания в колониях; таким образом, книга вступает в диалектические отношения с текстами, авторы которых боготворят Черчилля.

Возникшее в последние годы антиколониальное движение в университетских кампусах по всему миру стало дополнительным стимулом для написания книги о Черчилле. Еще одним толчком стало то, что Барак Обама и чуть позже Джо Байден убирали бюст Черчилля из Овального кабинета (до терактов 11 сентября и начатой Джорджем Бушем – младшим войны в Ираке и Афганистане лишь немногим было известно, что такой бюст вообще существовал). Они поступили так из-за зверств британцев в Кении и той роли, которую Черчилль сыграл в Ирландии, – двух преступлений империи, в которых он обвиняется в этой книге. Однако удаление бюста было жестом скорее символическим. Обама и Байден выступают как новые колонизаторы, как современные наследники Черчилля и Керзона, короля Леопольда⁷ и Салазара⁸. Страна, которой они руководят, – единственная подлинная империя современности, ее позиции намного сильнее, чем у Британской империи даже на пике ее могущества, и на совести Америки больше военных преступлений, чем у любой другой страны мира.

Противники колониализма в Великобритании и антирасисты в Соединенных Штатах снесли или потребовали убрать статуи рабовладельцев и негодяев, таких как Родс⁹ (которым Черчилль крайне восхищался). Статую самого Черчилля всего лишь измазали красной краской, отметив таким образом День памяти жертв империи. Я не сторонник сноса его статуи, как и памятников большинству других великих полководцев империи и военачальников рангом пониже. Это было бы неразумной попыткой стереть три столетия британской истории. Похожий процесс в Соединенных Штатах означал бы разрушение памятников большинству отцов-основателей просто в силу того, что они были рабовладельцами.

Гораздо важнее было бы потребовать – и реализовать – права на установку мемориальных табличек с критикой официальной точки зрения, чтобы те, кто приходит осмотреть ту или иную достопримечательность, смогли ознакомиться с обеими позициями в этом споре и составить на этот счет собственное мнение. И разумеется, нужно требовать установки новых памятников – тем, кто находился по другую сторону баррикад. Настоящая книга написана именно ради этого – чтобы бросить вызов сложившемуся историко-политическому консенсусу, который выглядит незыблемым, но, по сути, весьма уязвим. Именно благодаря этому история остается волнующей, противоречивой, наполненной конфликтами повестью о том, что происходило с людьми по всему миру, какой она и была всегда.

Благодарности

В самом начале следует особо подчеркнуть, что никто из тех, кто мне помогал, не несет ответственности за аргументацию и выводы этой книги. Один из них – Майк Дэвис, мой старый товарищ из Калифорнии и выдающийся историк, который еще около десяти лет назад доказывал, что такую книгу необходимо написать. Надеюсь, что он не слишком разочарован. Я прежде всего благодарен моим издателям: Джоанн Выпиевски из Буффало, штат Нью-Йорк, и Лео Холлису из закрытого на локдаун Лондона. Лео, конечно, давно привык к моим эксцентричным заявлениям и старается по возможности удалять их из текста. Он настоял на том, чтобы я объединил одни главы книги и изменил структуру некоторых других, что в итоге оказалось весьма полезным. Джоанн – мой старинный друг и очень требовательный издатель. В сочетании их усилия дали прекрасный результат.

За помощь на первом этапе исследований, подразумевавшем знакомство с обширным списком литературы, я должен поблагодарить Пабло Брэдбери, который в то время работал стажером в издательстве Verso. За прочтение и составление рецензий на три книги о голоде в Ирландии и Индии, а также на роман самого Черчилля я должен сказать спасибо моему внуку Джордану Бомонту, чей промежуточный год между школой и университетом совпал с локдауном. Его брат Алим спас рукопись при внезапной поломке компьютера и потребовал за это свои десять фунтов. Себастьян Баджен, как обычно, пришел на помощь, переслав мне множество полезных документов из самых разных источников.

За доступ к материалам личного и политического характера, весьма пригодившихся мне для главы о Греции, я очень признателен Гелле Скурас, с которой мы дружим с 1967 г., а также Джейн Гэбриел, которая (с помощью Геллы) выпустила на 4-м канале документальный фильм о гражданской войне в Греции, ставший потрясением для британского истеблишмента. Дэниел Финн, мой коллега по журналу New Left Review, прочитал в рукописи главу об Ирландии и указал на некоторые ошибки. Он предлагал добавить или убрать кое-какие части, но в конце концов дал мне зеленый свет. Дэвид Харви поделился со мной очень личным эпизодом из своей биографии.

По мере того как нарастал беспорядок в моем кабинете, местный умелец и сторонник Корбина Джон Пёрселл, пришедший совсем по другому делу, за неделю собрал для меня вращающуюся книжную полку – крайне облегчивший мою жизнь и очень товарищеский поступок, который я никогда не забуду.

Со стороны издательства Verso контроль за качеством осуществляли Марк Мартин в Бруклине и Боб Бхамра в Лондоне. Тим Кларк, уже накопивший большой опыт, выступил в качестве литературного редактора.

Я от души благодарен им всем, а также многим другим людям.

Тарик Али

Лондон, 20 сентября 2021 г.

Введение
Культ Черчилля

Несчастна та страна, которая нуждается в героях.

БРЕХТ. ЖИЗНЬ ГАЛИЛЕЯ

Прежние наши раздоры приписывайте не человеческой природе, а условиям тех времен. Ныне же, когда времена переменились, вы можете установить лучшее правление и надеяться на лучшую судьбу для отечества.

МАКИАВЕЛЛИ. ИСТОРИЯ ФЛОРЕНЦИИ

30 мая 1945 г., через месяц после того, как Гитлер совершил самоубийство, а Берлин был освобожден Красной армией под командованием Георгия Жукова и Ивана Конева, через двадцать один день после того, как Вторая мировая война в Европе закончилась капитуляцией Германии, самый уважаемый британский историк либерального направления Дж. М. Тревельян выступил с публичной лекцией в переполненном зале Конуэй-холл, расположенном на Ред-Лайон-сквер, в центре Лондона. Ни победа союзников, ни Уинстон Черчилль в лекции не упоминались. Ни разу.

Вместо этого Тревельян упорно придерживался заявленной темы – «История и читатель». Прославившись в свое время тем, что отверг понимание истории как точной науки, он предложил свой, альтернативный взгляд на предмет, в рамках которого он, в отличие от «занудных» историков, подчеркивал важность истории одновременно как рассказа о событиях прошлого, опирающегося на проведенные со всей возможной тщательностью исследования, и как рода литературы. Однако ж он не смог отказать себе в легком намеке на недавние события и сделал это не без толики типично английского самодовольства. Великобритания, сказал он, обладает сбалансированным подходом к истории. Последуй другие страны ее примеру, и мир, возможно, был бы лучше просвещен.

Тон его выступления был исполнен величия, а поза являла собой позу античного мудреца. «Некоторые страны, – заявил он, – такие как Ирландия, слишком зациклены на истории, в том смысле, что они вообще не способны освободиться от прошлого». «Тем же немцам, – заметил он далее, – была навязана односторонняя ультрапатриотическая версия исторических событий. Вред, проистекающий от подобного одностороннего взгляда на историю, в современном мире не поддается измерению. Если история используется как разновидность пропаганды, она становится смертельным оружием». Единственной альтернативой была «история в том виде, в котором она сейчас преподается и пишется в Англии. Здесь, у себя дома, мы больше страдаем от незнания истории, чем от злоупотребления ею».

Эта последняя фраза по-прежнему сохраняет актуальность. Историю Англии саму по себе невозможно понять без учета того, что с ней тесно переплетены истории других народов. Тревельян не посчитал нужным как-то объяснить причины, по которым, например, ирландцы одержимы историей. Возможно, ему следовало обратить внимание на слова своего единомышленника: «Что знают об Англии те, кто только Англию знают?» – горестно восклицал Киплинг.

Далее Тревельян пустился в подробные разъяснения, каким образом культурные предрассудки и незнание истории могут отправить древние цивилизации (за пределами Греции и Рима) на свалку. На этом спотыкались даже самые лучшие историки. Будучи королевским профессором истории в Кембридже, он с высоты своего положения упомянул Карлейля и Маколея (который приходился ему двоюродным дедом) и обратил внимание на то, что и они испытывали те же затруднения. Каким образом? Войдя в роль старосты цеха официальных историков, Тревельян рассудил, что те «больше преуспели бы в своем ремесле как историки, если бы смогли прослушать академический курс истории, который читался в конце XIX в. – живи они в это время, – а не в его начале».

Намереваясь создать классификацию ученых-историков, Тревельян затем погрузился еще глубже, в XVIII в.: «В лице Гиббона история и как наука, и как искусство достигла своей вершины, и с тех пор это достижение никому не удалось превзойти». Правда, в период с 1776 по 1789 г., когда состоялась первая публикация его «Истории упадка и разрушения Римской империи»¹⁰, среди читателей преобладали другие мнения. Шеститомник Гиббона был пронизан духом интеллектуальной свободы, а его бесстрашные нападки на христианство за ту роль, которую оно сыграло в упадке Рима, у многих вызывали как льстивое одобрение, так и осуждение. Епископы официальной церкви вышли на тропу войны, а оппозиционно настроенный Уильям Блейк¹¹ проклял автора за издевательский тон. Судя по всему, в чем-то Гиббон был прав.

Критически написанной – в духе Гиббона – истории Британской империи так, увы, и не появилось. Помимо прочего, в ней фигурировало бы христианство, а также ислам (Гиббон без каких-либо предрассудков допускает, что, если бы последователи Пророка не проиграли одну или две ключевые битвы, Нотр-Дам вполне мог бы стать очаровательной мечетью, а сладкозвучный арабский язык Корана слышался на вечерних церковных службах в Оксфорде). Если бы такая история была написана в конце XIX или в начале XX в., она обязательно вызвала бы оживленное обсуждение проблем империи и заставила бы позднейших историков (на ум приходит Мэри Маргарет Кей¹²) быть более осторожными в своих оценках и гипотезах. Она также повысила бы качество школьного и университетского образования.

Читатель может спросить: какое отношение все это имеет к Уинстону Черчиллю?

Точно так же как нам никогда ранее не приходилось сталкиваться с правдой об империи, нам не удавалось как следует присмотреться и к нашим привычным домашним божествам. Таким образом, честного и откровенного исторического разбора до сих пор так и не получилось. Тревельян практически проигнорировал фигуру Черчилля в своей 900-страничной «Истории Англии» (History of England). Он упоминает его всего в трех местах: первый раз – как убежденного сторонника «фритредерства»¹³ в кабинете Бальфура, второй раз – как члена Либеральной партии, «осматривающегося вокруг в поисках своего королевства», и, наконец, в рассказе о событиях 1940 г., когда Англия, столкнувшись с «наивысшей опасностью» и вспомнив «былое мужество», «в лице Уинстона Черчилля обрела свой символ». То, что этот символ напрочь отсутствовал в выступлении Тревельяна в Конуэй-холле, помогает взглянуть на факты в некоторой перспективе.

Вместо того чтобы стать предметом тщательного исторического анализа, Черчилль превратился в отполированную икону, культ которой давно вышел из-под какого-либо контроля. Любопытно, что на протяжении всех пяти стадий его жизни – заграничных приключений, Первой мировой войны, двадцатилетнего перемирия в «европейской гражданской войне», Второй мировой войны и заключительного периода его пребывания в должности – это был весьма сдержанный культ. Даже в разгар немецкого Блица не было и в помине ничего подобного тому, что произошло позднее усилиями политиков-тори и целой плеяды консервативных и либеральных историков.

Двум кинофильмам, вышедшим в 2017 г., предшествовали многочисленные биографии. На сегодняшний день о Черчилле написано более 1600 книг. Ему посвящено несколько полок в отделе биографий Библиотеки Лондона, а еще больше – в Британской библиотеке, и это не считая обильных плодов его собственного литературного творчества. Среди биографий особое место занимает тяжеловесное надгробие в восьми томах, сооружение которого стало делом жизни сэра Мартина Гилберта, а основание заложено еще сыном Черчилля Рэндольфом. Есть консервативная версия биографии за авторством Эндрю Робертса, а чуть раньше вышла более краткая биография от Роберта Блейка. Кроме того, существует написанная в великолепном стиле и с изумительной ясностью 1000-страничная книга прекрасно эрудированного либерального политика Роя Дженкинса. Помимо перечисленных, есть и другие работы, публиковавшиеся по большей части в 1980-е гг. или позднее. Самой объективной является биография, написанная Клайвом Понтингом, но, к сожалению, весь ее тираж распродан. Из последних новинок стоит упомянуть книгу («бестселлер номер один», ни много ни мало) за авторством Бориса Джонсона, нынешнего премьер-министра Соединенного Королевства¹⁴.

Книга Джонсона на многое открывает глаза. В то время как некоторые консервативные историки выражают досаду по поводу той очевидной легкости, с которой Черчилль переходил из одной политической партии в другую, – Роберт Родс Джеймс подчеркивает, что колеблющаяся позиция Черчилля до 1939 г. вызывала заслуженную критику современников, – Джонсон дает понять, что на протяжении значительного отрезка своей политической карьеры Черчилль вел себя как человек, не принадлежащий ни к одному лагерю и ожидающий наступления своего звездного часа. Этот час, согласно общепринятому мифу, настал в 1939 г. Но даже здесь историки не могут прийти к согласию. Черчилль, как утверждают некоторые, был ярым противником политики умиротворения агрессора и буквально спас положение. В отличие от них, Джон Чармли в своей вышедшей в 1993 г. книге «Конец славы» (The End of Glory) настаивал на том, что карьерный оппортунизм Черчилля стал причиной многочисленных ошибок. Отказавшись вести переговоры о мире с Гитлером в 1940 г. и обратившись вместо этого за помощью к США, Черчилль приблизил закат Британской империи.

В своей неопубликованной дневниковой записи Чипс Ченнон¹⁵ вспоминает неудачный клубный обед в компании других сторонников умиротворения из Консервативной партии в тот день, когда Черчилль в качестве нового премьер-министра был допущен к монаршей руке в Букингемском дворце. Он приводит слова, сказанные Ричардом Батлером¹⁶: «Теперь в качестве премьера у нас полукровка». На следующий день или чуть позже председатель образованного консерваторами-заднескамеечниками «Комитета 1922 г.»¹⁷ доложил, что «три четверти членов комитета готовы дать Черчиллю пинка» и вернуть Невилла Чемберлена, архитектора Мюнхенского соглашения с Гитлером. В книге «Фактор Черчилля» (The Churchill Factor) Борис Джонсон яркими красками рисует ту ненависть, которая изливалась в адрес Черчилля со стороны целого ряда консервативных членов парламента, и целиком становится на сторону своего героя: «Чтобы руководить страной в условиях войны, Черчиллю было необходимо обуздать не только унылых героев Мюнхена – Галифакса и Чемберлена, – но и сотни консерваторов, которые привыкли думать о нем как об оппортунисте, перебежчике, хвастуне, эгоисте, дряни, пройдохе, невеже и, если судить по нескольким хорошо известным эпизодам, как о конченом пропойце». Далее он цитирует письмо Нэнси Дагдейл своему мужу Томми, стороннику Чемберлена в парламенте, который в то время находился на военной службе. Она описывает настроения, царившие внутри Консервативной партии:

Они относятся к У. Ч. с абсолютным недоверием, как ты знаешь, и они ненавидят его хвастливые выступления на радио. У. Ч. действительно является английской копией Геринга – жаждущей крови, блицкрига и раздувшейся от самомнения и переедания, а в его жилах течет такое же вероломство вперемешку с героической риторикой и пустым бахвальством. Не могу выразить, насколько все это меня угнетает².

Кем и чем был Черчилль? Был ли он всего лишь пухлым карпом, с радостью готовым плавать даже в самом грязном водоеме, если при этом удовлетворялись его собственные карьерные устремления, а также нужды империи (разницы между первым и вторым для него не существовало)? Наверное, в нем было и еще что-то, однако едва ли слишком много. Чем же в таком случае объясняется его превознесение – и обретение им статуса культовой фигуры?

Культ в строгом смысле слова, со всеми сопутствующими эксцессами возник далеко не сразу после окончания Второй мировой войны. Энтони Барнетт¹⁸, выступая с острой критикой Фолклендской (Мальвинской) войны, которую в 1982 г. устроило правительство Маргарет Тэтчер, предположил, что зарождение «черчиллизма» было связано с необходимостью пропагандистского обеспечения этого конфликта. Его горячо и весьма неожиданно поддержал Майкл Фут, тогдашний лидер лейбористов. Вот как пишет Барнетт:

Черчиллизм служит как бы каркасом, который основные течения британской политической культуры оплетают своими разноцветными нитями. Несмотря на то что в его символической основе находится реальная историческая фигура военного времени, черчиллизм в корне отличен от личности самого Черчилля. Как известно, настоящего Черчилля лишь против его воли и с большим трудом удалось поместить в рамки политических практик и партий, которые он вроде как воплощал собой. Но идеология представляет собой нечто гораздо большее, чем влияние отдельной личности, – и как раз это является секретом ее силы и живучести³.

Можно добавить, что эта сфабрикованная любовь к Черчиллю и то, как используется его образ, стали выражением ностальгии по империи, которая давно ушла в небытие, но которую в свое время поддерживали все три основные политические партии¹⁹, а также крупные профсоюзы⁴. «Славные дни» прошлого прочно укоренились в историческом сознании британцев. И как только возникала необходимость – как это случилось в 1982 г., когда обществу очень трудно было смириться с реальностью, в которой Великобритания была всего лишь парой островов на севере Европы, – на помощь призывалось имя Черчилля. Победоносная война Тэтчер обеспечила ей еще один срок пребывания в должности премьер-министра и сформировала ее героический образ женщины-лидера. В своих выступлениях она даже стала называть Черчилля по имени – Уинстон, как если бы была знакома с ним лично.

Социальный историк Пол Аддисон соглашается с Барнеттом в том, что конфликт на Фолклендах сыграл важную роль в перезапуске культа Черчилля. В своем обзоре четырех новых книг, вышедших в 1980-е гг., он высказал мнение, что наблюдаемый культурный и политический регресс можно объяснить неудачной попыткой модернизации страны, предпринятой Гарольдом Уилсоном²⁰ и Эдвардом Хитом²¹ в 1960-х и 1970-х гг.: «Как минимум в духовном смысле Черчилль пережил их всех и вновь занял свое место в британской политике в качестве одного из домашних идолов – хранителей миссис Тэтчер». Далее, однако ж, Аддисон пишет, что в те же самые десятилетия он почувствовал освежающее дуновение, способное смести старую пыльную паутину: «Патриотический пафос – за исключением фильмов о Джеймсе Бонде, где он демонстрируется как форма упадка и саморазрушения, – был оскорбителен для духа времени. Старые военно-империалистические сюжеты стали приемлемы лишь настолько, насколько в них присутствовали антивоенные настроения и социальная сатира, как в фильме Тони Ричардсона «Атака легкой кавалерии» (Charge of the Light Brigade)⁵.

Когда в 1974 г. в Ноттингемском театре состоялась премьера пьесы Говарда Брентона «Черчилль» в постановке Ричарда Эйра, она была тепло принята публикой и получила благоприятные отзывы большинства критиков. Степенный и уважаемый Гарольд Гобсон в своем отзыве на пьесу, опубликованном в The Sunday Times, выразил некоторое удивление ее резким тоном – однако пьеса, как ему показалось, наводила на размышления: «Навязчивая и тревожная мысль, выраженная в мощной пьесе мистера Брентона, заключается в том, что человек, которого Англия избрала своим лидером [в 1940 г.], был не тем, кто ей нужен…»

Пьеса начинается со сцены похорон Черчилля. Люди в военной форме, несущие гроб, вдруг слышат громыхания, которые доносятся из катафалка. Они в ужасе смотрят друг на друга:

ВОЕННЫЙ МОРЯК: Сейчас он вылезет! Сейчас он вылезет! Я верю, что он сможет. Такой, как он, способен на все. (Яростно.) Так приструнить рабочих! (Давится кашлем. Откашливается. Яростно.) Мы в Уэльсе ничего ему не простили. Он войска против нас посылал, все руки в крови. Против уэльских шахтеров в 1910-м солдат посылал… Он был нашим врагом. Ненавидели мы его тушу жирную. Тушу эту жирную английскую аристократическую. Когда они собирали деньги на статую перед зданием парламента… Ни один городской или окружной совет во всем Уэльсе не стал в этом участвовать…

РЯДОВОЙ: Дык он ж войну выиграл. Это уж, как ни крути, его заслуга.

ВОЕННЫЙ МОРЯК: Войну выиграл народ. А он просто бухал со Сталиным…

ЧЕРЧИЛЛЬ (из гроба): Англия! Старая дура! Ты вконец износилась! Недостойная. Неблагодарная. После всего, что я сделал для тебя. Жалкая шлюха!

ЧЕРЧИЛЛЬ: вырывается из гроба, замотанный в британский флаг. Актер, играющий Черчилля, должен точно его скопировать. Его лицо – маска. В пальцах он сжимает незажженную сигару. Военный караул поворачивается и расступается, держа винтовки на изготовку.

В Соединенных Штатах успехи в продвижении образа Черчилля, которого изображали «янки Мальборо»²², напрямую зависели от менявшихся приоритетов на фронтах науки и культуры.

В середине 1980-х гг. тэтчеровско-рейгановский экономический консенсус потребовал корректировок в политической и культурной сферах, а также изменений в массовой психологии, соответствующих духу начала эпохи нового мирового порядка. Для глобального англоязычного рынка понадобились новые истории. Как следствие, под этот запрос стали адаптировать многочисленные британские документальные фильмы, художественные фильмы и сериалы. Из фондов британской индустрии культуры для американской публики подходили экранизации произведений Джейн Остин, причем каждая последующая была еще грубее и тупее, чем предыдущая. С неменьшим удовольствием американцы потребляли костюмные мыльные оперы, где прославлялись представители правящих классов эпохи до 1945 г. Черчилль стал исправным источником калорий в этом рационе. Британский актер Роберт Харди умудрился сыграть его аж в трех фильмах: «Уинстон Черчилль: глухие годы» (Churchill: The Wilderness Years), «Война и память» (War and Remembrance) и «Черчилль: 100 дней, которые спасли Британию» (Churchill: 100 Days That Saved Britain).

При жизни Черчилль, как и Тревельян, хорошо понимал значение истории и – не в последнюю очередь – значение своей роли в ней. В его остроумной похвальбе – «Я не всегда бывал неправ. История оправдает меня, в особенности если я сам возьмусь за ее написание» – была лишь доля шутки. Ведь это именно то, чем он занимался с начала своей карьеры, выдавая на протяжении последующих десятилетий все новые самооправдания.

Сейчас, в начале XXI века, канонизированный образ Черчилля как главного полководца империи подвергается критике со стороны небольшого, но эффективно действующего меньшинства противников колониализма. В этом нет ничего необычного, если оглянуться на прецеденты в прошлом. Как отметила антиковед Мэри Бирд в своем регулярно обновляемом блоге А Don's Life на сайте The Times Literary Supplement²³, такова была судьба многих римских цезарей в эпоху существования той империи. Традиция сохранялась и в позднейших империях Европы. Одним из самых кровавых преступников, которых когда-либо порождала Европа, был король Бельгии Леопольд. Его правление в Конго – стране, которой он распоряжался как своей собственностью, – и совершенные за это время зверства привели к гибели нескольких миллионов африканцев. Его статуи в Бельгии сносили весной 2020 г. во время протестов, вызванных движением Black Lives Matter в США. Был ли снос статуй всего лишь секундной судорогой, после которой все опять вернется к постимперскому благообразию (как это часто бывает), покажет будущее.

Несмотря на бесспорный талант Черчилля по части саморекламы, что в свое время изрядно раздражало его либеральных и консервативных коллег, ему в конечном итоге не потребовалось «самому браться за написание истории». Он был бы в восторге не только от усердия эпигонов, полирующих его образ, но и от беззубой критики тех немногих, кто выступает против. Он всегда внимательно следил за книжным рынком – и не сильно переживал из-за отрицательных отзывов, если они помогали увеличить продажи. Денег постоянно не хватало.

Вряд ли, однако ж, он отнесся бы столь же терпимо к выступлениям против имперской миссии Великобритании – будь это критика в его личный адрес из уст бывших подданных британских колоний или атаки на его статуи со стороны протестующих английских студентов сегодня. Империализм был истинной религией Черчилля. Он никогда этого не стыдился. Он воздвиг империализму алтарь еще до того, как стал его верховным жрецом. Британская империя, в то время владычица самых обширных колоний, вселяла в него благоговение как величайшее достижение человечества.

Рука об руку с этим шли идеи расового и цивилизационного превосходства, в которые он верил – и которые активно пропагандировал. Но на эти идеи, как и на любые другие вопросы внешней и внутренней политики, Черчилль смотрел через призму сохранения и защиты империи. Идея расы отступала на задний план в ситуации, когда враги Британской империи оказывались белыми и принадлежали к той же «цивилизации». Черчилль восхищался неукротимостью буров в Южной Африке, но не яростным сопротивлением пуштунских племен, с которыми британцы столкнулись на северо-западной границе Индии. Он с уважением отзывался о боевых качествах наемников-гуркхов, но лишь потому, что англичане сами занимались их подготовкой в качестве вспомогательных войск империи. Третий рейх, конечно, был ужасным, но не настолько отвратительным, как японцы, которые, в свою очередь, стали вызывать ненависть только после того, как атаковали британские колонии в Азии.

Идея империи настолько подчинила себе все политическое мышление Черчилля, что не было такой рискованной авантюры, такого тяжкого преступления или такой бессмысленной войны, от которых он бы отказался, если на кону стояли британские владения, глобальная гегемония и коммерческие интересы. Политические катаклизмы и конфликты внутри страны, если они угрожали сложившемуся статус-кво, тоже должны были получать жесткий отпор. В интересах своей карьеры Черчилль мог произвольно менять политические партии, но это редко сказывалось на его политических взглядах.

Практически любое появлявшееся на свет реакционное течение могло рассчитывать на поддержку со стороны Черчилля. Он мог не возражать против того, чтобы женщины высшего и среднего класса катались на велосипедах и играли в теннис или, будучи замужем, открывали собственные банковские счета и носили вечерние платья с разрезом. Что он на дух не переносил, так это идею расширения демократических свобод. Предоставление женщинам избирательных прав, заявлял он, «противоречит естественным законам и практике цивилизованных стран… к этим правам стремятся лишь женщины самого неприятного толка. Те женщины, которые выполняют свой долг перед государством, то есть выходят замуж и рожают детей, имеют достаточное представительство в лице своих мужей… Я буду неуклонно выступать против этого нелепого движения»⁶.

Боевое крыло движения суфражисток вызывало у него особенное раздражение. Как и многие другие мужчины и женщины, он полагал, что предоставление женщинам избирательных прав удвоит количество избирателей от рабочего класса. Голоса, поданные за кандидаток-женщин, бросали вызов мужской монополии в политической и во многих других сферах. Ни в Либеральной, ни в Консервативной партии, в которых он в разное время состоял, он никогда не скрывал своих воззрений на этот вопрос. Это хорошо видно по эпизоду, когда он столкнулся с Сильвией Панкхёрст:

Прямо во время массового митинга Либеральной партии накануне всеобщих выборов 1906 г. суфражистка собиралась задать вопрос – готовая к тому, что ее грубо выпроводят вон, как это всегда происходило в подобных случаях. Выступал Уинстон Черчилль, хорошо известный своим «особенно оскорбительным отношением» к сторонницам избирательных прав для женщин. Когда суфражистка встала и задала вопрос: «Предоставит ли Либеральная партия право голосовать женщинам?» – он просто проигнорировал ее, но затем, когда некоторые из присутствовавших мужчин потребовали ответа, председатель пригласил суфражистку задать свой вопрос с трибуны. После того как она это сделала, Черчилль грубо взял ее за руку и усадил на стул прямо на платформе для выступающих, сказав: «Нет, вам придется ждать здесь, пока вы не выслушаете, что я собираюсь сказать», а затем обратился к аудитории: «Ничто не заставит меня проголосовать за предоставление женщинам избирательного права». Тут же все находившиеся на трибуне мужчины поднялись со своих мест, полностью скрыв суфражистку от публики, а другие тем временем вытолкали ее в заднюю комнату. Кто-то пошел за ключом, чтобы запереть ее там, а один человек, стоявший у двери, «начал очень агрессивно выражаться и, назвав ее кошкой драной, принялся размахивать руками так, будто собирался расцарапать ей лицо». Она подбежала к зарешеченному окну и стала звать на помощь людей на улице. Угрожавший ей мужчина ушел, а из толпы показали на окно с решеткой, в которой недоставало нескольких прутьев. Суфражистка вылезла через него, а затем, по просьбе собравшейся толпы, сама произнесла спонтанную речь⁷.

Во многих религиях древности существовали сакральные фигуры, выполнявшие особые функции. Самой важной из них была роль связующего звена: практически все привязывалось к нему и объединялось через него. В политическом смысле за всю свою жизнь Черчилль никогда не играл эту роль, за исключением короткого периода в самый разгар войны. Но даже тогда выступавшим против него критикам редко затыкали рот. «При демократии идолопоклонство – грех», – резко заявил Эньюрин Бивен, представлявший в парламенте левое крыло лейбористов, когда потоки лести стали чрезмерными.

По своему стилю Черчилль часто бывал импульсивен, практически всегда непоследователен, иногда хаотичен, но при этом в нем был некий особый динамизм, который, несмотря на его классовое происхождение, делал его выступления простыми и понятными. Он одинаково комфортно чувствовал себя во дворце Бленхейм²⁴ и в мрачных коридорах политического закулисья. Он стал премьер-министром в то время, когда Великобритания столкнулась с кризисом, угрожавшим самому ее существованию, притом что как элита страны, так и простые граждане были серьезно разделены в оценках той угрозы, которую представлял Третий рейх. До того момента он был не более чем сообразительным политиком, занятым построением собственной карьеры и отчаянно стремившимся вскарабкаться как можно выше. Ради этого он был готов испачкать руки. И очень сильно их испачкать. Эта сторона его личности была обыграна в популярном телесериале «Острые козырьки» на канале «Би-би-си». В нем есть сцена, где Черчилль оказывает содействие сотруднику Особого отделения, которому поручено физически ликвидировать сторонников группировки «Шинн Фейн»²⁵ на всей территории Мидлендса.

Его довоенная карьера, на всем протяжении которой он превозносил жестокости в колониях и призывал к подавлению выступлений рабочего класса внутри страны, осталась в памяти его противников среди населения. В рассказе «Надежная работа» (A Safe Job), опубликованном в конце 1950-х гг. в журнале The New Reasoner, Питер Барнс изобразил активиста Лейбористской партии из лондонского Ист-Энда – района, которому обитавшие там рабочие-мигранты, по большей части евреи, а также редкие неевреи, обеспечили устойчивую репутацию средоточия радикальной политики. В первом же абзаце хорошо ощущается дух эпохи:

Мой дядя Натаниэль был человеком, который в 1929 г. швырнул в Черчилля кирпичом. Он всегда жалел о том, что промазал. Это произошло, когда Черчилль выступал с речью во время избирательной кампании в Ист-Энде. Толпа совсем распоясалась и попыталась напасть на него. В спешке ретировавшегося к ожидавшей его машине политика провожали насмешками, улюлюканьем, а также пролетевшим мимо цели кирпичом. Его бросил мой дядя. Всю свою жизнь он был активным социалистом. Он очень любил рассказывать эту историю…

Такого рода инциденты вовсе не были уникальными – и в опасные военные годы тоже. Известный географ Дэвид Харви вспоминает:

Моя бабушка делала покупки только в кооперативном магазине, и, когда мне было лет восемь-девять (в 1943–1944 гг.), я часто гостил у нее по субботам. Однажды мы с ней отправились куда-то за ее «пайком» и оказались в очереди, где она довольно громко и с очень важным видом высказалась в том смысле, что Черчилль – сволочь ублюдочная и враг рабочих. Дома мне запрещали употреблять такие слова, и, наверное, я их запомнил именно потому, что для меня это было что-то невероятное – услышать, как бабушка прилюдно произносит такое вслух. Немало людей возмутились и принялись защищать Черчилля, говоря, что он руководит борьбой с Гитлером, на что бабушка ответила, что Гитлер тоже сволочь ублюдочная и что, возможно, для того, чтобы избавиться от одной сволочи ублюдочной, нужна другая такая же, но после окончания войны нам следует избавиться от всех этих ублюдочных сволочей – всех до единой… Я поделился этой историей со своим коллегой, когда был в Оксфорде, а он в ответ рассказал мне, как примерно в это же время по субботам ходил на утренние сеансы в кино и там каждый раз показывали киножурнал с последними новостями. Когда на экране появлялся некий человек, вся аудитория начинала шипеть и плеваться. Какое-то время он думал, что это Гитлер, но потом выяснилось, что это был Черчилль.

Еще один эпизод: журналист The New York Times в 1970-е гг. испытал настоящее потрясение во время интервью с Ричардом Бёртоном после того, как тот с большим успехом сыграл роль Черчилля в телевизионной постановке, которая называлась «Прогулка с судьбой» (Walk With Destiny). Когда актера спросили о том, что лично он думает об этом великом человеке, он ответил: «Я ненавижу Черчилля и всех ему подобных… гадкий человек… злопамятный, таким лишь бы в оловянных солдатиков поиграться». Бёртон вырос в долинах Уэльса.

И совсем недавно, в 2021 г., вышли воспоминания историка Джеффри Уикса «Между мирами: квир из долин» (Between Worlds: A Queer Boy from the Valleys), в которых среди прочего рассказывается о том, что ненависть к Черчиллю вполне ощущалась в годы юности автора, проведенные в долине Рондда²⁶. Здесь не забыли, как во время беспорядков в Тонипенди Черчилль послал против бастующих шахтеров войска. «Будучи в 1950-х маленьким мальчишкой, я хорошо помню, как громко зрители в кинотеатрах начинали негодовать всякий раз, когда на экранах в выпуске новостей появлялся Черчилль, который тогда был на втором сроке в должности премьер-министра».

Откуда такой накал ненависти? Черчилль не единственный политик-реакционер в новейшей истории Великобритании. В качестве одной из причин часто называют его высокомерие; плюс, возможно, людей раздражала еще и его безудержная страсть к бахвальству. Он слишком громко радовался своим триумфам. Британцы терпимо относятся к решительным политикам, таким как Каннинг, Пиль, Дизраэли, Ллойд Джордж, Кейр Харди, Най Бивен, но они не любят, когда британцев возят лицом по британской же грязи. А Черчилль слишком часто – в Тонипенди в 1910 г., во время всеобщей стачки в 1926 г., в 1919 г. в Шотландии²⁷ – обращался со своими согражданами как с врагами. С какой стати это должно было нравиться всем без исключения?

Тем не менее история всегда непредсказуема. Она выбирает действующее лицо, облачает его в нарядный костюм и выталкивает на сцену, где человек играет назначенную ему роль с таким упоением, что эта роль становится частью реальности. Когда падает занавес, она разгоняет старых актеров и набирает новых – неумелых, но готовых учиться – и вновь бросает их в бой. Черчилль был одним из таких актеров, сформированных своей эпохой.

При жизни он не был культовой фигурой. Скорее наоборот. Он был приемлем в качестве лидера военного времени, но сомнения вокруг его фигуры никогда полностью не рассеивались. К тому времени, как он стал премьер-министром и главой национального правительства с Эттли в качестве своего заместителя, люди понимали, что доверить ведение войны, от которой никуда было не деться, больше некому. Поэтому они поддержали его – чтобы при первой же возможности мгновенно и без особого сожаления избавиться от него, что, собственно, и произошло в июле 1945 г.

Но даже во время войны поддержка Черчилля массами зависела от обстоятельств. Необходимо помнить, что, несмотря на всю драматургию фильма «Темные времена» (Darkest Hour), встреченного аплодисментами зрителей и критиков, Черчилль произнес свое знаменитое «Мы никогда не сдадимся» в то время, когда нация была травмирована поражением под Дюнкерком. Уже тогда было очевидно, что стадное чувство, проявившееся в начале Первой мировой войны, на этот раз не сработает. Солдаты, которым удалось эвакуироваться из Дюнкерка, знали, насколько плохо они подготовлены и вооружены и что правящий класс абсолютно не понимает причин, по которым все произошло. Даже полупоражения вызывают вопросы в умах тех, кого учили беспрекословно подчиняться старшим по званию.

Дюнкерк нанес серьезный удар по самоуверенности правящих кругов. Управлявшая страной группировка тори была вовсе не уверена в том, что Британия выживет. Пропагандистскую войну они выиграли, но широко разрекламированный «дух Дюнкерка» был не более чем маской победителя, за которой скрывалось растерянное и напуганное лицо. 1 июля 1940 г. The Times напечатала примечательную редакционную статью, которая более или менее актуальна и сегодня, но которую невозможно представить вышедшей из-под пера кого-либо из сотрудников медиаимперии Мёрдока, да и вообще любого либерального СМИ на Западе:

Когда мы говорим о демократии, мы не имеем в виду такую демократию, в которой сохраняется право участвовать в выборах, но забывается право на труд и право на жизнь. Когда мы говорим о свободе, мы не имеем в виду грубый индивидуализм, отвергающий организацию общества и экономическое планирование. Когда мы говорим о равенстве, мы не имеем в виду такое политическое равенство, которое полностью нивелируется социальными и экономическими привилегиями. Когда мы говорим о восстановлении экономики, мы говорим не столько о максимальном уровне производства (хотя потребуется и это), сколько о справедливом распределении… Европейский дом нельзя привести в порядок, если мы вначале не приведем в порядок наш собственный дом. Новый порядок не может основываться на сохранении привилегий, будь то привилегии отдельных стран, классов или индивидуумов.

Ангус Колдер в своих новаторских работах «Народная война» (The People's War, 1969) и «Миф о большом Блице» (The Myth of the Blitz, 1991) отмечает тот тектонический сдвиг, который произошел спустя какое-то время после Дюнкерка. В первой книге Колдер объясняет, что британские лейбористы и другие прогрессивные силы страны достаточно быстро поняли: новая война не является повторением предыдущей катастрофы, фашизм необходимо победить, и для этого необходимо заключить временный союз с кем угодно, даже с Черчиллем. Дух непреклонности перед лицом врага сплотил нацию.

Однако к тому времени, когда Колдер начал работу над второй книгой о Блице, его мнение явно изменилось. В этой книге он развеивает мифы о британской отваге под немецкими бомбами и показывает более неприглядную сторону событий. По всей стране вырос уровень преступности. Распространился антисемитизм. Пропагандистская машина пыталась маскировать общий упадок духа бодрыми агитками и прославлением погибших молодых летчиков. Какая там сплоченность – сплошные расколы и паранойя.

Колдер беспощадно критикует тактику воздушных налетов, проводимых Великобританией и Германией по принципу «око за око» с единственной целью деморализовать гражданское население противника – когда бомбардировкам подвергались частные дома и другие невоенные цели. Он подробно описывает, как командующий британской бомбардировочной авиацией «Бомбардировщик Харрис» с полного одобрения Черчилля принял решение об экспериментальном налете на старинный немецкий город Любек. Сброшенные на него бомбы вызвали огненный смерч, который уничтожил половину города и привел к гибели тысяч мирных жителей.

Люфтваффе ответило взаимностью, начав налеты по «Бедекеру»²⁸ на старые английские города, имевшие историческое и культурное значение: Бат, Норидж, Йорк, Кентербери. Городам был нанесен крупный ущерб. Погибли люди. Но гражданское население обеих воюющих стран держалось стойко. Серьезной деморализации не произошло даже после того, как Харрис устроил «налет тысячи бомбардировщиков» на Кёльн, хвастаясь тем, что свыше шести с половиной тысяч британских пилотов в составе 868 экипажей достигли цели, сбросив в общей сложности около полутора тысяч тонн бомб, из которых 60 процентов были зажигательными. Весь город был охвачен пожарами.

Воодушевленный масштабом разрушений, Черчилль превзошел сам себя в расточаемых похвалах. Однако ничто из этого не оказало сколько-нибудь серьезного влияния на моральное состояние немцев. Через две недели Кёльн вернулся к нормальной жизни.

Тем не менее к 1942 г. среди правящих элит было много недовольных руководством Черчилля. Сингапур был захвачен Японией. Ганди и Неру запустили движение «Вон из Индии!», которое неизбежно должно было сказаться на боевом духе десятков тысяч индийцев, служивших пушечным мясом для британской армии²⁹. Крайний националист Субхас Чандра Бос решил создать Индийскую национальную армию, которая комплектовалась из захваченных японцами военнопленных индийского происхождения. Ее задачей было сражаться с британцами в Индии³⁰.

Что касается положения внутри страны, то неспособность достичь заявленного уровня производства начала сказываться на снабжении Великобритании и ее солдат на фронте. Проведенный Институтом Гэллапа опрос показал, что только треть населения удовлетворена работой военного кабинета, то есть Черчилля. Гарольд Николсон³¹ в своем дневнике записал, что некоторые политики-центристы говорили ему: «Черчилля необходимо убрать», несмотря на его возражения, что такой шаг ввергнет страну в шок. Сесил Битон, также водивший дружбу с консервативными политиками, сообщал, что в их среде свободно обсуждаются недостатки и слабости Черчилля. На вопрос о том, кто мог бы его заменить, все отвечали: «Сэр Стаффорд Криппс³²». Не Эттли, не Бевин, а Криппс, которого сегодня редко вспоминают как величайшего руководителя, какого у нас никогда не было.

В военных кругах также было заметно недовольство. В период с 1943 по 1944 г. в Каире собирался забытый ныне «Армейский парламент». Созданный солдатами и младшими офицерами для обсуждения будущего Великобритании после войны, этот парламент вдохновлялся Патнейской конференцией, на которой левеллеры спорили с Оливером Кромвелем³³. В Каире обсуждались национализация, земельная и банковская реформы, правила наследования и трудовые отношения. На импровизированных выборах сокрушительную победу одержали лейбористы. Тори пришли к финишу последними. Конечно же, все эти экзерсисы быстро прикрыли.

В преддверии всеобщих выборов 1945 г. многие считали победу тори неизбежной, учитывая авторитет Черчилля, заслуженный во время войны. Но автор передовицы в The Times оказался пророком. Античерчиллевские настроения, особенно в среде рабочего класса, оставались сильными на протяжении всей войны, вопреки пропаганде. Лейбористы мчались к победе, выдвинув социал-демократическую программу, которая, пусть в гораздо более мягкой версии, словно мантру повторяла редакционную статью в The Times.

После смерти Черчилля в 1965 г. не было недостатка в хвалебных некрологах и славословиях со всех сторон. Ричард Кроссман, интеллектуал из Лейбористской партии и высокопоставленный министр в кабинете Гарольда Вильсона, публично выражал недовольство тем, что его заставили присутствовать на похоронах, а позднее писал, что «это ощущалось как конец эпохи, возможно, даже конец нации». Как же он ошибался! Впрочем, так ошибались многие.

В то время на самом деле казалось, что послевоенное урегулирование, постепенная деколонизация заморских владений и создание государства всеобщего благосостояния с его уютной семейной атмосферой окончательно покончили с несправедливостями прошлого и заложили фундамент современного постчерчиллевского общества. Лидер консерваторов Эдвард Хит был страстным поборником европейской идеи; премьер-министр Вильсон – чуть менее убежденным ее сторонником. Европа, которая географически представляет собой всего лишь мыс, прилепившийся к гигантскому азиатскому континенту, станет для послевоенных политиков воплощением надежды и хранительницей западной цивилизации. Ее преступления на своей территории и за ее пределами, ее войны – империалистические, гражданские и религиозные – были практически полностью забыты, за исключением геноцида евреев.

В большинстве некрологов превозносилась роль Черчилля как премьер-министра во время войны. По другим вопросам у людей были гораздо более противоречивые мнения. Служившая для поднятия морального духа пропаганда, которую Черчилль создал и в которой сам участвовал, взывала к коллективной стойкости. В этом отношении он был непревзойденным мастером тактической риторики. Что авторы панегириков упускали из виду, так это то, что корни этой стойкости уходили намного глубже и были гораздо долговечнее, чем героические призывы в конкретный исторический момент.

Многие из тех, кто страдал от массовой безработицы в 1920-е и 1930-е гг., до сих пор живы. Нередко можно услышать замечания типа «Моя семья (или мой отец) ненавидела Черчилля». Многие из солдат, восторженно приветствовавших его во время войны, голосовали против него, когда до победы оставалось рукой подать. В те дни люди дольше помнили о прошлом.

Даже когда Черчилль не был вовлечен в события напрямую, он воплощал собой более склонное к авантюризму крыло британского правящего класса: его насилие, его высокомерие, его самодовольство и лелеемые им идеи о превосходстве белой расы. Военно-аристократическое происхождение Черчилля сослужило ему большую службу, но у многих оно не вызывало безоговорочного приятия. Как подчеркивали Рой Дженкинс и другие, предки Черчилля, носившие герцогский титул Мальборо, после смерти основателя династии не произвели на свет ни одного значимого отпрыска, за исключением самого Уинстона и его отца Рэндольфа. Тенденция, которая, добавим, продолжается по сей день. Соумс – не более чем вудхаусовский персонаж, да и то не первого плана.

В отличие от многих своих коллег, Черчилль не стал довольствоваться ролью обитателя задворок или пассивного парламентария. Прежде всего он был активным империалистом. Он жаждал сражений, убийств, а если потребуется, то и собственной гибели во имя того, что было для него превыше всего, – Британской империи. Смерть всем ее врагам внутри страны и за ее пределами. А там, где белым приходилось убивать белых (буров, ирландцев, немцев, русских после 1917 г.), можно было без труда использовать другие идеологии, вполне совместимые с идеями превосходства белой расы.

Бум черчиллианы начался сорок лет назад. С тех пор история Черчилля незаметно превратилась в историю Великобритании (или по крайней мере Англии) в целом. Мало кто помнит, что в 1965 г. все было не так. Тогда сатирики, кинематографисты и другие выступали убежденными противниками империалистических войн. Насмешливый спектакль Джоан Литлвуд «Ах, какая прелестная война!» (Oh! What a Lovely War), вал критики, обрушившийся на Первую мировую войну, аншлаги в театре «Ройал Стратфорд Ист». Фильм Ричардсона «Атака легкой кавалерии» (The Charge of the Light Brigade) разоблачил культ имперской Большой игры. Тогда вряд ли можно было предвидеть восшествие Маргарет Тэтчер, Фолклендскую войну, инструментализацию образа Черчилля, усилиями Тэтчер, Блэра и Джонсона возведенного ныне в ранг общенациональной иконы. И легенда эта сформировалась по обе стороны Атлантического океана.

Приторным запахом благовоний пропитаны бумажные святилища, в которых чтут память о Черчилле и его войнах – больших и малых. Эффективность этого культа – что бумажного, что целлулоидного – невозможно отрицать. Но чего несомненно добились молодые противники колониализма и их союзники, так это того, что новый разговор о Черчилле наконец-то начат.

1
Мир империй

 
Потомки вспомнят старый принцип,
Что был заветом стариков:
Свобода нам и нашим детям,
Ценою жизни всех врагов.
 

КИПЛИНГ. ПЕСНЬ БЕЛЫХ ЛЮДЕЙ (1899)

«Я был сыном Викторианской эры, – писал Черчилль в книге-автобиографии "Мои ранние годы" (My Early Life), – когда внутреннее устройство нашей страны казалось незыблемым, когда ее торговая и морская мощь не имела себе равных и когда сознание величия нашей империи и нашего долга по ее сохранению лишь укреплялось». В 1874 г., когда Черчилль появился на свет, Британская империя занимала господствующее положение, превосходя соперников глобальным размахом своих владений. Да, она утратила свои американские колонии, но сохранила за собой точку опоры в Канаде. Потери на американском континенте были с лихвой компенсированы завоеванием Индии. Африка была разделена по соглашению между европейскими державами.

Большинство европейцев всех социальных классов были очень похожи в своем отношении к колониям. Кто бы что ни говорил, ничто не могло сравниться с экспансией иберийских стран и их трехвековым господством над огромным континентом, расположенным по другую сторону полного опасностей океана. Это было достижение, равных которому история не знала. При этом большинство биографов Черчилля до сих пор продолжают придерживаться мнения, будто на фоне Испанской и других колониальных империй, отличавшихся жестокостью и даже варварством, господство Британии было более мягким и поэтому больше пришлось по душе тем, кого она колонизировала.

В результате Британская империя превратилась в товар номер один на ярмарке исторического наследия. Министры правительства Тэтчер в 1980-е гг., как и их наследники в кабинете Блэра, не только подвергли пересмотру казавшиеся незыблемыми принципы государства всеобщего благосостояния и задушили протестную активность профсоюзов. Они также намеревались повернуть вспять антиколониальные течения в обществе, пытавшиеся демифологизировать имперское прошлое Великобритании или остро критиковавшие его. Сам этот разворот вызвал ответную реакцию со стороны многих людей. В Великобритании приукрашенная версия колониализма совсем недавно была практически полностью опровергнута английским историком Ричардом Готтом, показавшим в своей замечательной книге масштаб сопротивления, с которым сталкивалась Британская империя. Он четко и ясно резюмировал суть проблемы:

Нередко говорится, что Британская империя была чем-то вроде образцового примера – в отличие от французов, голландцев, немцев, испанцев, португальцев и, конечно же, американцев. Существует довольно распространенное мнение, будто бы Британская империя создавалась и поддерживалась минимальным количеством насилия и при максимальной поддержке благодарного туземного населения. Этот благостный, мармеладный взгляд на прошлое далек от того понимания истории, с которым сегодня могли бы согласиться молодые люди в тех краях, что некогда входили в состав империи⁸.

Именно в этой оптике нам следует рассматривать личность молодого империалиста Уинстона Черчилля. Он принадлежал к особой разновидности людей, порожденных Викторианской эпохой, и начальные годы его становления прошли в колониальном антураже, а именно в Дублине, где его дед занимал пост вице-короля Ирландии. Родители не уделяли мальчику достаточного внимания, и он находил утешение, играя в солдатики и слушая без конца повторяемые семейные легенды, рассказывавшие о его выдающемся предке-военачальнике – первом герцоге Мальборо. Истории о доблестях герцога по части военной тактики, которые тот демонстрировал на полях сражений во многих странах, – не говоря о его политической изворотливости, начиная с участия в Славной революции³⁴, – лишь укрепляли страстное желание молодого Черчилля стать военным.

Родительской заботы не прибавилось и после того, как Уинстона отправили в школу-интернат в Хэрроу. Там он нашел утешение в школьном кадетском корпусе и начал готовиться к поступлению в военную академию в Сандхерсте, за место в которой претенденту предстояло выдержать жесткую конкуренцию. Его отец, лорд Рэндольф Черчилль, в то время член парламента от консерваторов, был не в восторге от этой затеи. Он предпочел бы видеть сына в какой-нибудь финансовой фирме в Сити (они дружили с Ротшильдом), чтобы тот смог зарабатывать деньги. Уинстон, одновременно боявшийся упрямого, бескомпромиссного и вспыльчивого отца и преклонявшийся перед ним, тем не менее настоял на своем и после двух неудачных попыток был принят в Сандхерст.

Его успеваемость была недостаточной для того, чтобы его зачислили в пехоту (где в те времена высоко ценили интеллект), и Черчилля, подобно многим представителям высшего общества, определили в более эффектную внешне, но при этом менее требовательную кавалерию. В том же 1893 г., чтобы отпраздновать свой новый статус кадета, он отправился на лыжный отдых в Швейцарию. Впечатление от каникул было резко испорчено после того, как он получил строгое послание от отца – человека, чье психическое здоровье было подорвано сифилисом и который до того момента совершенно не интересовался делами сына:

Ни разу я не получал по-настоящему хорошего доклада о твоей учебе ни от одного из тех преподавателей и воспитателей, с которыми тебе периодически приходилось иметь дело. Вечные задолженности, никаких успехов в классе, постоянные жалобы на полное отсутствие прилежания… При всех тех усилиях, которые прилагались ради того, чтобы сделать твою жизнь легкой и приятной, а твою учебу – нетягостной и необременительной, вот результат, которого ты добился, оказавшись среди второразрядных и третьеразрядных кадетов, годных только на то, чтобы их зачислили в кавалерийский полк… Больше я не буду писать об этом, и тебе не стоит утруждать себя ответом на эту часть моего письма, потому что отныне я не придам ни малейшего значения тому, что ты скажешь о своих достижениях и успехах. Заруби себе на носу, что если твое поведение и поступки в Сандхерсте будут похожи на то, что было в других заведениях, где тебе тщетно пытались дать хоть какое-то образование, то на этом моя ответственность за тебя закончится.

Нетрудно себе представить, каким психологическим ударом должно было стать такое письмо для девятнадцатилетнего юноши (хотя следует помнить, что в высшем обществе подобный стиль при обращении отца к сыну не был чем-то исключительным ни в то время, ни позже). На психологическом уровне начиная с этого момента доказать неправоту отца стало для Уинстона одной из целей всей жизни.

Его мать-американка, наследница крупного состояния Дженни Джером в своей родительской заботе была лишь чуточку лучше. Она любила Уинстона заочно. Когда тот вырос, она не стеснялась спать с самыми влиятельными фигурами в стране, если это могло как-то помочь карьере сына, а заодно пополнить ее собственный кошелек, который опустел после того, как экономический кризис в США унес с собой богатство ее семьи. Она немало походила по рукам в Белгравии и Вестминстере (и даже, по слухам, смогла забраться в постель к королю) – процесс этот начался в то время, пока ее муж умирал от сифилиса, и продолжился без какой-либо паузы после его смерти.

Какое-то время существовала возможность, что Черчилль унаследует герцогский титул, так как Санни, двоюродный брат Уинстона и наследник по прямой линии, оставался холостым. «Никак нельзя, – убеждена была герцогиня, – допустить, чтобы этот маленький выскочка Уинстон однажды стал герцогом». Поэтому она призвала на помощь толстосумов из США. В конце концов американку Консуэло Вандербильт удалось убедить выйти замуж за никчемного Санни. К богатой наследнице прилагалось единовременное приданое в сумме двух с половиной миллионов долларов и ежегодные выплаты в размере 30 тысяч долларов – недурной вклад в семейный бюджет. Спустя положенное время у пары родился ребенок. Теперь у Черчилля не оставалось ни единого шанса переехать в Бленхейм. Уинстон должен был сам позаботиться о себе.

Мог ли молодой кадет из Сандхерста надеяться когда-либо дослужиться до статуса крупного военачальника империи? Без сомнения, он очень хотел бы этого, но судьба распорядилась иначе. Пережить пару приключений, наблюдая за разными войнами, а то и участвуя в них, – вот все, что ему было предначертано судьбой. При этом у него никогда не возникало никаких сомнений в эффективности имперского правления. Гордясь своим славным предком, основателем династии Мальборо – Черчиллей, он был решительно настроен внести свой вклад в защиту империи – как в теории, так и на практике. Война была волшебным эликсиром, панацеей от скуки и тоски. Она была увлекательнее охоты, потому что здесь в качестве дичи обычно служили некие «дикари»… на каком бы наречии они ни говорили, насколько бы «примитивны» ни были, они были людьми и соперниками. Какое иное приключение могло бы сравниться с этим? Война, по собственным словам Черчилля, была самым «востребованным товаром».

Однако в возрасте двадцати одного года, будучи зачислен в 4-й гусарский полк, Уинстон пережил разочарование. Это был 1895 год, и на горизонте не просматривалось ни одной колониальной войны в интересах Британской империи. На родине он скучал, и «все [его] деньги были потрачены на поло-пони³⁵». Как можно было найти здесь «быстрый способ заслужить отличие» и «сияющий путь» к славе? Наведя некоторые справки, он обратил взор на другую сторону Атлантики. Как он позднее вспоминал,

охота была мне не по карману, [и] я занялся поисками такого места на карте мира, где можно было бы утолить жажду приключений и азарта. Всеобщий мир, от которого вот уже многие годы изнывало человечество, был нарушен лишь в одной точке земного шара. Затянувшаяся партизанская война, которую кубинские повстанцы вели против испанцев, по слухам, входила в свою самую острую фазу⁹.

Испанская империя переживала стадию распада. В течение уже нескольких лет она прилагала усилия для подавления одновременно двух освободительных движений – на Кубе и на Филиппинах. Политическое и интеллектуальное руководство этими движениями находилось в руках Хосе Марти́ на Кубе и Хосе Рисаля на Филиппинах: первый был поэтом и публицистом, второй – писателем высочайшего класса. Жизни обоих трагически оборвались: Марти погиб в перестрелке, а Рисаль был расстрелян по приговору испанского военного трибунала.

Куба и Пуэрто-Рико оставались последними владениями Испании в Америке и были одними из самых слаборазвитых колоний. Открытие месторождений золота и серебра на материке и относительный дефицит человеческих и минеральных ресурсов, доступных для эксплуатации на Кубе, обрекли этот остров на роль незначительного, главным образом военного и административного, центра в системе Испанской империи. С 1720 по 1762 г. кубинская экономика была настолько маломощной, что для торговли с Европой хватало в среднем пяти или шести торговых судов ежегодно. Плантационная система, опиравшаяся на большое количество захваченных в Африке рабов, возникла довольно поздно и смогла по-настоящему развернуться лишь после Гаитянской революции³⁶. Движение за независимость также появилось с задержкой. К 1825 г. вся континентальная часть Латинской Америки была свободной от испанского владычества, но на Кубе оно продлилось вплоть до 1898 г. В 1895 г., когда Черчилль прикидывал, к какому варианту собственного будущего ему склониться, Испания предприняла последнее отчаянное наступление на позиции кубинских патриотов.

Черчилль никогда не медлил при виде открывшейся возможности, и здесь она была просто идеальной. Он добился в полку, чтобы ему дали отпуск, намереваясь попробовать себя в роли военного репортера и своими глазами увидеть колониальную войну. Получив после смерти отца в начале года скудное наследство, он нашел в журналистике средство одновременно проявить себя и заработать какие-то деньги. Поиски газеты, которая согласилась бы направить его на испано-кубинскую войну в качестве корреспондента, вскоре увенчались успехом. В компании еще одного офицера Черчилль через США отправился в Карибский бассейн.

Черчиллю было необязательно много знать о выбранном театре военных действий. Инстинктивно он встал на сторону испанцев по очень простой причине: это была имперская держава, которая пыталась утопить в крови восстание туземцев.

Он прибыл в Гавану в ноябре 1895 г. На острове свирепствовали тиф, оспа и холера. Распространялся массовый голод, и любой журналист, поезди он хоть чуточку по Кубе, не мог не заметить огромных страданий ее населения. Тем не менее Черчилль старался преуменьшить масштаб ужасов, которые были прямым следствием колониальной войны. В одном из своих первых писем домой – перепутав почти все, подобно тем журналистам, которые, сидя в пятизвездочных отелях, сочиняют репортажи с колониальных войн более недавних времен, – он писал:

[Гавана] не демонстрирует никаких признаков мятежа, и дела повсюду идут обычным порядком. Правда, строго проверяют паспорта и тщательно обыскивают багаж на предмет наличия пистолетов или другого оружия. Когда мы переправлялись из Тампы на лодке, было много пугающих сообщений о ситуации в Гаване. Говорили, что повсюду свирепствует желтая лихорадка, а в гарнизоне зафиксировано более 400 случаев заражения. На самом деле болезнь не так уж и распространена, а подтвержденные случаи ограничены нижней частью города¹⁰.

Даже когда Черчилль уже не мог игнорировать разворачивавшиеся события и понял, что Кубинская революционная партия пользуется всенародной поддержкой, он был не в состоянии верно оценить перспективы ее бойцов, не говоря о том, чтобы отдать им должное. Испанцев же он понимал прекрасно. Для них Куба была тем же, чем Ирландия для англичан.

В репортажах Черчилля, как и в его книге «Мои ранние годы», Хосе Марти не удостоился ни единого упоминания. В апреле 1895 г. Марти письменно обратился к британскому министру иностранных дел, умоляя, чтобы Великобритания не вмешивалась в конфликт. Через три недели он погиб: испанцы застрелили его в бессмысленной стычке. Трагедия с участием самого выдающегося лидера кубинских патриотов к моменту приезда Черчилля была у всех на слуху, но у него на уме было только одно – насколько счастливее была бы Куба, если бы в 1763 г., после одиннадцатимесячной оккупации Гаваны, британцы не обменяли ее на Флориду:

Может статься, что после того, как эти страницы истории будут перевернуты, Кубу ждут более яркие перспективы и более счастливые времена. Может статься, что в грядущие годы остров будет таким, каким он был бы сейчас, если бы Англия не потеряла его: Куба свободная и процветающая, живущая под сенью справедливых законов, управляемая патриотами, распахнувшая свои порты для торговли со всем миром, посылающая своих пони в «Херлингем»³⁷, а своих игроков в крикет – в клуб «Лордс», обменивающая гаванские сигары на ланкаширские хлопчатобумажные ткани, а сахар с плантаций в Матансасе – на столовые приборы из Шеффилда.

Черчилль прекрасно понимал, каковы были неизбежные следствия империализма. Разве мог он не знать о том, что именно за короткий период британской оккупации в 1762 г. на Кубу было дополнительно ввезено более десяти тысяч рабов, чтобы обеспечить процветание плантационной экономики?¹¹

В декабре 1954 г., в самом начале последнего десятилетия своей жизни, Черчилль внимательно выслушал одного заезжего белого поселенца из Кении, который живописал ему свои горести и объяснял, что жестокость, допущенная в ходе подавления восстания Мау-Мау, была совершенно необходима. Черчилля главным образом беспокоило то, как это может сказаться на положении Великобритании в мире. Он вспоминал свою собственную поездку в эту африканскую колонию в 1907 г., когда кикуйю³⁸ были «такими счастливыми, голыми и очаровательными людьми». Но сейчас, писал он, в общественном мнении все будет выглядеть так, как будто «мощь современной нации используется для убийства дикарей. Это весьма ужасно. Но дикарей ли? Да нет, не дикарей. Это дикари, вооруженные идеями, и поэтому иметь с ними дело гораздо сложнее»¹².

На Кубе тоже имелось множество «дикарей». В 1895 и 1896 гг., когда повстанцы расширили свою базу поддержки, их генералы Антонио Масео и Ма́ксимо Гомес контролировали почти всю территорию острова и держали Гавану в осаде. Афрокубинец Масео был без преувеличения самым выдающимся руководителем партизанской войны в XIX в. Испания и ее сторонники пребывали в панике. Черчилль описывал повстанцев как «недисциплинированный сброд», состоящий «по большей части из цветных». Если революция увенчается успехом, беспокоился он, «Куба станет черной республикой». Он не увидел здесь никакой связи с тем, что Великобритания сама завозила рабов, увеличив их численность на острове сверх того количества, которое уже было накоплено Испанией за предшествующие два века¹³.

Сознательная амнезия всегда была отличительной чертой империалистических лидеров и их идеологий. Страх перед появлением в регионе еще одного Гаити постоянно присутствовал и в США. Гровер Флинт, американский журналист, сопровождавший армию Гомеса, писал в своих репортажах, что «половина набранных в нее солдат – негры», а кроме них имеются и другие зловещие типы: «китайцы (те, кто выжил при перевозке рабочих-кули из Макао)… коварные востроглазые монголы, совсем не похожие на мирных работников прачечной³⁹»¹⁴.

В 1886 г. испанцы пошли на отмену рабства на Кубе, но, опасаясь самой идеи преимущественно черной республики, они поощряли массовую миграцию с полуострова на остров. С 1882 по 1894 г. на Кубу, население которой в то время составляло менее двух миллионов человек, приехала четверть миллиона испанцев. Одним из них был каталонский анархист Энрике Ройг, который в скором времени связался с Марти. Приток белых иммигрантов не оправдал надежд Испании. Две трети новоприбывших не умели писать и читать. В массе своей это были крестьяне и рабочие, среди которых каталонцы составляли большинство. Многие стали автоматически ориентироваться на Марти и Масео. Вот как писал Бенедикт Андерсон:

В сочетании с плавной, постепенной отменой рабства эта демографическая трансформация дала возможность Марти окрасить свой революционный проект в националистические цвета и преодолеть тем самым – по крайней мере внешне – расовую проблематику. Кубинские мужчины – белые и черные – должны были, так сказать, заключить друг друга в объятия (метафорически или на поле боя) как равные в борьбе против имперского гнета. Постепенное исчезновение «Гаити» и крах сахарной «аристократии» постепенно сокращали количество фанатических сторонников Мадрида. Таким образом, начиная с 1888 г. национализм широкого толка в стиле Рисаля быстро распространился почти во всех слоях общества¹⁵.

В 1896 г., оказавшись на грани катастрофического поражения, испанцы прислали на остров нового генерал-капитана, который должен был исправить положение. На эту роль за свою беспощадность был выбран генерал Валериано Вейлер, известный мадридской публике тем, что людям он предпочитал животных. Сам он был смесью того и другого. В Мадриде он финансировал приют для лошадей, где с ними хорошо обращались и вдоволь кормили овсом. На Кубе им была создана сеть концентрационных лагерей, в которых повстанцев изолировали от населения. Последствия были катастрофическими: это не только разлучало семьи и заставляло женщин и девочек заниматься проституцией, но и привело к тому, что в некоторых кубинских городах умерло до пятидесяти процентов узников этих лагерей. Всего от болезней и голода погибло как минимум 170 тысяч подвергшихся интернированию гражданских лиц – на тот момент около десяти процентов всего населения Кубы.

В годы Гражданской войны в США Вейлер служил военным атташе посольства Испании в Вашингтоне и был большим поклонником генерала Шермана и его тактики выжженной земли, которую тот продемонстрировал в походе на Атланту. Теперь Вейлер задумал применить подобную тактику на Кубе и уже приступил к ее реализации. Она не принесла ожидаемого успеха, и в результате сложилась своего рода патовая ситуация. Главные политические и военные лидеры с обеих сторон – Масео на Кубе и призывавший к войне до победного конца премьер-министр Антонио Ка́новас в Испании – были мертвы.

Последний в июне 1897 г. был убит барселонским анархистом-итальянцем Микеле Анджиолилло в отмщение за казнь анархистов в Барселоне. Изначально он планировал устроить покушение на кого-нибудь из представителей испанской королевской семьи, но от этого его отговорил один темнокожий сторонник кубинской борьбы за независимость из Пуэрто-Рико. Он убедил Анджиолилло в том, что Кановас будет лучшей мишенью. Ликвидация премьер-министра по-настоящему поможет кубинцам, доказывал он, и в качестве дополнительного аргумента передал убийце 500 франков. Выпущенные Анджиолилло «три пули, – писал Ричард Готт, – сделали для кубинского движения за независимость столько же, сколько три года вооруженной борьбы»¹⁶. Смена режима в Мадриде привела к власти правительство реформистов, которое пообещало предоставить Кубе самоуправление. К тому времени Соединенные Штаты объявили Испанской империи войну и вторглись на Филиппины. Вооруженная интервенция США на Кубу в 1898 г. закончила испано-кубинскую войну.

По иронии судьбы превращение Кубы в основного производителя сахара и кофе (как и запоздалое обретение ею независимости) явилось следствием революции 1790 г. на Гаити⁴⁰, после которой этот некогда крупнейший производитель названных товаров исчез с мирового рынка. Черная республика Гаити превратилась в призрак, который отныне постоянно возникал в воображении империалистических кругов США и грубо использовался американским руководством в пропаганде. Одним из первых шагов, предпринятых Соединенными Штатами после интервенции на Кубу, было разоружение и роспуск Кубинской революционной армии. Вооруженных темнокожих повстанцев в непосредственной близости от материковой территории США следовало обезвредить до того, как их пример стал бы заразительным. Только после того, как американцы установили в стране нужный им режим, они вывели свои войска с острова, за исключением залива Гуанта́намо, где США сохранили фактический контроль в форме военно-морской базы, – проклятие, которое тяготеет над островом и поныне.

Пребывание Черчилля на Кубе – где в поисках приключений он, помимо журналистской работы, иногда выполнял мелкие военные поручения испанцев – продлилось всего несколько месяцев. Он не застал процесса разоружения революционной армии, но нет ни малейшего сомнения в том, что он всецело поддержал бы такой исход войны. Вновь проявилась его одержимость расовым вопросом. По возвращении домой он писал: «Кубинские повстанцы пытаются выдавать себя за героев, но на деле они – брехуны и фанфароны». Вопреки рассказам большинства других наблюдателей, он подчеркивал, что восставшие «не умеют ни храбро сражаться, ни эффективно пользоваться своим оружием»¹⁷.

После возвращения с Кубы в 1896 г. молодой искатель приключений загорелся желанием немедленно отправиться на Африканский континент, к тому времени целиком колонизированный европейцами. Назревали войны, и казалось, что карьерных успехов можно достичь без особых усилий. Но вместо этого вышестоящее начальство решило, что в составе своего полка ему надлежит отправиться в командировку в Индию. Черчилль пытался оспорить это решение, задействовав для этого своих знатных друзей и родственников, но безуспешно. В отчаянии он решил перевестись в 9-й уланский полк, который должен был отправиться в Матабелеленд в Южной Африке. «Мы обсудим это в пятницу, – писал он матери, – но, дорогая мама, ты не представляешь, как мне хотелось бы уже в ближайшие дни мчаться под парусами навстречу волнующим и рискованным приключениям – в места, где я мог бы получить опыт и извлечь для себя хоть какую-то пользу, а не в эту скучную Индию, где мне не светят ни радости мирного времени, ни шансы, которые дает война».

Отправка в Индию в составе своего «невезучего полка»… была «крайне непривлекательной» перспективой. Не поехать на войну в Матабелеленд означало упустить свой «золотой шанс». После того как этот план провалился, «я чувствую, что из-за недостаточных усилий совершил глупость, о которой буду жалеть всю свою жизнь». За несколько месяцев, проведенных в Матабелеленде, он мог рассчитывать заслужить медаль за службу в Южной Африке, а также, «по всей вероятности», звезду Британской Южно-Африканской компании⁴¹¹⁸.

Р. Киплинг. Песнь Белых людей (1899)

 
Та чаша, что Белая раса испьет,
Что за стремление к правде будет наградой,
Животною злобой уста обожжет,
Пахнёт яростной битвы страдой.
Об пол пустую мы бьем чашу,
Пусть будет горек наш удел,
Сама природа нас направит,
Чтоб воин Белый миром владел.
Тяжелый Белым уготован путь:
Огонь зарниц осветит небосклон,
Ветра лихие будут дуть,
Рисуя наяву кошмарный сон.
Нелегок марш навстречу цели,
Что дарит силы нам заряд,
Но даже звезды ярче заблестели,
Увидев строй шагавших в ряд.
Потомки вспомнят старый принцип,
Что был заветом стариков:
Свобода нам и нашим детям,
Ценою жизни всех врагов.
Мы не нарушили традиций,
Погибших души не дадут соврать,
И солнце ярче воссияет,
Когда наш строй начнет шагать.
 

Б. Брехт. Каледонский рынок (1934)

 
«О, Запад есть Запад, Восток есть Восток!» –
Кричал их наемник-поэт.
Но я с любопытством смотрел,
Как через пропасть наводят мосты,
И я видел, как огромные пушки катятся на Восток
И как весело их чистят солдаты.
А в это время с Востока на Запад, в обратную сторону,
Катится чай, пропитанный кровью, катятся раненые и золото.
И Виндзорская вдова, вся в черном,
С улыбкой берет деньги, кладет их в карман,
Похлопывает раненых по спине
И отсылает их на Каледонский рынок.
Их походка утратила былую прыть, но они все равно
Ковыляют вдоль прилавков, выискивая
Подержанный деревянный протез для ноги,
Который подошел бы к такой же деревянной голове.
 

Бриллиант в короне

Одержимость Черчилля Индией была чем угодно, но уж точно не иррациональной манией. Ни одной другой империи современности не удалось подмять под себя столько территорий и столько народов в Азии, сколько англичанам. В Индии это создавало определенные проблемы, так как людей было слишком много, что делало трудновыполнимой задачу даже частичного их истребления. Их также нельзя было запереть в резервациях или концентрационных лагерях. Но выгоды от владения Индией намного перевешивали все связанные с этим проблемы.

Черчиллю никогда не нравилась Индия. Первое армейское знакомство с ней не оставило после себя приятных воспоминаний. Он писал, что испытал настоящее потрясение, столкнувшись с субконтинентом, и почувствовал облегчение, когда его перевели служить на афганскую границу. В заметке для The Daily Telegraph от 6 ноября 1897 г. он писал:

Восстание 1897 г. является самой успешной на сегодняшний день попыткой объединить приграничные племена. Эта попытка не будет последней. Одновременный мятеж среди дальних племен свидетельствует о каких-то скрытых от глаз процессах… Цивилизация столкнулась лицом к лицу с воинствующим магометанством. Если мы задумаемся о том, какие моральные и материальные величины противостоят здесь друг другу, у нас не останется опасений по поводу окончательного исхода борьбы. Но чем дольше продолжается политика полумер, тем позже этот исход наступит.

Вмешательство, которое раздражает сильнее, чем полный контроль, робость, проявляемая с большей поспешностью, чем обычное безрассудство, снисходительность, которая своей жестокостью превосходит самую крайнюю суровость, характеризуют наши нынешние отношения с приграничными племенами. Чтобы положить конец этому печальному положению дел, необходимо проводить осознанную и официальную политику вплоть до логического – и неизбежного – финала.

Примерно за месяц до этого он был потрясен видом тридцати шести мертвых тел, наспех похороненных англичанами. Они были обнаружены и изуродованы пуштунами из местного племени. Но эта неприглядная картина была ничем не хуже того насилия, которое регулярно совершалось британской армией. Цивилизация и варварство – сиамские близнецы. На страницах своего дневника Черчилль откровенно записал:

Эти племена – одни из самых жалких и жестоких существ на земле. Их разума хватает только на то, чтобы быть еще более безжалостными, более опасными, более разрушительными, чем дикие звери… Единственно возможным выводом из всего этого, по моему мнению, является то, что все человечество станет счастливее – а мировой прогресс ускорится – ровно настолько, насколько эти долины удастся очистить от заполнивших их вредных паразитов.

Ни слова не было сказано о том, почему англичане подвергаются нападениям. Империя уже терпела поражения в войнах против Афганистана. Первая из них закончилась в январе 1842 г. разгромом крупного отряда Британской индийский армии под командованием генерала Эльфинстоуна. Генерал-губернатор Индии лорд Окленд был настолько потрясен этой новостью, что перенес апоплексический удар, от которого так и не оправился. В апреле того же года генерал Поллок возглавил «отряд возмездия», который разрушил старый кабульский базар XVI в. и ряд других древних построек. Отомстив, англичане покинули Афганистан с твердым намерением больше никогда не предпринимать попыток его захвата.

Однако в 1893 г. империя стала добиваться проведения официальной границы между Афганистаном и Индией, для чего на место был направлен государственный служащий сэр Мортимер Дюранд. По его проекту была проведена линия, ставшая границей протяженностью в 1640 миль, которая разделяла пуштунские племена и на которую местное население часто просто не обращало внимания. Протестуя против этого совершенно произвольного разделения, «дикие звери» вновь взялись за оружие.

Однажды поздней ночью в 1897 г. одно племя пуштунов (с которым, как ошибочно полагали англичане, у них не было никаких разногласий) внезапно напало на лагерь британской армии. Черчилль, пылкий младший офицер двадцати с небольшим лет, находившийся в своей первой командировке на неспокойную северо-западную границу, был вне себя от такого «вероломства». Партизанская атака стоила британо-индийской армии сорока офицеров и солдат, а также множества лошадей и вьючных животных. К восторгу молодого Черчилля, командующий операцией сэр Биндон Блад отдал приказ о немедленном проведении акции возмездия. Новоиспеченный офицер принял участие в карательной экспедиции генерала Джеффриса с целью «наказать свирепых агрессоров». Захватывающее столкновение пуштунских сабель и английских ружей длилось всего один день, как Черчилль позднее напишет в «Моих ранних годах», но больше всего юному Уинстону понравилось методичное осуществление колониальной миссии: «Возмездие должно было проходить в следующей форме: нам предстояло маршем пройти по всей их равнине, которая представляет собой замкнутый со всех сторон тупик, вплоть до самого края, уничтожая все посевы, разрушая резервуары питьевой воды, взрывая все укрепления, насколько на это хватит времени, и стреляя в каждого, кто будет мешать процессу». Кто упрекнет позднейшие поколения афганцев в том, что и во время второго, и во время третьего вторжения в свою страну они были уверены, что видят продолжение того самого первого – только на новый лад? Изменились лишь технологии и риторика: боевые вертолеты и дроны пришли на смену ружьям со штыками, «гуманитарные» оправдания и ложь – на смену черчиллевской откровенности.

Киплинг отразил безжалостную кампанию против пуштунов в поэме «Молодое пополнение» (The Young British Soldier):

 
И ежели в каком бою тебя смертельно ранит вдруг,
Гдe, добивая бедолаг, афганки ползают вокруг,
Тогда ты с духом соберись, приставь к виску винтовку, друг,
И к Богу своему, солдат, –
Марш, марш, марш, солдат,
Марш, марш, марш, солдат,
Марш, марш, марш, солдат,
Солдат самой Королевы!
 

Чуть раньше немецкий поэт Теодор Фонтане, живший в то время в Лондоне, в поэме «Афганская трагедия» (Das Trauerspiel von Afghanistan) взял другую тональность. Полная печали и меланхолии, она точнее отражала масштаб поражения 1842 г., как видно из этого отрывка:

 
Снег белою пылью с небес упал,
Пред Джелалабадом всадник встал.
«Кто там?» – «Я кавалерист британский,
Пришло посольство. С Афганистана».
«Афганистан!» – он шептал без конца,
Полгорода обступило гонца.
Сэр Роберт Сэль, городской комендант,
Помог руками с коня его снять.
И вместе пошел в караулку с ним,
Его усадили там, где был камин.
Огонь согрел его, свет подкрепил.
«Спасибо!» – вздохнул он, заговорил:
«Нас было тринадцать тысяч сперва,
Шел из Кабула наш караван.
Солдат, начальников, баб, детей –
Сдали, сгубили, предали всех…
 

Армия разбита – а что победители? От них не осталось стихов. Лишь истории о героизме и мужестве и о преступлениях, совершенных чужаками, – рассказы, передаваемые из уст в уста, от одного поколения пуштунов к другому; а вторжения меж тем не прекращались. Но представьте себя на месте пуштунского бойца, который попал в руки солдат британо-индийской армии и которого заживо поджаривают на медленном огне в земляной печи. Черчилль описал и такой случай, причем сделал это без каких-либо эмоций или возражений цивилизаторского характера. Имперское господство неизбежно приводит к совершению преступлений против тех, кто ему сопротивляется.

Дележ Африки

В последние десятилетия XIX в., после отмены рабства, белые империалистические державы озаботились поиском чего-то, что смогло бы заменить его. Если захватывать людей теперь было нельзя, безукоризненная имперская логика подсказывала: а почему бы не захватить территорию? Их манила Африка – континент, где зародилось человечество, колыбель древних цивилизаций и, что важнее всего, сокровищница природных богатств: алмазов, минералов, а позднее и нефти. Племенная раздробленность и локальные конфликты ослабляли черную Африку. Страны, обладавшие четкой политической структурой, представляли собой пеструю и разрозненную группу.

Древнейшей из них была Абиссиния (позднее Эфиопия) – регион, некогда входивший в Амхарскую империю. Когда европейские стервятники делили Африку, она оставалась исключением. На ее независимость пока никто не покушался. В 1868 г. англичане спровоцировали конфликт и создали свою базу в городке Зула, находившемся к югу от порта Массауа на побережье Красного моря, откуда предприняли успешное нападение на горную резиденцию правителя в Магдале. Великобритания испытывала новый вид вооружений (в данном случае – однозарядные винтовки Снайдер-Энфилд), изобретенный вскоре после Крымской войны. Одного оружия, возможно, было бы недостаточно, если бы англичанам не удалось переманить на свою сторону фактического правителя провинции Тиграи, у которого были свои счеты с абиссинским королем. Италия также обратила свой взор на регион.

Вторжения европейцев на протяжении XIX в. выделили Африку как континент, созревший для захвата. Его должно было хватить на всех при условии, что белые империи не будут впадать в приступы неконтролируемой жадности и набрасываться друг на друга. Такого мнения придерживалось руководство нового германского государства, и прежде всего его архитектор и первый канцлер Отто фон Бисмарк. Объединенная Германия была страной без колониальных владений. Она стремилась наверстать упущенное в Африке. Вот почему Бисмарк в 1884–1885 гг. созвал в Берлине империалистическую конференцию⁴². Ее участники заседали три месяца. Если отбросить шелуху, на повестке стоял один вопрос: как лучше всего поделить Африку. Захват, насилие и оккупация, которые за этим последовали, шли под флагом «цивилизации» – старшего брата «гуманитарной интервенции» конца XX и начала XXI в.

Единственной отсутствующей на конференции державой были Соединенные Штаты. Они согласились принять в ней участие, но в последний момент передумали. Все прочие империалистические державы, а также те страны, которые стремились к этому статусу, в Берлине присутствовали. Африка была разделена на пятьдесят отдельных колонизированных областей без учета их этнического состава и особенностей географии – жестокая процедура, оставившая свой отпечаток на теле черной Африки на последующие полтора века. Последствия этого решения чувствуются до сих пор, притом что прочерченные на конференции границы между странами существенным образом не менялись. За то время, пока шли заседания, Франция оккупировала Алжир⁴³ и Тунис, а также поделила Марокко с Испанией⁴⁴. Великобритания утвердила свое господство в Египте и Судане, хотя на территории последнего постоянно вспыхивали восстания. Французы и испанцы сохранили контроль над своими владениями в Магрибе, но никто не стал покушаться на английскую сферу влияния. Фактически к концу заседаний львиная доля официально досталась Великобритании, расширившей свое присутствие на континенте за счет Восточной и Южной Африки, а также Нигерии и Ганы. Франция закрепила за собой бо́льшую часть Западной Африки. Италия получила Сомали и некоторые районы Эфиопии. Португалия сохранила контроль над Анголой и Мозамбиком. Германии в качестве приза достались Юго-Западная Африка (Намибия) и Танганьика (Танзания)⁴⁵.

Бельгийский король Леопольд II получил Конго в личное владение – событие, уникальное в анналах империализма. Это был единственный случай в современной истории, когда территория целой страны была официально на международном уровне признана личной собственностью одного человека. На протяжении четверти столетия Конго сохраняло этот феноменальный статус. Будучи в течение всей своей жизни буквально одержим этой страной и превратив ее в источник своего сказочного богатства, Леопольд так ни разу и не удосужился лично посетить свои владения (он опасался подцепить какую-нибудь «африканскую заразу»), что сделало его самым известным «заочным землевладельцем» в истории современного империализма.

Кошмар, постигший народ Конго, по своему масштабу и по уровню сопровождавшей его садистской жестокости превосходил все, что когда-либо происходило в ходе колонизации Африки. Новым хозяевам Конго – главным образом бельгийцам, хотя были и некоторые другие – были нужны слоновая кость и каучук. Солдатам и управленцам выплачивались бонусы в зависимости от того, сколько слоновой кости и каучука жители местных деревень смогли собрать по их приказу. Если деревня не справлялась с выполнением своей нормы, всех взрослых мужчин – а иногда и женщин с детьми – убивали. Для доказательства того, что они убили необходимое количество людей, не тратя на них пули, солдаты отрубали у еще живых жертв кисти рук. Иногда к ужасным посылкам, отправляемым в Брюссель, добавляли ступни, головы и груди. Чтобы предотвратить разложение, отрубленные руки часто коптили, а головы и груди складывали в емкости со спиртом, чтобы они лучше сохранялись.

Леопольд высказал свое удовлетворение. Подобно прочим колониальным лидерам, он заявлял, что необходимо со всей строгостью пресечь практику захвата африканцев арабскими работорговцами с последующей их продажей на черном рынке. Но когда фотографии с ужасами начали просачиваться в Европу, поднялась волна возмущения, в основном со стороны британских авторов, которые в некоторых случаях успокаивали себя тем, что все эти преступления совершались не Британской, а другой империей.

Половина населения Конго была уничтожена солдатами и поселенцами Леопольда. Точные цифры разнятся, но, по общему мнению, количество убитых составило от восьми до десяти миллионов человек⁴⁶. По своему объему и масштабу ближе всего к этому преступлению, совершенному одной из европейских держав, стоит массовое истребление евреев Германией и ее квислингами⁴⁷ во время Второй мировой войны. Количество косвенных жертв этого преступления продолжает расти до сих пор каждую неделю в Палестине.

«Сатана! Говорю вам, что этот человек – Сатана!» – заявил Сесил Родс, который и сам не был ангелом, после встречи с Леопольдом II. Американский поэт Вейчел Линдсей написал поэму под названием «Конго» (The Congo):

 
Прислушайся к вою души Леопольда,
Горящей в аду за те толпы людей с искалеченными руками.
Услышь, как довольно смеются и воют черти,
Отрезая ему руки, там, в глубинах ада.
 

В 1904 г. Э. Д. Морель и Роджер Кейсмент учредили Общество по проведению реформ в Конго, чтобы придать огласке преступления Леопольда, – первый в своем роде акт солидарности с народом, ставшим жертвой колонизации. Артур Конан Дойл встретился с членами группы, пришел в негодование от того, что услышал, и начал собственное расследование. Подробно изучив все донесения о зверствах бельгийцев, он сел и за девять дней написал об этом книгу. «Преступления в Конго» (The Crime of the Congo), переполненные холодной яростью, за первые три месяца после выхода распространились более чем полумиллионным тиражом. «Сердце тьмы» Конрада произвело похожее впечатление на читателей, которые вдруг поняли, что описанная им с таким отвращением тьма – это не темнокожие африканцы, а белый угнетатель, которого они прекрасно знали. Как бы их ни описывали, события в Конго никак нельзя было назвать «маленькой веселой войной с варварскими племенами». Мне, однако ж, так и не удалось найти ни одного упоминания о геноциде в Конго ни в одной из книг или статей, вышедших из-под пера Черчилля.

Политики-империалисты вообще не склонны выступать с обвинениями в адрес друг друга, если они не конфликтуют между собой, но замалчивание того, что творилось в Конго, со стороны правительств Европы само по себе неудивительно. Оно с очевидностью демонстрирует ту глубоко и прочно укоренившуюся неприязнь к темнокожим, которая накапливалась в течение столетий. Три мудрые обезьяны – Великобритания, Франция и Германия – просто отводили глаза. Правители «отважной маленькой Бельгии», как эта страна прославится в предстоящих двух мировых войнах, были мастерами в деле массовых убийств (столкнувшись с вооруженным противником одного с ними цвета кожи, они капитулируют без борьбы). Да и впоследствии отважная маленькая Бельгия не потеряла аппетита к совершению убийств. После Второй мировой войны она с удовольствием сотрудничала с США, этим новым империалистическим гегемоном, в деле подрыва конголезской независимости, и кончится это все убийством Патриса Лумумбы в 1961 г. и сменой режима, а в финале – еще и передачей власти марионеточному правительству полковника Мобуто. Покушение на Лумумбу всколыхнуло Черную Африку и весь постколониальный мир. В Москве именем Патриса Лумумбы был назван университет⁴⁸, созданный с целью предоставить бесплатное образование по различным направлениям (включая медицину) студентам из африканских и азиатских стран, которые иначе остались бы без образования. Афроамериканский поэт Лэнгстон Хьюз в 1961 г. написал:

 
Красная кровь
Лумумбы пролита.
В безвестной могиле
Его тело сокрыто.
Могила – на солнце,
В мире звезд, на луне,
Могила – в космической глубине.
Сердце мое
Ее поместило.
Завтра повсюду
Будет эта могила.
 

Шестьдесят лет спустя, когда вместе с очередным подъемом движения Black Lives Matter в США набрала обороты кампания по сносу памятников, одна бельгийская писательница по поводу статуй Леопольда, стоящих в ее собственной стране, вспомнила слова Адриенны Рич из стихотворения «Что это за времена?» (What Kind of Times Are These):

 
…это не где-то там, а здесь,
наша страна идет навстречу собственной правде и страхам,
собственным способом заставить людей исчезнуть.
 

Колонизация Африки проходила не без сопротивления. Довольно часто народы и лидеры континента давали отпор. Европейские варвары реагировали так, как и положено варварам: подкупали, грабили, истребляли.

Вначале Великобритания установила свою власть на западном побережье континента, а затем стала медленно продвигаться вглубь. Она столкнулась с ожесточенным сопротивлением государства Ашанти⁴⁹, власть правителей которого основывалась на контроле над внутренними торговыми путями и военном превосходстве над соседними племенами. Воины Ашанти эффективно вели партизанскую войну в условиях африканского буша и в первой же пробе сил против англичан в 1824 г. нанесли последним поражение, да еще и убили в бою командира сэра Чарльза Маккарти. Прошло более семидесяти лет, прежде чем Великобритании удалось разгромить Ашанти и установить в стране свое господство. Обе стороны нанимали контингенты воинов хауса⁵⁰, но, помимо превосходства в численности войск, у англичан было еще и новейшее оружие.

В 1896 г. королевство хова⁵¹ на Мадагаскаре после долгого сопротивления пало под ударами французов. За четыре года до этого французы атаковали королевство Дагомею. Короли и королевы Дагомеи стремились постепенно превратить свою страну в этнически смешанное государство-нацию. Писатель-путешественник Ричард Бёртон высмеивал короля Глеле за батальоны, набранные из давших обет безбрачия женщин, которые составляли важную часть его армии (писатель был еще более язвителен в адрес воинов-мужчин, вооружение и подготовка которых – по совершенно независевшим от них причинам – оставляли желать лучшего). Однако именно эта армия в 1892 г. нанесла наступавшей колонне французов серьезное поражение. Хотя и проиграв битву за столицу, мужчины и женщины Дагомеи продолжали партизанскую войну в течение нескольких последующих лет, что весьма раздражало и злило французов. В отместку те устраивали выставки пленных женщин-солдат в Париже в конце 1890-х гг.

На другом конце континента, в Сомали, на рубеже веков британцы столкнулись с жесточайшим сопротивлением на территории, которую они оккупировали в процессе раздела, согласованного европейскими державами на Берлинской конференции. В лице Мохаммеда Абдуллы Хасана им противостоял политико-религиозный лидер и поэт с сильными протонационалистическими взглядами, к тому же обладавший военно-стратегическим талантом⁵². Он был самым способным боевым командиром на иррегулярной войне, которую Африка вела против европейцев.

Получивший от британских оккупантов прозвище «Безумный мулла» и по большей части именно так и изображавшийся в британской прессе, он стал мишенью для публичной ненависти, как и многие другие до и после него. Черчилль использовал прозвище «Безумный мулла», описывая сражавшихся с Великобританией пуштунов из округа Малаканд. Разве мог кто-либо в здравом уме сопротивляться великодушной и благонамеренной империи? Сегодня Мохаммед Абдулла Хасан считается отцом-основателем сомалийской государственности. Его жена, как и другие женщины, также была среди боевых командиров – факт, который должен был шокировать оккупантов.

Двое британских офицеров из тех, что участвовали в Сомалийской кампании, позднее уже на другой войне служили под началом Черчилля. Одним был Гастингс Исмей, бывший главным консультантом Черчилля по военным вопросам во время Второй мировой войны, а затем рекомендованный на пост первого генерального секретаря НАТО, этого порождения «американской империи». Вначале он был настроен скептически, видя смысл всей затеи в том, чтобы «не допускать СССР в Европу, обеспечивать в ней американское присутствие и сдерживать Германию». Черчилль убедил его согласиться с назначением. Исмей, будучи неизменным представителем высших эшелонов политический и военной бюрократии империи, встал в строй и принял неизбежное. Зоны глобальной «ответственности» Великобритании теперь надлежало передать в руки Вашингтона. Другой формы роспуска империи не существовало.

Суданская война: поражение и месть

Черчиллю все-таки выпадет шанс повоевать в Африке, но вначале обозначим контекст. В Судане во главе национального движения, поднявшегося в конце XIX в. против иноземного правления, стоял религиозный лидер Мухаммад Ахмад бин Абдуллах. Сам он называл себя Махди – Спасителем, в пришествие которого верили мусульмане-шииты. Для суннитов – основного течения Ислама – эта идея сама по себе являлась ересью, так как не могло быть иного пророка, кроме Пророка⁵³.

Мухаммад Ахмад начал Суданскую войну с попытки вырвать страну из-под власти египтян и османов. Чтобы добиться этого, ему нужен был титул, который превосходил бы по значению титул султана-халифа в Стамбуле и его региональных наместников. Собравшаяся вокруг него армия добровольцев приняла его как Махди. Вопреки британским донесениям, в которых его свирепое воинство изображалось как скопище сумасшедших и ослепленных предрассудками дервишей, Махди не был сторонником буквального толкования Корана, и в этом было его отличие от ваххабитов Аравийского полуострова, также боровшихся с османами. Он был реформатором, стремившимся к изменениям в религиозной сфере, и поборником социальной справедливости, жестко критиковавшим представителей местной и египетской знати за то, что те легко шли на сотрудничество вначале с османами, а затем, начиная с 1882 г., и с британцами.

Суданская война была крупным событием в империалистической политике. Мнения в Великобритании разделились. Премьер-министр Гладстон не был большим сторонником войны и в 1884 г. поручил генералу Чарльзу Гордону, бывшему консулу империи в Египте, эвакуировать египетские и британские войска из Хартума. Вопреки приказам, Гордон попытался закрепиться в городе и попал в осаду. В своей переписке с Махди он утверждал, что «Бог на нашей стороне».

Махди предложил генералу и его солдатам безопасный путь к отступлению: им не причинят вреда, если они мирно покинут город. Гордон с имперским высокомерием отверг предложение. Гладстон не был уверен в том, что на помощь генералу следует послать армию, но вынужден был уступить давлению. Операция не увенчалась успехом, и в 1885 г., после того как солдаты Махди заняли Хартум, Гордона убили, и в глазах британской публики он стал мучеником.

Профессор Мекки Шибейка, уважаемый суданский историк, так резюмировал гордоновскую авантюру: «Махди предупредил, что перед его армией грядет сам Пророк, за Ним следует ангел Азраил (мир Ему), несущий сияющее знамя, а вокруг Него четыре халифа⁵⁴ и все достойные личности исламского мира – как мертвые, так и живые – и что Пророк даровал ему Меч Победы. Поэтому никто не в силах победить его». То, что солдаты армии Махди взяли под свой контроль обширные территории собственной страны, нанесли поражение англичанам, овладели Хартумом и постепенно приобретали славу непобедимых воинов, стало источником гордости для всех жителей региона. Для Лондона это было совершенно неприемлемо с политической и военной точки зрения – даже после того, как сам Махди умер от тифа в 1885 г.

После неудачной операции по спасению Гордона другой имперский военачальник, генерал Герберт Китченер, усилиями крайне правой шовинистической прессы добился общественной поддержки в пользу проведения кампании, целью которой было вернуться и покарать суданских патриотов. Китченер, главный гость на многих торжественных банкетах, был принят королевой Викторией и превратился в популярную фигуру, которую на улицах приветствовали ветераны и население.

Спустя десять лет после гибели Гордона началась Речная война 1896–1899 гг., которая привлекла внимание Черчилля, как свет фонаря привлекает мотылька. Он наблюдал за событиями в Африке издалека. Его служебная командировка в Индию на участок афганской границы знаменита главным образом тем беллетристическим описанием событий в стиле Дж. Генти⁵⁵; он сочинил этот текст, находясь в Малаканде. Теперь главной заботой было как можно скорее оказаться в гуще событий. При этом Китченер неоднократно вставлял ему палки в колеса. Между ними не было принципиальных разногласий. Оба были преданы империи. Но основным побудительным мотивом для каждого была слава. Китченер уже снискал себе изрядную (и кровавую) репутацию в разных частях света: он служил в Египте, Судане, Индии, Южной Африке и Австралии. К молодому Черчиллю он относился просто как к избалованному ребенку.

Черчилль настаивал, чтобы его мать с помощью своих чар добилась для него назначения. Ей не суждено было преуспеть в этом. Присутствуя на чаепитии на Даунинг-стрит по приглашению премьер-министра лорда Солсбери, которому понравился его малакандский очерк, Черчилль довольно откровенно намекал на то, как сильно ему хотелось бы послужить в Африке. Позже он предпринял успешную попытку добиться встречи с сэром Шомбергом Керром Макдоннеллом, близким другом и советником Солсбери, «которого я видел с самого детства и с которым неоднократно встречался в светских кругах». Он еще настойчивее попытался добиться покровительства. Керр Макдоннелл дал дружелюбный, но уклончивый ответ. «Я уверен, что он [Солсбери] сделает все возможное, – сообщил Макдоннелл Черчиллю. – Вы произвели на него очень благоприятное впечатление, но он не пойдет дальше определенной черты. Возможно, он постарается задать вопрос таким образом, чтобы в нем содержался намек на желаемый ответ. Но не стоит ожидать, что он продолжит настаивать, если ответ будет неблагоприятным». Ответ был именно таким.

Черчилль отказывался принять поражение. В конце концов, заручившись поддержкой еще большего количества друзей семьи в кабинете министров, он переманеврировал Китченера и получил уведомление о том, что «в качестве сверхштатного лейтенанта прикомандирован к 21-му уланскому полку, который направляется на Суданскую кампанию… [по прибытии следует] немедленно доложить о себе в полковом штабе в Аббассии, Каир. Проезд к месту службы за ваш собственный счет, и… в случае, если вас убьют или ранят… не будет предъявлено никаких требований о компенсации из фондов британской армии»¹⁹. Отныне Черчилль был не только вольнонаемным журналистом, но и вольнонаемным солдатом.

Он выиграл, но соперничество с Китченером оказалось весьма утомительным делом. В «Моих ранних годах» – первой и лучшей книге мемуаров Черчилля, которая вышла в 1930 г., – этому конфликту посвящена целая глава, полная жалости к себе и самооправданий. Он обнаружил, что «существовало множество плохо информированных и недоброжелательно настроенных людей, которые относились к моей деятельности безо всяких симпатий». Количество таких людей с годами будет только увеличиваться. Мотивом, который им приписывал тот, кто стал их мишенью, была зависть. Но передача их слов самим Черчиллем заставляет в этом усомниться. Что больше всего раздражало окружающих, так это неприкрытый фаворитизм. Он был не единственным молодым человеком, эксплуатировавшим с выгодой для себя свои социальные и классовые привилегии, но ни один младший офицер в его положении не хвастался этим больше, чем Черчилль. Его огорчали оскорбления, с которыми он сталкивался, но использовавшиеся его недоброжелателями выражения типа «охотник за медалями» и «мастер саморекламы» выглядят довольно мягкими даже по нормам того времени.

Китченер и сам не был чужд всяческому превознесению собственной персоны. Благодаря кропотливым усилиям, точно рассчитанному вмешательству в события в основных горячих точках и дружелюбному отношению лондонской прессы он сделал из себя героический символ империи. Но Наполеоном он не был. Его враждебность к Черчиллю, похоже, проистекала из того, что этот молодой выскочка, обладая более обширными связями, пытался, по сути, делать то же самое. Зарвавшегося юношу следовало немного притормозить.

Но Черчилль остро переживал то, что казалось ему «дурным обращением». В его романе «Саврола» (Savrola), вышедшем в 1897 г. и посвященном «офицерам 4-го (Ее Королевского Величества) гусарского полка», главный герой, чье имя вынесено в название, перечисляет упреки, которые сыпались на него со всех сторон, – стремление к званиям и почестям, раболепство перед вышестоящими, – после чего ударяется в размышления:

Саврола с презрением читал критику в свой адрес. Он давно понял, что все эти слова обязательно прозвучат, и сознательно шел на это. Он знал, что поступает неразумно… и все же не жалел об ошибке… Он никогда не откажется от права поступать так, как ему хочется. В данном случае он сделал то, что считал нужным, и обрушившееся на него всеобщее негодование было той ценой, которую он готов был заплатить… Нанесенный ущерб тем не менее следовало как-то возместить.

По пути из Каира в зону конфликта в Судане Черчилль старался увидеть позитивные стороны своего предприятия. Он восхищался «превосходными условиями, созданными для нашего комфорта и удобства». Открывавшиеся за окном поезда по дороге длиною в 400 миль пейзажи завораживали, а «возбуждение и беспечная радость, с которой каждый предвкушал неизбежную битву… все это вместе делало путешествие приятным».

Могло ли здесь возникнуть какое-то затруднение? Да, могло, но Черчилля беспокоило не количество суданцев, которых предстояло уничтожить: «Во сне и наяву меня постоянно преследовал глубокий, неотступный страх. Находясь в Каире, я не получал никаких известий о том, как сэр Герберт Китченер воспринял отказ военного кабинета следовать его пожеланиям по поводу моего назначения». На самом же деле, как признавал Черчилль, Китченер, узнав о том, что паршивец уже в пути, «просто пожал плечами и перешел к вопросам, которые, в конце концов, были гораздо более важными».

Черчилль прибыл в Судан в конце лета 1898 г. Битва при Омдурмане состоялась 2 сентября. Британская флотилия заняла позицию на реке Нил. Армии англичан, насчитывавшей 25 тысяч человек (из которых лишь 8 тысяч были белыми), противостояло 15 тысяч суданцев. С учетом численного и технологического превосходства исход битвы вряд ли можно считать сюрпризом: англичане победили. Описание событий Черчиллем довольно красноречиво: «Это было последним звеном в длинной цепочке тех захватывающих конфликтов, чей яркий и величественный блеск немало поспособствовал тому, чтобы наполнить войну очарованием», – и дальше в том же духе.

Полезно сравнить безудержные восторги Черчилля с осуждением, прозвучавшим из уст Уильяма Морриса⁵⁶ и его коллег-социалистов, объединившихся в Социалистическую лигу. Газета Морриса Commonweal регулярно критиковала ура-патриотическую риторику The Times, Pall Mall Gazette и им подобных. Будучи решительными противниками империализма, Моррис и его круг осуждали бессмысленные агрессивные войны, которые в глазах многих были совершенно необходимы для строительства глобальной империи.

В заявлении Временного совета Социалистической лиги от 1885 г., подписанном Моррисом, Элеонорой Маркс⁵⁷, Эрнестом Белфортом Баксом и несколькими десятками других людей, подвергалась сомнению официальная точка зрения, оправдывавшая Суданскую войну. Авторы декларации подчеркивали – и совершенно справедливо, – что Мухаммад Ахмад (тот самый Махди) был готов начать переговоры об организованном выводе из страны британских гарнизонов. Уилфрид Скоуэн Блант⁵⁸ – посредник, согласованный обеими сторонами, – даже сообщил англичанам, что может помочь добиться свободного пропуска для Гордона, но бандиты в Лондоне жаждали преподать туземцам урок. Они просчитались.

Моррис не скупился на презрительные издевки в ответ на мутный поток «лицемерия и лжи», которые характеризовали внешнюю политику Великобритании. О Гордоне и ему подобных он отзывался как о «похитителях Хартума и сеятелях никудышней цивилизации». Заявление Временного совета и сегодня сохраняет определенную долю актуальности:

Отправлена военная экспедиция. Британские головорезы перебили пару тысяч арабов под ликование прессы, как вдруг – о ужас! – Хартум пал, и пал к тому же в руки самих суданцев. Гордона больше нет! На Флит-стрит⁵⁹ слышны стенания – плач, и рыдание, и вопль великий⁶⁰. Никогда прежде прах героя не был так сильно размыт газетными излияниями. Теперь же мы производим эмоции как любой другой товар – прежде всего ради прибыли и лишь во вторую очередь для общественной пользы… Теперь фабричная система и разделение труда вытесняют эмоции индивидуума. Эмоции для нас концентрирует в пробирке журналист, и мы покупаем их в готовом виде, черпая прямо из больших бочек на Флит-стрит и Принтинг-Хаус-сквер. В результате публике зачастую просто навязываются те эмоции, которые угодны заказчику, и происходит это совсем по иным причинам, нежели из-за величия павших… В любом случае усилиями The Times, Pall Mall и их клиентуры из обильно орошенного праха Гордона восстает сияющая перспектива британского протектората в Хартуме, железной дороги от Суакина до Бербера, новых рынков, очередных колониальных должностей.

Опьяненный победой в битве при Атбаре весной 1898 г., Китченер приказал заковать побежденного предводителя мусульман эмира Махмуда Ахмада в цепи и высечь его кнутом позади триумфального победного шествия. После Омдурмана он приказал казнить раненых пленных-мусульман. За этим последовало осквернение гробницы Махди. Его кости были выброшены в Нил, а череп присвоен Китченером в качестве отвратительного сувенира. Полагают, что столь кровавый пролог к полномасштабной колонизации Судана шокировал королеву Викторию. Черчилль, несмотря на собственное чрезмерно восторженное отношение к войне, также выразил сожаление по поводу того, что гробница Махди осквернена. В первом издании своей книги «Речная война» (The River War) он изменил собственное мнение о противниках, которых прежде клеймил как «дикарей», «варваров» и «безжалостных фанатиков». Некролог был выдержан в более утонченном стиле:

Какие бы неприятности ни доставлял Мухаммад Ахмад на протяжении своей жизни, он был человеком достаточно благородного характера, священнослужителем, солдатом и патриотом. Он одерживал победы в крупных сражениях, он поощрял и возрождал религию. Он основал империю. В определенной степени он реформировал общественные нравы. Косвенно, путем превращения рабов в солдат, он сократил рабство.

К 1931 г. похвалы лились столь же щедро, как кровь в 1898-м. В предисловии к книге немецкого автора Рихарда Берманна «Махди Аллаха» (The Mahdi of Allah) Черчилль писал в еще более напыщенном стиле:

Жизнь Махди являет собой рыцарский роман в миниатюре, столь же поразительный, как жизнь самого Мухаммада. Восстание в Судане было последней яркой вспышкой кроваво-красного цветка Ислама… Черное знамя Махди пронеслось над Суданом под гром военной трубы, сделанной из слоновьего бивня. Установилось правление Святых… Махди был мистиком и мечтателем… Благодаря своей праведной бедности и Священной войне Махди смог вознестись до головокружительных высот… [Он был] аскетом и суфием, Двенадцатым Имамом, явления которого долго ждали, который явился и победил, а затем мудро исчез вновь, не дав победить себя.

Узнав, что королева выразила свое неудовольствие и назвала надругательство над гробницей деянием, достойным Средневековья, тем более что Махди был «человеком, имевшим определенный вес», генерал Китченер сообщил, что планировал передать череп в дар Королевской коллегии хирургов.

Мог ли Черчилль не испытывать легкое злорадство по поводу подобного конфуза своего (извините за выражение) bête noire⁶¹? Как военный Черчилль был дилетантом, стремившимся прославиться и получить пару медалей, которые помогли бы ему в будущей политической и журналистской карьере. Китченер же был садистом от природы. Везде, где ему противостоял равный по численности и умению противник, дело заканчивалось сокрушительным провалом. В битве при Пардеберге во время Англо-бурской войны он потерпел поражение и вызвал шквал насмешек. В ходе Первой мировой войны его диктаторский подход к командованию войсками привел к кровавому хаосу, и известие о гибели Китченера в Северном море было встречено его коллегами в правительстве с едва скрываемым вздохом облегчения.

Если Китченера и вспоминают сегодня, то лишь как символ имперского китча. Его изображение на знаменитом пропагандистском плакате времен Первой мировой войны со словами «ТЫ нужен своей стране!» стало объектом жестокой сатиры на Карнаби-стрит в Лондоне шестидесятых, где на продажу выставлялись навощенные усы вместе с фуражкой. Образ Китченера, уходящего под воду вместе со своим кораблем – крейсером SS Hampshire, отплывшим с Оркнейских островов в 1916 г., – где он стоит на палубе с прямой спиной и отдает честь, а вокруг него смыкаются волны, так что на поверхности вскоре останется лишь фуражка, напоминает фигуру адмирала из черной комедии «Добрые сердца и короны» (Kind Hearts and Coronets)²⁰. Шутки шутками, а за пределами Великобритании плакат произвел огромное впечатление. Во время Гражданской войны в России была изготовлена его советская версия.

Преждевременная смерть всегда придает образу дополнительную мощь²¹. Но карьера Китченера ставит ряд вопросов относительно ведения колониальных войн – вопросов, актуальных тогда и остающихся таковыми поныне. Те же самые вопросы с еще большим правом можно адресовать и Черчиллю, а также немалому количеству его подчиненных. Не приводит ли военное ремесло и строгий кодекс армейской дисциплины (беспрекословное следование приказам под угрозой расстрела) к автоматическому расчеловечиванию? Враг-туземец всегда рассматривается как не вполне человек. Нормы относительного приличия, соблюдаемые внутри страны (хотя и не в случае США, где они не распространялись на коренное население или рабов и их потомков), отбрасываются в сторону. Один вид другого цвета кожи, а также огромных нетронутых богатств на подлежащей оккупации территории снимает все ограничения. Чувство человеческой общности исчезает. На первый план выходит звериная жестокость. Вот по этой части Китченер был непревзойденным мастером. Его отчаянное желание заполучить должность вице-короля Индии ни для кого не являлось секретом. Предложение было заблокировано Джоном Морли, министром по делам Индии в правительстве либералов. Он отдавал себе отчет в том, что, как бы ни складывалась обстановка, автократический садизм никак не входил в список того, в чем действительно нуждалась тогда Британская Индия. Несмотря на льстивый ажиотаж в прессе и приглашения на официальные банкеты, Морли и еще пятьдесят парламентариев по-прежнему были решительно настроены против награждения Китченера денежной премией по его возвращении из Судана.

Подобным же образом и Черчилль на протяжении всей своей жизни вдохновлялся идеей сохранения, расширения и защиты Британской империи, не считаясь с военными или моральными издержками. Он искренне полагал – и нередко высказывался в этом смысле, – что приобщение к цивилизации дикарей и низших народов является благом для всего человечества. Разве они не выиграют от этого? Много десятилетий спустя Ганди, отвечая на вопрос американского журналиста о том, что он думает относительно западной цивилизации, произнес свои знаменитые слова: «Это было бы неплохой идеей»⁶².

Китченер был сторонником более жестких мер, чем Черчилль, но они работали над одним проектом. Победа при Омдурмане, говорил он, открыла долину Нила для «цивилизующего влияния коммерческого предпринимательства». Китченер был не идеологом, а полезным техническим исполнителем. Его амбиции приняли форму завоевания колоний и купания в славе, пусть даже сама «ванна» эта была наполнена кровью. В этом отношении он был беспощаднее других представителей военной касты империи, но принципиально не отличался от них. Черчилль был точно таким же, а то и похлеще. Но его тщеславие делало его особенно опасным.

Белые против белых

Последняя в XIX в. война на Африканском континенте разыгралась в Южной Африке между англичанами и бурами – потомками голландцев, высадившихся на мысе Доброй Надежды в XVII в., чтобы основать здесь форпост Голландской Ост-Индской компании. Позднее к ним присоединились гугеноты, бежавшие из Франции после отмены Нантского эдикта⁶³. С этого момента на историю Капской колонии влиял переменчивый баланс сил в Европе: то англичане одерживали верх, то вновь возвращались голландцы, и так до тех пор, пока гегемония Великобритании не стала неоспоримой.

Но количество голландских поселенцев и распространение языка привели к тому, что появились территории, где этот язык стал преобладающим. Ян Смэтс – человек с голландскими корнями, но при этом крайний англофил (позднее ставший премьер-министром Южной Африки и близким другом Черчилля) – предложил компромисс, в рамках которого фактическим правителем и председателем правительства, состоявшего из европейцев разного этнического происхождения, становился Сесил Родс. Буры не проявили заинтересованности. Они желали сами управлять своими делами, продолжать владеть своими рудниками и сокровищами и не платить налоги Лондону.

Переселенцы, как показывает история, часто оказываются самыми свирепыми и твердолобыми представителями породивших их культур. Английские пуритане в Северной Америке, испанские католики в Южной Америке, французские колонисты в Алжире и Марокко, еще одни англичане в Центральной Африке⁶⁴, португальцы в Гоа и в Восточном Тиморе, бруклинские евреи в оккупированной Палестине и так далее. С бурами было то же самое. В декабре 1880 г., в самом начале первой Англо-бурской войны, они провозгласили независимость Трансвааля и принялись осаждать размещенные в регионе британские гарнизоны. В 1881 г. был объявлен мир, но напряженность с периодическими вспышками насилия сохранилась. К 1899 г. стороны вновь столкнулись на поле боя. Черчилль обеспечил себе место в первых рядах, чтобы наблюдать за поединком.

Золотые рудники на африканских (теперь уже бурских) землях стали casus belli. Британские офицеры – Китченер и на этот раз во главе, а вечно следовавший за ним по пятам Черчилль вновь в роли журналиста – прибыли в 1899 г. с полным комплектом сопровождавших их камердинеров, конюхов, а также корзинами, доверху забитыми деликатесами от Fortnum & Mason⁶⁵ (которые со времен Крымской войны гордо и совершенно нелепо заявляли, что поставляют провизию «как офицерам, так и простым солдатам»). Надменные и опьяненные собственными успехами, англичане думали, что их ожидает легкая победа. То, что им предстоит вовсе не «джентльменская война», стало для них большим сюрпризом.

Была и еще одна проблема, о которой предупреждал некто «Наблюдатель» в номере Blackwood's Magazine за ноябрь 1899 г.: «Трудно отрицать, что война между белыми в присутствии черных всегда вызывает порицание как своего рода предательство общих уз». Да, в определенной степени. Война между англичанами и американскими колонистами велась в основном белыми в присутствии рабов и племен аборигенов. Последние использовались обеими сторонами, когда того требовали обстоятельства, и, как мы увидим в следующей главе, в двух мировых войнах все участники задействовали колониальных солдат с черным и коричневым цветом кожи. Но в Южной Африке эти опасения имели под собой реальные основания. Два белых меньшинства сражались друг с другом за контроль над страной, черные обитатели которой численно превосходили их, вместе взятых. Что, если неугомонные туземцы сами поднимут восстание? Во избежание подобной перспективы британцы и буры заключили неформальное соглашение, в котором оговаривалось, что ни одна из сторон не будет использовать в конфликте войска, набранные из темнокожих. Лучшие умы империи опасались, что передача оружия в черные руки станет предпосылкой для появления опасных идей в черных головах.

Война свела на поле боя регулярную британскую армию в красных мундирах и пробковых шлемах с партизанскими отрядами буров, каждый из которых состоял примерно из двадцати пяти бойцов, передвигавшихся на запряженных волами повозках и умело атаковавших британские колонны, избегая при этом попадания в плен. Буры хорошо знали территорию, а британская разведка, по всеобщему мнению, оставляла желать лучшего. Китченеру повезло пережить этот конфликт без фатального ущерба для своей репутации.

Его первая попытка наступления стоила британцам 1200 солдат – самые высокие потери за всю войну. Множество старших офицеров было отстранено от командования. Слишком многие из них, как казалось, сдавались в плен просто из трусости. Сомерсет Моэм сообщал, что «только после того, как часть из них погибла под пулями, а других выгнали со службы, оставшиеся решились действовать с большей храбростью»²². Всего было убито около 3700 британских офицеров. Имперские йоменские полки, в спешке набранные с обещанием платить добровольцам по пять шиллингов в день, потеряли в три раза больше. Потери порождали отчаяние, а отчаяние становилось причиной военных преступлений. Внутри страны лидер либералов Генри Кэмпбелл-Баннерман назвал действия британских войск «варварством». В его поддержку мощно выступила The Guardian, корреспондент которой, либерал по убеждениям, Дж. А. Гобсон опубликовал интервью с Оливией Шрейнер⁶⁶ и лидером Трансвааля Паулем Крюгером, чтобы представить читателям альтернативный взгляд на события. За продолжение войны выступал мерзавец Родс – после того, как предыдущая «неформальная» попытка решения вопроса провалилась. Именно Родс при поддержке южноафриканского капитала всячески подстрекал и раззадоривал Китченера. Гобсон упоминал «еврейских финансистов» (кодовое обозначение капиталистов, которым пользуются антисемиты), но его главной задачей было попытаться осмыслить и концептуализировать процесс перехода от национального капитализма к империализму. В результате он написал свой классический труд «Империализм».

То, что Черчилль лично присутствовал в регионе в то время, когда Гобсон размышлял над тем, что все это значит, было случайным, но весьма символическим совпадением. Конечно, Черчилль преследовал совершенно иные журналистские и политические цели. Начиналась еще одна веселая войнушка, так почему бы не поучаствовать в ней и не показать себя молодцом, сочинив пару репортажей? Его чрезмерно восторженные статьи в Morning Post пользовались популярностью у читателей, а рассказы о своих собственных небольших приключениях были в порядке вещей. Репортерская работа, несомненно, расширила его географический горизонт, и она же показала, что иногда белым приходится убивать других белых, чтобы обеспечить защиту интересов Британской империи.

Во время снятия осады Мафекинга, когда буры напали на проходивший поезд, он стал участником одного инцидента. Л. С. Эмери, корреспондент The Times, сообщал:

Мы разыскали двенадцать человек… которые спаслись в этой катастрофе, и нам удалось по крупицам восстановить ход событий. Мы узнали, что мистер Черчилль расхаживал туда-сюда у места крушения, в то время как пули ударялись о железную обшивку, и звал добровольцев, чтобы освободить паровоз, и что он при этом сказал: «Это станет хорошим материалом для моей статьи».

Как только на место прибыли буры, Черчилль немедленно сдался в плен. Как и в большинстве связанных с ним историй, достоверность этого описания (за исключением сдачи в плен) ставилась под вопрос. Как бы все ни происходило на самом деле, для карьерного роста это было то, что надо.

По интересному, хотя и случайному совпадению Черчилль теперь уже дважды на разных континентах наблюдал схожие методы ведения того, что позднее назовут «контрпартизанскими» мероприятиями. Практику испанских концентрационных лагерей на Кубе копировали в южноафриканском велде⁶⁷. Помещение белых в лагеря происходило с одобрения многих офицеров, но информация об этом была совсем не по нутру либералам. Внутри страны начали расти антивоенные настроения. В редакционной статье The Guardian от 27 сентября 1901 г., озаглавленной «Смертность в концентрационных лагерях», анонимный автор передовицы проинформировал читателей:

Две тысячи триста сорок пять человек – мужчин, женщин и детей – погибло в Южной Африке в течение августа в местах, которые правительство с мрачным юмором окрестило «лагерями беженцев». Тысяча восемьсот семьдесят восемь были белыми, из них более пятнадцати сотен детей. Остальные 467 человек – туземцы, чья счастливая жизнь под обещанной британской опекой была резко прервана самым печальным образом. Это чудовищные цифры… Публика не преминула посыпать раны солью, обвинив бурских матерей в недостаточном уходе за детьми и в неумении… Политика помещения в концентрационные лагеря, возможно, и сыграла свою роль в успехах нашего оружия, но давайте, по крайней мере, будем откровенны и признаем, скольких человеческих страданий это стоило и по-прежнему стоит.

В своем описании Англо-бурской войны Черчилль не упоминает о концентрационных лагерях, сосредоточившись главным образом на своих собственных приключениях. Он прибыл в Южную Африку для того, чтобы освещать войну, и, будучи изначально «прикомандированным корреспондентом», смог успешно ввязаться в сам конфликт – к вящему раздражению британских генералов, таких как Китченер и Хейг. Его сдача в плен бурам оправдывалась банальной цитатой «великого Наполеона»⁶⁸. Его побег из плена описан с откровенным тщеславием. Когда долгожданная британская победа стала осязаемой, Черчилль одарил своих читателей следующей мудростью:

Буры – самый гуманный народ в том, что касается белых. Кафры [оскорбительное название темнокожих] – совсем другое дело, но прервать жизнь белого – прискорбный и отвратительный поступок для бура. Они были самыми добросердечными врагами, с которыми я когда-либо сражался на просторах четырех континентов, где мне посчастливилось нести военную службу.

2
Стычки на внутреннем фронте

 
Эти позолоченные мухи,
Которые, греясь под солнцем двора,
Жиреют на его коррупции! – Кто они?
Трутни общества; они питаются
Трудом механика: голодный олень
За них заставляет упрямый луг отдавать свой урожай без остатка; и твой убогий вид
Хуже, чем бесплодное страдание, что тратит
Жизнь без солнца в зловонной шахте,
Чтоб прославить свое величие, многие умирают от труда,
Чтоб немногие познали тяготы и скорбь праздности.
 

ШЕЛЛИ. ЦАРИЦА МАБ (1813)

В течение почти целого века (с 1819 по 1914 г.) политически сознательные элементы зарождавшегося британского рабочего класса изо всех сил боролись за то, чтобы иметь основные социальные и политические права, и жертвовали ради этого своими жизнями. Они сталкивались с упорным сопротивлением владельцев собственности и их политических покровителей, за которыми стояли церковь, полиция, судебная система, а при необходимости и военная сила. Регулярные вспышки политического насилия, происходившие на протяжении большей части XIX и начала XX в., привели к повсеместному, хотя и неравномерному росту сознательности, что способствовало окончательному оформлению как молодых рабочих и радикальных движений тех лет, так и правящего класса. У каждой стороны имелась своя историческая память. В первом случае она питалась надеждами, во втором – страхом.

Черчилль вышел на политическую сцену в 1900 г., а в следующем году стал депутатом парламента от консерваторов. Эпоха характеризовалась политической нестабильностью и ощущением тревоги в правящих кругах. В 1885 г. лидер Либеральной партии Джозеф Чемберлен начал кампанию против нуворишей – толстосумов, которые сколотили свои состояния в городах и на море, а теперь были заняты строительством роскошных загородных особняков. Он не возражал, чтобы они накапливали богатство, но считал, что за это им придется заплатить. Начав кампанию в поддержку одного из первых проектов государства всеобщего благосостояния, Чемберлен поставил вопрос, подразумевавший демократизацию принципа noblesse oblige⁶⁹: «Я спрашиваю, какой выкуп должны заплатить владельцы собственности за безопасность, которой они пользуются?» Получив град упреков за использование слова «выкуп», он позднее пожалел о своей опрометчивости и заменил его менее обидным выражением «страховое обеспечение», но смысл был ясен. Состоятельный класс пребывал в беспокойстве.

На первый взгляд эти опасения казались безосновательными. Но те, у кого была долгая память, отдавали себе отчет в существовании угроз, которые даже во времена видимого затишья исходили от проигравших в ходе промышленной революции.

Радикальный век в Великобритании следовал канве Французской революции 1789–1815 гг. В 1794 г., когда по ту сторону Ла-Манша революция была в самом разгаре, в Лондоне большие толпы брали в осаду армейские призывные пункты в Холборне, Сити, Кларкенуэлле и Шордиче и устраивали нападения на них, а на третий день беспорядков наконец сожгли их дотла. После 1815 г. надежды правящего класса на то, что поражение Наполеона при Ватерлоо и его заточение на острове Святой Елены смогут резко снизить градус радикализма внутри страны, оправдались лишь отчасти. Последователи Томаса Пейна⁷⁰, образовавшие свои группы в нескольких городах, сосуществовали с еще более радикальными течениями. Непривилегированные классы протестовали против создания полиции, впервые учрежденной как единый государственный орган в 1800 г. с целью навести порядок среди портовых рабочих на Темзе²³. Даже реформисты, соглашавшиеся с тем, что для охраны домов и лавок нужно создать на местах подразделения превентивной полиции, были не готовы мириться с полицией как централизованным институтом, поскольку расширение ее полномочий в будущем грозило привести к «системе тирании, организованной армии шпионов и доносчиков, нацеленной на уничтожение всех общественных свобод и грубое вторжение во все сферы частной жизни. Любая полицейская система, помимо уже существующей, является клеймом деспотизма»²⁴.

Недовольство распространялось не только в среде подмастерьев и рабочих. Многие либерально настроенные представители среднего класса и мелкие торговцы были в ярости после «бойни при Петерлоо» в 1819 г. в Манчестере, которую Шелли увековечил в поэме «Маскарад анархии» (The Masque of Anarchy), написанной сразу же после событий Петерлоо⁷¹, но не публиковавшейся вплоть до 1832 г. Поэт прочитал о подробностях жестокого подавления сторонников демократических реформ в радикальных журналах – «Сечь, колоть, калечить, рубить; / Что они любят, дай им творить», – в основном полагаясь на острые как бритва репортажи Ричарда Карлайла.

В отсутствие политических партий радикальная культура того времени сыграла огромную роль во взращивании и подпитывании дискуссионных групп. Основанный Томасом Вулером в 1819 г. журнал The Black Dwarf стал крупнейшим еженедельным изданием радикального толка. Сам Вулер, художник из Шеффилда, был смелым редактором. Публиковавшаяся в журнале сатира, возможно, иногда бывала тяжеловесна, но тому всегда были причины. Вулер нередко сочинял статьи экспромтом и поощрял других авторов выражаться в том стиле, который казался им самым естественным. В результате письма в редакцию иногда приходили в стихотворной форме. В номере за 10 февраля 1819 г. Вулер раскритиковал введение налога на окна – побор, который еще сильнее ухудшил положение бедняков: «Налог на окна! – отвратительное злодейство против здоровья – кощунственная попытка лишить бедняков всеобщего достояния: света и воздуха». Отовсюду приходили письма поддержки, включая послание в стихах, озаглавленное «По поводу налога на свечи и окна»:

 
Юпитер рёк: «Да будет свет!» – и вот
Он тотчас появился и доступен даром
Любой из тварей под широким небом.
Тут Питт⁷² промолвил: «Мне то не по нраву.
Тьма больше мне подходит, пусть же тьма
Нависнет над страною.
И я повелеваю, что отныне каждый да заплатит
За всякий свет и днем и ночью».
Сказал он – и, как если б был он Богом,
Продажная толпа ему повиновалась,
Несчастные, что при любой беде
Продать готовы родину за песню²⁵.
 

Использование кавалерийских штыков против реформистов в ходе событий Петерлоо – самый известный эпизод классовой борьбы в Великобритании эпохи индустриализации. Своей известностью он обязан главным образом поэме Шелли, но само массовое выступление не было совсем уж громом среди ясного неба. Об этом много писалось в научных монографиях, и совсем недавно вышел крайне полезный с точки зрения просвещения (что редкость в наше время) фильм Майка Ли. Злые сатирические памфлеты того времени за авторством господ Хоуна и Крукшанка, попавшие в сборник «Политический дом, который построил Джек» (The Political House that Jack Built), разошлись по региону стотысячным тиражом. Учитывая, что бо́льшую часть памфлетов, журналов и т. п. читали и передавали друг другу в тавернах и других общественных местах, реальное количество читателей как минимум вчетверо больше. Для понимания контекста лучшей работой остается «Создание английского рабочего класса» (The Making of the English Working Class) Эдварда Томпсона. Его изложение событий Петерлоо дополнено описанием существовавших в то время разнообразных радикальных течений, благодаря которым столь массовое сборище в принципе стало возможным в Манчестере.

Десятки тысяч собравшихся на площади Святого Петра («Петерлоо» – сатирический неологизм, который закрепился в употреблении)⁷³ явились туда, чтобы потребовать всеобщего избирательного права для взрослых граждан мужского пола. Сейчас это может показаться чем-то элементарным, но в то время подобные требования выглядели ультрарадикальными с точки зрения правящих классов, для которых даже частичная демократия была равносильна революции. Томас Дэвисон, книготорговец и сторонник радикальных взглядов из Смитфилда, опубликовал редакционную статью под заголовком «Подрыв существующей системы», в которой язвительно сообщил читателям своего журнала Medusa, Or, Penny Politician – «Медуза, или Грошовый политик» – о том, что «повсюду имеются деревья, фонари и веревки на случай, если требуется на скорую руку совершить правосудие и преподать урок на примере любого закоренелого и неисправимого негодяя, а также крупного или мелкого расхитителя собственности». Если многие получат право голоса, каким образом смогут процветать немногие?

Обе стороны истолковали это не совсем правильно. Понадобится еще целое столетие, чтобы избирательные права обрели женщины, – требование, о котором радикальные реформисты или Medusa даже и не помышляли. Точно так же центральной темой «Обращения манчестерских женщин-реформисток к женам, матерям, сестрам и дочерям высших и средних классов общества» было не равенство полов, а классовое угнетение. Составленное за месяц до Петерлоо и подписанное Сюзанной Сакстон «по распоряжению комитета», оно рисовало мрачную картину повседневной жизни рабочего класса и объясняло, почему эти люди обретаются на пределе своих сил:

ДОРОГИЕ СЕСТРЫ ЗЕМЛИ!

С мирными намерениями и всем подобающим уважением мы считаем нужным обратиться к вам, чтобы объяснить причины, которые заставили нас сплотиться для помощи нашим страдающим детям, нашим умирающим родителям и нашим пребывающим в горестях товарищам по несчастью… Наш разум переполнен ужасом и отчаянием, страхом перед каждым новым утром, в свете которого мы можем увидеть очередное бездыханное тело кого-нибудь из наших голодающих детей или ближайших родственников, избавленных милосердной рукою смерти от удушливой хватки угнетателя… Каждая следующая ночь несет с собой новые ужасы, так что мы разочаровались в жизни и устали от мира, в котором бедности, убожеству, тирании и неправде позволено так долго властвовать над людьми…

По самой природе вещей и после тщательного обдумывания мы пришли к твердому убеждению, что при существующей системе недалек тот день, когда в нашей несчастной стране нельзя будет найти ничего, кроме излишества, праздности, разврата и тирании, с одной стороны, и отчаянной бедности, рабства, убожества, невзгод и смерти – с другой…²⁶

Не так много изменилось к концу века, и похожие описания можно найти у Томаса Гарди, в особенности в романе «Джуд Незаметный». Что особенно привлекает в воззвании женщин-реформисток – воззвании, которое осталось практически неуслышанным, – так это подчеркнутая связь между фактами угнетения внутри страны и ее реакционной политикой за рубежом. Если бы существовал демократический парламент, доказывает Сакстон, «английская нация не была бы отмечена несмываемым клеймом позора за свое участие в недавней несправедливой, бессмысленной и разрушительной войне против свобод во Франции, поставившей страшную точку на багровых полях Ватерлоо». Единственной целью всего этого предприятия было посадить на французский трон отвратительного подонка – того, который вел паразитическое существование, разъезжая по всей Британии из конца в конец «с ленью и беспечностью труса и бездельника». Следствием войны стали не только гибель людей, «оставшиеся в нищете и без попечения вдовы и сироты»: война «способствовала троекратному увеличению земельной собственности» и породила «непреодолимое бремя налогообложения», которое теперь погружало «наших торговцев и промышленников в пучину бедности и упадка».

Все реформисты признавали Петерлоо серьезным поражением. Но если умеренные в спешке отступили – через несколько недель после бойни методистская воскресная школа в Манчестере исключила всех учеников, носивших белые шляпы реформистов и/или значки с радикальной символикой (ранняя версия превентивной стратегии, которая сегодня используется в Великобритании против молодых мусульман), – то радикально настроенные реформисты, напротив, перешли в наступление. Они отказались принимать неискренние уверения представителей властей, отрицавших, что решение об избиении протестующих было принято на самом верху. Они отвергли выводы правительства, в которых вся ответственность взваливалась на городских чиновников и территориальную йоменскую кавалерию Манчестера (хотя йомены, по сути являвшиеся всего лишь местной буржуазией и ее приспешниками в седле, действовали с большей разнузданностью, чем гусары). Редакционная статья Томаса Вулера «Реформистам Британской империи о том, кто на самом деле стоит за Манчестерской бойней» прозвучала мрачно, но пути назад не было. Тон автора был бескомпромиссным:

Поскольку против реформы был обнажен меч, а единственным ответом на наши молитвы стали грубая сила или постыдные оскорбления… Нам предстоит сосредоточить и объединить наши разрозненные силы, постараться собрать в кулак всю нашу мощь, чтобы быть готовыми к любому исходу. Нам не на что полагаться, кроме наших собственных усилий… Теперь стало очевидным, что те, кто нас угнетает, намерены угнетать нас и далее до тех пор, пока мы не выбьем у них из рук кривой клинок и не защитим себя от угрозы следующей бойни. Возможно, ни в одном другом месте, кроме Манчестера, не нашлось бы зверья столь же свирепого, какое увидели мы, но те же самые принципы произведут эффект повсюду – пусть и не настолько кровавый, но от этого не менее разрушительный для прав и свобод народа… Пока солдаты готовы стрелять и колоть штыками сторонников реформ, не будет недостатка в чудовищах, отдающих им соответствующие приказы.

Система, уже подвергшая бесчестью Ирландию во времена правления Каслри⁷⁴ и его коллег, будет введена в Англии, если дух нашего времени вообще сможет вынести это. Кровавая трагедия уже началась в Ланкашире, и ее первый акт был сыгран с той же ненасытной кровожадностью, которой в ту отвратительную эпоху были отмечены истязания в Ирландии²⁷.

Далее Вулер обвинил правительство и государство в том, что те дали разрешение на использование силы и одобрили действия городских властей, которые «стали виновниками бойни, действуя противозаконным образом». Как и женщины-реформистки, он установил связь между зверствами внутри страны и резней в колониях. И тут и там использовались одинаковые методы, и эти же методы будут применяться и дальше²⁸. Спустя столетие после Петерлоо британский генерал Реджинальд Дайер прикажет своим войскам окружить парк Джаллианвала в индийском городе Амритсар, где собрались тысячи людей с требованиями положить конец колониальному угнетению. Как и в случае Петерлоо, среди собравшихся были женщины и дети. Вместо сабель у солдат были пулеметы. Им приказали провести акцию устрашения. В результате продолжительной стрельбы погибло по меньшей мере 500 человек, еще более тысячи получили ранения.

Для некоторых радикальных групп в этой протосоциалистической среде XIX в. события Петерлоо стали причиной серьезно задуматься над вопросами стратегии и тактики. Как следует противостоять государственному насилию? Должно ли большинство вооружаться пиками, молотами, кинжалами и разделочными ножами? Возможно ли восстание, цель которого – свергнуть существующий порядок?

Помочь дать ответы на эти вопросы мог пример двух революций – английской и французской. К XIX в. значение последней ощущалось гораздо сильнее, хотя в политической культуре радикалов, а позднее и социалистов никогда до конца не забывали об «уравнивании» и «старом добром деле»⁷⁵. Для радикальных групп в XIX в. одним из главных источников вдохновения были французские якобинцы, хотя значительное количество реформистов находилось под влиянием различных течений методизма. Все эти группы – и радикальные, и более умеренные – объединит массовая кампания, когда через месяц после бойни на улицы Лондона с требованиями справедливости выйдет 300 тысяч человек. Позднее, в 1838 г., их в еще более организованной форме объединит движение чартистов, предпринявших первую серьезную попытку скоординировать силы противников существующего положения по всей стране и создать внепарламентское оппозиционное движение, главной целью которого станет добиться представительства лишенных гражданских прав масс (их мужской части) в палате общин.

Но задолго до появления чартизма радикалы обдумывали возможность ведения гражданских войн местного значения против получивших права дворянства дельцов, наводнивших страну. Более решительные были уверены, что сигналом к восстанию может послужить один отчаянно смелый поступок. Например, какой? Такой, как покушение на премьер-министра лорда Ливерпула и членов его кабинета в момент, когда они сидят за ужином в поместье лорда Харроуби на Гросвенор-сквер. «Заговор на улице Катона» 1820 г. был сорван, но мысль о физической ликвидации всего кабинета захватывала немалое количество радикально настроенных умов той эпохи. Их террористические намерения даже не были большим секретом.

В 1812 г. предшественник Ливерпула на Даунинг-стрит Спенсер Персиваль был застрелен прямо в здании палаты общин. Набожный и глубоко реакционный юрист, Персиваль в качестве младшего поверенного добился обвинительного приговора для Томаса Пейна и радикала Джона Хорна Тука. Он был главным прокурором на процессе полковника Эдварда Деспарда (1751–1803), который был обвинен в государственной измене и повешен. По утверждению Персиваля, Деспард якобы намеревался захватить лондонский Тауэр и Банк Англии, а также организовать убийство Георга III.

Происходивший из семьи ирландских землевладельцев Деспард был значительной фигурой в якобинском подполье. В молодости его высоко ценили как офицера, и сам лорд Нельсон выступил в суде в его защиту: «Никто не смог бы продемонстрировать более ревностной преданности своему Государю и своей стране, чем полковник Деспард». Но все это осталось позади. Убеждения полковника пережили драматический кризис. Стечение нескольких факторов – его ирландского происхождения, его опыта службы на Ямайке и в колониях Центральной Америки, влияния его афрокарибской жены Кэтрин, активной противницы рабства, его связей с ирландским республиканцем Робертом Эмметом и, по мнению некоторых, с группами британских и ирландских якобинцев во Франции – превратило его в радикала. Он стал яростным противником огораживания и увлекся идеей независимости Ирландии, начав сотрудничество с подпольными группами «Объединенных ирландцев», которые базировались в Англии, а также с группой радикальных реформистов – Лондонским корреспондентским обществом. Целью Деспарда было создать революционную армию, которая могла бы сражаться за свободу как Ирландии, так и Англии. Он привлек значительное количество солдат, включая гвардейца-гренадера, который назвал своего сына именем Бонапарта²⁹. Судья на процессе обвинил его в поддержке «дикого и разрушающего естественные социальные границы принципа всеобщего равенства», а сам Деспард после казни превратился в мученика от радикализма, объект преклонения для бедных слоев населения.

Но тот, кто отправил Персиваля в преисподнюю, был не из последователей Деспарда. Это был сильно раздосадованный невзгодами коммерсант. Событие вызвало – это признает даже официальный сайт британского правительства – массовое ликование в Лондоне и других местах. Того самого коммерсанта, Джона Беллингема, в спешке осудили и казнили в течение недели, но за эти дни он превратился в икону радикалов и реформистов (и не только их) по всей стране³⁰. То, как Персиваль вел войну против Наполеона, сделало его крайне непопулярным в торговой и деловой среде. Там ощущали эффект его печально известных «чрезвычайных актов», запрещавших нейтральным государствам торговать с Францией под угрозой торговых и военных санкций. Ответ Наполеона был симметричен, а Соединенные Штаты, разозлившись, пригрозили Великобритании войной, результатом которой могло бы стать включение Канады в состав США. Торговый и промышленный капитал, так же как мелкие лавочники и рабочие, воспринимал политику Персиваля и его ханжеские высказывания враждебно. Его непрерывные нападки на радикалов и прочие «подрывные элементы» сделали его имя ненавистным в этих кругах, а принц-регент был взбешен тем, что Персиваль по религиозным причинам стал возражать против намерения принца развестись со своей женой Каролиной. Все выглядело так, будто Реформации никогда не было. Персиваль как раз направлялся в палату общин, где должен был держать ответ перед разозленными парламентариями, желавшими добиться от него отмены «чрезвычайных актов», и по дороге его застрелили. Очень немногие историки консервативных взглядов удостоили своих симпатий единственного британского премьер-министра, погибшего в результате покушения.

Еще до событий Петерлоо лорд Ливерпул приостановил в Англии и Ирландии действие принципа habeas corpus. Позднее парламент под его руководством принял так называемые Шесть актов, которые репрессивно ограничивали свободу слова и собраний и предусматривали суровые наказания для тех, кто отказывался подчиняться новым законам. Кроме того, на радикальные газеты и памфлеты накладывался специальный налог, с тем чтобы прекратить их выход. Повсюду шныряли шпионы Хоум-офиса⁷⁶, просачиваясь в одну группу радикалов, тайно наблюдая за другой и провоцируя их на крайние действия с целью раз и навсегда от них избавиться. Их коллеги были заняты производством лживых новостей (и подложных памфлетов), чтобы дискредитировать радикалов. Возникли серьезные опасения, что некоторые группы захотят отомстить за бойню, и чем скорее удалось бы их выявить, посадить за решетку или повесить, тем безопаснее чувствовали бы себя власти предержащие. Через месяц после Петерлоо один церковный магистрат, объединив религиозное благочестие со строгостью уголовной системы, сообщил арестованному в доках: «Я полагаю, что вы – законченный негодяй-реформист. Некоторых из вас стоит повесить, и некоторых обязательно повесят – веревка уже затянута вокруг ваших шей»³¹.

Принц-регент, открывая очередную сессию парламента, закончил свое выступление так:

На преданность основной массы народа я полагаюсь со всей уверенностью, но от вас потребуется крайняя бдительность и напряжение сил всех и каждого, чтобы предотвратить распространение учений, несущих измену и безбожие, и внушить представителям всех классов подданных Его Величества, что только при соблюдении религиозных принципов и беспрекословном подчинении законной власти мы можем и дальше рассчитывать на Божью милость и защиту, которой до сих пор столь очевидным образом наслаждалось наше королевство.

Уильям Хоун составил сатирический ответ, дополненный карикатурами Крукшанка:

 
Как жаль, что эти проклятые государственные дела
Отрывают вас от охоты на фазанов и зайцев
Прямо сейчас,
Но смотрите!
ЗАГОВОР и ИЗМЕНА повсюду вокруг!
Эти бесы тьмы, зачатые во чреве
Прялок, мотальных колес и ткацких станков
В Лунашире, –
О Господи!
Господа и Джентльмены, нам следует многого опасаться!
«Реформ, реформ!» – кричит сей хамский сброд, А на уме, конечно же, мятеж, кровь, бунт.
Отважные мерзавцы! Вам, господа, как и мне,
Известно, что их долг – молча умирать от голода.
Но они привыкли роптать, что несовместимо
С покоем нашего августейшего собрания, –
Они видят, что у нас есть чем поживиться,
И оттого коварно ждут момента
Урвать себе долю:
Да, они заявляют,
Что мы не единственные любимчики Бога,
Что у них есть право на пищу, одежду и воздух,
Как и у вас, бриллианты трона!
О, знаменья предвещают революцию –
Негодяи могут уничтожить конституцию!
 

Заговор против лорда Ливерпула казался достойным ответом на Петерлоо. Он начался в группе радикалов-спенсианцев. В 1792 г. Томас Спенс, школьный учитель из Ньюкасла, находившийся под впечатлением от Французской революции и вдохновленный Томасом Пейном, переехал в Лондон и стал уличным книготорговцем, автором радикальных куплетов и памфлетов. Он выступал за обобществление земель и, следовательно, против частной собственности – за что его вскоре и арестовали по обвинению в измене. После своего освобождения он открыл книжный магазин на Чансери-лейн⁷⁷ и стал выпускать журнал с интригующим названием Pig's Meat – «Свиное мясо». В первом же номере было опубликовано следующее заявление:

Пробудитесь! Восстаньте! Вооружитесь правдой, справедливостью, разумом. Положите предел коррупции. Требуйте всеобщего избирательного права и ежегодных выборов в парламент – реализуйте свои права. Где бы вам ни представилась возможность избрать своего представителя, пусть он будет из самого простого народа, и тогда он сумеет понять ваши нужды.

Спенс дрейфовал влево вплоть до своей смерти в 1814 г., проповедуя необходимость революции, как это произошло во Франции, а также франко-британского союза для освобождения всего мира. В последний путь его провожали «сорок учеников», но дух его так и не нашел себе покоя. Пять лет спустя его последователи по-прежнему проводили собрания в различных общественных заведениях³². Один из их числа, бывший солдат Джон Тистельвуд, как о том доносил шпион Хоум-офиса, произнес следующие слова: «Государственная измена была совершена против народа в Манчестере. Я твердо решил, что организаторы бойни должны поплатиться своими жизнями за души безвинно убитых».

К спенсианцам приставили шестерых шпионов Хоум-офиса. Один из них, Джордж Эдвардс, был главным провокатором. Это он предложил физически уничтожить членов кабинета, он же нашел помещение на улице Катона, 1а, поблизости от Эджвер-роуд в лондонском квартале Марилебон, где собирались заговорщики, он сообщил им ложную информацию о том, что лорд Харроуби, лорд-председатель Совета при правительстве, пригласил членов кабинета, включая Веллингтона, победителя при Ватерлоо, на ужин. Во время первого собрания на улице Катона (выбранной из-за своего близкого расположения к месту проведения званого обеда на Гросвенор-сквер) на повестке дня был только один вопрос: как лучше всего организовать убийство Ливерпула и членов его кабинета, пока они будут находиться за столом. Намерения спенсианцев были серьезными. Они собирались разжечь революцию. Проправительственный отчет, основанный на донесениях шпионов из Хоум-офиса, был представлен в качестве доказательства в суде и не вызвал возражений у обвиняемых, хотя один из них, Джеймс Ингс, воскликнул: «Генеральный прокурор знал все планы за два месяца до того, как с ними ознакомился я», а также сообщил, что некоторые из самых жестоких акций предложил Джордж Эдвардс.

Согласно плану, один из заговорщиков должен был постучаться в дверь якобы с посылкой для лорда Харроуби, после чего весь отряд ворвался бы в дом. Одной группе предстояло связать – или, в случае сопротивления, убить – слуг и занять все помещения в здании, пока другая группа, состоящая из отборных боевиков под предводительством Тистельвуда, проследует в столовую. Там, применив ручные гранаты, а затем пустив в ход пистолеты и ножи, они должны были перебить всех собравшихся министров без разбора. После убийства всех членов кабинета их тела планировалось использовать в безобразной pièce de théâtre. Правая рука Тистельвуда, бывший мясник Джеймс Ингс, должен был отрезать им всем головы и забрать с собою две из них – особо ненавистного лорда Каслри и министра внутренних дел лорда Сидмута, чтобы затем выставить их на всеобщее обозрение на шипах ограды Вестминстерского моста.

Затем Тистельвуд и его сообщники планировали захватить казармы на Кинг-стрит, дом епископа Лондонского, казармы в здании Лайтхаус в переулке Грейс-Инн, Банк Англии и резиденцию лорд-мэра (где должно было разместиться их временное правительство). Опираясь на собранные ими сведения, они убедили себя, что страна вспыхнет от одной спички и что их действия повлекут за собой массовое восстание против обезглавленных властей. Они думали, что недовольные лондонцы разом поднимутся и поддержат новый Комитет общественного спасения⁷⁸, а тысячи рабочих из Ньюкасла, Глазго и Лидса примкнут к революции. Тистельвуд даже успел обратиться к лидеру радикалов Джону Кэму Хобхаусу, который вскоре станет членом парламента в Вестминстере, с предложением возглавить новое правительство. Руководитель переворота был уверен, что для Великобритании это станет «моментом штурма Бастилии».

На душе главного заговорщика Инглвуда отчего-то было неспокойно. Утром накануне званого обеда одного из доверенных людей послали на Гросвенор-сквер поболтать со слугами и вызнать побольше деталей. Слуга сказал ему, что никакого обеда не ожидается, а лорда Харроуби и в Лондоне-то сейчас нет. Инглвуд был уверен, что это ложь. После полудня на улицу Катона нагрянула вооруженная полиция. В завязавшейся потасовке один из констеблей был убит. Арестовали одиннадцать человек. Тистельвуда, Дэвидсона, Ингса, Тидда и Бранта признали виновными в государственной измене и повесили. Ни один из них не выразил раскаяния. Дэвидсон напомнил суду об Английской революции:

Сопротивление тирании – древний обычай… А наша история может рассказать еще больше – о том, как однажды, когда один из Их Величеств королей Англии попытался покуситься на эти права, люди взяли в руки оружие и сказали ему, что если он сам не предоставит им подобающие англичанам привилегии, то они принудят его острием шпаги… Разве вы не предпочли бы править страной отважных людей, а не трусов? В этом мире я могу умереть лишь один раз, и единственное, о чем я сейчас жалею, – это оставленная без кормильца большая семья с маленькими детьми, мысль о которых лишает меня мужества.

Восстание чартистов

Многое сказано о чартистском движении, охватившем Великобританию в 1832 г. и продолжавшемся до начала 1860-х гг. Оглядываясь назад, трудно спорить с тем, что оно представляло собой самую внушительную организацию британского рабочего класса. Будучи скорее движением, нежели партией, чартизм установил тесную связь между своими сторонниками и руководителями, как бы их ни называли. Единственным, что их объединяло, была сама Хартия. Риторика движения сейчас кажется умеренной: целью полагалась реформа, а не революция, хотя идеи радикального переворота постоянно носились в воздухе. Чартисты столкнулись с проблемами в своих собственных рядах. Среди рабочих Манчестера, например, вначале было распространено враждебное отношение к ирландским иммигрантам. Радикалам с обеих сторон удалось объединить эти две группы под чартистским знаменем. В Ливерпуле – городе, основы благосостояния которого были заложены в эпоху работорговли и где ирландских иммигрантов местные поначалу встречали частушками про «зеленых ниггеров», – процесс шел в том же направлении.

Практически все соглашались с требованиями Хартии из шести пунктов, смысл которых был очевиден. Неограниченное избирательное право для взрослых граждан мужского пола должно было преобразовать парламент и покончить с угнетением, коррупцией, удавкой олигархов-тори и необузданным произволом собственников:

1. Право голоса для всех мужчин, достигших возраста двадцати одного года, находящихся в здравом уме и не отбывающих наказание за совершенное преступление.

2. Тайное голосование с целью защиты избирателя в процессе осуществления им своего избирательного права.

3. Никакого имущественного ценза для членов парламента, что позволит избирательным округам выдвигать кандидатов по своему выбору.

4. Выплата жалованья депутатам, что позволит торговцам, рабочим или другим людям скромного достатка прекратить или прервать занятие своей профессией для того, чтобы заботиться об интересах нации.

5. Равноразмерные избирательные округа, обеспечивающие одинаковое представительство для одинакового количества избирателей, вместо сегодняшнего положения, когда округа с меньшим населением имеют одинаковый или больший вес в сравнении с более крупными округами.

6. Ежегодные парламентские выборы, которые станут самым эффективным средством предотвращения взяточничества и шантажа, поскольку ни один денежный мешок не сможет каждый год подкупать целый избирательный округ при системе всеобщего избирательного права для мужчин.

Решать, как именно следует бороться за осуществление этих требований, было прерогативой отдельных городов и регионов. Как подчеркивали историки, такие как Джон Савилль, Дороти Томпсон и Джон Фостер, это было определяющей чертой всего движения. Замечательный анализ и описание движения в Олдеме у Фостера остаются важнейшей точкой отсчета, благодаря которой ясно, каким образом специфические местные условия и общественно-экономические структуры позволяли нащупать точную меру радикализма, который следовало проявлять. Петиции, массовые собрания и публичная острая критика использовались повсеместно, но, несмотря на то что во многих факельных шествиях замечали вооруженных пиками людей, не было принято общего решения о применении силы – с оборонительными или наступательными целями – против своевольного, недемократического и не желающего ничего слушать государства, в котором новый слой собственников был настроен любой ценой поддерживать свой высокий уровень прибылей, опираясь на Акты о нежелательных сообществах, которые запрещали организацию профсоюзов. В борьбе против «внутреннего врага» промышленники взяли себе в союзники землевладельцев. Почтительное отношение и к тем и к другим наложило свой отпечаток на настроения бурно растущего среднего класса, представители которого могли сочувствовать «беднякам», но не активистам чартистского движения. Земельная аристократия во главе с монархом на самой верхушке пирамиды контролировала рычаги власти: парламент, судебную систему, армию и военно-морской флот. Насколько это отличалось от ситуации столетней давности? Как точно выразился Эдвард Томпсон, «британское государство – и с этим согласны все законодатели XVIII в. – существовало для того, чтобы охранять собственность и, при случае, также жизнь и свободу владельцев собственности»³³.

В XIX в., несмотря на набиравшее силу движение за проведение радикальных реформ, были сделаны лишь небольшие уступки. Конституционные требования чартистов воспринимались их власть имущими современниками, а также либеральными историками как без пяти минут революция. Но были ли эти опасения оправданны?

Сама Хартия – по крайней мере на бумаге – была, в общем-то, довольно умеренным документом. О том, что язык политических манифестов часто является продолжением центрального и хотя бы потенциально объединяющего всех требования, нередко забывают в последующей сумятице. Чартисты четко обрисовали, что произойдет, если большая часть мужского населения будет пропорционально представлена в парламенте. При этом они не стали включать в свой список такие требования, как, например, упразднение палаты лордов или монархии – двух главных достижений Английской революции XVII в., – не говоря уже о каких бы то ни было мерах, касающихся социального или экономического нивелирования. Отсутствие этих пунктов, однако, нельзя трактовать как отсутствие подобных идей в умах многих отдельных личностей, которые коллективно задавали направление чартистского движения, и предшествовавших им радикальных якобинских групп.

Шпионы часто докладывали об «изменнических разговорах», подслушанных в тавернах и на собраниях. В случае если бы гражданская война все же разразилась, невозможно сказать, как именно изменилось бы политическое сознание и изменилось ли бы оно вообще. Полное доверие к написанному на бумаге или сказанному в зале суда может быть в какой-то мере оправданным в мирное время, но в ситуации столкновения целых классов или наций ничего нельзя предсказать. Чартисты согласились ограничить свои требования пунктами, относительно которых имелось полное согласие и за обнародование которых их не могли привлечь к суду, бросить за решетку или обвинить в государственной измене и повесить. Любое иное решение было бы безответственным. В результате они сказали «да» свободе и братству (правда, лишь мужчин), но придержали равенство (социальное, экономическое и гендерное).

По мнению ультрарадикалов, все эти вопросы следовало решать не разом, а последовательно. Сперва – право всех мужчин голосовать на ежегодных парламентских выборах (что было поистине радикальным требованием), а затем уже атака на прочие формы существующих общественных структур. Классовое сознание нелинейно, но, однажды радикализовавшись, оно никогда больше не остается на одном месте, как нас учит история практически всех восстаний, бунтов и революций – как успешных, так и тех, которые закончились неудачей³⁴.

Кроме того, как мы могли наблюдать на всех континентах на том или ином этапе, требование свободы и демократии в условиях внутренней или навязанной извне имперской диктатуры в сочетании с действиями, направленными на достижение этих целей, всегда имеет революционный подтекст – независимо от того, что именно мятежники, реформаторы или революционеры пишут в своих программных документах³⁵. Это очевидно на примере акций, которые проводили более радикальные чартистские группы в Ланкашире, Южном и Центральном Уэльсе и в Шотландии.

Например, восстание в Ньюпорте в 1839 г., несмотря на довольно мягкую риторику Хартии, серьезно обеспокоило правящие классы. Джон Фрост и еще несколько тысяч чартистов, вооруженных пиками, палками, кузнечными молотами, серпами и мушкетами, устроили шествие по направлению к отелю «Вестгейт», чтобы освободить своих товарищей, которых держали там под арестом после того, как они потребовали выпустить из тюрьмы одного популярного лидера чартистов. В последовавших столкновениях, в которых со стороны чартистов особо активно проявили себя женщины, было убито тридцать активистов и еще несколько десятков ранено. Фроста приговорили к смертной казни. Опасаясь новой волны вооруженных беспорядков, правительство смягчило приговор, и Фроста депортировали в Австралию, где он провел остаток жизни, работая школьным учителем на Тасмании.

Четыре года спустя, в 1843 г., Дэниел Макнотен, шотландский деревообработчик из Глазго, совершил серьезную попытку покушения на жизнь премьер-министра Роберта Пиля. Он выслеживал Пиля несколько дней, но в день запланированного покушения перепутал премьер-министра с его личным секретарем Эдвардом Драммондом. Макнотен шел за ним с перекрестка Чаринг-кросс до Даунинг-стрит, затем незаметно приблизился и выстрелил. Через пять дней Драммонд скончался. На суде знающий толк в своем деле адвокат Макнотена Александр Кокбёрн настаивал, что его подзащитный в момент совершения преступления был невменяем, и смог добиться его оправдания – создав тем самым юридический прецедент «невменяемости» в английском уголовном праве. Помещенный в Бедлам, психиатрическую лечебницу, Макнотен вел себя ожидаемым образом. В документах о поступлении пациента говорится: «Воображает, будто тори – его враги. По манере поведения застенчив и склонен к уединению». После перевода в клинику Бродмур он описывается как «человек весьма неглупый», который в ответ на вопрос, не безумен ли он, сказал: «Таков был приговор, мнение жюри присяжных после того, как они заслушали свидетельские показания». Детективная писательница XX в. Сара Кокбёрн⁷⁹, сама адвокат по профессии, сочинила о Макнотене пьесу под названием «Адвокат безумца» (The Madman's Advocate). Однажды, в начале 1990-х, я беседовал с ней, и она сказала мне, что, как показали ее исследования, приговор присяжных не расстроил монарха. Почему? «Потому, – ответила она, попыхивая своей трубкой, – что Дэниел был чартистом и абсолютно нормальным психически. Получи это огласку, он стал бы еще одним чартистом, которого отправили на виселицу. Если бы ему удалось прикончить Пиля, он признал бы себя виновным. Собственная ошибка привела его в ярость, но он не хотел умирать из-за нее».

Для правителей Соединенного Королевства всеобщая демократия казалась чем-то немыслимым и губительным, но они отдавали себе отчет в том, что кое-какие преобразования назрели. Реформа 1832 г. несколько расширила избирательные права мужчин, а также увеличила представительство крупных городов в палате общин. Но то, что реформа избирательного законодательства, вопреки питаемым надеждам, оказалась ограниченной, лишь еще сильнее подстегнуло чартистскую агитацию. В 1848 г. демократические устремления и требования чартистов пережили вначале резкий взлет, а затем и быстрый спад на фоне революционных движений на континенте. Французские события 24 февраля – свержение короля Луи-Филиппа и учреждение Второй республики – моментально отозвались волнениями в Италии, Германии, Австро-Венгрии и Богемии. Отдаленное эхо почувствовали в Швейцарии, Дании, Румынии, Польше и, конечно, в Ирландии. Чтобы разгромить эти движения, потребуется несколько лет, а вот неудача огромной чартистской демонстрации на Кеннингтон-Коммон в апреле того же года положила конец надеждам на централизованное восстание в Великобритании. Но и на этот раз группы чартистов в городах и деревнях восприняли это не как поражение, а как временную неудачу. Спустя десятилетия их политические наследники создадут тред-юнионы, затем – Независимую рабочую партию и, наконец, Лейбористскую партию. Все перечисленные со временем научатся отчасти отражать, а в основном использовать к своей выгоде устремления масс.

Хотя волна революций, восстаний и мятежей 1848 г., которая в большинстве случаев лишь подточила, но не уничтожила старые режимы и их основания, в конце концов была подавлена силой, коронованные правители и правительницы Европы испытали глубокое потрясение, и это потрясение будет ощущаться еще некоторое время спустя. В частном письме Леопольд I, монарх – основатель Бельгии (созданной в 1830 г.), доверительно сообщал своей племяннице королеве Виктории, что он страшно напуган: «Мне сильно нездоровится вследствие ужасных событий в Париже… Одному Богу известно, что нас ждет; будут приложены колоссальные усилия для того, чтобы довести эту страну до революции, а поскольку во всех странах имеются бедные и злые люди, эти усилия могут увенчаться успехом». Несколько месяцев спустя Виктория ответила:

После 24 февраля я ощущаю такую неуверенность во всем сущем, какую никогда не испытывала прежде. Когда я размышляю о своих детях, об их образовании, их будущем – и молюсь за них, – я всегда думаю и говорю себе: «Пусть они вырастут готовыми к любому положению, в котором могут оказаться, – высокому или низкому». Никогда раньше я об этом не думала, но теперь я думаю об этом постоянно…

Она недооценила сильный инстинкт самосохранения, который характеризовал ее класс. Ее супруг принц Альберт, немецкий интеллектуал либерально-консервативных убеждений и высокой культуры, сам отправил частное письмо премьер-министру лорду Джону Расселлу в день проведения собрания чартистов на Кеннингтон-Коммон⁸⁰. В этом письме он советовал сделать так, чтобы реакция правительства больше напоминала спектакль, чем демонстрацию силы: «Я ни минуты не сомневаюсь в том, кто окажется сильнее, но был бы крайне расстроен, если бы произошло что-то напоминающее массовые волнения». Совет Альберта выходил за рамки принятой в то время тактики. Для него чартисты были представителями самых радикальных слоев рабочего класса, а он даже рекомендовал смягчающие меры: «Я полагаю, к своему огромному сожалению, что количество рабочих всех специальностей, пребывающих без работы, очень велико и что оно выросло в силу сокращения рабочих мест в государственном секторе вследствие стремления к экономии в палате общин… Конечно же, сейчас неподходящее время для того, чтобы налогоплательщики экономили за счет рабочего класса». В этом вопросе Альберт занял позицию левее любого британского правительства, начиная с правительства Тэтчер.

Слабая буржуазия, сильный правящий класс

В отличие от континента, в стремительно индустриализирующейся Великобритании не было такого явления, как просвещенная либеральная буржуазия (не говоря уже о ее революционном крыле). Том Нэрн и Перри Андерсон объяснили причины такого положения дел в своих очерках в New Left Review, и их новаторские идеи недавно были резюмированы Андерсоном:

Весьма преуспевающий аграрный капитализм, контролируемый крупными землевладельцами, сложился гораздо раньше возникновения в Великобритании промышленного капитализма, и к 1690-м гг. при поддержке торгового капитала эти люди образовали аристократический правящий класс, стоявший во главе созданного по его образу и подобию государства – и приступивший к строительству величайшей империи мира задолго до появления сколько-нибудь значительного в политическом отношении класса производителей. Промышленная революция XIX в. породила именно такую буржуазию. Но, не получив навыков борьбы с мешающими ей оковами феодализма и не обладая ни богатством, ни политическим опытом аграрной аристократии, промышленная буржуазия согласилась занять в правящем блоке подчиненное положение (что было окончательно зафиксировано реформой 1832 г.), не заявила о претензии на гегемонию и не породила собственной идеологии. В идеологическом плане можно сказать, что классическая политэкономия пришлась вполне по вкусу классу землевладельцев, который отверг только утилитаризм как скукожившееся мировоззрение отчетливо буржуазного характера. Еще одной важной причиной отказа от борьбы за власть был страх перед первым в мире промышленным пролетариатом, который на протяжении примерно трех десятков лет неоднократно бунтовал как против буржуазии, так и против помещичьего государства³⁶.

Конечно, в среде правящего класса были люди, которые понимали чартистов и в широком смысле относились с сочувствием к их требованиям, даже если осуждали их действия. Принц Альберт был одним из таких людей. Дизраэли также был весьма проницательным в этом отношении. Он понимал, что многие чартисты в основе своей весьма умеренны. В его недурном романе в жанре «ревизия социальной действительности» «Сибилла, или Две нации» (Sibyl) выведен в качестве героя именно такой человек. Спустя годы после того, как Энгельс в 1845 г. написал свое первое серьезное социологическое исследование английского рабочего класса⁸¹, некоторые прогрессивные либералы открыто высказывались в пользу улучшения условий жизни и труда рабочих. Когда же этот новый класс тружеников, подмастерьев и рабочих сможет сам говорить за себя?

Как показали события, которые были описаны выше, а также те, которые не были упомянуты, но которых происходило много больше, классы трудящихся пребывали в состоянии перманентного восстания против «фурий частного интереса» и этот бунт практически не прекращался с тех пор, как огораживания 1700-х гг. оторвали их от земли. В своем очерке, наполненном лирикой и элегическим духом, Том Нэрн так описал эволюцию промышленного рабочего класса Англии:

Он появился на свет в условиях жесточайшего насилия, грубо вырванный из всех традиционных, позволявших притерпеться к себе рамок человеческого существования – и заброшенный в чужой, только что возникший мир первой промышленной революции. Формируясь в такого рода отчуждении под воздействием слепых энергий нового капиталистического порядка, он еще глубже погружался в бездну страданий, преследуемый политически и идеологически. С самого начала он внушал страх одним своим существованием. В эпоху всеобщего страха, порожденного Французской революцией, такие опасения и такая враждебность стали хроническими, поразив собой в одинаковой степени как старый правящий класс, так и новую промышленную буржуазию и создав атмосферу тотального подавления. Какая иная возможность, кроме восстания, оставалась в этих условиях? Люди, стертые в порошок, а затем заново отлитые в этой жестокой матрице, должны были восстать ради того, чтобы жить, чтобы утвердиться как нечто большее, чем просто объект истории, большее, нежели простой инструмент экономики. Поэтому ранний период истории английского рабочего класса представляет собой историю восстания, продлившегося более полувека, с момента Французской революции вплоть до апогея чартизма в 1840-е гг.

Но что же получилось из этого восстания? Великий английский рабочий класс, эта титаническая социальная сила, которая, казалось, вот-вот должна была вырваться на свободу благодаря стремительному развитию английского капитализма в первой половине века, так и не смог в конечном итоге возглавить и преобразовать английское общество. Ему не удалось сломать старую матрицу и изготовить другую³⁷.

Модель образования тред-юнионов в Великобритании имела много общего со структурами чартистов. Качество этой модели было неровным, а некоторые элементы отличались большей прочностью, чем другие. В первые десятилетия XIX в. забастовки происходили в Шотландии, в графстве Тайн-энд-Уир и в Лондоне (наборщики газеты The Times в 1810 г., каретники в 1819 г.). В Глазго 1 апреля 1820 г. на политическую всеобщую стачку вышло 60 тысяч рабочих. Столкновению небольшой группы ткачей с 10-м гусарским полком способствовали агенты Хоум-офиса, которые изобразили стачку прелюдией к восстанию. Так много прелюдий, и так мало восстаний. В Уэльсе один из профсоюзных лидеров, Дик Пендерин, поднял металлургов на оборонительную партизанскую войну с йоменами и регулярными войсками. Его схватили, отдали под суд и казнили в 1831 г. Ланкашир был оплотом сопротивления и до, и после 1819 г. Именно здесь в 1868 г. в здании Института механики профсоюзные деятели со всей страны собрались и открыли первый Конгресс тред-юнионов. Его резолюция – «крайне желательно, чтобы представители профессий Соединенного Королевства проводили ежегодный конгресс с целью более тесного объединения рабочих разных специальностей, а также чтобы оказывать влияние на все парламентские процессы, затрагивающие общие интересы рабочего класса» – была одобрена единогласно.

«Парламентские процессы» были отсылкой к Либеральной партии – союзу вигов, некоторых сторонников Пиля и, что было более важно для БКТ⁸², радикальных реформистов. Именно к последним прежде всего, если не исключительно, БКТ обращался, чтобы предложить им помощь или, напротив, потребовать ее у них. Добиваясь прямого представительства рабочих, БКТ в 1900 г. как средство политического давления учредил Лейбористскую партию. На выборах 1906 г. она получила двадцать девять мест в парламенте, которые на фоне растущих цен на продовольствие, общественного недовольства и раскола в стане тори оказались внушительной победой либерального лагеря.

Черчилль всю свою политическую жизнь был фритредером. Вместе с еще 60 консерваторами он голосовал против своего же правительства после того, как оно отвергло принцип свободной торговли. В отличие от прочих, Черчилль вышел из Консервативной партии и присоединился к либералам. Его коллеги никогда не простили ему этого «предательства». Ибо линия несогласия двух партий проходила отнюдь не по вопросу о свободной торговле. Каждая из них представляла разные силы. Тори (с Черчиллем) были партией крупных землевладельцев, церкви и монарха, партией ультрапатриотизма и империи. Либералы же поддерживали автономию Ирландии и нонконформистское течение в протестантизме, а еще обеспечивали представительство радикальных республиканцев и атеистов. И вот преобладающая часть политического класса обвинила Черчилля в «самораскрутке». После его возвращения в парламент в качестве депутата-либерала от Северо-Западного округа Манчестера и получения им министерского поста тори приготовили для него особую порцию оскорблений. Правое издание National Review писало:

Мистер Уинстон Черчилль вознагражден за свое активное ренегатство должностью заместителя министра по делам колоний – назначение, вызвавшее нескрываемое негодование во всей империи, у которой сложилось гораздо более здравое мнение об этом предприимчивом солдате удачи, чья шпага всегда готова служить тому, кто предложит максимальную цену, чем у его приятелей с Флит-стрит, которых он так усердно обхаживает и которые в ответ на его внимание к себе рекламируют его вульгарные речи³⁸.

Став членом кабинета от либералов, Черчилль сперва работал в адмиралтействе, а затем получил назначение на пост министра внутренних дел. Как он поведет себя в условиях гражданской войны? Будучи одновременно и либералом, и тори, Черчилль агрессивно выступал против отчаянных попыток рабочего класса самоорганизоваться перед лицом грубой силы правящего класса – и это легло несмываемым пятном на его политическую репутацию. Тому были свои причины. Он с крайней враждебностью воспринял подъем лейбористского движения, рассматривая его как угрожающее вторжение чужаков в такую безопасную прежде сферу британской политики. Он опасался, что движение будет шириться и одновременно вырастет число тех, чьи симпатии постепенно сдвигались от либералов к лейбористам, – организованных рабочих и безработных. Эта тенденция сильно тревожила Черчилля и руководство двух главных политических партий. Никто из них не понимал, что репрессивные меры могут лишь ускорить процесс.

В 1910 г. в Южном Уэльсе произошла целая серия стачек, уличных драк, массовых демонстраций, погромов местных магазинов и т. п. Семьи шахтеров испытывали суровые лишения. Усилиями консервативной прессы создалось впечатление, будто регион превратился в эпицентр конфронтации и классовой борьбы. Газеты развязали кампанию запугивания, намекая на возможный «крах закона и порядка». О том, что ситуация была спровоцирована упрямством владельцев шахт, упоминалось очень редко. В сентябре 1910 г. 950 шахтеров подверглись локауту. Руководство обвинило их в намеренном снижении темпа работы на новом угольном разрезе в Эли-Пит. Реакция последовала незамедлительно. Забастовка охватила все забои, входившие в Кембрийский комбинат – картель угледобывающих компаний в Южном Уэльсе. 7 ноября у входа в единственный работающий забой собрались тысячи горняков. Произошли яростные столкновения и потасовки. После серии атак с применением дубинок констеблям удалось оттеснить шахтеров назад, на площадь Тонипенди, где бастующие и члены их семей расколотили окна в нескольких магазинах и столкнулись с конной полицией, которую в спешке перебросили из Кардиффа. Обе стороны сообщали о наличии раненых.

Специальный корреспондент Manchester Guardian так описывал затянувшееся противостояние: «Бастующие и полицейские сошлись в яростном сражении, камни летели градом, энергично орудовали дубинки, имущество угольных компаний разносилось вдребезги, и более сотни бастующих, а также шесть или семь полисменов получили ранения». Описание завершалось поразительной фразой: «Что именно выпустило джинна из бутылки, установить невозможно». Вышедшие на тропу войны шахтеры, которые боролись против локаута работодателей и использования штрейкбрехеров (из числа младших управляющих и не работавших в шахтах сотрудников), позднее были названы «помутившимися рассудком». Корреспондент был явно на стороне представителей полиции: когда шахтеры принялись швырять в них сверху камни, ему «было страшно думать о [полицейских], оказавшихся под этим беспощадным невидимым градом». Приводимые им цифры пострадавших с обеих сторон противоречат тону его собственного описания (в то время, как и позднее, газеты редко бывали нейтральны в освещении классовой борьбы).

Главный констебль Лайонел Линдсей – которого местные жители ненавидели – потребовал, чтобы вмешалась армия. Правительство либералов столкнулось с выбором: либо оказать серьезное давление на владельцев шахт с целью добиться от них заметных уступок, либо ввести войска. Так как во главе Хоум-офиса стоял Черчилль, немногие удивились тому, что выбран был именно второй вариант.

Но что же произошло на самом деле? Есть несколько версий. Вначале Черчилль остановил продвижение войск и дал распоряжение военному командованию держать их в резерве в Суиндоне и Кардиффе. После того как главный констебль стал настаивать на том, что в случае, если войска не будут выведены на улицы, возникнет угроза анархии, Черчилль дал разрешение на использование солдат. На протяжении нескольких недель они проявляли активность в районе Тонипенди. Ни в одном отчете не говорится о том, что солдаты кого-то убили, но их вмешательство предопределило конечное поражение стачки. Шахтерские сообщества пережили болезненную травму. Черчилль стал ненавистной фигурой в Южном Уэльсе. Даже во время Второй мировой войны люди в местных кинотеатрах начинали громко чертыхаться, когда он появлялся на экране в киножурналах Pathé News. Ему постоянно напоминали об этом эпизоде, но он так и не понял, за что его ругают, ведь он всего лишь выполнял свою рутинную работу. Во время избирательной кампании 1950 г., беспокоясь о том, что избиратели могут встретить его куплетами о Тонипенди, а то и кое-чем похуже, он в частном письме лорд-мэру Кардиффа предпринял попытку объясниться:

Я вижу, что кое-кто из лейбористов упомянул о Тонипенди как о страшном преступлении, совершенном мною в прошлом. Я снова взвесил все факты – и вновь пишу вам на эту тему. Согласно моим воспоминаниям, предпринятые мною действия в Тонипенди заключались в том, что я остановил войска, которые планировалось послать для обуздания забастовщиков, из опасения, что дело кончится стрельбой, и я подвергся суровой критике со стороны консервативной оппозиции за эту «слабость». Вместо этого я отправил подразделения столичной полиции, которые орудовали своими свернутыми зонтами, и в результате никто не пострадал. В ближайший уик-энд столичная полиция уже играла с бастующими в футбол³⁹.

Энтони Мор О'Брайен показывает, как именно по указанию Черчилля была подправлена Синяя Книга – официальные документы и записи Хоум-офиса. Так фабриковалась история – которую с тех пор постоянно повторяют (в последний раз это сделал Борис Джонсон) – о том, будто единственным «оружием» констеблей якобы были «сложенные зонтики», а не дубинки. Приказы Черчилля командующему войсками генералу Невилу Макреди, прославившемуся еще на Англо-бурской войне, были как устными, так и письменными. Нет никакой возможности узнать, о чем шла речь в этих разговорах, но официальные донесения составлял именно Макреди.

Упоминания об «атаках полиции» и «энергичных атаках с применением дубинок», которые были исключены из Синей Книги, говорят сами за себя. Высокопоставленный гражданский служащий Хоум-офиса сэр Эдвард Труп все еще нервничал, поскольку «даже с учетом предполагаемых лакун нельзя сказать, что остается не так много пунктов, по которым могут быть заданы трудные вопросы или возникнуть прения в палате». Если бы Черчилль по-прежнему настаивал на своей версии, ему пришлось бы как минимум согласиться с тем, что «донесения генерала Макреди теперь можно исключить из рассмотрения». Эдвард Труп беспокоился не только о том, что за этими документами могут последовать неудобные вопросы, но и о том, что их включение «может создать прецедент публикации официальных донесений, направленных в Хоум-офис служащим, которые выполняют указания государственного секретаря».

Черчилль соглашался с тем, что донесения генерала следует дать в сокращенном виде, отредактировав все, что может нанести ущерб, и Макреди с готовностью поддержал его. В книге своих мемуаров «Анналы созидательной жизни» (Annals of an Active Life) сэр Невил Макреди пару раз намекает на то, что именно могло содержаться в исчезнувших папках. Для того чтобы заставить шахтеров двигаться в нужном направлении, штыки явно были гораздо более эффективны, чем сложенные зонты:

Во время беспорядков, которые происходили 21 ноября по всей долине Тонипенди, столичная полиция, разгонявшая толпу вдоль главной дороги, попала под град камней со стороны боковых улиц и понесла серьезные потери. Чтобы противостоять тактике, избранной бастующими, в следующий раз, когда ситуация вновь обострилась, небольшие подразделения пехоты, двигавшиеся по возвышенности параллельно с полицией на главной дороге, используя боковые проходы, медленно спустились вниз и с помощью штыков вежливо передали любителей бросаться камнями на попечение полиции. Эффект оказался великолепен, сообщений о потерях не поступало, хотя, по слухам, некоторые молодые люди из долины обнаружили, что в течение нескольких последующих дней они испытывали определенный дискомфорт при попытке усесться на какую-либо поверхность. В порядке общего инструктажа до солдат было доведено, что в случае необходимости штыки следует применять только к той части тела, которую воспитатели молодежи традиционно оставляют для наказаний⁴⁰.

Как же, наверное, ревели от восторга завсегдатаи Карлтона и Реформ-клуба, когда генерал угощал эту публику более пикантными версиями истории о том, как его войска кололи штыками валлийские задницы в Тонипенди. Истории, сохранившиеся в памяти жителей Южного Уэльса, были гораздо более точными, даже если допустить небольшие преувеличения.

Через семь недель после событий в Тонипенди Черчилль оказался втянут в то, что сегодня назвали бы незначительным «террористическим эпизодом». Осада Сидней-стрит, также известная как Битва при Степни, была перестрелкой, которую устроили со столичной полицией два латвийских радикала еврейского происхождения. Со времен гугенотов лондонский Ист-Энд пользовался репутацией безопасной гавани для тех, кто искал убежища от преследований в собственных странах. Евреи были жертвами жестоких погромов в царской России и ее балтийских владениях.

Латвийские евреи пытались раздобыть денег для антицаристских движений на родине и не считали нужным отступаться от своих целей просто потому, что оказались в новой и частично демократической стране. Приблизительно за две недели до столкновения в Степни группа недавно приехавших латвийских иммигрантов, увлеченная выкапыванием тоннеля под ювелирный магазин на улице Хаундсдич, была застигнута врасплох полицейскими, которые были без оружия. В последовавшей потасовке вооруженные латвийцы, открыв огонь, убили двух полицейских и ранили еще одного, после чего скрылись.

Освещение деятельности еврейских радикалов в Ист-Энде в тогдашней прессе – антисемитской, ксенофобской и склонной стричь всех жителей округа под одну гребенку – не сильно отличалось от того, что пишут о мусульманах или иммигрантах сегодня⁴¹. Полиция, что неудивительно, была решительно настроена арестовать сбежавших. Двоих из них засекли на входе в здание на Сидней-стрит. Черчилль принимал ванну, когда ему сообщили об этом. Вместо того чтобы просто отдать приказ об аресте подозреваемых, он увидел в этой ситуации возможную выгоду для себя.

О чем он думал, когда вылезал из ванной и вытирался полотенцем? Собирался ли он исполнить в Ист-Энде роль герцога Мальборо или Наполеона? Какие фантазии будоражили его разум? Готовый самолично участвовать в охоте на людей, министр внутренних дел оделся и оперативно прибыл на место событий, о которых сообщалось в первом цветном выпуске киножурнала Pathé News, а также в новостях других СМИ. Он принял картинную позу. Позднее лидер консерваторов Артур Бальфур издевательски высмеивал его в палате общин: «Я понимаю, что там делал фотограф, но что там делал достопочтенный джентльмен?⁸³» Для того чтобы схватить двух вооруженных людей, подкреплений полиции, по его мнению, было недостаточно. Черчилль приказал привлечь армию, в данном случае артиллерию, и принял непосредственное командование на себя.

Дом № 100 по Сидней-стрит вскоре был охвачен пламенем. Черчилль лично запретил бригаде пожарных тушить его. Позднее были обнаружены два обугленных тела. Событие, которое в ином случае удостоилось бы не более чем скромной строчки в бурной летописи Лондона, в результате вмешательства Черчилля стало поистине незабываемым. Мемориальная табличка на улице хранит память о «Питере Художнике», как звали одного из латвийских революционеров. Ни одна шальная пуля не пронзила цилиндр Черчилля, как о том сообщалось. Это был всего лишь «штришок», добавленный в историю для того, чтобы подчеркнуть его роль.

Вспышки классовой борьбы, начавшиеся в Южном Уэльсе и других местах, продолжались еще четыре года. Летом 1911 г. на фоне назревавшей стачки докеров в Ливерпуле и под угрозой общенациональной стачки железнодорожников правительство либералов начало игру в доброго и злого полицейских, в которой главные роли исполняли соответственно Ллойд Джордж и Черчилль. Первый, продемонстрировав свое несравненное владение искусством демагогии, выступил с предложением реформ, а второй, действуя по убеждению, озвучивал угрозы и не пытался скрыть, что вышел на тропу войны. Ему не нужна была никакая другая поддержка, кроме телеграммы от Георга V. По мнению монарха, отныне требовалось действовать безо всякой оглядки: «Донесения из Ливерпуля показывают, что ситуация там больше напоминает революцию, чем стачку». Лорд-мэр Ливерпуля и его коллега в Беркенхеде требовали прислать войска и пришвартовать военный корабль на реке Мерси. Черчилль согласился и с тем и с другим.

Накануне стачки железнодорожников Черчилль приказал держать войска в боевой готовности. Лондонский Гайд-парк, как и вокзал в Манчестере, стал напоминать армейский лагерь. По мнению Manchester Guardian, это было уже чересчур, и ее учредитель и главный редактор Ч. П. Скотт, ранее поддерживавший Черчилля, решил дистанцироваться от него. Разрыв газеты с Черчиллем, министром внутренних дел от либералов, стал болезненным, но, по мнению редакции, необходимым шагом. Интересы Либеральной партии и правительства были важнее любого отдельно взятого политика и его одержимости войной.

Хорошо помня социальные и политические волнения XVIII и XIX вв., либеральные правительства после 1906 г. отдавали себе отчет в том, что для того, чтобы сохранить существующее положение в целом, нужно изменить кое-какие элементы. Хотя партия лейбористов с 1906 по 1914 г. была не более чем коляской, прицепленной к ревущему мотоциклу либералов, более проницательные лидеры последних смогли рассмотреть в новой партии потенциальную угрозу. Мистагоги⁸⁴ калибра Ллойд Джорджа были решительно настроены сохранить контроль над политическим пространством, которое занимала оппозиция тори. В этом смысле надежды возлагались на серию реформ:

1906 г. – обеды для школьников из нуждающихся семей;

1907 г. – медосмотры школьников;

1908 г. – первые пенсии по старости;

1909 г. – первый Закон о торговых советах и установление минимальной заработной платы в отдельных отраслях промышленности;

1911 г. – запуск общенациональной программы страхования здоровья и страхования от безработицы.

Такие серьезные реформы, как эти, обладают собственной диалектикой. Они одновременно и успокаивают, и возбуждают те социальные слои, которым адресованы. Кто-то испытывает удовлетворение и становится сторонником постепенности реформ, а кто-то полагает, что реформ недостаточно, – и требует идти дальше. Притом что большинство парламентариев от Лейбористской партии поддержало меры 1911 г., левое крыло партии, представленное Джорджем Лэнсбери, Филиппом Сноуденом, Кейром Харди и некоторыми другими, голосовало против этих мер. Они руководствовались принципом, что социальные реформы всегда должны оплачиваться теми, кто лучше всех способен нести бремя расходов. Сноуден обвинил правительство в том, что оно уклонилось от решения вопроса о серьезном перераспределении богатств, возложив часть финансовых издержек обратно на плечи бедных.

Любое правительство, занятое проведением реформ, действует в рамках этих параметров – точно так же, как и его внепарламентская оппозиция. Стоит особо подчеркнуть, что в течение этого периода не было сделано никаких политических уступок женщинам. Общество по-прежнему было устроено по модели патриархата. Но борьба за предоставление женщинам избирательных прав начинала принимать ультрарадикальные формы. И в конце концов женщины добились права голоса, потому что сражались за него на улицах, в тюрьмах и на беговых дорожках. Свою роль сыграла и Первая мировая война.

Что касается Черчилля, то некоторые пункты программы реформ он поддержал, но его энтузиазм был направлен на другое. В парламенте, защищая свои действия на полях сражений и в промышленности, он нарисовал мрачную картину текущей политической конъюнктуры: «В этом гигантском промышленном четырехугольнике, от Ливерпуля и Манчестера на западе до Халла и Гримсби на востоке, от Ньюкасла до Бирмингема и Ковентри на юге… можно быть практически уверенным в том, что продолжение железнодорожной стачки приведет к быстрой и гарантированной деградации всех средств, всей структуры – как социальной, так и экономической, – от которой зависит жизнь людей»⁴². В этом было, конечно, гротескное преувеличение – но и крупица реальности тоже. Поднимавшийся рабочий класс столкнулся с правящим классом. И насилие для Черчилля всегда служило стимулятором.

Тем временем между европейскими странами, договорившимися о разделе Африки, нарастали трения. Премьер-министр Г. Г. Асквит полагал, что Хоум-офису необходим более уравновешенный руководитель. Черчилль, убежденный в скором начале новой войны, был вполне доволен тем, что его понизили до должности первого лорда Адмиралтейства. Военно-морской флот уже долгое время был его особой страстью. Без флота не было бы империи. Черчилль был уверен в своих способностях военного лидера, где бы ни находился враг – внутри страны или за рубежом. Валлийские шахтеры, еврейские радикалы были не более чем пустяком. В письме матери, написанном за два года до этих столкновений, он признавался:

Знаешь, мне бы очень хотелось попробовать себя в деле управления крупными соединениями. Я достаточно уверен в своих суждениях, когда моему взгляду ничто не мешает, но, кажется, ни в чем ином я не чувствую суть лучше, чем в тактических комбинациях… Я убежден, что во мне сидит корень этого ремесла, но, боюсь, при этой жизни у него не будет шансов распуститься ярким алым бутоном.

3
«Великая» война

 
Четыре года длился бой,
А мир не наступал.
Солдат махнул на все рукой
И смертью героя пал.
 

БЕРТОЛЬТ БРЕХТ. ЛЕГЕНДА О МЕРТВОМ СОЛДАТЕ (МАЙ 1918)⁴³

Восемьсот восемьдесят восемь тысяч двести сорок шесть фарфоровых маков, символизирующих общее количество солдат Великобритании и ее колоний, погибших в Первую мировую войну, рассыпались со стен лондонского Тауэра и заполнили собой его ров в 2014 г. Это была художественная инсталляция, которую увидели миллионы. Большинство из них никогда не прочтут ни одной критической монографии о той войне. История подается как образ. Так же как обожествление Черчилля всерьез началось в постфолклендский период правления Тэтчер, натужное увековечение и восхваление «Великой войны» развернулось в год ее столетия⁴⁴.

Вызвали ли пропагандируемые государством образы какие-либо критические вопросы? Чтения стихов военных поэтов на состоявшихся в тот год литературных фестивалях были гораздо полезнее, чем официальный спектакль. Тем временем историческое объяснение причин конфликта, которое звучало из уст Дэвида Кэмерона и членов его правительства, повторяло версию, бывшую в ходу во время самой войны, но в последующие десятилетия изъятую из обращения за негодностью. Согласно этой версии, Великобритания вступила в войну, чтобы защитить отважную маленькую Бельгию. Или, как вариант, в связанных друг с другом коридорах Уайтхолла и Би-би-си появлялся призрак ужасного гунна⁸⁵, а газеты Мёрдока захлебывались шовинизмом, внушая молодым поколениям мысль о том, что война началась целиком по вине Германии. Некритично повторять этот вздор в XXI в., как поступили большинство крупных СМИ, было просто позором.

Главной причиной войны была имперская жадность. Британская элита не могла удержаться от вступления в войну, так как эти люди откровенно захватили или еще каким-то образом контролировали самое большое число колоний и экономических бастионов на земном шаре. Они были не готовы чем-либо делиться с немцами. Центральные органы управления всех участвовавших в войне империй – за исключением отчасти турок-османов и японцев – находились в Европе. Именно европейские государства-нации разделили мир на колонии и правили ими. Германия и Италия, припозднившиеся с созданием собственных национальных государств, были настроены насмерть грызться в этой волчьей стае за то, чтобы урвать себе кусок планеты пожирнее.

Эта конкуренция и породила конфликт. Каждый из участников выбирал свою сторону исключительно на основании собственных национальных интересов, будь то экспансия или всего лишь сохранение колониальных владений. К демократии все это не имело практически никакого отношения. Соответственно были выстроены обе империалистические банды. В Тройственной Антанте состояли англичане, французы и русские, у всех были свои собственные колонии. Одну за другой эта компания привлекла на свою сторону Сербию, Португалию, Японию, Румынию, Китай, Италию (перебежавшую в их лагерь в 1915 г.), Бразилию, Перу и, что имело решающее значение в 1917 г., Соединенные Штаты – после того, как в ходе Февральской революции в России свергли царя и Восточный фронт оказался дестабилизирован. Из Центральных держав главными были Германия и Австро-Венгрия, к которым позднее присоединилась Османская империя.

В событиях, которые привели к началу войны, прослеживается четкая структура. С первого же десятилетия XX в. ощущалось решительное движение истории – первые толчки землетрясения, которые почувствовали как те, кто готовился воевать, так и противостоящий им европейский рабочий класс и социалистические партии. Самые разные люди – либеральный историк Гобсон, русский большевик Ленин, английские социалисты Брейлсфорд, Кейр Харди и Рамсей Макдональд, немецкие социал-демократы Люксембург, Либкнехт и Каутский, а также многие другие – уже отметили назревавший конфликт между соперничающими европейскими империями. В 1912 г. социалисты Второго интернационала были настолько уверены в том, что война вот-вот разразится, что единогласно одобрили антивоенную резолюцию, предложенную Лениным и Люксембург, особо оговорив, что с началом конфликта они организуют общеевропейскую стачку, которая парализует военную машину. Рабочие не станут умирать за капитал и империю.

В Великобритании возглавляемое Асквитом либеральное правительство включало трех ключевых игроков: Ллойд Джорджа в казначействе, Уинстона Черчилля в адмиралтействе и сэра Эдварда Грея в министерстве иностранных дел. До этого Черчилль поддержал предлагавшиеся либералами реформы системы социального обеспечения, запущенные после выборов 1906 г., а также выступил в поддержку Ллойд Джорджа во время конституционного кризиса 1911 г., когда палата лордов с одобрения короля попыталась заблокировать реформы. Двумя годами ранее он вместе с Ллойд Джорджем отверг предлагаемую сумму расходов на военно-морской флот, но очень скоро пересмотрел свою позицию. Визит германского военного корабля в марокканский порт Агадир в июле 1911 г. стал сигналом того, что и так становилось все яснее для каждого. Берлин намеревался устроить провокацию и произвести впечатление на французов, которые ранее направили войска в сердце этого арабского государства. Отнюдь не собираясь бросать вызов французскому экспансионизму, руководители Германии требовали территорий для собственной неоперившейся империи.

Этого было достаточно, чтобы подтолкнуть Черчилля к действию: Германия явно что-то задумала. Он оказал давление на Ллойд Джорджа, чтобы тот включил в свое выступление в Мэншн-Хаузе⁸⁶ перед собравшимися финансистами и их друзьями – аудиторией, в которую также входили торговцы смертью, производители вооружений, богатевшие с каждой новой войной, – нижеследующий пассаж. Канцлер подчинился. После ритуальных реверансов насчет мира во всем мире он произнес следующее:

Но если нам навяжут ситуацию, когда сохранить мир можно будет лишь путем отказа от того великого и благодетельного положения, которого Великобритания добилась веками героизма и подвигов, и позволят себе обращаться с Великобританией в сферах ее жизненных интересов так, будто на собрании наций она не обладает никаким весом, – я со всей решительностью заявляю, что мир такой ценой был бы невыносимым унижением для столь великой страны, как наша.

В Магрибе у Великобритании не было прямых интересов, но ее тревожило растущее торговое и военно-морское соперничество с Германией. Кроме того, Великобритания была решительно настроена блокировать все усилия Германии по установлению торговых связей с разбросанными по всему свету британскими колониями и полуколониями. Несмотря на это, немцы постепенно расширяли собственный территориальный охват, совершая прорывы на юго-востоке Европы, на Балканах и на территории теперь уже очень больной Османской империи. Символом франко-германского экономического соперничества стали огромные месторождения железа во Франции и массивные угольные залежи в Рурском бассейне Германии. Объединение угля и железа было мечтой промышленников и представлявших их политиков по обе стороны границы. По этому вопросу симпатии Великобритании были на стороне французов.

Цифры говорили сами за себя. Великобритания, будучи «мастерской мира», совершенно не желала, чтобы в этом качестве ее сменил кто-то другой – и уж точно не эти немецкие выскочки. Однако, притом что она по-прежнему могла похвастать своим огромным преимуществом в протяженности колониальных железных дорог (на площади вчетверо большей, чем площадь германских колоний), на собственно промышленном фронте немцы уже догнали и перегнали англичан. В 1892 г., как не уставал подчеркивать Ленин, производство чугуна в Германии составляло 4,9 миллиона тонн – меньше, чем у Великобритании с ее 6,8 миллиона тонн. К 1912 г. перевес немцев уже нельзя было отрицать. Ленин вежливо задавался вопросом: «Спрашивается, на почве капитализма какое могло быть иное средство, кроме войны, для устранения несоответствия между развитием производительных сил и накоплением капитала, с одной стороны, разделом колоний и "сфер влияния" для финансового капитала – с другой?»

Учитывая экономические структуры капиталистической системы, война и захват были единственными способами объединить минеральные ископаемые под одним флагом. Франция и Германия были в равной степени воинственны, и именно их взаимная враждебность определила природу военных союзов, которые формировались для предстоявшей долгой (с 1914 по 1945 г.) «европейской гражданской войны»⁸⁷. Цели царского правительства включали в себя обретение контроля над проливами, связывающими Черное море со Средиземным, а также устранение австрийского влияния на Балканах – под лозунгом панславизма.

Эти конфликтующие интересы стали причиной череды кризисов, которыми были отмечены пять лет до начала войны в 1914 г. Мир уже разделился на государства, которые давали в долг, и те, которые брали займы. Англичане поддерживали свою гегемонию в Африке и Азии благодаря системе, в которую входили как непосредственные колонии, так и полуколонии. Там, где выдавались кредиты, – в Китае, Египте, Аргентине – высшей и последней судебной инстанцией был британский военно-морской флот. При этом для британской торговли было жизненно важно сохранить эти страны открытыми для себя. Если Германия станет доминирующей державой в Европе, вся система рано или поздно окажется под угрозой.

Руководители Британской империи вполне могли сохранить нейтралитет. Но, как всегда, – и подобно всем прочим империям – Великобритания на первый план ставила свои собственные интересы, независимо от используемых методов или отрицательных последствий. Вопросы о жизни и смерти в колониях редко становились предметом серьезных обсуждений в официальном политическом дискурсе имперских элит Лондона. Либеральная партия, а позднее и лейбористская фракция в парламенте шли в ногу с империей. Голоса несогласных были едва слышны, и в критические моменты большая их часть также замолкала.

Что касается приоритета британских интересов, то Черчилль всегда образцовым для политика образом заботился о нем – независимо от того, находился ли он в тот момент у власти или был от нее временно отлучен, восседал ли он на передней скамье у либералов или пребывал в задней каюте у тори. Призрак надвигавшейся войны гальванизировал его энергию. Черчилль, его старый приятель виконт Холдейн в военном министерстве и глава МИД Эдвард Грей – при поддержке коварного Асквита и чуть менее резкого Ллойд Джорджа – были решительно настроены на конфликт. Грей, прославившийся своей фразой «Свет гаснет по всей Европе», сам был гасителем фонарей и ярым империалистом. Черчилль никогда не ладил с ним на личном уровне, но при этом не испытывал никаких сомнений, чью сторону занять по вопросу о том, какими должны быть следующие шаги Великобритании.

Дуглас Ньютон в своей замечательной книге, посвященной истории июльских дней 1914 г. в Великобритании и опубликованной накануне столетней годовщины тех событий, проливает свет на масштаб противоречий внутри кабинета Асквита. Министры, выступавшие за ту или иную форму нейтралитета, угрожали выступить публично и подать в отставку, если правительство будет слепо настаивать на гарантиях союзникам по Антанте. 27 июля Льюис Харкорт, министр по делам колоний, похвастался, что эту позицию разделяют одиннадцать из девятнадцати членов правительства, образуя «партию мира, которая в случае необходимости сможет распустить кабинет в интересах нашего неучастия»⁴⁵.

В течение последующих семи дней выяснилось, что все это не более чем пустая болтовня. Великобритания объявила войну. Кабинет сохранился в целости. Почему это произошло? У Ньютона дана хронология событий, которые привели Великобританию к вовлечению в бойню, готовую вот-вот захлестнуть континент. Три породистые ищейки Асквита – Черчилль во главе, а за ним Холдейн и Грей – были заняты вынюхиванием наилучших путей, ведущих к войне, на которую кабинет еще не дал согласия.

Это история хитрых уловок и упреждающих решений. Черчилль, например, привел военно-морские силы в боевую готовность своим «приказом держаться твердо» от 26 июля, объявил об этом прессе на следующее утро и поставил кабинет перед свершившимся фактом. Он приказал Королевскому военно-морскому флоту занять боевые посты, вновь не посоветовавшись с кабинетом, – чтобы тот, как он выразился, по ошибке не расценил это как «провокационные действия».

Параллельно с этим кризис в отношениях четырех европейских держав – Франции, Германии, России и Австрии – двигался к точке невозврата. 29 июля Австрийская империя⁸⁸ объявила войну Сербии. Царская Россия при полной поддержке Франции объявила всеобщую мобилизацию, которая фактически уже скрыто началась четырьмя днями ранее. У немцев был союз с Австрией. Теперь они столкнулись с войной на два фронта. Они заранее готовились сражаться с Францией. Германское верховное командование предусматривало быстрое продвижение к Парижу через Бельгию. Но Россия представляла собой проблему – как в геополитическом, так и в военном смысле. Немецкий канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег – высокоинтеллектуальный государственный чиновник, происходивший из семьи ученых, и один из ближайших советников кайзера – рекомендовал пойти на уступки Великобритании, чтобы та сохранила нейтралитет. Было направлено следующее предложение: если Великобритания останется нейтральной, а Франция будет разбита, немцы не станут аннексировать никакие территории в Европе. Бельгия останется нетронутой, но Германии достанутся все заморские колонии Франции. Предложение было категорически отвергнуто Асквитом и Греем, которые не посчитали нужным отвлекать кабинет столь незначительными деталями. Предложение назвали «бесчестным», и дальше говорить было уже не о чем.

Но Грей слегка встревожился из-за того, что радикалы в кабинете могут поднять неподобающий шум: накануне войны это было бы крайне нежелательно. 31 июля, не посоветовавшись с коллегами, он отправил телеграммы в Париж и Берлин, требуя от обоих пообещать, что в случае войны нейтралитет Бельгии не будет нарушен. Германский посол в Лондоне встретился с Греем и задал ему неудобный вопрос: если Германия пообещает уважать бельгийский нейтралитет, а также не нарушать территориальную целостность Франции и ее колоний, то есть если она будет сражаться только на Восточном фронте, воздержится ли Великобритания от вступления в войну?⁸⁹

Гаситель фонарей ответил напрямик. Великобритания не останется нейтральной, даже если Германия не будет вторгаться в Бельгию и Францию. «В тот день, – писал Дуглас Ньютон, – до Берлина была доведена непреклонная позиция Великобритании: решение Германии уважать бельгийский нейтралитет не принесет ей самой ни уважения, ни пользы. В случае войны Великобритания, вероятно, все равно поспешит на помощь Франции и России»⁴⁶. На следующий день Грей пошел на попятную, проинформировав немцев, что Великобритания может остаться нейтральной в случае, если между Германией и Францией не будет боевых действий, а вся война, по сути, будет вестись на востоке. Французы были в ярости. Их позиция по Сербии часто оказывалась еще более воинственной, чем у русских. Георг V был возмущен. Грея вызвали во дворец и устроили головомойку, потребовав дезавуировать его послание, что он и сделал.

Между тем в тот же вечер, после дружеского ужина в компании Асквита и царского посла на Даунинг-стрит, Черчилль распорядился полностью мобилизовать резервы флота, практически не оставляя сомнений в том, что Великобритания готовится к войне. «Сообщническое» поведение Асквита за ужином было (совершенно верно) истолковано как согласие. Это шло вразрез с принятым ранее решением кабинета отказаться от такого рода действий. Но если и монарх, и премьер-министр решительно выступают за войну, зачем парламентской демократии беспокоиться о министрах или парламенте? Много написано об узости правящего в Германии круга, который придал политической системе страны институционально застывшую форму. Это было справедливо, но британская система, пусть и более эластичная с виду, также управлялась группой, которая принимала ключевые решения без каких-либо консультаций с предполагаемым источником демократической политической власти – палатой общин.

Через пару дней Грей сообщил палате общин, что в случае нарушения бельгийского нейтралитета у Великобритании не останется другого выхода, кроме как вмешаться. Судьбоносное решение о вступлении в войну было принято не на совещании кабинета и не в результате парламентского голосования. Большинство министров даже и мельком не взглянули на ультиматум, который был направлен Германии 4 августа, после того как ее войска пересекли бельгийскую границу. Точно так же никто не спросил их мнения при официальном объявлении войны, которое вскоре последовало. Это было решение, принятое под покровом тьмы на заседании Тайного совета, состоящего из трех пэров и монарха. Вот и вся парламентская демократия.

Большинство британских историков склонны преуменьшать значение этих дипломатических игр и кунштюков. Уже сам факт того, что приходилось прибегать к подобным хитростям, говорит о том, что антивоенная оппозиция внутри кабинета была отнюдь не надуманным препятствием. Партия войны была уверена, что добровольные отставки обрушат правительство и, как следствие, приведут к политическому хаосу в том случае, если оппозиция решит начать общенациональную политическую кампанию в поддержку своей точки зрения. Однако ж, задается вопросом Александер Зевин, насколько сильна была эта оппозиция в составе правительства либералов?

[Ф]актом остается то, что из одиннадцати министров, которые, по утверждению Харкорта, были решительно настроены против вмешательства, все, за исключением четверых, смирились с ним, а из этих четверых, подавших в отставку, двое вернулись после слезливых бесед с Асквитом, а двое других – биограф Гладстона Морли и Бёрнс, единственный рабочий в правительстве, – не издали ни единого писка возражения на публике. Их поведение было никак не связано с немецким вторжением в Бельгию. Все четыре прошения об отставке, отозванные или оставленные в силе, были протестом против поддержки Великобританией Антанты, начавшей действовать 2 августа, после того как Грей уговорил своих коллег пообещать Франции помощь британского флота в случае, если германский флот войдет в Ла-Манш, – решение, которое, по словам Бёрнса, «равносильно заявлению о том, что мы участвуем в этой войне». Но как только война была объявлена, антивоенная оппозиция мгновенно рассыпалась. Горстка радикальных депутатов-заднескамеечников выступила с критикой правительства, но никто не голосовал против предоставления ему военных кредитов⁴⁷.

Таким образом, война не имела практически никакого отношения к защите отважной Бельгии. Расчленение этой «доблестной» страны на самом деле стало бы огромной услугой для Центральной Африки и всего человечества. К 1914 г. ни у кого в Великобритании не было причин не знать о варварстве бельгийцев в Конго. Но в тот момент ни одна из готовившихся вступить в войну держав не осудила Леопольда II за устроенный им геноцид. Этого не сделали даже бельгийские социал-демократы, которые закрывали глаза на преступления империи до тех пор, пока те не оказались несовместимыми с претензиями на «белое пальто» европейской цивилизации.

Более серьезным, но от этого не менее ошибочным аргументом, которым оправдывали конфликт, было то, что германский милитаризм представлял собой угрозу этой самой цивилизации. Германию, которая была опаснее и безответственнее других европейских держав, необходимо было обуздать. Это была война во имя демократии: парламент против режима кайзера. Ни Великобритания, ни Германия не были подлинно демократическими странами: право голосовать на выборах и там и там было ограничено; но если проанализировать различия в политической культуре и интеллектуальном разнообразии, вывод будет однозначен: Германия находилась впереди по обоим пунктам.

Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) была основала в 1875 г., через четыре года после предоставления Бисмарком всеобщего избирательного права для мужчин. Лейбористская партия в Великобритании была основана в 1900 г., а согласие на неограниченное избирательное право для взрослых мужчин будет дано лишь в 1918 г. К 1914 г. германская СДПГ насчитывала чуть более миллиона членов. Лейбористам еще только предстояло стать массовой партией, и большинство рабочих еще несколько десятилетий после «Великой войны» будут, как и прежде, выбирать между либералами и тори⁴⁸. Уже к 1890 г. СДПГ стала крупнейшей партией Германии, завоевав 110 мест в рейхстаге. Благодаря этим успехам структура СДПГ, ее пропаганда и ее лидеры – в частности Карл Каутский и Август Бебель – стали образцом для всего континента, включая оба крыла российской социал-демократии. Великобритания была отрезана от этих прогрессивных процессов.

И все же никакие социал-демократы – ни передовые, ни плетущиеся в хвосте – не смогли предотвратить стремительное сползание к войне. Все было готово для начала массовых убийств на полях Западной Европы. В 1961 г. Алан Кларк, ставший в дальнейшем депутатом парламента от консерваторов, выдвинул резкое обвинение в адрес партии войны в своей книге «Ослы» (The Donkeys). Название книги было навеяно следующим диалогом двух немецких генералов:

Людендорф: Англичане сражаются как львы.

Гофман: Как мы знаем, этими львами руководят ослы.

Кларк точно обозначил масштаб катастрофы: бойня – в промышленных масштабах – британской армии при Нёв-Шапель, при Лоосе и во «2-й битве при Ипре» в 1915 г. За первые два часа одной только битвы при Лоосе погибло больше британских солдат, чем потеряли обе стороны во время высадки в Нормандии в 1944 г. Кларк обвинял ослов – и в частности верховного осла генерала Дугласа Хейга, командующего Западным фронтом, – в преступном небрежении к своим обязанностям.