Read the book: «Лики Богов. Война с чёрным драконом»

Дракон

Плотная, непроглядная завеса звёздной пыли, оседая, тяжёлым одеялом легла на раскалённый шар, обволакивая его, словно перламутр песчинку в тесной раковине моллюска. Разрастаясь, каменея, кокон скрывал жар тяжёлой жемчужины, заточал её мощь в прожорливом чреве. Последняя искра раскалённого шара тонкой лентой легла на безжизненную твердь. Извиваясь, ворочаясь в пыли, старалась достать до материнского жара, но тщетно. Мелкие камни липли к огненному тельцу, чешуёй скрывая золотую кожу, превращая искру в иное существо. Становясь всё больше и больше, пожирая тлен умерших звёзд, оно поднялось над клубящимся хаосом, вскинуло могучую голову. Острые когти впились в землю, пламя вырвалось из пасти. От ударов хвоста затрещала кора кокона, рождая ущелья и горы, овраги и холмы. Жар дыхания существа впился в безжизненный холод пустоты, обращаясь серо-голубой дымкой, окружил кокон. Ткнувшись широкой мордой в рваные лоскуты облаков, существо зарычало, и рык его раскатился громом. Косая молния ударила в ветвистые рога гиганта, освещая рождение нового мира. Холодные капли сорвались с потемневшей бездны, застучали по извивающемуся красному телу, стекли по длинному хвосту, расползлись по сухой тверди. Могучими реками обратился нескончаемый ливень, морями разлился у лап существа. Неиссякаемый свет его широко распахнутых глаз озарил мир, обогрел, породил жизнь.

Свернувшись клубком, гигант залюбовался своим творением. Оно дышало вместе с ним, повиновалось его воле. Лишь стоило опуститься чешуйчатым векам, как наступала тьма, стоило существу дунуть – мир сковывал хлад, и лишь крошечной искры его пламени было достаточно, чтобы вновь зацвели луга. Он никогда не спит, он видит всё, и имя ему – Дракон. Величественное проявление Божественной силы, всемогущий змей, неиссякаемый источник мудрости, застыв в мотивах огромной картины, покрывающей стену императорского зала, по сей день вселял трепет в сердца смотрящих.

Дрожащей рукой убрав седую прядку с лица, император вновь всмотрелся в красно-коричневое тело дракона, в грозовые тучи над ним – трепетный, величественный момент рождения мира, коим видел его художник. Лучшие мастера Аримии* несколько лет создавали эту фреску, украшая тронный зал.

— Мой господин, — детский голос вырвал старца из раздумий, — вы не договорили.

Посмотрев на мальчика, сидящего подле каменных ступеней, ведущих к трону, Ши-цзун тепло улыбнулся. В этом ребёнке узнавались черты его сына, драгоценного, любимого чада, гордости и опоры. Мальчик сидел на шёлковой подушечке, едва касаясь пальчиками низенького столика. Занеся тонкую кисточку над пергаментом, он внимательно смотрел на деда, ожидая продолжения рассказа.

— Я говорил о том, что Дракон – есть символ доброго начала Ян* и нашего народа.

— Какой именно дракон? — изумился мальчик. — Их же так много.

— Да, Вэньшуну, много, — кивнул император, всматриваясь в озадаченное личико внука. — Но всё начинается с чего-то одного, кто-то должен стать первым или что-то. Сквозь облака должен пробиться первый луч солнца, чтобы вспыхнул рассвет; с первой капли начинается дождь; с первого бутона расцветает вишня. Так и Великий Дракон был первым, кто породил жизнь. Девять его сыновей управляют всем сущим, помогают Богам, откликаются на наши мольбы Напиши иероглиф Лун*.

Кивнув, мальчик старательно вывел первую линию, обмакнув кончик кисти в чернила, принялся за вторую. Император наблюдал за ним, и сердце сковывала грусть. Четыре года душу терзала боль, боль утраты. Попытка отвоевать у Тархтарии* свои земли обернулась смертью единственного сына, будущего императора, защитника Аримии. Ничто не могло сравниться с этой болью, и время отказывалось исцелять безутешного родителя. Выжившие ратники рассказывали императору, что сын его принял смерть от воина небывалой силы. Говорили, что он не был человеком, что всеми чертами напоминал Белых Богов, упоминания о которых сохранили древние тексты. Огромен, широкоплеч, бел лицом, неустрашим – этот воин не знал пощады, его не брали ни аримийские мечи, ни стрелы. Имя воина иглой впилось в сердце императора – Аким. Забрав жизнь наследника аримийского трона, Аким обратил войско в бегство, уселся у границ, подпирая бок старому императору, – очередная война с Тархтарией обернулась прахом. Ши-цзун потерял счёт этим войнам. Восемнадцать лет назад победа уже лежала в его руках. Тархтария воевала на два фронта – с ним и Византией. Казалось, вот-вот заветные земли перейдут во власть Аримии, но правитель Византии заключил с Тархтарским князем мир. Тогда Святозар-Солнце собрал все силы Тархтарии и разбил войска Ши-цзуна. Эта война истощила Аримию, отозвалась голодом и мором. Теперь, после повторного поражения, после смерти сына, император не спешил бросать всю мощь государства на несговорчивого соседа. Ши-цзун ждал, понимая, что это лишь начало великого горя.

Опасения мудрого правителя сбылись в полной мере: стоило аримийским княжествам восстановить силы, как вспыхнули восстания. Никто не хотел подчиняться старому императору, не имеющему наследника. Династии сталкивались лбами, топя в крови целые деревни. Подавляя мятеж за мятежом, Ши-цзун понимал, что скоро династии, устав понапрасну душить друг друга, объединятся против него. Нужна война, война с внешним противником, победоносная война, которая принесёт плодородные земли, славу императору. А ещё на войне можно будет показать войску внука, представить их будущего предводителя. Вновь посмотрев на ребёнка, Ши-цзун вздохнул – мальчик ещё мал, ему только исполнилось восемь, и ничем, кроме величественного имени, он не обладает. Но иного выбора у императора нет, и он должен всё продумать на этот раз.

— Повелитель, — пролепетал мальчик, — я написал иероглиф.

— Да, теперь всё верно, — одобрительно кивнул дед. — Ты прилежно занимался и можешь немного отдохнуть, прогуляться в саду, например.

Выпрямившись, мальчик поклонился императору, несмело взглянул в его глаза:

— А вы не желаете прогуляться со мной?

— Ах, как бы я хотел, — рассмеялся старик, — но у меня ещё есть дела. Стража, сопроводите принца.

Двое воинов, чеканя шаг, подошли к наследному принцу, низко поклонились. Вэньшуну улыбнулся деду и, не сумев ограничиться придворным этикетом в виде поклона, сжал морщинистую руку императора. Ши-цзун поцеловал мальчика в лоб – то, чего не позволял себе в молодости по отношению к сыну, сейчас рвалось из глубин души к внуку. Единственное, что осталось у старика, пусть и владыки обширных земель, но всё же живого человека, прошедшего через боль и страдания, желавшего дарить своё тепло тому, кто так этого желает.

Стражи распахнули массивные двери, учителя и няньки тут же отделились от стен, кланяясь, поспешили за наследным принцем. Оставшись в одиночестве, император окинул усталым взглядом великолепие зала – массивные колонны красными великанами тянулись к узорчатому потолку. В резном творении мастеров оживали древние легенды, яркими красками шелестели леса, журчали реки, золотые драконы вились по резным балкам, отражаясь в чёрном глянце мраморного пола. За каждой деталью крылась кропотливая работа человеческих рук, трепет души художника, уважение и любовь к истории аримийского народа. Ши-цзун помнил как, будучи отроком, восторженно часами рассматривал убранство этого зала, гладил широкие, но при этом очень хрупкие бока ваз, шёлк настенных полотен, хранящих застывшие в масляных красках мгновения прошлого. А через годы вот так же по этому залу ходил его сын, осторожно поднимаясь по ступенчатым мостикам к императорскому трону. Сердце вновь болезненно сжалось. Чем-то прогневав Богов, Ши-цзун не смог обрести спокойную старость. Застыв в нескончаемом противостоянии, он шёл дальше, не зная жалости ни к себе, ни к другим.

Массивные двери вновь отворились, явив обеспокоенное лицо слуги. Опустившись на колени, не смея поднять головы, он сомкнул перед лицом ладони, торопливо заговорил:

— Повелитель, генерал Мун велел доложить, что исполнил Вашу волю и доставил то, о чём Вы его просили.

— Пусть войдёт, — властно сказал Ши-цзун, умело скрывая волнение.

Мужчина спешно поднялся, заторопился к распахнутым дверям. Тревога сотрясала грудь императора, сердце учащённо билось от предвкушения долгожданной встречи. Закрыв глаза, император глубоко вдохнул, сжал расшитый край шёлкового одеяния. Длинный выдох. Время тянулось, испытывая терпение, даже эхо стихло, перестав доносить звук отдаляющихся шагов слуги. Тишина, ничего боле.

Первое, что почувствовал Ши-цзун – холод. Он касался лица, стекал на плечи, сковывал пальцы. Не смея поднять веки, император вслушался в тишину – ничего, лишь едва различимое шуршание тяжёлой ткани. Он здесь. Тот, кого искали самые преданные люди, искуснейшие воины, хитрейшие разведчики, теперь он здесь. Но грядущий разговор не для чужих ушей, а посему Ши-цзун ждал, оставаясь неподвижным. Глухой стук сомкнувшихся дверей возвестил о том, что император с гостем остались наедине. Открыв глаза, Ши-цзун всмотрелся в скрытую плащом фигуру. Глубокий капюшон скрывал лицо гостя, кисти утопали в широких рукавах.

— Этот генерал Мун очень умён, — прозвучал хриплый голос прибывшего, — даже не стал заходить в зал, отправил меня одного.

— Он знает, что ты не сделаешь мне ничего плохого, — безразлично сказал император.

— Конечно, — глухо рассмеялся гость, — упади волос с твоей головы, и моя жизнь оборвётся.

— Однако, — прищурившись, ухмыльнулся Ши-цзун, — тебе удалось избежать смерти тридцать лет назад И хоть мы с тобой старинные «друзья», это не даёт тебе права разговаривать со мной из недр капюшона.

Гость медленно поднял руки, потянувшись к лицу. Рукава сползли с предплечий, явив изображение извилистого тела чёрного дракона. Опустив капюшон, мужчина посмотрел на владыку. Ши-цзун много повидал на своём веку, добился уважения и почитания подданных, а закалённый битвами и болью утрат дух был непоколебим. Но даже ему, императору могущественной Аримии, было трудно выдерживать этот демонический, граничащий с безумием взгляд. Выцветшие глаза, настолько блёклые, что лишь слабый серо-коричневый оттенок позволял отличить радужку от белка. Потрескавшиеся тонкие губы изгибались в нескрываемой усмешке; костлявые пальцы то ли содрогались в нервной судороге, то ли выводили в воздухе тайные знаки.

— Простите, мой господин, — учтиво поклонился мужчина, являя плешь на темени, — за тридцать лет скитаний я отвык от общения и манер.

— Расскажи, Лунвэй, как тебе удалось бежать тогда? — спросил владыка. — Как ты один смог убить семерых лучших воинов моей стражи?

Проведя рукой по собранным в косу седым волосам, гость улыбнулся, вспоминая переломный момент прошлого.

— Я поработил их разум, заставил убить друг друга, — ответил Лунвэй и, почесав тонюсенькую бородку, добавил: — Но это отняло у меня все силы. Затерявшись в лесной глуши, я даже умер Странствовал меж мирами. Ты вёл столько сражений, что убиенные воины толпами шли к предкам, даже не понимая, что мертвы. Они стали лёгкой добычей для меня. Напитавшись силой этих душ, я вернулся обратно. Никто не знал о том, что я жив, никто не видел меня.

— Как же Мун нашёл тебя? — хмыкнул император, потерев морщинистый лоб.

— Духи сказали, что ты ищешь меня, что можешь дать мне то, чего хочу. Тогда я сам нашёл твоего генерала.

— Знаешь, зачем я послал за тобой? — подавшись вперёд, спросил Ши-цзун. Гость лишь пожал плечами в ответ, тогда владыка продолжил: — Я хочу, чтобы ты забрал душу одного человека. Тархтарского воина.

— Того, что убил твоего сына? — непринуждённо бросил колдун, изогнув широкую, пучками топорщащуюся бровь. — Ты слишком мудр, чтобы следовать за слепой местью.

— Святозар испустил дух месяц назад, — изменившимся голосом продолжил император, — его воевода, хоть и селён, но всё же стар. Он также стар, как и мы с тобой, но одно его имя вселяет в тархтарских воинов небывалую силу и веру в победу. Лиши их этой веры, Лунвэй.

— Может, это и подвластно мне, — пряча татуированные кисти под рукавами, заговорил колдун, — но что получу я взамен?

— Тебя же привели духи, — откинувшись на спинку трона, ухмыльнулся владыка, — сказали, что дам тебе чего захочешь. Так проси.

Блёклые глаза заискрились безумием, кривая улыбка исказила худощавое лицо. Сделав два шага к ступенчатым мостикам, ведущим к трону, колдун зашептал:

— Пусти меня к пирамидам, позволь мне делать с ними что захочу.

— К усыпальницам Белых Богов? — искренне удивился правитель. — Ты веришь в россказни полоумных старцев? Веришь в то, что там лежат останки северных мудрецов, даровавших нашему народу ремёсла?

— Какая разница, во что я верю? — скривился Лунвэй. — Отдай мне их и забудь про меня ещё на тридцать лет.

— Эти земли уже восемнадцать лет принадлежат Тархтарии

— Но ты же намерен не только вернуть все утраченные земли, но и захватить новые, — перебил его колдун, скалясь от предвкушения.

Ши-цзун провёл рукой по длинным усам, задумчиво сжал ухоженную бороду.

— Сможешь убить тархтарского воеводу, получишь свои пирамиды. Делай там что хочешь, хоть живи в них.

— Мне нужна капля крови твоего врага, — улыбаясь, прохрипел колдун.

_________________________________________

Аримия* - Китай.

Ян* - иероглиф, обозначающий разделение двух противоположных свойств.

Великая Тархтария* - земля Тарха и Тары – огромная страна в Азии, охватывающая территории Западной и Восточной Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии, нынешних Монголии, Китая, большей части Индии и др. стран, части Северной Америки, современных Аляски и Калифорнии.

Лун* - дракон.

Граница

Топот копыт тонул в вязкой земляной жиже. Взмыленный конь мчался по заросшему полю, вырывая клочья прошлогодней травы. Смоляная грива развивалась по ветру, солнечные лучи скользили по покатым бокам. Широкие ладони сжимали поводья, всадник пригибался к конской шее, шептал что-то еле слышно. Вот-вот должны показаться угрюмые стены острога, суровые башни с узкими бойницами. Времени было мало. О его визите в острог никто не мог знать. Но отчего тогда чувство преследования не оставляло могучего воина? Не оставляло ни на минуту, заставляя гнать коня во весь опор.

Тень промелькнула в боковом зрении, канула и возникла вновь. Всадник выпрямился в седле, натянул поводья, замедляя бег. Чёрный ворон кружил над ним. Тень широких крыльев скользила по сухой траве, становясь всё больше и больше. Птица грациозно опустилась на валун, поскребла когтями. Всадник натянул поводья, заставив коня остановиться. Скакун был рад небольшой передышке. Воин смотрел на ворона, хмурил косматые брови. Ворон наклонил голову, приоткрыл клюв, словно смеясь над всадником.

— Каркун? — пробасил воин.

Ворон расправил крылья, отчего стал казаться громадным, затанцевал на камне, заговорил:

— Каркун – мудрая птица, мудрррая!

Всадник нервно сглотнул, тыльной стороной кисти вытер пот с висков.

— Не говори ей, что видел меня, — прохрипел воин.

— Я нашёл тебя, Велибор, — танцевал ворон, клацая когтями по камню. — Каркун – мудрая птица.

Велибор сорвал с руки перчатку, бросил в ворона:

— Лети отседова, навье отродье!

Каркун поднялся в воздух, издавая звуки, похожие на смех. Покрутился над всадником и спикировал, точно коршун. Уклонившись, Велибор почувствовал касание крыла к шее и боль – ворон вырвал несколько седеющих волос.

— Ах, ты, Лешего сын! — гаркнул Велибор. — Не смей обо мне Роде сказать!

Ворон поднялся ввысь и канул в небе, оставив лишь смоляное перо в конской гриве. Велибор понимал, что если ворон здесь, то и ОНА рядом. Сжав перо, воин выругался, сунул его в седельную суму и выслал коня вперёд. Времени мало.

***

— Шире шаг, резче удар! — гремел громовой глас воеводы. — Олех, думаешь, раз ты лучник, меч тебе без надобности? Что ты машешь им, аки палкой?!

— Да, батый*! — гаркнул дружинник, выбрасывая клинок в воображаемого противника. Исходя потом, он пытался придать атаке скорость, чувствуя на себе испепеляющий взор воеводы.

Этот взгляд чувствовали все, уважали, любили и страшились. Стараясь изо всех сил, дружинники оттачивали мастерство, не зная усталости.

— Довольно, — вздохнул воевода, — разбиться по парам.

Поднявшись с бревна, неохотно покинув тень раскидистых елей, он подошёл к подопечным. Воевода казался огромным – выше любого из дружинников на две головы, непомерно широк в плечах. Поседевшие волосы широкими волнами поблёскивали в лучах солнца, длинные усы переходили в бороду, скрывающую шею. Этот витязь уж встретил своё шестьдесят восьмое лето, но меча из рук не выпустил. Устрашающий врагов, почитаемый соратниками, возвеличенный бесчисленными сражениями, ставший любимцем тархтарских былин – Аким Абатурович. Ученики смотрели на него с нескрываемым восхищением, ловили каждый его взгляд, каждый жест. Попасть в дружину Акима-Горы мечтал каждый, но вот пройти испытания могли лишь единицы. Уперев широченные кулаки в бока, Аким кивнул. Скрежет мечей о щиты, позвякивание кольчуг вновь пронзили воздух. Воевода наблюдал за каждым, подмечал любую мелочь.

— Батый, — голос за спиной отвлёк Акима от жаркой схватки.

— Чего тебе? — пробурчал он, не оборачиваясь.

— Всадник приближается к острогу, знамени у него нет.

— Один? — вздохнул воевода.

— Да, батый.

— Тогда чего ты донимаешь меня? — взмахнул руками Аким. — Один в острог не полезет с дурными намереньями, а коли полезет, то не в лоб в свете дня. Впускай давай!

Дружинник бросился к вратам, навалился с сослуживцами на засовы. Массивные створки медленно отворились, впуская путника. Вороной конь ворвался на широкую площадь, поднимая клубы пыли. Тяжело дыша, скакун замер, повинуясь хозяину. Спешившись, путник стремительно направился к воеводе, попутно сбрасывая капюшон улепленного грязью плаща.

— Велибор, — широко улыбнулся Аким, раскрывая объятия. Этого человека он очень хорошо знал и очень давно не видел, отчего встреча была ещё приятнее.

Светловолосый воин обнял воеводу, похлопал по широкой спине. Отстранившись, смерил Акима взглядом:

— Лета проходят, батый, а я всё так же чувствую себя дитём малым рядом с тобой.

— Ха! — ухмыльнулся Аким, глядя сверху вниз. — Во власах твоих уж серебро блестит, скоро, аки я, седым станешь, какое ж ты дитя? Проведать меня решил? Похвально. Рад я тебе, Велибор.

— Из Кинсая* к тебе прибыл, торговые лодьи сопровождал. Вот, оставил дружину там, а сам решил до тебя добраться, посмотреть, жив ли ты.

Аким вновь рассмеялся, ударив гостя по плечу. Обернувшись к подопечным, махнул старшему дружиннику:

— Рагдай, погоняй-ка их аки следует, до седьмого пота!

— Как скажешь, батый! Покамест земля из-под ног не уйдёт, — ухмыльнулся тот, проведя шершавой ладонью по лысой голове.

Аким сжал плечо гостя, пригласительным жестом указал на избу вдали:

— Идём, расскажешь, что в мире творится. Демира давно видел?

— В Византии сын твой, — пригладив усы, ответил Велибор.

— Как в Византии?

— Ну, сперва он с лодьями торговыми в Тархтарию Вольную* отбыл. Да как оказалось, вовремя очень, ибо кочевники измучили уж земли те…

— Ох, ну что за напасть на земли Вольные? — фыркнул Аким, взмахнув руками. — Без малого четыре лета назад гнали мы погань кочевую с Тагуровых степей. Крови сколько пролили, младой крови!

Велибор, вспомнив минувшие битвы, лукаво прищурился:

— Ага, токмо младую кровь Маренушка* не испугала. Вспомни, батый, как старшой внук твой на воеводу ногайского* кинулся. До сих пор понять не могу, то глупость им двигала али храбрость да преданность заветам предков?

Аким передернул плечами, нахмурился, окунувшись в тревоги пережитого. Взглянув на ухмыляющегося ученика, ударил по плечу, отчего тот невольно подался вперёд.

— Дабы щенку, едва шестнадцатое лето разменявшему, на чужого воеводу броситься, одной глупости мало, — рассмеялся старый витязь. — Ты вспомни, Велибор, Влуцек ведь стал с ордой* своей Кушаньские* селения грабить, мало было ему злата Тагуровского. Ждали мы того? Нет. Посему в дозорах молодчиков оставили, кои токмо в дружину старшую вошли. Им бы струсить от одного токмо вида ногайских ордынцев, а Баровит возьми да грудью за мирян встань. Как же то глупостью назвать?

— Мда, — почесав бороду, кивнул Велибор, — там уж меньшой брат к нему подоспел, остальные тревогу забили… Помню, Демир на звук рога со всех ног мчался.

— Не он один, — буркнул Аким. — Покамест ты молод, иное ценишь. Себя показать стремишься, о братьях тревожишься. Опосле в дружину лучших воинов набираешь, младых учишь. А теперича знаешь, чего боюсь?

— Кто? Ты? — не веря, ухмыльнулся гость.

— Каждый боится чего-то. Я страшусь того, что земли эти без защиты останутся. Уйду я в Навь*, кто на место моё встанет? Посему полжизни смену себе готовил. Вот ты – мой ученик – воеводой Тангута* стал, постоишь за земли те. Сын мой Камул хранит, дочь названная – Родушка ненаглядная – по всем землям Тарха да Тары* прошла, сколько бед от мирян отвела. Вы отрада моя, мой покой. А дальше что? Рода была здесь прошлым летом, в Аркону направляясь, заглянула мимоходом. Красна*, величава, сила в руках её та же, да токмо мелкой сетью по ланитам* морщинки тянутся, серебро в косах проблёскивает. То же серебро в твоих власах вижу, думается мне, Демир не лучше вашего сохранился. Кто ж заместо вас встанет? Кто, Велибор? Верю, что старшой сын Демиров, тот самый бесстрашный али, аки ты сказал, глупый щенок, взрастет в витязя, коий возвеличит имя своё пуще мого. Во внуков своих верю – защитят землю родимую. А вот тебе за себя оставить некого. Так оно, Велибор?

— Мне Боги сыновей не дали, — нахмурился гость, — в дочерях моих витязей не узрели. А ученик у меня толковый есть – Злат. Ему Тангут вверю.

Остановившись у крылечка избы, Велибор задумался, помялся, словно не решаясь спросить о чём-то.

— Про Роду я тебе опосле расскажу, — догадался Аким, — ты сперва про Демира доскажи.

— А, да, — улыбнулся воевода Тангута, — так вот, вчера в Кинсай вольные* купцы прибыли, рассказали, что сын твой с лодьями торговыми в Кушанию прибыл, мимоходом подсобил князю Тагуру кочевников прогнать да остался чуток погостить. А туда уж вскоре приплыл посол византийский с мольбой императорской. Досаждают их землям арабы, спасу нет. Вот Демир, то ли не сумев мимо беды людской пройти, то ли поразмыслив, что греческое злато лишним камулской* дружине не будет, отплыл в Византию.

— Во дела. А догадается ли чадо драгоценное к отцу родному на пути обратном наведаться? — усмехнулся воевода. — Чай, три лета уж не виделись.

— Велю дружиннику свому в остроге у Невера* его дождаться, наказ твой передать, — кивнул Велибор.

Аким лишь улыбнулся в ответ, толкнув дверь, пропустил гостя в своё жилище.

***

Широченной тропой, мерцая в солнечном свете, раскинулся пролив, проложив тысячам кораблей путь из Русского моря в Мраморное. На его берегах развернулись малые селения, грады и крепости с грозными башнями. Но самым величественным творением человеческих рук был Константинополь. Звон колоколов, музыка и голоса наполняли неприступную крепость; корабли разных мастей заходили в порт, свозя в богатейший город всевозможные товары. А за пределами Константинополя пёстрым покрывалом развернулись луга и деревушки, плодородные поля, сочные пастбища. Благословенная земля, прекрасная природа, многим был лаком этот край, а посему беда не проходила мимо.

Восстания, мятежи, бунты, словно свирепый шторм, рвали спокойную жизнь Византии. Тяжёлая рука императорского войска унимала пыл стремящихся к власти, затягивала путы желавших независимости. Гражданские войны отнимали силы, плодили врагов. Несколько лет мира могли бы укрепить власть императора, но злые соседи, чуя ослабление империи, мучали эти земли дерзкими набегами, нескончаемой ненавистью. Разместив большие силы на границах империи, Василий – владыка благословенной земли – оставил менее защищённым сердце страны, уповая на неприступность крепостей. Беда всегда находит брешь, вот и сейчас тысячи мирян всматривались в рвущийся в небо дым – ничего не останется после арабов, ни домов, ни полей, ни скота.

Сколько ещё эти ненасытные воины будут осаждать город? Сколько измучают народа, не успевшего укрыться за стенами крепостей? Ходили слухи, что император отправил посла к тархтарам – варварам* с обширных земель, непобедимым воинам, безжалостным завоевателям.

Люди боялись. Боялись, что, прогнав одних, обретут гнев других. Тархтары всегда требовали высокой платы, торговых привилегий и нередко напоследок венчали своё отбытие грабежами. Хотя, как повезёт. Те, что жили южнее, грабили всегда; те, что на севере, между Аримией и Ледяным морем, – принимали награду и уплывали, не задерживаясь понапрасну. Но разве ж успеет посол добраться до тех холодных краёв? Нет, снова приведёт малотархтарское* войско, снова князь их – Заремир Святозарович – отпустит дружинников погулять по византийским землям. Страх сжимал сердца уставших от войн людей, холодил кровь, порождал отчаяние. Лишь взывая к Христу, греки обретали надежду под расписными сводами храмов. И Спаситель слышал их, волею своей направляя на помощь надёжного союзника.

По безлюдному порту, успев хлебнуть греческого вина, шёл небольшой отряд арабов. Таща мешки с награбленным, мужчины говорили о чём-то, посмеивались. Их уже ждали соратники, приготовив корабль к отплыву. Увидев расправленные косые паруса, воины ускорились. Мешки со звоном повалились на палубу под одобрительные возгласы моряков.

Богатая добыча, несомненно, порадует халифа*, а милость правителя ещё никому не была лишней. Пусть корабль отправляется к родным краям, а войско ещё «погостит» на византийских землях. Моряки толкались, опуская мешки в трюм, места становилось всё меньше. Один из мужчин ударил соратника по плечу, указал наверх, повелевая подняться на палубу. Юноша, недовольно бурча, выбрался из тёмного помещения. Дневной свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Девичий силуэт шуткой теней возник перед ним; моряк потёр веки, вновь уставился на мираж. Златовласая девушка сидела у борта, возле наваленных тюков; вытащив из мешка красный шёлк, расправляла на коленях. Невнятно пробубнив что-то старшим соратникам, юноша направился к ней.

— Мы что, и рабов повезём?! — крикнул он откупоривающим очередной бочонок вина воинам. Те не сразу обратили на него внимание, медленно осознавая суть его вопроса.

Подойдя ближе, юноша заметил, что льняная рубаха прилипла к девичьему телу, крошечные капли стекают по широкой косе. Остановившись, он посмотрел на «пленницу» сверху вниз – нежные черты, светлая кожа, большие голубые глаза… слишком спокойный взгляд. Словно прочтя его догадки, девушка резко откинула шёлк, остриё сабли вырвалось из-под красного полотна, с хрустом вошло в тело. Хрипя, моряк повалился на палубу, забил ногами по высмоленным доскам. На его крик уже выскочили из трюма соратники; воины, бросив бочонок, ринулись к кораблю.

Выхватив из ножен вторую саблю, девушка отразила вражеский выпад, пригнулась, пропустив над собой клинок. Оттолкнув одного ногой, остановила саблю второго, вывернувшись, рассекла елманью* его шею. Перепрыгнув через бьющегося в агонии соратника, здоровяк замахнулся на незнакомку топором, но сразу же замер, непроизвольно схватившись за стрелу в виске. Девушка бросилась к носу корабля, слыша, как обмякшее тело рухнуло на палубу. Преследовавших её моряков одного за другим настигали стрелы, меткий хранитель уравнивал силы. Резко обернувшись, златовласая остановила меч араба, второй саблей атаковала его торс. Моряк резко отскочил, вновь изогнулся в выпаде. Девушка отразила удар, вращая сабли, ринулась на него. Мужчина пятился, едва успевая отводить атаки незнакомки; не понимая, куда делись сухопутные соратники, пытался осмотреться, но свистящие лезвия не давали такой возможности. Запнувшись о чью-то ногу, он рухнул на безжизненные тела товарищей, в отчаянной попытке выжить выставил перед собой меч. Лезвие противно заскрежетало по клинку; давя на рукоять, девушка нависла над соперником и, не упуская момента замешательства, вонзила вторую саблю в его тело. Небрежно обтерев оружие о штанину, она подбежала к носу корабля – два широкоплечих воина бились с арабами. Сердце сжалось, потянуло вниз. Девушка бросилась к ним, в самую гущу неравного боя.

Тяжеленный меч вращался в крепких ладонях, словно пёрышко; стальные пластины, покрывающие грудь, слепили глаза. Вино гуляло по венам арабов, добавляя смелости, замедляя реакцию. Они втроём бросались на противника, но тут же отступали, лишь стоило тархтарской стали пронестись мимо их лиц.

Подмигнув друзьям, арабский воин вытянулся в выпаде; второй, пригнувшись, – выскочил из-за его спины, желая застать соперника врасплох. Но тархтарин ловко увернулся, отразил коварную атаку. Меч с силой ударил по арабскому клинку, отчего оружие вылетело из ладони. Не успев отскочить, обезоруженный воин ощутил, как широченная лапища сжимает его шею, лишает воздуха. Тархтарин, не отпуская пленника, скрестил клинки с очередным противником, ногой оттолкнул его от себя. Третий попятился, напружинился для атаки, но тут полузадушенный соратник, хрипя, полетел в него. Непроизвольно схватив товарища, араб повалился на землю, не успев сообразить что-либо, увидел перед собой сверкающий шлем и холодный, безразличный взгляд светло-карих глаз.

Меч снёс головы обоим, едва слышно свиснув в воздухе. Занеся клинок за спину, воин отразил атаку – араб, стоящий за его спиной, рычал, исходя ненавистью, желая отомстить за павших соратников. Шагнув назад, он бросил в лицо тархтарина сухую землю и мгновенно атаковал. Тархтарин, зажмурившись, увернулся – лезвие лязгнуло о кольчугу, смазанный удар пришёлся на рёбра, отозвавшись болью. Схватив руку атакующего, тархтарин вонзил меч в его горло. Сбросив содрогающееся тело, сорвал с пояса флягу, бегло промыл глаза. Опустошённая тара глухо ударилась о землю; провернув тяжёлый клинок, воин зашагал к шипящему клубку сцепившихся противников.

Арабы, рыча, окружили второго дружинника. Слыша крики товарищей, они понимали, что совсем скоро получат удар в спину, поэтому сжимали кольцо. Окружённый ими воин был настоящей громадиной, да ещё и вращал в руках мечи. Один его вид внушал страх, но о бегстве не было и мысли. Питаемые вином и злостью, двое ринулись на тархтарина, отвлекая внимание на себя. Сабли с противным скрежетом поползли по покрытым рунами клинкам. Арабы наваливались на массивные мечи, впиваясь яростными взорами в серые глаза незнакомца. В этот миг ещё двое, вылетев из-за их спин, направили клинки в голову витязя. Но тот резко скрутился ежом, подставив под удар закреплённый на спине щит. Потеряв равновесие, арабы повалились на землю; тархтарин, не мешкая, снёс им головы, развернувшись, атаковал остальных. Мечи шипели, лязгали о сабли и стальные пластины панцирей; тархтарин отбрасывал от себя пьяных арабов, словно щенков, норовящих ухватить за штанину. Непомерно широк и силён, он воспринимался помутнённым алкоголем разумом и не человеком вовсе.

Резко размахнувшись, витязь атаковал соперника, тот выставил саблю, пытаясь отвести удар. Пронзительный звон, блеск и резко утратившая в весе сабля – араб непонимающе уставился на обломок своего клинка, выхватил из ножен кинжал и замер, чувствуя острую боль, сковавшую горло. Горячая кровь стремительно пропитывала кафтан, страх сковывал сердце. Сжав рассечённую шею, он сделал шаг к отвернувшемуся врагу, выставил кинжал для атаки. Что-то круглое резко ударило в грудь, заставив осесть на землю – голова товарища лежала у его ног. Это было последним, что он видел.

Закрутив мечи, витязь попятился, пытаясь осмотреться. Арабы боялись растянуться в кольцо, ведь их осталось мало, и жались друг к другу, думая, как же одолеть соперника. Заметив на его лице улыбку, воины насторожились, остановились. Тяжёлая ладонь легла на плечо одного из них, сжала до хруста и отбросила в сторону.

Обернувшись, воины ахнули – ещё один такой же громадный витязь заносил над ними меч. Остатки смелости улетучились вместе с хмелем, воины с криками бросились врассыпную.

— Волот, не упусти их! — крикнул кареглазый, пускаясь в погоню.

Волот лишь ухмыльнулся в ответ, перехватив меч, бросил его в беглеца, второй меч – в следующего; резко выхватив сакс* из ножен, поразил третьего. Арабы корчились от боли, впиваясь пальцами в дорожный камень – броня уберегла от мгновенной смерти, но всё же впустила тархтарскую сталь в тело. Волот подошёл к первому, обхватил черен* торчащего из спины меча и надавил, оборвав мучения поверженного. Высвободив меч, направился к следующему. Оглянувшись, крикнул:

— У тебя все, Баровит?

Но дружинник скрылся из виду, и это настораживало.

***

В два шага настигнув одного из беглецов, Баровит снёс ему голову, бросился за вторым, но тот успел пролезть под разрушенным основанием каменного забора.

— Радмила, нагони его! — крикнул витязь, взглянув на крышу дома. Приглушённый стук и срывающаяся с крыши черепица стали ему ответом. Незримый соратник отправился на поиски беглеца.

Баровит осмотрелся – трое арабов бежали вдоль пристани в сторону торговых площадей; витязь бросился следом. Воины хотели было разделиться, но увидав узкую улочку, ринулись к ней, желая заманить противника в ловушку.

Понимая, куда его ведут, Баровит ускорился; вытянув руку, ухватил араба за ворот кольчуги, резко отбросил за спину. Несчастный повалился на дорогу, с грохотом покатился по мостовой. Витязь вошёл в жерло западни, всмотрелся в ухмыляющиеся лица соперников. Арабы выхватили кинжалы, предвкушая победу, бросились на тархтарина. Баровит уклонился от клинка, схватив руку противника, рванул на себя; сжав затылок несчастного, впечатал голову в стену. Мужчина обмяк, оставляя кровавый след, сполз наземь. Пыл второго мгновенно убавился, и тот, развернувшись, бросился прочь дальше по улочке. Но широкая ладонь вмиг накрыла плечо, сильный удар сбил шлем. Сжав подбородок беглеца, Баровит резко развернул его голову.

Бездыханное тело глухо рухнуло, слабо отозвавшись эхом. Сделав шаг назад, витязь уже был готов направиться к выходу, как что-то холодное под стальной скрежет кольчуги коснулось шеи, поползло по щеке. Коснулось и остановилось. Резко ухватив клинок, Баровит обернулся – тот самый араб, которого он бросил на мостовой, стоял перед ним, вытянув меч. Не сразу витязь заметил стальное остриё в его шее. Остриё медленно спряталось в рассечённой плоти, и сражённый тут же осел. Баровит увидел девушку за спиной противника, обеспокоенный взгляд красивых голубых глаз.

— Вовремя ты, — ухмыльнулся витязь, рассматривая мокрые золотистые прядки, прилипшие к лицу.

Девушка коснулась его шеи, провела подушечками пальцев по щеке, стирая кровь с неглубоких порезов.

— Не сильно он тебя?

Её прикосновение отозвалось жаром, отчего сердце учащённо забилось. Сделав шаг назад, словно от прокажённой, Баровит затараторил:

— Ладно всё, Умила. Поспешим к остальным. Кольчугу надень. Далеко оставила?

Умила замерла на миг, не опуская руки. Непонимание разрасталось в груди, обида, страх. Тот, с кем росла с малолетства, теперь сторонился её, словно мавку* на болоте.

— Недалеко, — шепнула она и направилась к выходу.

Стоило покинуть сырую улочку, как Умила едва не врезалась в грудь Волота. Витязь обхватил её плечи, закрутил:

— Цела?

— Да цела я, цела, — фыркнула девушка. — Радмилка где?

— Тут, — улыбнулся Волот. Повернувшись к Баровиту, кивнул: — Теперича куда?

— Возвращаемся к батыю, токмо разделимся, — ответил Баровит, всматриваясь в тень на крыше каменного дома, — мы с Радмилой по торговым площадям пройдём, а вы с Умилой вдоль пристани Золотого Рога.

— Ладушки, — согласился Волот.

Умила покосилась на Баровита; встретившись с ним взглядом, отвернулась, зашагала к причалу.

— Ты куда? — прошипел Волот.

— За кольчугой да луком. Идём, надеть подсобишь.

Баровит смотрел ей вслед, чувствуя, как тоска рвёт душу. Тихие шаги отвлекли от тяжёлых мыслей, низкий женский голос коснулся слуха:

— Ещё постоим малость али пойдём уже?

— Не думал, что так шибко соскочишь, — нахмурился витязь. Обернувшись, всмотрелся в лукавую ухмылку.

Светловолосая девушка, подбоченившись, ковыряла носком сапога мох на дорожном камне. Кожаная безрукавка укрывала торс, короткие рукава кольчуги поблёскивали на красной рубахе.

— Араба догнала? — буркнул Баровит, пройдя мимо неё.

— А как же, — ухмыльнулась Радмила, хищный блеск вспыхнул в огненных глазах. Сжав лямку налучья*, девушка направилась следом.

***

Тяжёлые облака отражались в тёмной глади реки. Ладья лениво покачивалась, глухо хлопал парус под редкими порывами ветра. Кони фырчали, трясли густыми гривами, желая бежать по каменистому берегу, а не стоять в стойлах на качающейся ладье. Задумавшись о чём-то, у борта ладьи сидела женщина. Костяной гребень утопал в густых волосах, разделяя седеющие прядки. Взор её был направлен на лошадей, но скакуны не занимали мыслей. Что-то тяжёлое ворочалось в груди, нитью неизбежности тянулось по лиловому небу. Шёпот Богов касался сознания, но не отражал событий грядущего. Клацанье коготков по деревянной лавке заставило женщину вернуться в Явь. Рядом восседал ворон, наклонив голову.

— Налетался? — ухмыльнулась женщина, сощурив нечеловечески светлые глаза.

Каркун подпрыгнул ближе, вложил в руку хозяйки пару волосков. Отложив гребень, женщина расправила волоски, всмотрелась.

— Ррррода, — протянул Каркун.

— Кого же ты ощипал, непоседа? — Рода нахмурилась. Волоски явно принадлежали человеку. Судя по длине – мужу.

— Старый друг, — ворон закачался, расставив крылья. — Старый друг.

— Встреча со старым другом – завсегда радость, — улыбнулась Рода, выбросив волоски в реку.

_________________________________________

Батый* - батя, отец.

Кинсай*– город Великой Тархтарии.

Вольная Тархтария* - автономный округ Великой Тархтарии с центром в Кушании.

Мара (Марена)* – Богиня жатвы, плодородия и Смерти, покровительница колдовства и справедливости.

Ногхан* - город Азиатской Тархтарии.

Орда* - войско, рать.

Навь* - мир усопших и духов Хаоса.

Тангут*- город Катайского края Великой Тархтарии.

Тарх (Даждьбог)* - бог отражённого света, тепла, плодородия и податель блага людям. Прародитель славян. Тара*- сестра Тарха - богиня-покровительница живой природы.

Аркона*(Яромарсбург) - город и религиозный центр балтийских славян на о. Руян. Красна* - красива.

Ланиты* - щёки.

Вольные купцы* - купцы Вольной Тархтарии.

Камул* - город Катайского края Великой Тархтарии.

Невер* - левый приток Амура.

Варвары* - люди, которые для древних греков, а затем и для римлян были чужеземцами, говорили на непонятном им языке и были чужды их культуре.

Малая Тархтария* - автономный округ Великой Тархтарии на берегу реки Танаис.

Халиф* - название самого высокого титула в государстве Арабский халифат.

Елмань* - расширение в нижней трети клинка, имеющее лезвие.

Сакс* — это однолезвийное рубяще-колющее оружие с прямым клинком, длина которого не превышает 72 см.

Черен* - прямой участок рукояти меча для ручного хвата.

Мавка* - в славянской мифологии, злой дух, русалка.

Наёмники

Войско Арабского халифата бродило по Константинополю и окрестным деревням уже третью неделю, разрушая, грабя, сжигая. Всем видом непрошеные гости показывали, что силы Халифа неиссякаемы, на всё хватает мечей и копий – и на пограничные войны, и на ставшие привычными набеги. Халиф словно испытывал Василия на прочность, отрезая от Византии всё новые и новые земли. Лишь война с Персией охлаждала пыл арабов, но не спасала Византию. Чёрным спрутом заполонив порты и селения, войско Халифа вытягивалось, дробилось. Хаос приходил на смену жёсткому строю; гонимые жаждой наживы, арабы разбивались на группы, круша дома, оскверняя храмы. Через три дня беспорядочных погромов командиры уже не знали, где половина их отрядов. Пьяные воины делили между собой награбленное, не редко вступая друг с другом в драки. Плюнув на командиров, каждый желал набить карманы и повеселиться от души с местными красавицами, только так можно почувствовать себя хозяином жизни.

Оттого мирные жители, кои не успели укрыться за мощными стенами Константинополя, запирались в своих домах, пытаясь ни движением, ни звуком не выдать своего существования. Аккуратный дворик, засаженный цветами, радовал взор. Ветер приглаживал соломенную крышу курятника, стучал по черепице широкого дома, задувал в колодец. Грубо пнув калитку, в сад ворвался арабский воин. Прищурившись, осмотрел дом и хозяйственные постройки, махнув товарищам, направился к закрытым ставням. Выхватив боевые топоры, он стал с остервенением колотить по закрытым створкам, соратники набросились на дверь.

За каменными стенами дрожал страх; женщина, спустив троих ребятишек в погреб, забилась в угол. Глава семьи, сжав мясницкий нож, прислонился к стене около двери, готовый стоять насмерть. Дверь разлетелась в щепки, доска, оставшаяся на петлях, глухо ударилась о стену, задрожала. Мужчина бросился на ворвавшегося воина, с размаха всадил в его горло нож. Вытащив оружие, попятился, всматриваясь в искажённые гневом лица арабов. Взглянув на бьющегося в агонии соратника, один из воинов обнажил меч, ухмыляясь, направился к хозяину дома; остальные – бросились к полкам и сундукам. Грек схватил крышку бочки, выставил перед собой, словно щит. Воин лишь рассмеялся, играючи атаковал селянина. Мужчина укрылся крышкой, пригнувшись, проскользнул к арабу и атаковал его руку, но нож лишь противно лязгнул по стальным щиткам. Закованного в броню не так-то легко ранить, и казалось, противник читал его мысли, отчего смех становился всё громче. Крик жены впился в сердце мужчины; обернувшись, он увидел, как её за волосы вытаскивают во двор.

Ринувшись было за ней, муж едва успел уклониться от молниеносной атаки своего противника. Араб не желал отпускать крестьянина, ибо эти неумелые попытки спастись казались воину забавными. Ударив грека ногой в живот, араб расхохотался, занёс над ним меч. Мужчина подался в сторону, но уйти от удара не смог. Лезвие обожгло плечо, кровь побежала по рубахе. Оскалившись, грек напружинился, всматриваясь в насмешливое лицо противника. Меч вновь поднялся над ним; закрывшись крышкой, мужчина приблизился к сопернику. Тяжёлый клинок впился в «щит», отчего дерево жалобно заскрипело, развалилось на части. Острая боль сковала руку мужчины. Рыкнув, он подлетел к арабу, вонзил нож в незащищённое бедро. Закричав, воин попятился, но тут же подался к селянину, занёс меч. Стальной блеск на мгновение ослепил грека, противный скрежет пронзил слух. Открыв глаза, мужчина увидел высоченного воина в кружеве кольчуги: незнакомец, появившись из ниоткуда, одним движением обезглавил араба, и, бросив на хозяина дома беглый взгляд, вышел во двор. Поражённый происходящим, селянин подполз к дверному проёму – трое воинов рубили арабов, безжалостно, точно. Его жена, закрывая руками голову, кричала, вжимаясь в обвитую виноградом стену.

В считанные минуты уютный дворик превратился в залитый кровью эшафот. Лучи стремящегося к зениту солнца скользили по золотой вязи шлемов, богато украшенным ножнам, нагрудным пластинам. Старший из воинов, тот, что спас хозяина от неминуемой гибели, взглянул на него, махнул кому-то. Из соседского двора выбежал жилистый мужчина в кольчуге, сжимая лямку перекинутой через плечо сумы. Воин указал пальцем на растерянного селянина. Мужчина, по-чудному назвав старшего «батый», подошёл к греку, опустился напротив. Не говоря ни слова, он осторожно дотронулся до сломанной руки. Селянин всмотрелся в бледную, по меркам южанина, кожу, голубые глаза, русые усы и бороду.

«Тархтарин» — пронеслось в мыслях.

Лекарь что-то сказал своим и закопошился в суме. Воины, кивнув, покинули двор.

— Благо! — неожиданно для себя, но от чистого сердца выкрикнул грек.

Воины обернулись, удивлённо посмотрели на него. Мужчина отчаянно пытался вспомнить слово, которое часто слышал от тархтарских купцов:

— Благо… дару!

— Ористэ*, — улыбнулся один из них, откинув за спину смоляные кудри.

Махнув на прощание, воины скрылись из виду, оставив хозяев на попечительство лекаря. Крепкие жилистые руки ощупывали кость, давили, причиняя боль. Несчастный кривился, морщился, не позволяя себе ни дёргаться, ни кричать. Лекарь работал очень быстро, ловко управляясь со сломанной конечностью. Терпкий запах трав ударил в нос, тёмно-зелёная жижа расползлась по руке, лёгкое онемение уняло боль. Деревянные рейки коснулись кожи, лекарь закопошился в сумке, достал смотанные ленты чистой ткани.

Хозяйка дома на четвереньках подползла к лекарю, коснувшись его локтя, покачала головой. Медленно поднявшись на непослушные ноги, вошла в дом. Через минуту она вышла с отрезом хлопковой ткани, с треском оторвала от него кривую полосу. Кивнув, лекарь принялся затягивать руку, прижимая тканью деревянные рейки. Женщина вновь скрылась в доме, послышался шум падающей посуды, стук. Лекарь не обращал на шум внимания, спокойно заканчивал свою работу. Вскоре хозяйка вышла к чужеземцу, сжимая в руках чистую ткань, флягу с вином и тонкие изогнутые иглы. Лекарь с поклоном принял дар, бросив уже знакомое «благодарю» и совершенно непонятное «не хворайте», уложил его в суму. Не задерживаясь дольше необходимого, он поспешил за соратниками.

***

Запылённые тропки петляли меж густых виноградников, упирались во дворы, бежали к полям. Двигаясь как можно бесшумней и незаметней, тархтары пробирались к городу. Остановившись, воевода жестом приказал всем замереть. Выглянув из-за виноградной лозы, осмотрелся – дым, достаточно далеко, вряд ли там есть кто-то; вытянутые конюшни, кто знает, пустые или ещё нет; водяная мельница – целая и, кажется, безлюдная.

— Демир, — возник шёпот у самого уха, заставив воеводу вновь скрыться за лозой, — мне бы с мальцами на мельницу ту пробраться да стрелами тебя прикрыть.

Покосившись на старинного друга, воевода согласно кивнул:

— Ладно, Годун, бери троих стрелков. Токмо осторожен будь, ухо востро держи.

— Покоен будь, — ухмыльнулся лучник. Пригладив седые усы, выглянул из-за лозы. Мысленно проложив путь до мельницы, хлопнул по плечу молодого дружинника, указал ему на конюшню, второму – на груду бочек, третьему – велел следовать за собой.

Наблюдая за передвижениями стрелков, Демир тихо сказал подопечным:

— Ждан, бери Ивара с Вятко да ступай к порту. Там Волота найдёте али Баровита.

— Батый, — прошипел витязь, — тогда ты с одним токмо Баяном останешься…

— Чем я тебе плох? — фыркнул соратник, горделиво поправив собранную в косу бороду.

— Тем, что один, — рыкнул Ждан, нервно спрятав под шлем непослушную смоляную прядь.

— Рты закройте, — спокойно осёк воевода. — Ступай, Ждан, куда велено. Коли повезёт, Умила с Радмилой тебя раньше найдут. Мы деревеньку эту осмотрим да к вам поспешим.

Витязь не смел перечить, кивнув соратникам, скрылся из виду. Оставшись с одним дружинником, Демир взглянул на ряд домишек, вытянувшихся у земляного вала, за которым красовались стены Константинополя.

— Давай-ка туда наведаемся.

— Такие домишки арабы первыми бы обчистили, — недоверчиво изогнув бровь, шепнул Баян.

— Ага, — бросил воевода, медленно продвигаясь к цели, — а ещё они там могли обосноваться, привал устроить, спешить-то им некуда.

— Так то мы в логово вражеское идём, что ли? — нахмурился дружинник. — Вдвоём?

— Что, страшно? — ухмыльнулся Демир.

— Нет. Хотя лучше б ты меня заместо Ждана к Волоту отправил.

***

Неприступная крепость горделиво высилась над морем, тысячи душ находили укрытие за её стенами. Пропитания и пресной воды хватит на год, а может, и больше. Арабы знали об этом, понимали, что столь долгая осада прежде истощит их самих, нежели греков. Как же извести несговорчивых соседей? Как взять богатый город? Акведуки. Огромные, величественные сооружения, кои невозможно не заметить, невозможно спутать с чем-либо. Лишив жителей пресной воды, можно вынудить Василия на серьёзные уступки. Но первая же атака на акведук Валента показала бесполезность затеи – мощное сооружение не так-то просто разрушить, да и наверняка за стенами крепости расположено множество цистерн и хранилищ. Тогда нужно сделать так, чтобы вода стала непригодной для питья.

Яд. Пузатые бочки, казалось, им не было числа. Их свозили к акведуку, выставляли рядами. Командиры внимательно следили за сохранностью ценнейшего груза, предвкушая мучения греков. Вытоптанная извилистая тропка бежала из деревеньки к акведукам, к лагерю арабов. Тяжёлые копыта поднимали пыль, повозки жалобно поскрипывали; бочки, качаясь, глухо постукивали друг о друга. Ведя под уздцы неторопливую лошадь, арабский воин поглядывал по сторонам – красивые колонны и арки акведука вдали, крошечные паруса кораблей, покачивающихся у причала Золотого рога; позади – товарищи с такими же полувялыми клячами и скрипучими телегами. Опустевшие домишки, раскидистые виноградники и пальмы – всё то, что уже успело наскучить. Зевнув, воин устало потянулся, разминая затёкшие плечи. Острая жгучая боль сковала рёбра, не давая сделать вдох. Непроизвольно съёжившись, он уставился на красное оперение, тонкое древко, уходящее в его тело. Закричав, мужчина бросился к товарищам, но ещё одна стрела впилась в его висок, заставив мир угаснуть.

Побросав поводья, воины выхватили сабли, заозирались по сторонам. Из-за зелёной лозы вырвалась стрела, впилась в глаз замешкавшегося воина. Укрываясь щитами, арабы бросились к винограднику. Один из воинов замедлил шаг. Прокравшись к укрытию меткого стрелка, сделал резкий выпад, но клинок распорол лишь пустоту. Выглянув из-за щита, араб не смог сдержать крик. Здоровенный витязь, ухватившись за край, рванул его щит на себя, с размаха снёс мечом голову. Воины вытянулись дугой, попарно атакуя тархтарина. Стрелы вновь засвистели, впиваясь в шеи и ноги, не давая арабам сомкнуть кольцо. Трое воинов, отделившись от строя, взглянули в направлении вылетевших стрел – на крыше винодельни сидел лучник, глубокий капюшон скрывал его лик, натянутая тетива грозилась сорваться с подушечек пальцев. Выставив над собой щиты, воины в несколько шагов достигли низенького строения, подпрыгнув, атаковали ноги противника.

Оттолкнувшись от крыши, лучник обрушился на голову араба, повергая его на землю. Сам же, удержавшись на ногах, лишь прочертил коленом по махровой траве; развернулся и выпустил стрелу в шею соперника. Пальцы поддели сжатое в ладони древко, вложили в лук, ещё одно и ещё, и ещё. Стрелы глухо вонзились в щиты, один из противников с рыком отбросил щит – наконечники, пробив барьер, впились в его предплечье. Остервенелый воин бросился на худощавого тархтарина, желая отомстить за соратников. Лучник прогнулся, проскользнул под арабской саблей, резко выпрямившись, петлёй накинул лук на его шею, выхватив из ножен сакс, вонзил клинок под стальной панцирь. Скупой блеск заставил тархтарина пригнуться, спрятаться за хрипящим противником; резкий удар рукоятью в плечо отбросил в сторону. Рухнув на землю, лучник всмотрелся в искажённое гневом лицо соперника. Араб, ухмыляясь, подходил ближе – от удара капюшон слетел с головы стрелка, открыв миловидное девичье лицо и сплетённые на затылке косы. Её оружие осталось в теле сражённого противника, а значит, победа араба будет быстрой. Облизнув губы, мужчина снял с пояса кнут, решив, что эта дива станет трофеем их отряда.

— Баровит! — крикнула Радмила, увернувшись от длинного языка кнута. Выпрямившись, попыталась найти укрытие, но плетёный ремень вновь преградил ей путь. — Зорька, Лешего сын, подсоби малость!

Отбросив от себя свирепеющего противника, Баровит сделал шаг в сторону Радмилы, но арабы вновь набросились на него. Сабли заскрежетали по кольчуге, по выставленному в блоке мечу. Араб ловко выудил из-за рукава узкий нож, с силой вонзил его в кольчужное кольцо. Рыкнув, витязь локтем ударил араба в переносицу, заставив отступить на время. Зацепив перекрестьем* клинок соперника, Баровит резко выкрутил оружие из его рук. Кулаком поразив челюсть безоружного, отвёл атаку второго араба, растирающего по лицу кровь. С силой отбросив его от себя, Баровит поспешил к Радмиле.

Кожаная плеть со свистом ударилась о каменную стену винодельни, вырвав мох из трещин. Арабу надоело вихляние жертвы, но и убивать её не хотелось – рано. Вновь размахнувшись кнутом, атаковал её ноги – Радмила подпрыгнула, подавшись навстречу, приземлилась на хвост кнута и резко выбросила в глаза противника сжатые в ладони камушки и песок. Мгновения замешательства хватило лучнице, чтобы подлететь к мёртвому арабу и вытащить из его тела сакс. Стальной звон раздался за спиной, дрожью отозвавшись в теле. Отпрянув от убитого, Радмила развернулась – Баровит остановил занесённый над ней меч, ногой оттолкнув араба, снёс ему голову.

— Обернись! — не своим голосом закричала лучница, видя, как трое воинов заходят со спины.

От её крика шелестящая стена виноградника ожила, нависла над арабами, заставив с ужасом отстраниться. Спелые ягоды повалились на землю, покатились под ноги воинов. Резные листья заскользили по кольчуге и шлему, являя свирепый лик Волота. Покрытый рунами клинок, возникнув из ниоткуда, впился в шею противника. Баровит, не упуская времени, обезглавил второго. Единственный выживший бросился к телегам, но тут же замер, рухнув на землю, заколотил ногами. Радмила удивлённо посмотрела в направлении выстрела – Умила, опустив лук, приближалась к ней.

— Ты чего орёшь, аки резаная? — ухмыльнулась она.

— Чего так долго? — поднимаясь, буркнула лучница.

Отряхиваясь от сучков и листьев, Волот посмотрел на девушек, перевёл взгляд на Баровита:

— Знаешь, что в бочках?

Баровит, ощупывая рану, пожал плечами. Поморщившись от боли, направился к телегам.

— Ты на Лешего похож, аки никогда раньше, — прохрипел он, взглянув на Волота.

— Смейся, смейся, — пробурчал Волот, — кабы не Радмилка, я бы не понял, где вы, не поспел бы.

— Я бы сам управился, — махнул в ответ Баровит, — их мало было.

— Их мало было, — передразнил Волот, убирая меч в ножны.

Бочки оказались плотно закрыты, но желания откупорить крышки не возникло – приторно-сладкий, тошнотворный запах пробивался сквозь малейшие трещинки, бил в нос, сжимал горло. Сделав пару шагов назад, Волот скривился, скрестив руки на груди:

— Они поганок, что ли, наварили?

— Али крыс замочили, — зажав нос, предположила Радмила.

— М-да, смердит чудовищно, — задумчиво пробурчал Баровит, всматриваясь в арки акведука вдали, — явно не для себя берегли. Воду отравить захотели…

Вмиг запрыгнув на телегу, Умила всмотрелась в сторону селения, вскинула лук:

— Кто-то идёт сюда.

Радмила вынула из тула* пучок стрел, подошла к подруге:

— С чего то взяла?

— Блеск видала.

Прищурившись, Радмила всмотрелась в полуразрушенные строения, шелестящие виноградники – в одном из окон мелькнула тень. Тугая тетива изгнала древко, отчего мелкая дрожь пробежала по луку, защекотала облачённую в перчатку кисть. Глухо впившись в деревянную раму, стрела явила красное оперение, столь же яркое, как и пламя в глазах хозяйки.

— Не стреляйте, свои! — послышался отдалённый голос.

Из-за укрытий медленно вышли трое дружинников, посмеиваясь, подняли руки. Признав боевых товарищей, омуженки* опустили луки. Волот покачал головой, подошёл ближе:

— Ждан, ты бы хоть крикнул, что ли, чего подкрадываешься?

— А я знал, что вы то? — фыркнул черноволосый витязь.

— Из дали не видать, кто тут возле телег крутится, — вступился Ивар.

— А чего вас токмо четверо? — нахмурился Вятко.

— Валдай с отрядом не добрался покамест, — вздохнул Волот, непроизвольно посмотрев в сторону поваленной им лозы.

— Где батый? — вклинилась Умила, вложив лук в налучье.

— Где остальные? — спокойно спросил Баровит.

Обернувшись, Ждан указал на деревеньку вдали:

— Там.

— Ратмир с ним? — обеспокоенно спросила Умила.

От этого имени веко Баровита нервно дёрнулось, гнев ударил в грудь, пробежал по рукам – слишком часто этот малец из Камбалу* вился возле Умилы, слишком тепло она ему улыбалась, слишком много дарила заботы.

— Он с Годуном. Они к мельнице пошли, осмотреться, — отмахнулся Ивар, — а батый с Баяном подались куда-то.

Омуженка в один шаг поравнялась с дружинником, ножны сабель тихо звякнули об кольчугу, солнечный зайчик пробежал по золотой вязи её шлема. Уставившись в глаза соратника, прошипела:

— Вдвоём?

— Ага, — выдавил Ивар, пожалев о сказанном.

— Не тревожься, Демировна, — вступился Вятко, — они управятся, к тому же их Годун, случись чего, стрелами прикроет.

Умила обернулась к Волоту, жестом позвала за собой:

— Идём, надобно тятьке подсобить.

Но Волот не спешил за ней, лишь задумчиво приглаживал бороду, время от времени поглядывая в сторону акведука.

— Отец управится, — выдал он. — А вот сколько там арабов?

— Много, — осёк Баровит, предчувствуя дурную затею Волота. — Батый велел его дожидаться, а не на рожон лезть.

— Ты посмотри, брат, — ткнув на арки, рыкнул Волот, — они люд травить собрались. Они не ведают, что мы здесь, не ждут удара в спину. Ивар верно сказал – из дали не понять, кто тех кляч ведёт, не сразу приметят нас…

— Мы с Радмилкой вдоль виноградников прошли, видали их, — перебил Баровит. — Их десятки там. Издали не приметят, так мы тоже издали не сделаем ничего. Ну, ударим по ним из луков, а толку? Нас окружат да перебьют.

— Значит, ждать отца станем? — надулся Волот, вновь сцепив руки на груди.

— Не станем, — неожиданно для всех ответил Баровит. — Телеги до лагеря не доехали, стало быть, вскоре их хватятся, стало быть, отрядец малый сюда наведается. Возьмём языка, Ждан с ним потолкует малость, узнает, как да где их силы расположились. Ударим туда, где тонко, ударим тихо. К тому времени уж Валдай до нас доберётся да батый подоспеет.

— А ты голова, — ухмыльнулся в усы Волот. — Стало быть схоронимся?

— Ага, — кивнул Баровит, осторожно отстранив руку от раны. Взглянув на окровавленную ладонь, недовольно покачал головой. — Радмила, помоги рану перевязать.

***

Уютные домики жались друг к другу, подставляя каменные бока под солнечные лучи. Напротив развернулись хозяйственные строения и фруктовый сад. Казалось, в этом умиротворённом месте не было ничего дурного, ничего, что могло бы таить опасность. Из маленьких окон доносился стук утвари, деловитый говор – всё то, что сопутствует мирному течению дел. Лишь две тени порождением иных миров проскользнули за стволами айвы. Прислушиваясь, принюхиваясь, словно звери на охоте, они подкрались к самому шумному дому. Солнечный свет коснулся непрошеных гостей, заскользил по кружеву кольчуг.

— Арабский говор, не иначе, — шепнул один, — напрасно ты, батый, Ждана отправил, он бы растолковал нам всё.

— Покамест я токмо твой говор слышу, — прошипел воевода, выглядывая из-за укрытия.

— А вдруг там миряне, батый, — не унимался Баян, — вломимся, настращаем всех.

Демир вновь скрылся за стеной, недовольно взглянул на подопечного:

— Покамест мы шли, отседова три телеги гружёных уехало в сопровождении отрядца воинского. Неужто сам того не видел?

— Так, может засолку императорскому войску повезли, — пожал плечами дружинник, отчего сразу получил удар в плечо.

— Рот закрой да за мной ступай.

Проскользнув к двери, Демир, не церемонясь, снёс её с петель. Дверь с грохотом рухнула на земляной пол, заставив присутствующих вздрогнуть. Пятеро арабских воинов недоумевающе уставились на тархтар, вмиг опомнившись, выхватили из ножен сабли. Демир резко увёл в сторону арабский клинок, яблоком* рукояти ударил потерявшего равновесие противника в висок. Провернув меч, с силой отразил атаку второго, отчего вражеская сабля глухо впилась в стоящую у стены бочку; секунды замешательства хватило воеводе для решающего выпада. Вызволив из содрогающегося тела меч, Демир направился в глубь комнаты к скалящимся арабам.

Встревоженные голоса и торопливые шаги донеслись со стороны двора почти сразу, как дружинники вошли в дом. Прижавшись к стене, Баян ждал гостей, прикрывая спину воеводы. Первый же ворвавшийся в дом воин лишился головы, остальные замерли, не решаясь войти. Баян вышел на свет, являя себя соперникам. Поняв, что противник только один, арабы ухмыльнулись, сжав оружие, подались к дружиннику. Баян увернулся от сабли, отвёл вторую, резко пригнувшись, пропустил над собой секиру, не разгибаясь выбросил меч в живот соперника, под панцирь. Мгновенно отскочив, перекувырнулся, из-за чего раненый им воин получил от соратника удар секирой в ногу. Под нечеловеческий крик Баян в прыжке отрубил голову опешившему от своего промаха арабу. Оставался лишь один противник; выхватив вторую саблю, он ринулся на тархтарина.

Быстрый и ловкий, вращая изогнутые клинки, араб заставлял Баяна пятиться, успевая лишь отражать атаки. Выхватив сакс, дружинник блокировал саблю, мечом отвёл вторую и резко ударил ногой в грудь. Араб лишь скривился, сделав шаг назад; рыкнув, Баян приготовился к новому натиску, как вдруг из окна показалась облачённая в кольчугу рука, ухватила араба за пояс и с силой впечатала в стену. Дружинник, мгновенно подскочив к оглушённому противнику, вонзил меч в горло. Обмякшее тело повалилось на землю, являя хмурый лик Демира.

— Все у тебя? — пробурчал он, потерев густые усы.

— Не знаю, вроде как, — пожал плечами Баян.

Воевода отошёл от окна, указал куда-то в угол комнаты:

— Они тут варили чего-то, судя по виду да запаху – отрава.

Дружинник взглянул в угол комнаты – в большом кипящем чане, перегнувшись через край, лежало тело убитого воина.

— Фу, батый, — отпрянув от окна, скривился Баян, — ты хоть вытащил бы его оттуда.

— Пущай потомится малость, — буркнул Демир, выйдя из дома, и замер. Отдалённые звуки то ли шагов, то ли падения коснулись слуха. Воевода жестом велел молчать и следовать за ним.

Выглянув из-за дома, тархтары оцепенели – пятеро арабов лежали на земле, сражённые стрелами. Осторожно перебежав к изгороди, Демир выглянул из-за составленных бочек, что-то заставило его улыбнуться и вытянуться во весь немалый рост. Баян поравнялся с ним – их стрелки, ухмыляясь, сидели на крыше конюшни.

— Я же говорил, что прикрою вас, — спрыгнув, гаркнул Годун. — А ещё мы с мельницы Валдая заприметили, я их не пересчитывал, да вроде как все.

Указав на земляную насыпь, на виднеющиеся виноградники, Демир пробасил:

— Пойдём к Константинополю, я туда Ждана отправил, коли всё сложится, он с остальными встретится. Пошли кого-нибудь навстречу Валдаю, скажи…

— Уже, — хлопнув воеводу по плечу, ухмыльнулся Годун, — знал, что за телегами следовать захочешь. Посему самого проворного дружинника – Ратмира – направил к Валдаю, наказал к крепости поспешать.

— Тогда чего ждём? — кивнул Демир, направляясь к огибающей вал тропке.

***

Маленькое селение, раскинувшееся недалеко от величественного Константинополя – уютное, спокойное местечко – сегодня, казалось, вымерло. Выбитые двери и окна, разорённые дворы, тела мирян и арабских захватчиков – не знающий пощады лик войны; лишь кудахтанье кур и фырчанье скота тенью мирной жизни изредка нарушали гробовую тишину. Мелкая дрожь пробежала по земле, утонула в густой траве – две сотни воинов спешно приближались к деревне, плевав на скрытность и осторожность. Во главе дружины вышагивал широкоплечий воин, его аккуратно подстриженная бородка поблёскивала рыжинкой в солнечном свете, спину укрывал массивный щит, в ножнах покачивался меч. Лучник, постоянно вырывающийся вперёд, казался по сравнению с ним совсем мальчишкой – светловолосый, голубоглазый, закутанный в плащ, ему было не больше восемнадцати лет, а пушащиеся усики лишь подчёркивали его молодость. Хмуря брови, он внимательно всматривался в кажущиеся пустыми дома, крепче сжимал лук и пучок стрел в ладони.

— Ратмир, — пробасил старший дружинник, — не торопись, а то запнёшься.

— А ты, Валдай, смотрю, к батыю не торопишься, — огрызнулся юноша, покосившись на мельницу.

— Нагоним.

Ратмир явно нервничал, едва не переходя на бег, петлял меж дворов, ведя дружину короткой дорогой. Вскоре показались земляной вал и тропка, бегущая к виноградникам. Ускорив шаг, Валдай поспешил за провожатым, озираясь по сторонам – тихо, слишком тихо. Едва не врезавшись в спину застывшего Ратмира, старший дружинник тихо выругался.

— Мелкая ты собачонка, чего встал? Никак притомился?

Ратмир молчал, рассматривая с вершины насыпи брошенные телеги.

— Три гружёные телеги с впряжёнными лошадьми без хозяев да посреди дороги.

— Давай осмотримся, — буркнул Валдай, подав знак стрелкам.

Войско растеклось серебристой кляксой, стрелки, вложили в луки стрелы, растянулись вдоль насыпи. Ратмир закрутился вокруг телег, закашлялся, подойдя ближе к бочкам.

— Следы крови на траве, — просипел он.

— Угу, — кивнул старший дружинник. Указав в сторону винограда, добавил: — Волоком тащили. Пятеро за мной, остальные здесь будьте.

Приблизившись к густой поросли, воины заметили брешь – грубо выломанная лоза, растоптанные ягоды и листья. Первым в раскуроченную брешь вбежал Ратмир, за что получил подзатыльник от Валдая:

— Куда ты вперёд батьки…

Нарекания застряли в груди старшего дружинника, лишь стоило ему завернуть за виноградник. Окровавленные тела арабов лежали друг на друге возле винодельни.

— Валдай, иди сюда, — окликнул один из дружинников.

Воин указал на сплетённые стебли винограда; приблизившись, Валдай рассмотрел за резными листьями тела арабов. Разорвав шуршащее плетение, Валдай подошёл вплотную к мертвецам, присев, присмотрелся к ним, столкнул одно тело, потом второе. Вытянув обломки стрел и оперения, почесал бородку:

— Красное оперение Радмилы, Умилино белое да серое Годунских стрелков – значит, все живы. Куда ж они опосле направились?

— Валдай, — раздался голос Ратмира.

Закатив глаза, старший дружинник выпрямился, ломая виноград, направился к неугомонному подопечному. Но поравнявшись с Ратмиром, Валдай удивлённо вскинул брови, скрестил на груди руки. Привязанный к столбу воин предстал перед ним. Ратмир сжал подбородок несчастного, задрал окровавленное лицо, всмотрелся в шею.

— Пытали, опосле перерезали горло, — выдал юноша.

— Похоже на то, — кивнул Валдай.

— О чём же его вопрошали?

— Известно о чём, — фыркнул старший, направляясь к дружине, — знать хотели, где его войско, сколько их.

— Думаешь, он рассказал? — не унимался Ратмир.

— Не так сильно его мучали, убили быстро – значит, рассказал.

— А как мы узнаем, куда они пошли?

— Никак. Направимся к крепости, может, приметим их, — пробурчал Валдай и, махнув дружине, скомандовал: — За мной да побыстрей.

— Незаметно? – прищурившись, вклинился Ратмир.

— Двумя сотнями незаметно не получится, — ухмыльнулся старший.

________________________________

Налучье* - футляр для ношения и хранения лука.

Ористэ* - пожалуйста по-гречески.

Перекрестье* (огниво, крыж) – часть рукояти меча, полукруглые или прямоугольные расширения или накладки в средней части крестовины, расположенные перпендикулярно к ней.

Тул* - колчан - сумка-чехол, в которой носились стрелы.

Омуженка* - женщина-воин.

Камбалу* - центр Катайского края Великой Тархтарии.

яблоко* – эфес меча, навершие (головка рукояти).

Битва

— Ах, ты гадёныш! Гнилое отродье! — басистый голос вселял страх. Крепкая хватка мертвецки сомкнулась на руке, отчего запястье и плечо онемели.

Перед взором предстал серый сарай и страх тут же перерос в панику. Мальчик закричал что есть сил, но в ответ получил лишь крепкий подзатыльник. Мужчина тряхнул плачущего ребенка, отворил скрипучую дверь.

— Ты – проклятье на весь наш род, — прошипел мужик, — нечего тебе с живыми существами жить. Живи тут с тенями да мертвяками, кои к тебе хаживают.

— Нет, не надо! — взвизгнул мальчик.

Но мучитель не слышал мольбы, не смотрел в заплаканные детские очи. Он лишь с силой швырнул мальчика в чернь сарая, с размаха захлопнул дверь.

Тьма поглотила всё сущее, стёрла очертания. Боль разрасталась по телу, жгла колени и ладошки, окутывала голову. Холод и сырость впивались в детское тельце, терзали плоть, обгладывали кости. Запахи преющей соломы и мышиного помёта сдавливали горло, жгли ноздри.

— Матушка, — растирая по лицу слёзы и кровь, позвал мальчик, — матушка – Аделя… Где же ты?

Никто не откликнулся. Мальчик был совершенно один. Лишь холод, страх и нестерпимая вонь.

— Матушка! —вновь позвал мальчик.

— Я здесь, медвежонок, — нежный голос возник у самого уха, холодная ладонь коснулась плеча, — я с тобой. Не плач, родимый…

— Родимый, — нежный голос отгонял сон, руки скользили по волосам. — Баровит, проснись.

Витязь неохотно открыл глаза, перевернулся на спину, отчего болью отозвалась свежая рана. Растерев глаза, Баровит приподнялся, ещё не до конца осознавая реальность. Перед ним сидела Умила, улыбаясь его заспанному виду. Ветер трепал золотистые прядки, голубые глаза смотрели с нежностью. Любуясь ею, Баровит не замечал дружинных братьев и, тем более, хрипящего пленника, привязанного к лозе. Умила протянула Баровиту флягу:

— Нам пора.

Приятная прохлада коснулась губ, живительная влага обволакивала горло, смывая смрад сна… горечь воспоминаний. Лишь запах, отвратительная вонь, казалось, всё ещё тянул из прошлого свои щупальца.

***

Зловонное зелье было готово, оставалось дождаться ещё шести телег, как назло запропастившихся где-то. Не желая находиться рядом со смердящими бочками, полководец направился к своему шатру, велев подопечным дождаться отряд, который не так давно отбыл на поиски пропавших телег. Жуткая вонь била в нос, жгла горло, как ни старались воины укрыться куфиями*. Отойдя подальше, арабы улеглись на пригретую солнцем траву, ожидание было как раз кстати – можно отдохнуть после изнурительного труда. Цокот копыт, поскрипывание колёс пробились сквозь сонное марево, но не заставили утомившихся мужчин подняться. Шаги соратников не вызывали тревоги, лишь предвещали возню. Острая боль сковала шеи, заточив крики в груди. Угасающие взоры заскользили по враждебному миру – две девушки, переодетые в арабскую броню, приближались к раненым. Те, что не умерли сразу, ухватились за рукояти мечей, но острые сабли не дали обнажить клинки.

Умила закрыла лицо куфией, кивнула Радмиле. Лучница привязала к стреле красную ленту и выстрелила в направлении фруктового сада. Из-за телеги вышли трое дружинников, закрыв лица арабскими платками, поравнялись с омуженками. Умила, озираясь по сторонам, быстро вытащила из шей убитых стрелы, укрыла застывшие лица куфиями.

— Ждан, видишь шатёр? — шепнула она. — Как пить дать главы ихнего.

— Баровит не велел нападать сразу, велел смуту посеять, — шикнул витязь, — а посему смешаемся с войском. Я драку затею, вы – подхватите.

— Я с Умилой пойду, — шепнул один из стрелков, — Ивар с Радмилой.

— Нет, — осёк Ждан, — по одному разойдёмся.

— Подсобить, случись чего, не сможем, — нахмурилась Умила.

— Тогда недалеко разойдёмся, — вклинилась Радмила, толкая подругу к лагерю, — поспешим. Времени-то мало, вскоре Зорька, аки из ларца, выскочит, давай ему подготовим раздолье.

— Верно, — кивнул Ждан, — язык сказал, что основные силы у крепости, лишь глава ихний с отрядом здесь у акведука, издали за осадой следит.

Дружинники неспешно направились к арабам, присматривая себе «компанию». Ждан выбрал группу, делящую награбленное; Умила уверенно зашагала к коням и охранявшим их двум воинам, явно давно уснувшим, прислонившись к столбам. Радмила заприметила крутящихся у котелка арабов и решила, что именно её участие им сейчас необходимо. Неожиданно проникшись заботой, Вятко бросился на помощь троим воинам, устанавливающим шатёр. Встав на колени, Ивар стал старательно разгребать траву, словно ища что-то.

Приблизившись к копающимся среди упряжи и монет арабам, Ждан отстегнул от пояса меч, вытянув перед собой, заговорил по-арабски:

— Смотрите, что у меня.

Оторвавшись от своего занятия, мужчины уставились на поблёскивающие камни, украшающие ножны, на серебряное шитьё и латунные накладки.

— Откуда у тебя он? — восхищённо выдал араб, проведя рукой по ножнам.

— В бою у грека отнял, — ухмыльнулся Ждан, передавая меч «приятелю».

Тот медленно вытянул из ножен меч, всмотрелся в стальную гладь клинка. Соратники, навалившись на его плечи, уставились на находку. Один из них, почесав смоляную бороду, нахмурился, недоверчиво взглянул на скрытое платком лицо «сослуживца».

— Это не греческий меч, — возразил он. — Греки не вырезают на рукояти солнце, и письмена у них не такие. Они вообще не режут на клинке ничего. Сталь отменная, работа искусная, я такие у тархтар видел.

— Отдай меч, — буркнул Ждан, хватаясь за черен.

Араб, что держал меч, уставился на него, всмотревшись в голубые глаза, хотел крикнуть во всё горло, но мощный удар кулаком поразил челюсть, выбив зубы.

— Это моё! — закричал Ждан, ударив яблоком рукояти «знатока».

Сражённый в висок, араб замертво повалился на землю. Трое соратников поспешили унять разбушевавшегося воина, но были отброшены.

— Они себе нашу добычу по тюкам прячут! — орал Ждан, колотя арабов.

Воины сорвались с мест, с возмущёнными криками бросились на «хитрых» сослуживцев. Услышав шум, Вятко понял, что пора действовать. Запнувшись о кол, выпустил верёвку, схватился за «ушибленную» ногу. Плотная ткань завалилась, потянув за собой остальных. С криком к Вятко подлетел араб, ухватился за плечо. Вырванный из земли кол вонзился в его глаз, заставив замолчать. Выхватив из ножен меч, тархтарин бросился на опешивших «соратников».

Остановившись в нескольких шагах от коней, Умила закрыла глаза. Жар клубком свернулся в груди, медленно растёкся по венам. Вытянув руку, омуженка направила ведовскую силу к мирно жующим траву скакунам. Кони зафырчали, чувствуя чужеродное прикосновение; оно рождало страх, тревогу, разрасталось в мускулистых телах. Животные забили копытами, встали на дыбы, толкая друг друга, пугая ещё сильнее. Проснувшись, арабы бросились успокаивать коней, пытаясь ухватить под уздцы. Воспользовавшись суетой, Умила подошла ближе, выхватив саблю, обезглавила одного, затем рассекла шею второго. В три взмаха омуженка перерубила поводья, освобождая взбесившуюся скотину. Вытянув руку, она вновь подчинила коней своей воле, направила прямиком на шатёр полководца.

Радмила подошла к костру, деловито поправила палкой угли. Один из арабов что-то сказал ей, на что лучница не обратила внимание. Чужая речь вновь коснулась слуха, но смысл сказанного был непонятен. Араб подошёл вплотную к несмышлёному «соратнику», грубо пихнул в плечо. Удержав равновесие, Радмила зыркнула исподлобья, отстранилась от костра. Воин, бубня что-то, начал помешивать похлёбку. Шум раздался со стороны перебирающих добычу сослуживцев, голос Ждана был хорошо узнаваем, но чудные слова не несли никакого смысла. Заваруха отвлекла внимание Радмилиных «приятелей»; резко выпрямившись, лучница ударила ногой по котелку. Кипящий навар опрокинулся на араба, отчего тот взвыл. Не дав остальным опомниться, Радмила выхватила сакс, полоснула одного по шее, второму вонзила клинок в подреберье.

Старательно копошась в траве, Ивар ползал по земле, даже охал от «огорчения». Сердобольный соратник подошёл к нему, спросил о чём-то. Ивар жестом подозвал к себе, не отрываясь от важного занятия. Мужчина опустился рядом, внимательно уставился на руки «сослуживца». Резко вскинув кисть, Ивар выхватил из-за рукава нож, поймал несчастного за шиворот и вонзил лезвие в горло. Прижимая содрогающееся тело к земле, дружинник огляделся – суматоха царила в лагере, воины били друг друга, не разбирая, кого и за что. Лошадиное ржание смешалось с людскими криками, десяток скакунов мчался в сторону шатров. Сбивая людей, топча спящих, валясь на шатры, взбесившаяся скотина металась по лагерю, гонимая незримой силой. Выхватив меч, Ивар бросился в гущу боя, ища своих.

Бородатый мужчина выскочил из шатра, на ходу обнажая саблю. Сощурив морщинистые веки, всмотрелся в царящий хаос.

— Прекратите! Прекратить драку! — закричал он.

Многие, услышав его голос, застыли на месте, и может, вторую команду услышали бы все без исключения, но худощавый воин подскочил к полководцу, закрутив саблями, атаковал. Полководец отвёл одну саблю, ухватился за запястье противника, не дав второму клинку опуститься на свою голову. Светло-голубые, словно чистейшие озёра, глаза предстали перед ним, обдав ледяным взором; незнакомец резко ударил араба пяткой по боковой стороне колена. Сустав хрустнул, острая боль заставила полководца выпустить руку противника, отступить на шаг. Рыкнув, араб сделал коварный выпад, с силой ударил клинком по сабле соперника, выбив оружие из узкой кисти. Ухватившись за оставшуюся саблю двумя руками, незнакомец выставил блок, лезвия со скрежетом заскользили друг по другу. Уведя вражеский клинок, голубоглазый воин подался к арабу, локтем поразил челюсть. Рассвирепев, полководец с разворота ударил противника в голову, сбив шлем и куфию – молодая девушка рухнула на землю, пытаясь подняться, закрутила головой. Араб сделал шаг к ней, занеся саблю, но тут же замер, увидав целящегося в него лучника. Едва успев отбить стрелу, полководец, хромая, бросился к коню, вскочил в седло и погнал его к крепости, к основным силам своего войска.

Радмила подбежала к подруге, коснулась её лица – рассечённая бровь кровила, веки тщетно пытались проморгаться и восстановить зрение.

— Умилка, ты как?

— Ладно всё, — пробормотала омуженка, — нагони его, то глава ихний.

— Да как же? — пролепетала Радмила и смолкла, видя, как на неё несётся Волот на коне. Вскочив, лучница протянула ему руку, оттолкнулась от земли. Витязь забросил её в седло, ударил коня по бокам. Вскинув лук, Радмила выгнулась в седле, направляя стрелу в спину главы арабского войска.

Мир понемногу приобретал очертания, боль ослабла, перестав пульсировать в висках. До слуха доносились родные голоса; осмотревшись, Умила увидела Баровита со Жданом, стрелков и… отца! Встав на непослушные ноги, выпрямилась, отчего сразу повело голову. Поймав равновесие, омуженка замерла, собирая силы, – Годун пронёсся в поле зрения, калеча арабов. Рыкнув, Умила сжала рукоять сабли, подняла с земли вторую, зашагала в гущу боя к братьям.

***

Сияющий золотой диск приближался к горизонту. Ели подставляли раскидистые лапы под пурпур уходящего светила, серебристые волны могучей реки тщетно пытались догнать иссякающий день. Тишина и умиротворение царили на аримийско-тархтарской границе, гордыми княгинями восседали на сплетённых кронах вековых деревьев, наблюдая за несмолкающей жизнью острога. Здесь, за высокими стенами, топились бани, томились в котелках щи. Воевода степенно расхаживал по острогу, наблюдая за подопечными. Остановившись напротив конюшни, Аким нахмурил брови – Велибор выводил коня.

— Куды тебя понесло на ночь глядя? — прогремел воевода, подходя ближе.

— На ночь? — ухмыльнулся Велибор. — Солнце ещё высоко, успею до Кинсая добраться.

— К ночи следующего дня, — буркнул Аким, вырвав из рук Велибора поводья. — Останься, завтра с утра поедешь.

— Батый, — скривился гость.

— Я сказал: завтра, — прогремел витязь. — Думаешь, раз воеводой стал, так учителя слушать не надобно?

— Меня дружина дожидается, — начал было Велибор.

— Ага, али края эти спешишь покинуть, прознав, что Родослава путь в Камбалу держит?

Помрачнев, Велибор отвёл взор, колкий ком возник в груди, закрутился, причиняя боль. Можно было обманывать себя сколько угодно, но от прозорливого учителя душевных мук не скрыть. Не скрыть того, что так и не смогло стереть время. Того, что одним только словом, слетевшим с девичьих губ, разделило жизнь на «до» и «после».

— Сам же сказал, что она к тебе гонца присылала, что просила тебя в Камбалу воротиться безотлагательно. Отчего же ты здесь? — прохрипел он.

— Оттого, что здесь моё место, — буркнул Аким. — Там я без надобности, ибо взрастил достойного преемника. Глава Камбалу, воевода, старший сын Катайского князя Радима Ярославовича – мого друга, сыскавшего покой в Слави*, – послал к моей дочери Родославушке гонцов. Гонцы должны упросить её вернуться в родной град да быть подле Истислава Радимовича. Разве не гордость то, не радость мому старому сердцу?

— Она как никто другой достойна почитания, — кивнул Велибор. — Верой да правдой Радиму служила, теперича сыну его служить станет. Токмо я тут при чём?

— Тангут – Катайский град, — закатил глаза Аким, — Родослава наведается к тебе рано али поздно. Что ж тогда? При своей дружине пред ней трястись будешь?

— Батый, осьмнадцать лет уж кануло, что прошлое ворошить? Приедет Рода в град мой, тогда поговорим, а до того я её видеть не желаю, — осёк Велибор. — Не желаю на берегах Невера нос к носу с ней столкнуться.

Ухватив коня под уздцы, Велибор зашагал к воротам; сдавленный крик заставил его остановиться. Обернувшись, он увидел, как со стены падает лучник. Глухо ударившись о землю, воин раскинул руки, являя стрелу в груди.

— К бойницам! — закричал Аким.

Сотни горящих стрел яркими искрами замелькали в темнеющем небе, градом обрушились на крыши и стены. Дружинники, похватав луки, выстроились у бойниц, выпустили ответные стрелы. Оставшиеся опрокидывали вёдра, пытаясь не дать пламени разрастись.

Поднявшись на башню, Аким взглянул на земляной вал – аримийский отряд, десятка три от силы, приближался к ним. Стрелки выпускали горящие стрелы, подставляясь под ответные.

— Их горсть там, — буркнул Аким.

— Давай изрубим их, батый, — возник подоспевший Рагдай.

— Какого Лешего они на рожон лезут? — нахмурился воевода.

— Батый, они нас не перебьют, а вот острог спалят, — стоял на своём Рагдай. — Давай конницей на них выскочим, управимся мигом. Да они, как пить дать, побегут разом с перепугу.

Аким посмотрел на старшего дружинника, пламя стрел отражалось в его карей радужке, озаряя гнев:

— По коням.

Широко улыбнувшись, Рагдай провёл рукой по лысой голове и бросился вниз, спеша передать указ воеводы.

Топот копыт сотряс землю, десятки коней, выворачивая комья почвы, вырвались из-за приоткрытых врат. Раскручивая кистени и цепи, обнажая сабли, тархтары мчались на аримийский отряд; стрелы поднимались ввысь, чёрными жалами сыпались на головы неприятеля. Закрываясь щитами, погоняя коней, ариманы рвались в бой, выставляли копья, атаковали всадников. Звон стали, боевые кличи и лошадиное ржание смешались в безумном гласе, зазывая смерть. Вражеский отряд действовал слаженно и… странно – основные силы, оставив соратников на верную гибель, стянулись к Акиму, которого невозможно было не заметить или спутать с кем-то другим. Дао* скрежетали по тяжёлому клинку его меча, стучали о щит. Витязь сносил головы, рассекал конские шеи. Один из аримийских всадников, укрываясь за спинами соратников, поднялся в стремени, натянул тетиву. Стрела, со свистом пронесшись возле Акима, скользнула по шее, оставив тонкий порез. Другой ариман лихо поймал стрелу и, крикнув что-то соратникам, пустил коня во весь опор. Остатки отряда вмиг обратились в бегство, оставив недоумевающих тархтар. Молчание воцарилось средь защитников границ, взоры обратились к воеводе.

— Пёс с ними, — махнул Аким, — нагонять не станем. Возвращаемся.

Дружинники направили коней к вратам острога, озираясь на земляной вал, отделяющий Аримию от Тархтарии.

Дыхание ночи сковывало небо, впуская сумрак в вековой лес. Факелы вспыхивали один за другим, освещая стены домов и бань. Затворив конюшню, Велибор подошёл к ухмыляющемуся Акиму:

— Аки в воду глядел ты, батый, не суждено мне сегодня острог твой покинуть.

— Пятый десяток уж разменял, да не понял, что по потёмкам зазря шарахаться, токмо беду кликать. У меня ляжешь, как раз свободная лавка есть, — рассмеялся воевода, потерев шею.

Прищурившись, Велибор всмотрелся в кровящий порез, нахмурился:

— Ты б хоть лекарю показался, что ли.

— Ха, я что, дитя али баба плаксивая, дабы царапинки лекарю казывать? Так заживёт.

— Ну, смотри, — буркнул Велибор.

— Нет, то ты смотри, — хлопнув ученика по плечу, воевода указал на россыпь звёзд, — смотри, как прекрасен Дивии* лик, как степенно плывёт она по чертогам мужа*. Свет её холоден да чист, способен явить путь али обмануть, запутать. Посмотри, Велибор, как прекрасен сотворённый Тарой мир. За покой на её землях жизнь отдать не жаль.

— Не жаль, — согласился Велибор, любуясь чарующим творением Богов.

***

Вороной конь мчался к стенам крепости, тяжело дыша, исходя потом. Наездник беспощадно колотил по бокам, изредка оглядываясь. Преследователи приближались, грозясь настичь. Полководец видел, как его воины вскакивают в сёдла, как мчатся на помощь. Успеют ли? Он даже не знал, от кого убегает, ведь лица преследователей были скрыты украденными куфиями. Та светловолосая девушка, коя наградила его хромотой, никак не походила на гречанку. Кого же сумел призвать Василий, неужто ль тархтар? Вновь обернувшись, мужчина бросил беглый взор на преследователя – воин был достаточно далеко, чтобы суметь сбить его с лошади, но вот стрельца за спиной противника расстояние не сдерживало.

Склоняясь над рыжей гривой, Волот внимательно следил за перестроениями у крепости, погоняя коня, старался как можно сильнее приблизиться к арабскому главе. Сотня всадников мчалась навстречу, вскидывая луки.

— Радмила, сейчас стреляй! — крикнул он.

— Не попаду, — рыкнула лучница.

— Либо сейчас стреляй, либо убирай лук да снимай с меня щит.

— Вот же проклятье, — прошипела Радмила, поднимаясь в стремени.

Тугая тетива врезалась в скрытые перчатками пальцы, захрустела, желая соскользнуть. Острый взор хищно впился в спину беглеца, ища брешь в его броне. Она не могла видеть чётко, но казалось, панцирь полководца был ослаблен и являл маленький клочок белой шёлковой рубахи чуть ниже седьмого позвонка. Прикусив губу, Радмила выпустила стрелу; острый наконечник впился в тело, пройдя в опасной близости от позвоночника. Выругавшись, араб прижался к конской спине, боль растеклась по телу, левая рука онемела, отказываясь слушаться.

— Промазала, — с досадой прошипела Радмила, вкладывая лук в налучье. Второго шанса не будет, она понимала это, оттого, скрипнув зубами, сжала край щита, потащила вверх. — Хоть руку подыми, что ли, дай щит снять, да поворачивай уже.

Развернув коня, Волот помог ей снять с себя щит и помчался к соратникам. Радмила выставила щит, укрывая себя и друга. Стрелы застучали по прочному барьеру, теперь охота велась на них.

Пробиваясь к соратникам, Умила беспощадно калечила арабов, отрубая кисти, снося головы. Гнев впивался в разум, вытеснял боль. Омуженка спиной ощущала приближение соперника, атаковала с опережением, крутилась волчком. Боевой запал умножал силы, обострял слух; ничего не существовало вокруг, лишь жажда победы. Сдавленный крик заставил Умилу обернуться – Ивар, стоя на коленях, пытался отвести от своей шеи руку арабского воина. Оттолкнув соперника, омуженка перехватила саблю, метнула её в голову араба, душащего Ивара. Освободившись от железной хватки, Ивар вскочил на ноги, выхватил из головы поверженного саблю и бросился в бой.

Умила отразила атаку, подалась в выпаде; елмань уже коснулась лица соперника, как вдруг ремень обвил её шею, потащил назад. Осмелевший воин, стерев со щеки кровь, бросился на омуженку, но она вновь отразила атаку, ударив его ногой по руке, выбила меч. Ремень сильнее сжал шею, лишая воздуха. Перевернув саблю, Умила вонзила клинок в бок пленителя, с силой вогнала его вглубь тела. За спиной послышался хрип, хватка вмиг разжалась. Обезоруженный араб, видя последние мгновения жизни соратника, в прыжке настиг омуженку, повалил на землю, не дав вызволить саблю. Сев на неё, мужчина сдавил шею. Воздух вновь покинул девичью грудь, кровь ударила в голову. Омуженка тщетно пыталась развести его руки, но араб душил её и не собирался отпускать.

В гневном хрипе отдалённо промелькнул знакомый голос. Баровит закрутился в поисках, но трое соперников не дали найти источник. Витязь блокировал их клинки, с силой отшвырнул от себя, обернувшись, увидел приближающегося Ждана. Подавшись вперёд, Баровит вызвал на себя атаку соперника, резко отстранившись, вонзил под его панцирь меч. Отбросив в сторону хрипящего воина, отвёл атаки остальных, пригнулся, чувствуя приближение друга. Ждан выскочил из-за его спины, с рыком опустил клинок на араба, провернув меч, обезглавил второго. Баровит огляделся, заметался в поисках, тревога сотрясала душу, сжимала сердце. Взор выхватил из толпы Ивара, калечащего врага явно не своим оружием, за ним грязным облаком покачивался на ветру завалившийся шатёр. Сердце перестало биться – около шатра била ногами Умила, тщетно пытаясь сбросить с себя араба. Не думая ни о ком, Баровит бросился на помощь.

Воздуха совсем не оставалось, в ушах звенело, свирепый лик перед глазами начинал размываться. Отпустив руки соперника, Умила просунула пальцы к своему поясу, нащупала рукоять кинжала. Собрав все силы, резко вонзила лезвие в шею воина. Араб ослабил хватку, но душить не переставал. Девичьи пальцы впились в его смоляные кудри, задрали голову, лезвие провернулось в плоти, рвануло в сторону, рассекая артерию.

Кровь хлынула на омуженку, затекая в глаза, капая на сомкнутые зубы. Кое-как сбросив с себя поверженного противника, Умила перевернулась на живот, приподнявшись на локтях, стала жадно глотать воздух. Боль сковывала горло, приступ тошноты скручивал живот. Понимание происходящего ускользало, оставляя лишь желание жить. Уткнувшись лбом в мокрую траву, она пыталась спокойно, понемногу дышать и молила Перуна, дабы никто из недругов не воспользовался её уязвимостью.

Время растянулось в вечность, всё вокруг словно застыло, утратило значение. Подлетев к Умиле, Баровит сжал её плечи, развернул к себе – окровавленное лицо предстало перед ним, заставив сердце похолодеть. Дрожащей рукой он дотронулся до девичьей шеи, отчего Умила вздрогнула, захрипела. Огрубевшие, шершавые пальцы заскользили по щекам и подбородку. Не в силах вымолвить и слова, Баровит пытался понять, что с ней – на теле не было ран. Блуждающий взор, приобретая осознанность, остановился на нём. Подхватив девушку на руки словно младенца, витязь заозирался по сторонам в поисках лекаря.

— Жива я, Зорька, не тревожься, — хриплый, с трудом узнаваемый голос коснулся слуха, заставив вновь посмотреть в перепачканное кровью лицо. — Ступай к отцу.

— Нет, — осёк Баровит, сильнее сжав жилистое тело, — без меня управятся… смотри.

Огромного труда стоило повернуть голову в направлении его руки, там со стороны фруктовых садов серебристым ручьём текла их дружина. Валдай спешил на помощь Демиру, не зная пощады, разбивал арабское войско. Прикрывая спину отца, Волот раскидывал арабов; Радмила, восседая на рыжем жеребце, носилась по полю боя, выпуская стрелы одну за другой.

Умила вымученно улыбнулась, тыльной стороной ладони коснулась груди Баровита:

— Воды.

Сорвав с пояса флягу, витязь поднёс горлышко к пересохшим губам. Глотать было трудно, вода то и дело выливалась изо рта, растекалась по щекам и шее, смешиваясь с кровью, заливалась за ворот.

— Ступай, как же, — бурчал Баровит, осторожно вливая живительную влагу в приоткрытый рот. — Живая она… слава Богам, живая.

Уткнувшись в её волосы, зажмурив глаза, витязь покачивал омуженку, словно баюкал ребёнка. Страх отпускал, уступая место радости, счастью, что всё обошлось. Слабая, беспомощная, она лежала на его руках, её рваное дыхание касалось шеи, обжигало душу.

______________________________________

Куфия* - мужской головной платок, служит для защиты головы и лица от солнца, песка и холода.

Славь* – Мир Предков (Светлая Навь).

Дао* - это однолезвийный китайский меч.

Дивия*– Богиня лунного диска и лунного света.

По чертогам мужа* – Бог ночного неба - Дый, муж Дивии.

Плата

Паря над Босфором, устремляясь к Золотому Рогу и величественной крепости, летела чайка. Огромный град предстал перед ней, как на ладони: не поблёскивала чешуёй на прилавках рыба, не толпился на площадях сердобольный люд, негде, да и нечем было поживиться крикливой птице. Запах крови поманил её к широкому лугу, развернувшемуся перед крепостными стенами, – сотни изувеченных тел заставили голодное существо снизиться. Но мимо желанной трапезы ходили люди. Они шумели, мучали себе подобных и внушали страх. Взмахнув крыльями, чайка поднялась в небо, покружилась над полем брани и канула в лазурной бездне.

Массивные врата крепости отворились, выпустив отряд всадников. Огибая башню, греки приближались к тархтарской дружине. Вскоре копыта застучали по брошенным мечам, броне павших воинов. Волот обтёр клинки о траву, отправил в ножны. Ухватившись за древко стрелы, торчащей из плеча, рванул на себя. Кровь стремительно пропитывала рубаху, рука немела. Лекарь нахмурился, подойдя к Волоту, закопался в широкой суме. Волот же, уставившись на греческий отряд, процедил сквозь зубы:

— А пораньше чуток, когда арабы желали главы нам снести, они выехать не могли?

Демир хлопнул сына по плечу, ухмыльнулся:

— Что ты, они же нас наняли. Мы злато своё отрабатываем, а значит, помощь нам без надобности.

— Эвона как, — фыркнул Волот, стаскивая с себя кольчугу.

— Кстати о злате, — оглядываясь пробурчал отец и, выхватив из толпы Ждана, крикнул: — Ждан, пади-ка, толмачом будешь!

Умыв лицо водой из фляги, Ждан неспешно направился к воеводе, передав свой шлем Радмиле. Лучница недоверчиво покосилась на греческий отряд, ткнув шлем Ждана в грудь рядом стоящему Баяну, незаметно вытащила из тула стрелу. Сжав шлем, Баян хотел было возмутиться, но поняв опасения подруги, смолчал. Его рука невольно легла на рукоять меча – на войне можно ждать чего угодно.

Поблёскивая доспехами, удерживая развивающееся на ветру знамя, отряд приблизился к наёмникам. Понять кто из них главный не составило труда – алый плащ, укрывающий стальные наплечники, и золочёные бляхи на груди говорили сами за себя. Демир молча смотрел на командира отряда, ожидая, когда тот сам подойдёт. Не слезая с коня, грек заговорил, но тархтарский воевода, ухмыльнувшись, отвернулся. Ждан, видя недоумение грека и хорошо зная упрямство батыя, поспешил вмешаться, объяснив достопочтенному господину, что в Тархтарии заведено общаться на равных, а значит господину необходимо спешиться. Скрипнув зубами, командир спрыгнул с коня, подошёл к обросшему варвару – оказалось, воевода был выше грека на голову и теперь он смотрел на командира сверху вниз. Не отступая от положенного этикета, грек заговорил, время от времени останавливаясь, чтобы Ждан успевал переводить.

— Он говорит, что император благодарен за помощь и готов набить наши ладьи указанной платой, — сказал витязь.

— Скажи, что мы рады были подсобить, а ещё, что поможем им погрузить плату, — пробасил воевода и пробурчал под нос: — Заодно проследим, дабы всё по чести было.

Выслушав Ждана, грек фыркнул, но потом натянуто улыбнулся, заговорил.

— Он предлагает нам отдохнуть в том поселении, кое мы освободили, в хлевах. Токмо при условии, что мирян обижать не станем, — перевёл Ждан.

Демир нахмурился, провёл рукой по переходящим в бороду усам:

— На кой чёрт мы тогда ваших мирян берегли, дабы самим потешиться? Наше дело подсобить да злато за то взять, остальное нам без надобности.

Ждан сгладил слова воеводы насколько только мог, но по грозному виду варвара командир понял, что оскорбил его. Вновь натянуто улыбнувшись, грек попытался исправить ситуацию.

— Не дуйся, батый, он не со зла, не хотел тебя обидеть, — улыбнулся Ждан.

— То он так сказал? — ухмыльнулся воевода.

— Не, то я тебе смысл передал, — ответил витязь, — он предлагает нам заночевать.

— Что ж, — скрестив руки на груди, кивнул Демир, — отдых нам надобен, да ночью в море идти негоже.

Выслушав Ждана, командир кивнул, посмотрел на горсть уцелевших арабов, потом на составленные у акведука бочки.

— Спрашивает, что в бочках? — перевёл Ждан.

— Отрава, — фыркнул воевода. — Пущай сами решают что с ней делать. Хотя, есть у меня мысль, да она не с руки ему будет.

Суровый вид воеводы начинал раздражать грека, но конфликт с северянами Византии был явно лишним, поэтому командир изобразил интерес к мыслям варвара.

— Говори, чего ты там надумал, — вновь передал смысл Ждан.

— Вы же христиане, вот проявите терпимость, простите своих обидчиков, отпустите восвояси. Смотри, сколько они похлёбки себе наварили в дорогу. Погрузите те бочки им на корабли, заодно проверьте, не прихватили ли они чего вашего ненароком, да отпустите их к халифу.

С интересом выслушав Ждана, грек закивал, улыбнувшись, похлопал Демира по плечу. Гаркнув что-то своим, подошёл к коню, жестом позвал за собой тархтар.

— Ну что, помогать грекам пойдём? — ухмыльнулся Ждан.

— Угу, коней веди, — пробурчал воевода и крикнул дружинникам: — Валдай, Годун, Волот – со мной, остальные – в деревню ступайте, найдите какой хлев пустой, да разместитесь там. Баровит – за главного.

— Я? — опешил витязь, охранявший пленных.

— Да, — ухмыльнулся Демир. — А что не справишься? В бой отрядец повести смог, ворога врасплох застать смог, братьев да сестёр уберечь смог, а за порядком проследить не сможешь?

— Смогу, — кивнул Баровит, не совсем понимая решение воеводы, — да за главного завсегда Валдай оставался.

Поднявшись с земли, закинув за спину щит, Валдай лукаво прищурился.

— Вот мне наскучило, аки няньке вам сопли подтирать, теперича ты попробуй.

Баровит нахмурился, предчувствуя какую-то затею старших. Пройдя мимо, Волот похлопал его по плечу:

— Найди мне, брат, самый тёплый угол.

— Угу, да кота-мурлыку.

— Можно без кота, — ухмыльнулся Волот, натягивая на перевязанный торс перепачканную кровью рубаху.

Подойдя к пленным, Волот ухватился за верёвки, поднял одного за другим на ноги. Пихнув в спины, заставил их следовать за отрядом греков.

Ждан подвёл к воеводе двух коней, покосился на пленных.

— А меня ты не назвал, — широко улыбнулся он, передавая воеводе поводья.

— А ты что девка красная пряниками тебя заманивать? Кто толмачить станет? Хорош дурака валять, поехали, — пробурчал Демир, запрыгивая в седло.

***

Свет утренней зари красил стены светлицы багрянцем, гнал тени с печи. Жаркие лучики прыгали по детским ладошкам. Сидя на полу, мальчишка лет шести неотрывно наблюдал за своим другом, водящим руками над рассыпанным пшеном. От этих движений пшено перекатывалось из стороны в сторону, образуя причудливые узоры.

— Как у тебя так получается? — дивился мальчуган.

— Я не могу дотронуться ни до пшена, ни до тебя, — отозвался друг, протянув к оконцу руку. Свет проходил сквозь его ладонь, стирая очертания. — Да могу мыслями, своим желанием двигать вещи.

— Здорово, — восхитился мальчик. — А ещё через стены хаживать можешь… вот бы мне так.

— Ну, да, — улыбнулся дух. — Токмо живым мне тоже быть нравилось. Так что живи.

Женский крик за окном заставил мальчиков вздрогнуть. Послышались голоса и причитания.

— Ох, курочки мои, рябушки, — причитала женщина, — все передохли…

Мужские голоса что-то друг другу доказывали, но слов не разобрать. Женщина сокрушалась, всхлипывала. Мальчик встал, подошёл к оконцу, пытаясь разглядеть происходящее.

— Отчего ж курочки померли? — прошептал он.

— То я их жизни выпил, — признался дух, встав за его спиной.

Мальчик обернулся, вопросительно уставился на друга, пытаясь рассмотреть что-то в поблёкших глазах.

— Ты зовёшь меня, вот я прихожу. Явь меня раздавит, коли во мне не будет жизненной силы. Посему мне надобно у кото-то ту силу забрать, — пояснил дух. Помолчав, наклонил голову, тряхнув каштановыми кудрями, улыбнулся: — Тебе же весело со мной.

— Ага, — кивнул меньшой.

— Тогда нужно чем-то пожертвовать.

Мальчишка повернулся к оконцу, вновь посмотрел на хлопочущих взрослых.

— Жаль курочек, — вздохнул он. — Да ты лучше их, посему кушай, сколько хочешь.

Тяжёлая поступь и крепкая хватка стёрли улыбку с детских лиц. Широченная ладонь сжала худощавое плечико, рванула от окна.

— Значит, то твоя вина? Твоя навья погань скотину губит?

Исчерченное морщинами лицо исказил свирепый оскал, мужчина схватил ребёнка за шиворот, тряхнул. Страх сжал детское сердце, слёзы потекли по щекам. Но мужчину детский плач не тронул, он с силой бросил мальчика на пол. Боль обожгла колени и руки, паника охватила сознание. Мальчишка пополз под лавку, но крепкие руки сжали щиколотки, потащили из дома. Свет ударил по глазам, ослепил на миг. Мир перевернулся вверх тормашками, затылок прочертил по крыльцу.

— Утоплю тебя, гадёныш, — прошипел мужчина.

— Не надо, дед, не надо! — завизжал мальчик, пытаясь ухватиться за поручни.

— Навье отродье…

— Матушка! — кричал ребёнок, тщетно пытаясь вырваться.

На его крик откликнулись другие голоса.

— Что ты делаешь, отец? Пусти его! — закричала женщина.

Мальчик видел её синюю юбку, потёртые сапоги, выглядывающие из-под подола. Он тянул к ней руки, надеясь на спасение…

— Пусти!

— Пусти, — повторил голос у самого уха, — пусти меня до мельницы пройтись.

Баровит подскочил на месте, вырываясь из сна. Растёр глаза, осмотрелся – солнце, клонящееся к горизонту, тучи на небе, тихая деревушка, пустые конюшни, дружинные братья… Ратмир.

— Пусти меня до мельницы, старшой, — повторил Ратмир, — жрать охота.

— Батый велел ждать, — прохрипел Баровит, отмахнувшись от надоедливого дружинника.

— Так я быстро…

— Нет, — отрезал Баровит, гневно взглянув на него.

Недовольно фыркнув, парень решил не испытывать терпение старшего. Баровит вновь растер глаза, освобождаясь от тяжести сна.

Во временном лагере царил порядок, дружинники позвякивали мечами и пустыми котелками. Лекарь обходил воинов, осматривая раны. Увидав Умилину шею, недовольно покачал головой.

— Вот племя басурманское, — запричитал он, ковыряясь в сумке, — такую красоту испортили, руки бы поотрывал.

— Ладно тебе, дядька Зоран, — прохрипела омуженка.

— Цыц, — шикнул лекарь, запуская пальцы в горшочек с зеленоватой жижей, — молчи пока.

Опершись спиной о стену конюшни, Баровит наблюдал за боевыми товарищами – Баян, устроившись на сложенных сёдлах, играл на домре; Ивар перетрясал сумку в надежде найти завалявшийся кусок хлеба; Вятко кормил коней; Ратмир крутился у мельницы, что ему там было нужно Баровита совершенно не волновало; остальные, растянувшись на траве, дремали. Зоран – отошёл от Умилы, окинув соратников пристальным взором, выдохнул – теперь и ему можно было отдохнуть. Усевшись рядом с Баяном, он вслушался в напев домры, улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям.

В сини озёрной лик Хорса дрожит,

По плетенью ветвей снуёт резвый кулик.

Край родной красой взор ворожит,

Сердце о нём тоскою горит…

Улыбнувшись пению, Баровит взглянул на Умилу – Радмила сочувствующе рассматривала шею подруги, тщетно пытаясь прикрыть расшитым воротом багровые синяки. Пользуясь минутами покоя, витязь рассматривал омуженку, не боясь быть замеченным. В солнечных лучах её локоны казались чистейшим золотом… а раньше эти локоны вились ещё сильнее. Раньше лицо было круглее, губы – пухлее. Большие голубые глаза. Когда она удивлялась, казалось, они занимали половину лица. Когда же это было? Лет восемь назад? Шустрая, звонкоголосая непоседа. Тогда, ещё не имея имени, она ласково звалась Ласточкой. Так её впервые назвал Баровит, а за ним подхватил Волот и отец, да и весь Камул. Яркие детские воспоминания вспыхивали молниями, сменяя друг друга. Было среди них самое нежное, тёплое. По непонятной причине оно занимало особое место в сердце витязя.

Это был солнечный жаркий день, цветущий сад бросал тень в оконца хором воеводы. Громовой голос главы семейства доносился с заднего двора – Волот оттачивал боевые навыки, и, по всей видимости, отец был недоволен результатом его стараний. Утерев пот со лба, Баровит уселся в тени яблонь, по рукам бегала мелкая дрожь – сегодня батый впервые позволил ему управляться с настоящим мечом. Будучи тринадцатилетним отроком, лишь лето обучаясь воинскому ремеслу, он ждал этого дня с нетерпением. Трепет перед прекрасным оружием был невероятно велик, но стальной клинок оказался намного тяжелее деревянного, и на пятом же упражнении усталость расползлась по телу. Теперь Баровит пытался восстановить дыхание, наблюдая за златовласой девчушкой. Она бегала по саду, стараясь поймать порхающих бабочек. Пёстрые красавицы уклонялись от детских ладошек, взмывали ввысь, кружили над головой. Баровит ухмыльнулся, глядя на напрасные старания девочки, сколько раз говорил ей, что нельзя поймать бабочку голыми руками. Но Ласточка была невероятно упряма и, не жалея сил, охотилась за невесомыми созданиями.

Замерев, девочка наблюдала за бабочкой – вот она кружится над синими головами васильков, опускается всё ниже и ниже. Осторожно крадясь, Ласточка приблизилась к ничего неподозревающему насекомому, сложив ладони лодочкой, резко накрыла её. Звонко засмеявшись, девочка бросилась к Баровиту, прыгая от радости.

— Смотри, смотри, родимый, я поймала, поймала! Она там, во дланях моих.

Баровит поднялся с земли. Ласточка, едва разомкнув большие пальцы, попыталась рассмотреть узницу.

— Она щекочет меня, — пролепетала девочка, протягивая другу руки.

Баровит осторожно дотронулся сомкнутых кистей, улыбнулся удивлённым глазам.

— Ей страшно, Ласточка.

— Отчего? — надулась златовласая.

— Сама поразмысли – ей темно, тесно, не можно крылья расправить. Она не чувствует Стрибожьего дыхания. Небо чистое да луг цветущий её дом, лишь так она жива.

— А с нами в хоромах не уживётся?

— Нет, Ласточка. Тара устроила так, что у каждого есть свой дом. Наш – здесь, а её…

— В небе да лугу, — перебила огорчённая девочка.

— Давай отпустим её, вместе посмотрим как полетит, — предложил Баровит, осторожно разводя девичьи ладони.

Улыбнувшись, Ласточка разомкнула руки. Бабочка взлетела не сразу, покрутилась на подушечках пальцев, словно не веря в обретённую свободу. Дети восторженно рассматривали небесную диву, причудливый узор резных крыльев. Ветер подхватил красавицу, увлёк за собой к пушистым облакам.

— Такая маленькая, слабая, а борется с ветром, — пролепетала девочка.

— Она не борется, — возразил Баровит, — она обращает силу ветра в свою.

— Я так же смогу, — схватив друга за руку, заявила Ласточка, — смогу силу клинков себе подчинить! Баровит, родимый, обучи меня! Знаю, что отец запретил вам с Волотом делу ратному меня учить, да не могу оторваться от того, когда на учение ваше смотрю. Ты так же прекрасен в бою, аки та бабочка – лёгок, быстр да не можно поймать тебя.

Девичьи глаза смотрели в самую душу, этим мольбам нельзя было отказать. Обняв хрупкие плечи, Баровит сдался:

— Ладно, токмо когда отца дома не будет.

Улыбнувшись, Ласточка крепко сжала объятия, в какой-то миг будущему воину показалось, что её руки едва не переломали ему рёбра.

Там родные лики воззрю, дланей тепло обретая.

На ушко тихонько шепну: «Воротился к тебе я, родная».

Там вьётся рассвет, там день усталый за горы спешит,

Тары слезами на листьях роса в зареве алом, робея, дрожит.

Там в беге шумном реки пращуров смех слышен,

Восславим же Рода за ту благодать, восславим тебя, Вышень!

Потупив взор, Баровит выдохнул. Закрыв глаза, прислонился затылком к стене конюшни. Рана от арабского ножа пульсировала, ныла. Но душевная боль мучала куда сильнее. Что с ним происходит витязь не понимал, но одно знал точно – ничего хорошего это не сулит. Душа то скулила раненым зверем, то исходила яростью, словно хищник на охоте. Баровит устал от терзаний и непонимания, лишь страх был очевиден как никогда. Страх потерять привычный уклад жизни. Он мог бы блуждать в своих мыслях бесконечно, но звук торопливых шагов настырно вырывал из раздумий. Медленно открыв глаза, витязь уставился на юного дружинника.

— Баровит, давай я по деревне пройду, глядишь присмотрю скотину какую неприкаянную, — затараторил Ратмир, поправляя лямку налучей.

Этот сопляк вызывал у Баровита жуткую неприязнь, до скрипа зубов. Окинув его гневным взором, витязь прошипел:

— С чего ты взял, что неприкаянная скотина тебе надобней, чем мирянам?

— Слушай, Демирович, — фыркнул Ратмир, — здесь две сотни голодных мужиков. Думаешь мы хлебом перебьёмся?

Вскочив на ноги, Баровит навис над наглецом, рыкнул ему в лицо:

— Сызнова про жратву говорить пришёл! Сказал уж тебе – велено ждать воеводу, посему жди да помалкивай. Ты себя дружинником мнишь, так вот докажи, что ты таков, что над тобой ни жажда, ни боль не властны.

Накаляющийся спор становился всё интересней для заскучавших дружинников. Даже те, что казалось спали, приоткрывали веки, следили за сослуживцами. Самым необычным в разворачивающемся противостоянии было поведение Баровита – спокойный, немногословный, правильный во всём, он всегда сглаживал ссоры, а не разжигал их. Сейчас даже Баян – весельчак и балагур – не узнавал друга. Резко накрыв ладонью струны, Баян заставил домру смолкнуть, переглянулся с дядькой Зораном. Лекарь задумчиво оглядел Баровита, но ничего не сказал. А вот балагур не удержался, отложив домру, скрестил на груди руки:

— Слышь, Зорька, ты зря на Ратмира рычишь. Малец прав – всем жрать охота.

— Ты сопли-то подотри, — закипал Баровит, — ждём батыя.

Нахмурившись, Ратмир вновь попытался убедить сослуживца в своей правоте:

— Возле мельницы куры бродят, никто их не хватился. Нам на похлёбку вполне бы хватило. Покамест мы Демира Акимовича дождёмся, полдружины разбредётся по деревне, да во что то выльется одним Богам ведомо.

Терпение лопнуло, словно перетянутая тетива. Баровит схватил не успевшего отстраниться дружинника за край кожаной безрукавки, скрывающей кольчугу. Тряхнув юношу, витязь всмотрелся в его глаза – наглость и чрезмерная самоуверенность плескались в голубой радужке.

— Вся дружина ждёт воеводу, спокойно, молча. Токмо ты покоя не знаешь. Коли не смолкнешь немедля, я тебе кляп затолкаю… до глотки. Не о еде сейчас думать надобно.

Мужики заворочались, приподнялись на локтях, не веря глазам, уставились на Баровита. Потерев курчавую бороду, дядька Зоран заговорил:

— Ты бы послушал старшого, Ратмир. Я на войнушке дружинников выхаживать стал ещё когда ты в порты ссался. Так вот приметил давненько уж, что опосле битвы жрать не можно. Коли есть у кого рана скрытая, то проявится через час - второй. А коли при такой ране брюхо сразу набить, то еда плоть отравит, тогда такую хворь я уж не вылечу. Посему водицы испей да сон прими, не галди за зря.

С лекарем не дерзнул спорить даже Баян. Вновь взяв домру, провёл по струнам. Ратмир тоже был готов отступиться, но хватка не разжималась, не давала сделать и шага. Баровит молча буравил его взглядом.

— Пусти меня, болезный, — закипая от гнева, зарычал юноша и ответным жестом ухватил Баровита за ворот кольчуги.

Кривая ухмылка исказила лицо витязя, что-то пугающее проскользнуло в его взгляде, вторая рука резко поднялась вверх и замерла. Невольно сжавшись, Ратмир удивлённо взглянул на занесённый над собой кулак, затем заметил за спиной Баровита Умилу.

— Пусти его, родимый, — прохрипела она, сжимая двумя руками предплечье витязя.

Разжав хватку, Баровит взглянул на омуженку, помедлив, оттолкнул от себя юношу. Рыкнув, Ратмир в один шаг приблизился к обидчику, но Умила вытянула в его сторону руку.

— Довольно, — осекла она. — Аки чада малые ляльку не поделили. Ратмир, учись слушать братьев дружинных, к тому же старших. Иначе не уживёшься с нами… А я желаю, дабы ужился.

Фыркнув, юноша гневно взглянул на застывшего Баровита. Не понимая чем вызвал такую злобу, Ратмир желал всё высказать обидчику, но девичья ладонь накрыла его плечо, легонько сжала.

— Остынь, друже, — улыбнулась омуженка.

— Брат у тебя бешеный, — выпалил Ратмир. — Волот – весёлый, а этот бешеный. Кабы не были они так похожи на отца вашего, подумал бы что Баровита подкинули.

Нежная девичья рука вмиг обратилась камнем, с силой толкнула юношу.

— Довольно говорю! — рыкнула Умила и тут же скривилась от боли в горле. Сглотнув, добавила: — Ступай, Ратмир.

Юноша лишь сейчас заметил как сжались желваки на лице Баровита, как налились гневом его глаза. Осознав, что ляпнул что-то не то, Ратмир зашагал к застывшим в ожидании развязки лучникам. Поняв, что драки не будет, мужики сонно зазевали, вновь возвращаясь к своим занятиям. Привалившись к пустым бочкам, юноша зыркнул на Баровита. Но тот его уже не замечал. Витязь словно окаменел, молча рассматривая поскрипывающие лопасти мельницы.

— Не серчай на него, — шептала Умила, поглаживая Баровита по руке, — он токмо в дружину нашу вошёл, ещё не прижился. Не будь с ним столь суров.

Развернувшись к ней всем корпусом, Баровит всмотрелся в удивлённое лицо – её глаза расширились, стали ещё больше, ещё красивее.

— Просишь за него? — скривившись, прохрипел он. — Опекаешь? Сходи, пожалей, к сердцу прижми.

Смятение сменилось обидой, девичьи губы сжались до бела, слова застряли в груди. Горло горело и каждый звук давался с особым трудом, но гнев гасил боль. Желая излить на Баровита всё накопившееся, Умила глубоко вдохнула, отчего горло вспыхнуло ещё сильнее. Омуженка зашлась кашлем, но взора не отвела. Сказать хотелось многое – месяц за месяцем он черствел, и причин тому Умила не находила. Баровит отвечал холодом на её заботу, воротил взор, а если и смотрел, как сейчас, то смотрел в самую душу, словно ища в ней изъян. Он был готов часами оттачивать боевое умение, днями пропадать с Волотом на охоте, лишь бы не оставаться с Умилой один на один. Девушка с ужасом думала о том, что с ним станет, когда они вернуться домой в Камул, под одну крышу.

— Эй, Зорька! — деловитый голос подруги вырвал обоих из тяжёлых мыслей. Радмила стремительно приблизилась к Баровиту. Сжав его плечо, кивнула в сторону: — Раз ты теперича за главного, так встречай гостей.

Оглянувшись, витязь увидел бледную, трясущуюся от страха мирянку. Она крутила в руках верёвку, удерживая подле себя барана. Баровит подошёл к женщине. Не зная как объясниться, вопросительно изогнул бровь, кивнул. Мирянка молча протянула ему верёвку, несмело улыбнулась.

— Эх, жалко Ждан с батыем ушёл, — возник из-за спины голос Радмилы, — растолмачил бы нам всё.

— Да понятно, что барана нам… дарит, — пробурчал Баровит.

— Боится, что всей дружиной в поисках харчей деревню разорим? — догадалась лучница.

— Ага, — кивнул витязь, ухватившись за ремень, — токмо так не пойдёт.

— Отчего ж? — скривилась Радмила, наблюдая за тем, как друг ищет что-то взглядом.

— Сума, — ответил он на немой вопрос.

Мирянка, не понимая что происходит, протянула верёвку девушке, подтолкнула барана ногой. Из-за широкой спины варвара вышла ещё одна молодка. Невольно попятившись, женщина взглянула на её волосы, собранные в косу. Золотистые прядки на миловидном лице вступали в противоречие с кольчугой и покачивающимися на боку саблями. Первая девушка, конечно тоже была странной, – в мужской одежде, но безоружная. А эта при всём своём нежном виде могла обезглавить, не моргнув глазом. Мирянка уже пожалела о том, что пришла, но омуженка молча протянула ей несколько серебряных слитков. Приняв плату, женщина удивлённо уставилась на увесистые рубленные кусочки, прикидывая общий вес. Подождав немного, Умила положила в раскрытую ладонь мирянки ещё один слиточек. Опомнившись, женщина протянула омуженке верёвку с бараном, низко поклонилась и поспешила к дому.

— Суму бросил свою где-то, — пробубнил Баровит, косясь на Умилу. — Нашла?

— Свою взяла, — ответила она, ухватив барана за рог. — Поняла, что деньгу ищешь.

— Поберегла бы, — замялся витязь.

— Почто? — обиженно буркнула, омуженка и повела барана к стойлу. — В Камул воротимся, на шею тебе сяду.

— Ладно, — кивнул Баровит.

Радмила навалилась на его плечи, широко улыбнулась:

— Может, меня тоже на шею себе усадишь?

— Ты барана не выкупала, — ухмыльнулся Зорька.

— Так Умилка-то с двух десятков не обнищала. Хотя, двадесять* за барана – грабёж, даже за такого ладного.

Улыбнувшись хорошему настроению подруги, Баровит взглянул на извилистую тропку, бегущую меж садов и домиков. Похлопав Радмилу по сжимающим его плечи рукам, указал куда-то.

— Теперича все мы серебром позвеним.

Лучница ахнула – ещё трое мирян приближались к их лагерю, один вёл козла, второй тащил кур, третий – кувшин с чем-то.

— Мужики, выворачивайте кошели, нас знатный пир ждёт! — крикнула Радмила, отвязывая от ремня мешочек с серебром.

***

Погрузив мир во тьму и забвенье, чёрной кровью растеклась по небу ночь. Ясноокая Дивия развернула серебристую вуаль, отгоняя мрак, освещая лик спящей Тары. Тени осели меж вековых сосен, прячась под раскидистыми лапами. Казалось, лес безжизненен, пуст, но в полной тиши был различим малейший шорох. Шум совиных крыльев и писк несчастной жертвы, клацанье волчьих зубов по костям добычи – лес наполняла жизнь, жизнь одного, текущая из смерти другого. В непрерывном круговороте, сотворённом Родом, не было скверны – таково равновесие миров. Но сегодня, в эту ночь оно пошатнулось. Тени Нави липкой сетью пронзили Явь, выстелились по сизой траве, потянулись к высоким стенам острога.

Взволнованно отбросив серебряные кудри, Дивия всмотрелась в порождение чуждого мира – оно имело цель, кралось к избе, в самое сердце воинского укрепления. Светом отделившись от лунного диска, Богиня заколотила по закрытым ставням, желая пробудить спящего витязя, но тщетно. Пытаясь найти малейшую щель, Дивия стремилась отпугнуть тени, не дать выпить души живых…

Щебет птиц – дивное пение на фоне скрипа телег, сотен голосов и зазывных речей, доносившихся с ярмарки. Прячась от жаркого взора Ярилы, Аким наблюдал за игрой своих детей. Беляна – строгая, но любимая всем сердцем жена – выгнала домочадцев в сад, дабы спокойно прибрать терем. Теперь глава семейства был за няньку. Устроившись под тенью груш, он наблюдал за старшими: Арина – его первенец, девица на выданье – мастерила кукол для трёх младших сестёр, чему те очень радовались, подавая цветные лоскуты и ленты; а вот единственный сын и ученица, ставшая воеводе дочерью, как всегда бились на мечах. На деревянных, а посему можно было не переживать ни о чём, лишь любоваться красотой их движений. Столь редкие минуты, проводимые с детьми, столь сладостное время.

— Демир, она щас тебя загоняет, а опосле бока намнёт, — усмехнулся отец.

Четырнадцатилетний отрок, бегло убрав с лица русый локон, ухмыльнулся в ответ:

— Да я её сам загоняю.

Сестра лишь скривилась на это, вывернувшись, проскочила под его рукой, попутно ударив рукоятью по рёбрам. Рыкнув, Демир потёр ушибленный бок, вновь атаковал.

— Роду загоняет он, как же, — буркнул Аким, следя за выпадами сына. Всё в его движениях было правильно, отточено, но жилистая девчонка крутилась и прыгала, припадала к земле и выворачивалась. Светло-русая коса извивалась змеёй, серые глаза блестели озорством и непомерной жаждой победы. Поглощённый боем, воевода шепнул: — Роду гонять, равно что малька в пруду голыми руками ловить.

Чья-то ладонь коснулась плеча, заставив обернуться.Выразительные глаза супруги предстали перед ним. Лукаво улыбнувшись, Беляна сжала его руку, шепнула:

— Покамест чада заняты, пойдём со мной.

— Ты же терем прибрать хотела, — недоверчиво буркнул Аким, поднимаясь с земли.

— Вот, посмотришь как я управилась, — улыбнулась она, увлекая мужа в глубь сада.

Аким остановился, прижав к себе жену, провёл тыльной стороной ладони по румяной щеке. Пристально всмотрелся в её глаза.

— Кто ты?

— Жена твоя, Беляна, — изумилась она.

Сильнее сжав руки женщины, витязь вкрадчиво заговорил:

— Никогда жена не тягала меня по местам укромным, зная, что чада могут заприметить нас. Иной лаской меня окружала, а не тёрлась, аки кошка.

Беляна перестала улыбаться, щебет птиц и детский смех смолкли разом, солнце перестало греть. Тени поползли к ногам Акима, заволакивая сад. Белая кожа женщины стремительно темнела, руки, вмиг обратившись змеями, сжали шею витязя. Ухватившись за змеиные тела, богатырь ударил существо коленом в живот, но нога будто увязла в липком чреве. Женское лицо исказила злая ухмылка, змеиные кольца сдавливали шею, лишая воздуха. Чёрным цветком за спиной существа расцвела тьма, расширяясь, раскрыла объятия. В непроглядной бездне мелькали силуэты, слышались голоса, но слов разобрать не удавалось. Сливаясь в едином шипении и рычании, они тянулись к убийце, питая силой. Существо сделало шаг назад, потянув за собой Акима, ещё шаг и ещё. Богатырь колотил его, впивался пальцами в глаза, но вязкой дымке вреда причинить не мог. Руки и ноги холодели, тьма овладевала им, тащила в воющую бездну.

Яркий свет заставил зажмуриться, не неся ни тепла, ни холода, впился в змеиные тела. Существо заревело, содрогнулось, сворачиваясь клубком, поползло к бездне.

— Батый, — едва различимо прозвучало в потоке света.

Собрав остаток сил, Аким шагнул в сияющий поток, вырываясь из сна.

— Батый, — вновь тряхнув воеводу, встревоженно рыкнул Велибор. Услышав невнятный хрип, принялся бить по щекам.

Аким вяло отмахнулся, с огромным трудом разлепил веки, но вновь зажмурился от показавшегося невероятно ярким света луны. Кряхтя, Велибор поднял воеводу, усадил, прижав спиной к стене.

— Батый, ты напугал меня до смертушки, — затараторил Велибор. — От хрипа твого проснулся, подлетел к тебе, а ты воздух хватаешь, вздохнуть не можешь. Вот я ставни-то раскрыл, впустил прохладу. Кажись, полегчало тебе с того.

Аким вымучено взглянул на серебряный диск, стелящийся по комнате свет – незримая Дивия восседала на оконной раме, изгоняя тьму из светлицы. Воевода вытянул руку, словно желая дотронуться до мерцающих локонов Богини.

— Я стар, Велибор, да не так, дабы во сне дурном задохнуться. Плохо у отца свого науку ведовскую перенимал, да всё ж способен отличить Дрёмы веяние от колдовства.

Велибор опустился на земляной пол, непонимающе уставился на учителя.

— Ты загадки-то не гадай. Нежто портит тебя кто-то? Извести желает? Раз в Яви тебя достать не можно, через Навь увести хочет?

— Значит так, — кивнул Аким.

Фыркнув, Велибор ударил ладонями о колени, загремел:

— Да кто зла тебе желать может, батый? Тебя каждый уважает, с тебя пример берёт!

— Не среди нас колдун, — ухмыльнулся Аким, — давно по земле-Макоши хаживаю, много врагов нажил. Не дадут они мне от тоски помереть али тленом в срок положенный обратиться…

Велибор молчал, всматриваясь в задумчивый лик учителя, тревога сдавливала виски, холодила сердце.

— Окно отворил значит? — неожиданно спросил воевода.

Гость лишь кивнул в ответ.

— Свет, — улыбнулся Аким, указав ничего не понимающему ученику на луну.

— Батый, ты б отдохнул малость. Видно колдун тебя знатно во сне-то приложил, — нахмурился Велибор.

Аким растёр ладонями глаза, помял виски. Вновь уставившись на Велибора, заговорил вкрадчиво:

— Сослужи мне службу, сынок. Разыщи Демира с Родой… Нет, найди Роду, а она уж сама Демиру весть передаст. Скажи, что беда мне грозит, что жду их.

Веко Велибора нервно дёрнулось, поднявшись с пола, он нахмурился, закрутился, не зная как ответить.

— Давай я за Демиром поскачу лучше, а к берегам Невера Злата отправлю.

— Нет, — осёк Аким, — времени у меня нет, следующая ночь может прибрать меня. Покамест ты до Византии доберёшься, я точно помру. А Родославу ты знаешь, норов у неё что у зверя дикого – сыта будет, помилует; голодна – проглотит Злата твого с потрохами.

— Ой, ну какой зверь, батый? — отмахнулся Велибор. — Баба, аки баба, имя твоё услышит, так прискачет мигом.

— Я желаю, дабы ты ей весть дурную принёс, — настаивал воевода, — дабы от родного человека о том узнала, а не от учеников твоих.

Замерев, Велибор потупил взор, пытаясь не провалиться в муки прошлого.

— Какой же я ей родной? Отреклась от меня да рада тому была.

Аким ударил кулаком по деревянному изголовью, отчего то жалобно заскрипело.

— Во власах твоих уже седина блестит, дочери твои уж замуж повыходили, а ты всё слёзы льёшь, обиду тая. Не собираюсь на старости лет сопли тебе подтирать! Я Родославу воспитал честным человеком, никого она не предавала да не отрекалась ни от кого! Не пожелала дочь службу воинскую оставлять, не мог я заставить сердце её любовью к тебе воспылать, да другом верным ты был ей завсегда… по сей день таковым остался, токмо гордыня твоя того осознать не даёт.

Воины замолчали, погружаясь каждый в свои мысли. Велибор понимал, что мудрый учитель прав во всём, но как переступить через себя? Как посмотреть в её глаза и не потерять разум… на старости лет?

— Пойми, Велибор, — спокойно заговорил Аким, — покамест ты Роду найдёшь, меня может уже не быть. До Невера ты за день доберёшься, да когда Рода там окажется одним Богам известно. Сколько тебе ждать её придётся, день, два? Коли не поспеете ко мне, то желаю дабы ты с ней рядом в тот миг был, дабы ты слова для неё подобрать смог.

Помолчав, Велибор кивнул. Подойдя к учителю, сжал его плечи:

— Всё как велишь сделаю, токмо поеду утром. А ещё, пообещай мне, что дождёшься нас.

— Всем сердцем того желаю, — рассмеялся Аким, обняв Велибора.

Слабость

Вороные кони, вскидывая гривы, рысцой бежали по извилистой тропке. Демир внимательно рассматривал селение, подмечая, нет ли где учинённого его дружинниками беспорядка. Но придраться было не к чему – дружинников не видно, миряне ни его, ни спутников не сторонятся, даже учтиво кланяются. Хлебнувшие горя люди пытались восстановить сады и дома, собрать разбросанную утварь и уцелевший урожай. Хмыкнув, воевода хлестнул коня по крупу, желая побыстрее добраться до лагеря. Годун подмигнул Валдаю, кивнув в сторону воеводы:

— Никак торопится златом похвастать.

— Не, весть благую огласить, — подняв палец, многозначительно протянул старший дружинник.

Переглянувшись, Волот со Жданом ускорили коней, поравнялись со старшими товарищами.

— А что за весть? — вклинился Ждан, всматриваясь в глаза Валдая.

— Даже не пытайся в очах прочесть, — фыркнул витязь, отворачиваясь от Ждана.

— Да у меня не всегда выходит, — прищурившись, улыбнулся Ждан.

— Всё равно не пытайся, — буркнул Валдай и погнал коня за воеводой.

Волот хлопнул по плечу оставшегося с ними стрелка, лукаво улыбнулся:

— Дядька-Годун, хоть ты скажи.

— Скажи, — присоединился к мольбам друга Ждан.

Годун нахохлился, заозирался по сторонам, натянул поводья.

— Коли Демир услышит – главу мне снимет, — шепнул Годун. — Надобно спешиться, тогда скажу.

Витязи тут же соскочили с коней, уставились на старшего товарища. Годун ловко выхватил из тула стрелу, ударил по крупу одного коня, второго, попутно высылая вперёд своего. Кони понеслись за удаляющимся стрелком, оставляя хозяевам лишь клубы пыли.

— Вот же зараза, — прошипел Волот.

— Лешего сын, — кашляя, согласился Ждан. — Побежали, а то прослушаем всё.

А в лагере царили покой и согласие – в котелках под чутким надзором Радмилы томились куры; Ратмир, ощипывая последнюю, клял свою затею с кормёжкой войска на чём свет стоит; дружинники начищали мечи и сабли, рубили дрова, расчищали хлев для ночлега. Остановив коня, Демир осмотрел лагерь, изогнув бровь, уставился на привязанных к столбам баранов и козла.

— Мирян обобрали? — разразился он, лишь стоило Баровиту подойти ближе.

— Скотину выкупили, — спокойно ответил витязь.

— Значит, по деревне слонялись, — спешившись, нахмурился воевода.

— Нет, то миряне сами затеяли, сами добро принесли.

— Да ладно, — скривился Демир.

— Правду тебе говорит, — заявил вышедший из хлева дядька-Зоран. — Мирянка сама пришла, привела барана, а как серебра за него получила, так соседей покликала. Вот, Демир, усаживайся почивать.

Топот копыт заглушил слова опешившего воеводы, Валдай с Годуном, поднимая клубы пыли, приблизились к соратникам.

— А где Волот со Жданом? — поинтересовался Баровит.

— Да пёс с ними, — скривился лекарь. — Злато где? Демир, где наше злато?

— Собирают, — осёк воевода, — завтра к утру к порту подвезут. Сами в ладьи погрузим.

— На кой вы тогда с греками в Константинополь ездили, — фыркнул Зоран, хлопнув Годуна по плечу, — не иначе за девками вились?

Стрелок горестно скривился, махнул рукой:

— С этими двумя токмо за девками виться, — всеми мыслями с жёнами.

Зоран перестал улыбаться, замялся, о чём-то подумав, и еле слышно шепнул другу:

— Ну, у Валдая она хотя бы живая.

Вмиг помрачнев, Годун замолчал, оглянулся, выглядывая Волота со Жданом. Демир похлопал Баровита по плечу, не обращая внимания на перешёптывающихся друзей:

— Ну-ка, сынок, собери-ка всех, говорить хочу.

— Да, батый, — кивнул витязь, направляясь к соратникам.

Позвякивание клинков вторило любопытным перешёптываниям, воины стягивались к Баровиту, косились на воеводу. Радмила подкатила бочку, уселась на неё, оказавшись выше всех, горделиво взглянула на мужиков. Подав едва подоспевшему брату платок, Умила скрестила на груди руки, ожидая отцовских слов. Ждан устало опустился на землю, шумно выдохнул. Взглянув на Ратмира, не смог сдержать смеха, вытянул из светлых кудрей юноши куриное перо.

— Ты что ж, курятник разорил али в наседки подался? — смеялся Ждан.

— Ко-ко-ко, — подхватил Баян. — Там ты смелости-то понабрался, Ратмир, раз дерзнул на Зорьку с кулаками лезть?

— Да ладно, — опешил Ждан.

— Не лез я ни на кого, — прошипел юноша, перетрясая длинные волосы, — он сам на меня кинулся.

— Зорька-то? — недоверчиво скривился Ждан.

— Кабы не Умила Демировна, — проведя по струнам, улыбнулся Баян, — был бы малец битым.

— Да ладно, — не найдя других слов, скривился витязь.

Вытерев пот со лба, Волот посмотрел на хохочущего Баяна и исходящего злобой Ратмира. Отдав сестре платок, шепнул на ухо:

— Что стряслось-то, покамест я от греческой болтовни со скуки помирал?

— Да ничего не стряслось, — прохрипела Умила, — Ратмир умудрился с Баровитом полаяться.

— Как с нашим Зорькой полаяться можно? — полушепотом возмутился Волот и тут же получил удар по груди от Радмилы.

— Не замолчишь, я тебя покусаю, — прошипела лучница, обернувшись к другу. — Помолчи малость, а то батыя не услышим.

Демир поднял руку, призывая к тишине. Решив, что боле его участие не нужно, Баровит шагнул к друзьям, но широкая ладонь, сжав плечо, заставила остаться на месте.

— Друзья мои верные, сыны, дочери! — прогремел Демир. — Все вы славно сражались, показали удаль да доблесть. Настоящие тархтарские воины, внуки Перуновы! На наших плечах держится мирная жизнь родных земель. Завтра мы набьём ладьи византийским златом, да токмо то не главное. Главное, что мы показали соседям, на что способен тархтарский воин, какая сила в наших руках, насколько крепок наш дух! Неповадно императору здешнему на земли наши лезть, коли знать будет цену дерзости своей.

— Да!

— Правду говоришь, батый! — заголосило войско.

— Сыны мои, — вновь подняв руку, сказал Демир, — у меня есть к вам весть. Скорбная, да рождающая благую.

Воины вопросительно уставились на него, ожидая разъяснений.

— Наш верный друг, — помолчав, продолжил воевода, — многим из вас он стал учителем – Валдай Аланович – изъявил волю покинуть нашу дружину.

— Как же? — поползли шёпоты меж дружинниками.

— Скажи сам, — предложил Демир, продолжая сжимать плечо Баровита.

Валдай сделал шаг к соратникам, пригладив рыжеватую бороду, заговорил:

— Боги завещали нам хранить земли, кои сотворили для нас. Завещали хранить родные грады… а самое главное – хранить дорогих сердцу людей. Проводя лета в походах, я освободил множество люда, щедро напоил вражеской кровью землицу. Токмо семью свою при том я без защиты оставил. Родители мои совсем ветхие, чада ещё малы. Дом, хозяйство, заботы – всё на хрупкие плечи жены уложил. Оттого совестно мне, братья, ибо любовь ни златом, ни серебром не заменишь. Им не богатства надобны, а я сам. Вот, поразмыслив, решил, что же мне дороже. Посему ухожу, возвращаюсь в Кинсай.

— Мы вольный люд, — заговорил Демир, — ни один воевода не вправе идти супротив воли дружинника. Не смею я Валдая подле себя держать, посему благодарю тебя, друже, за службу славную, за плечо твоё крепкое, добрый меч да горячее сердце, кое ни разу не дрогнуло пред ликом ворога да ни разу не отозвалось ненавистью к беззащитным.

— Слава Валдаю! — заголосили дружинники. — Слава!

— Сыны мои, — вновь воззвал воевода, — Валдай был старшим среди вас, а посему мне без помощника не можно. Кто из вас желает место Валдая занять?

Тишина воцарилась в лагере, лишь лошадиное фырчанье и потрескивание углей изредка нарушали её. Почувствовав, что рука воеводы крепче сжала плечо, Баровит утвердился в мысли, что вскоре речь зайдёт о нём. Тяжёлый ком потянул вниз, руки похолодели; сохраняя спокойствие, витязь ждал решения.

— Неужто никто не желает взять на себя заботу о дружине? — ухмыльнулся Валдай, уперев руки в бока. — Никто не желает умножить мастерство молодых да стать опорой для старших?

— Я готов, — широко улыбнувшись, высунулся Баян.

— Ну тебя! Токмо приключений с тобой искать, — забурчали дружинники.

— Как в поле выйдешь, так окроме себя не замечаешь никого, — вставил Ивар.

— Как никого? — ухмыльнулся Зоран. — Коли девку вызволить надобно, так из портков выпрыгнет.

— Нет уж, Баян без портков страшней арабского войска, — скривилась Радмила, получив одобрительный гул дружинников.

— Тогда Умилу Демировну берите, она на девок не падкая, — надулся Баян.

— Не, у Умилы Демировны братья больно сердитые, — вклинился Ратмир, — коли ей в милость попадёшь, они тебе главу открутят.

Умила отвесила другу крепкий подзатыльник, отчего оставшиеся в волосах перья поднялись в воздух под воинский хохот.

— Ждан тоже на девок не смотрит боле, — выкрикнул кто-то из дружинников.

— Ждан по возвращению женится, — деланно приложив сомкнутые ладони к щеке, выдала Радмила, — теперича ему до других девок дела нет.

— Аки до всех нас, — загудели воины.

— Все думы о Варваре, даже в бою.

Сцепив руки в замок, Ждан молча терпел слова однополчан, глубоко в душе соглашаясь с ними.

— Знаю, кого старшим поставить надобно, — лукаво прищурился Волот.

— Тебя небось, — перебил Вятко.

— Нет, — протянул витязь. — Надобен тот, кого все мы уважаем, кого все ценим, кто никогда да никого из нас не обманул, в беде не оставил.

— Тот, кто душой за дружину радеет, — прохрипела Умила, догадываясь, о ком говорит брат, — кто первый на помощь спешит.

— Тот, у кого для каждого слово ласковое найдётся, — улыбнулась Радмила, — кто в час отчаяния друзьям дух поднять способен.

— Самый искусный воин, коий работёнки мне поменьше подкидывает, — выдал лекарь Зоран.

— Кто же то быть может? — делано скривился Годун.

— Сдержанный, требовательный, справедливый, — начиная хохотать, затараторил Валдай.

— Да красив, аки зорька красная, — подхватила Радмила.

Баровит недоверчиво покосился на подругу, на широко улыбающихся Волота с Умилой. Находиться в центре всеобщего внимания было совсем не по душе, хотелось побыстрее прекратить это веселье. Отлично понимая, что он никак не приблизит момент развязки, Баровит просто ждал, сохраняя спокойствие хотя бы внешне.

— Знаем такого, — заголосили дружинники.

— Таковой есть среди нас…

— Что ж, — прогремел воевода, велев всем замолчать, — тогда так поступим – выслушайте мои мысли, а коли по сердцу они вам придутся, то быть по сему.

— Добро, — закивали воины.

— Все вы мои ученики, — начал Демир.

— Не все, — перебил Годун.

— Ну, окроме стариков, все мои ученики, — отмахнулся от него воевода, — за каждого сердце моё по-отечески болит да за каждого радуется. Души ваши зримы мне, ведомы силы да слабости. Баян – смел да удалью одарен, токмо думы его неудержимы, аки ветер, посему за дружину ответ держать не сможет. Ждан – слишком покладист, станете с него верёвки вить. Волот аки кот – завсегда сам по себе, хоть по силе да воинскому умению уж меня перерос. Умила – сильный воин, да всё ж молода ещё…

— К тому же баба, — прохрипела омуженка, криво ухмыльнувшись.

— Да, тут можно сто раз лучшей быть, а над собой мужики главой не поставят, — насупилась Радмила.

— Так будь шеей да верти главу, куда душе угодно, — выдал Баровит, устав от пустых рассуждений.

Демир ухмыльнулся, похлопал его по плечу:

— Думается, ты вертеть собой не позволишь. Из всех витязей ты один способен думать за дружину да за каждого нести ответ. Мой лучший ученик, дорогое чадо, опора во всём.

Сжав плечи сестры, Волот зашептал на ухо:

— То в нас камень, Умилушка, не стали мы опорой тятьке.

— Ну, кто виноват, что из нас троих Баровит самый разумный? — развела руками омуженка.

— Скучный, — широко улыбнулся Волот.

— Не без того, — кивнула сестра, но, задумавшись, добавила: — Хотя Баровит не раз шёл супротив отцовской воли.

— Да всё ж не так, аки мы, — вздохнул витязь.

— Лишь в нём я могу быть уверен, — говорил воевода. — Да, быть может, то лишь кажется мне? Быть может, то любовь отцовская разум затмевает? Посему что вы думаете, сыны, что скажете на то?

— Прав во всём, батый!

— Зорька кровью доказал преданность свою!

— Верный друг, надёжный…

— Всем нам пример, — признал Баян.

— Всем нам старший брат, — кивнула Умила.

— Тебе тоже? — еле слышно спросил Баровит, буравя омуженку взглядом.

Умила не слышала слов, она прочла их по губам. Смутившись, девушка замолчала, сжала предплечье Волота.

— Быть Баровиту старшим? — прогремел Демир.

— Быть! — раздалось единым гласом.

— Тогда пируем, сыны, — улыбнулся воевода, — славно потрудившись, надобно славно отдохнуть!

Под всеобщий гул Демир обнял Баровита, похлопав по плечам, отошёл, давая возможность друзьям поздравить витязя. Обхватив Зорьку, Волот оторвал его от земли. Демир молча направился к ветхому сарайчику, который сразу себе приметил. Годы брали своё, и усталость всё чаще посещала витязя. Едва успев войти и придирчиво осмотреть скудное содержание — набросанные мешки, старые сёдла — воевода услышал шаги, а вскоре и скрип двери.

— Батый, — позвал родной голос, широкие ладони легли на плечи, — не поспешил ли ты с решением?

Обернувшись, Демир всмотрелся в обеспокоенное лицо Баровита, в светло-карюю радужку глаз. Именно этот взгляд – глубокий, с долей тревоги – пробуждал воспоминания, сладостные минуты прошлого. Тогда, казалось вечность назад, поглаживая русые волосы мальчика, жена воеводы подолгу всматривалась в маленькое личико.

— Посмотри на него, Демирушка, — прозвучал из глубин памяти голос Адели, — в очи взгляни. Аки цветочный мёд, тепло да свет от них исходит.

— Мёд, говоришь? — ухмылялся глава семейства. — Будешь медвежонком у нас. К тому же по ширине рамен ты ему не уступаешь.

Смех жены и картины минувших лет растаяли, словно снежинки на ладони. Пристально всматриваясь в медовые глаза, Демир изогнул бровь.

— Не токмо я то решил, сам ведь слышал – братья тебя старшим назвали, все.

— Батый, — убрав ладони с его плеч, Баровит отстранился, — готов ли я? Мне едва двадесятое лето стукнуло, не рановато ли старшим дружинником зваться?

— Нет, ты посмотри, — вскинув руками, фыркнул Демир, — рано ему. Мне в твоей поре князь Катайский – Радим Ярославович – уж камулскую дружину вверил. Сам он, к слову, в твои лета уж князем был. Не летами слава воинская обретается, а мудростью да силой духа. Братья боевые тебя признали старшим, то ценить ты должен.

Баровит молчал, пытаясь собрать мысли. Помявшись, витязь опустился на земляной пол, потупил взор. Демир не узнавал его, не понимал, что же может так тяготить душу. Опустившись рядом, воевода нахмурился:

— Выкладывай как есть. Я тебе не чужой, кому, аки не мне, сказать обо всём можешь?

— Батый, — шепнул витязь. Голос затерялся где-то в груди, сердце заныло. Взглянув на воеводу, Баровит заговорил: — Отец. Мне не в тягость ответ за всех держать… коли все они равны. Как мыслить здраво, когда за родных сердце болит?

— Пф-ф, — горестно ухмыльнулся Демир, — по-твоему, мне на бой надобно выходить, лишь тебя с Волотом да Умилкой спрятав?

Баровит резко ухватил воеводу за руку, сжал, словно ища спасение.

— Я о том по первости не думал, да стоило деду-Акиму Умилу в дружину позвать, а с ней Радмилку в придачу, как тревога закралась в душу. Когда испытания Умила проходила, помнишь? Когда её полуживую Волот из ямы вытащил да на поле вывел, я дышать не мог — думал, от неё Вако места мокрого не оставит. А она, измученная, мужика в бою одолела… дружинника одолела! Я горд за неё был, токмо она с той поры, силу свою почувствовав, на ворога в числе первых бросается… будто мне Волота мало, тот завсегда один в поле воин.

— Тоже мне! — сорвался воевода. — Да я первыми сединами на твоём посвящении обзавёлся, опосле Волот с девками добавили. Что ж, теперича мне в скит уйти али всем нам в пахари податься? Ты ещё всплакни!

— Отдай меня в другую дружину, — выдал Баровит. — Я тебя не посрамлю.

— Аки воевода я держать тебя не могу, да аки отец согласия на то не дам, — осёк Демир, но, смягчившись, добавил: — Сынок, тревожится за родных каждый, кто душой жив. В том худого нет. Да то страх, а страх – слабость, посему умей с ним бороться. Не должен он мысли твои путать. То не придёт сразу, то битвами многими закаляется.

Отпустив руку воеводы, Баровит вновь погрузился в мысли, буравя взглядом земляной пол.

— Привыкай, медвежонок, — нарушил молчание Демир, — то лишь начало твого пути.

— Пути к чему? — насторожился витязь.

— Видел сон я давеча, ещё до того, как Валдай мне о решении своём сказал. Видел тебя в броне с совой на перси, плащ алый плечи твои покрывал. На златых бляшках грифон красовался.

Нахмурившись, Баровит всмотрелся в голубые глаза отца, ища подтверждение своих догадок.

— То великокняжеский знак, — прохрипел он, — значит, война великая грядёт. Так ведь, батый?

— Тьфу ты, — фыркнул Демир, ударив себя ладонью по колену, — я ему про то, что великокняжеским воеводой станет говорю, а он…

— Великий князь избирается токмо при великой беде, — не отступал витязь. — Одно дело набеги, там вече свого князя избирает, да чтоб великого… Последний раз великий князь избирался, когда Аримия войной на Тархтарию пошла.

Воевода молчал, понимая, что не проведёт прозорливого ученика. Устав ждать ответа, Баровит вновь заговорил:

— Батый, все сны твои – вещие, все сбываются. Значит, мирной жизни последние месяцы истекают?

— Таково плетение Макоши, — сдался Демир, — вижу то, чего изменить не можно. Да, война будет. Какая, не ведаю, да отмахиваться от того глупо. Я прошёл войну с Аримией, прошёл десятки других битв, с вами грядущую пройду. Мы витязи — то долг, возложенный Богами… Да всё ж в грядущей беде вижу путь твой, путь славный, оттого сердцу отрадно. Перерастёшь ты меня, Баровит, перерастёшь мого отца.

— Ладно тебе, — ухмыльнулся витязь. — Важно ли оно? Ты сказал, что тебе помощник надобен, опора. Знай, я рад им быть.

— Ну, — хитро прищурился воевода, — тогда учини пир. Подготовь там всё, за порядком, стало быть, присмотри. А я покамест вздремну.

Покачав головой, Баровит улыбнулся учителю. Выпрямившись, покорно отправился выполнять поручение.

***

Клубящимся пеплом тянулись по небу грозовые тучи, поглощая солнечный свет. В клокочущем сером чреве тонкими искрами вспыхивала молния. Залюбовавшись красотой грядущей грозы, Умила поднялась с земли, обнажила саблю.

— Перуне, отче, — прохрипела она, вонзив саблю в землю, — гремят во Сварге твой меч да щит!

Волот замолчал на полуслове, оборвав разговор с Радмилой. Ухватив подругу за руку, подошёл к сестре.

— Мы, верные чада твои, — пробасил он, — слышим Силу твою несказанную, Силу Праведную, Родом данную, в Коле Живого явления ты лад оберегаешь, род Славянский завсегда защищаешь.

— Горит в душах наших Огонь Сварожий, — отвязав флягу от пояса, Радмила подошла к подруге, жестом указала Ждану на чашу, — Огонь Веры Праведной, Святой Боже.

— Посему с Тобой мы завсегда едины, — выстраиваясь за спиной омуженки, вторили дружинники, — в Триглаве Великом объединены!

Раскат грома заглушил голоса, пульсирующей жилой вспыхнула молния.

— Перуне, — воззвала Умила, протянув руку к клокочущей бездне, — сегодня волею твоей обрели мы победу славную! Хранили в бою нас Громницы твои да не щадили ворога.

Радмила наполнила квасом поднесённую Жданом чащу, опустила подле Умилиной сабли.

— Так услышь радость сердец наших, устами нашими вкуси требу добрую.

Кивнув сестре, Волот подошёл к блеющим баранам, ухватил двоих за рога. Тяжёлый клинок, скупо блеснув в боковом зрении, обрубил верёвки.

— Где ты ходишь? — ухмыльнулся Волот, подняв на Баровита взор.

— С батыем перемолвился, — ответил он, забирая барана.

Громовые раскаты заполняли округу, молния рвала тучи в клочья, паутиной сковывала небо. Подведя к Умиле баранов, витязи прижали рогатые головы к земле, одним махом разрубили шеи.

— Слава Перуну! — выкрикнула Умила.

— Слава! — вторили дружинники. — Слава! Слава!

— Очисти нас, Отче, — воззвала омуженка, — от скверны, что приняли на себя! Смой кровь недругов с плоти нашей, напитай силой души, освети путь наш!

Чёрное небо разразилось плачем, тяжёлые капли застучали по кольчугам и клинкам. Ручейки, сливаясь, побежали по земле, унося жертвенную кровь.

***

Сбросив оковы льда, бежали быстрые реки. Весна ступала по Катайскому краю под заливистый щебет птиц. Юный Ярило жарким дыханием топил снег, согревал травы, первоцветы. Жёлтыми солнышками распустилась мать-и-мачеха, по лугам белым ковром расстелилась ветреница. Сотни ручьёв бежали к рекам, питая их, выводя из берегов. Одинокие ладьи изредка проплывали мимо густых лесов, лишь особая нужда гнала путников по затопленным тропам.

Покачиваясь, возле каменистого берега остановились три ладьи. Деревянный помост глухо ударился о влажную твердь, задрожал. Чеканя шаг, с ладьи спустилась женщина. Кутаясь в суконный плащ, окинула взором шепчущий лес. Чёрный ворон горделиво восседал на её плече, время от времени расправляя крылья.

— Лети, покормись, — сказала женщина, погладив смоляную голову птицы. Обернувшись, бросила через плечо: — Привал будет недолгим, наберём воды; коли повезёт, настреляем дичи. Далече не расходитесь. Коней выведите, пущай погуляют.

— Сделаем, Родослава Огнеяровна! — отозвались соратники.

Ворон, деловито покачиваясь, перешёл с плеча на предплечье, расправил крылья, поднялся ввысь. Наблюдая за грациозной птицей, хозяйка всматривалась в ясное небо. В свете солнца серые глаза Родославы казались расплавленным серебром. То же серебро тонкими струнами тянулось по светло-русым косам, собранным на затылке в узел. Светлая кожа, чуть бледнее привычного, высокий лоб и тонкие губы — женщина не была молода, но красоты не растеряла. Длинные ресницы бросали тень на чётко очерченные скулы, скрывая глубокий, леденящий душу взгляд. Родослава внимала гласу ветра, шелесту листьев, слыша и ощущая намного больше других людей. Радовала взор воительницы красота родного края, но воздух был слишком холоден, сладковатый привкус смерти витал в нём. Нахмурившись, женщина зашагала вдоль берега; худощавый юноша, опустив капюшон, поспешил за ней.

— Мати, — окликнул он, — берега размыты, увязнешь.

Не оборачиваясь, Родослава жестом велела ему замолчать и оставаться на месте. Тревога сотрясала грудь, птицы вторили ей, мечась от дерева к дереву. Ещё будучи жрицей храма Макоши, тогда, в далёком прошлом, она развила дух, слившись с дыханием Тары, с биением миров. В плотной вязи Макоши Рода чувствовала неизбежное, и с каждой перекинутой петлёй нити судеб исход становился всё очевидней. Та же тоска, то же ощущение неизбежности впивались в сердце, когда Родослава гнала коня по заросшим тропам к самому дорогому человеку. Им был Абатур – сильнейший витязь Катая, что в сединах ушёл в горы, поближе к Богам. Именно ему Великий Род велел взрастить из жрицы Макоши непобедимого воина, обратить её в дочь Перуна. Абатур стал не просто учителем, наставником, он ввёл Родославу в свою семью, в семью своего сына – Акима. Познав любовь и заботу, тепло материнских рук, крепость братского плеча, бывшая жрица обрела огромную силу, несокрушимое стремление стоять насмерть за тех, кто дорог сердцу. В ту страшную ночь, загнав коня, Родослава нашла в ущелье, в тесной пещере умирающего Абатура. Прожив восемьдесят пять лет, он уходил к Маре, как к давнему другу, но «внучка» его отпускать не желала. Она просидела в пещере сутки, сжимая в объятиях онемевшее тело.

Теперь тревога так же била в грудь, а всеобщая суета отвлекала от тихих предостережений Нави. Земля под ногами глухо причмокивала, стопы не чувствовали тверди, грязевая жижа медленно поглощала сапоги. Рода присела на корточки, зачерпнула холодную воду, растёрла по лицу. Всматриваясь в теченье реки, воительница затаила дыхание – сквозь бегущую рябь медленно проступал старческий лик; пена вытянулась бородой, седыми локонами.

— Деде, — шепнула Родослава.

«Ты нужна отцу, — пронеслось в сознании, — не его смерть ступает по веретену Макоши».

— Идём со мной, деде, — прошептала воительница; не отрываясь от лика старца, позвала: — Каркун!

Угольно-чёрный силуэт отразился в водной глади. Ворон снизился, прочертил крылом по холодной толще, рассекая бледный лик. Полупрозрачная дымка расползлась по оперению, синие искры вспыхнули в глазах птицы.

— Аким! — прокричал ворон, поднимаясь ввысь. — Аким!

Вскочив, Рода бросилась к ладьям. Вязкая земля сковывала ноги, но главе тайной службы было чуждо сопротивление природы.

— Коня мне, живо! — рыкнула она.

— Почто? — опешил юноша, мгновение назад выведший коней на берег.

— Поскачу к отцу в Кийский острог, а ты, Истр, поплывёшь со всеми в Камбалу.

— Как же, мати? — опешил Истр. — Истислав Радимович ждёт тебя… ты сама послам согласие дала. Они уж известили его, наверное.

Пальцы сжали плечо юноши до хруста; не вытерпев боли, Истр закричал.

— Пять лет учу тебя, да наука в главу всё никак не идёт, — кипела от ярости Родослава. — Сказала же ясно – плыви в Камбалу! А раз уж время на тебя трачу, то запоминай – передашь Истиславу, что я отцу понадобилась безотлагательно, что пришлю ворона, как отправлюсь в Камбалу. А ты будь подле Истислава, храни, аки зеницу ока, да ни на шаг не отходи. Понял?

— Понял, мати, — прохрипел Истр. К своим двадцати летам он многое умел, считался самым лучшим учеником Родославы, но благосклонности богатырши не видел никогда, зато за любой огрех кара настигала его незамедлительно.

Наблюдательный, незаметный, скрытный – именно такой разведчик был нужен главе огромного града. Выпустив его плечо, Родослава резко сняла с руки перстень, вложила в ладонь ученика. В хитром переплетении червлёных серебряных нитей читались обережные резы, они стягивались к рубину, зажатому меж совиных крыльев. Истр поднял взгляд на учителя, ожидая дальнейших распоряжений.

— Передашь Истиславу, — сказала богатырша, — аки подтверждение твоих слов.

Юноша лишь кивнул в ответ, сжав вверенную вещь.

— Коня мне! — вновь крикнула Родослава. — Марун где?

Воины засуетились, хватая коней под уздцы, повели к главе тайной службы. Услышав своё имя, с ладьи спустился чернявый юноша. Молча наблюдая за суетой сослуживцев, оставался неподвижен.

— Родослава, — пробасил один из воинов, — коли ты удумала на коне куда-то скакать, то напрасно.

— Не боись, Лют, не увязну, — фыркнула она.

Воин почесал лысую, исчерченную шрамами голову, прищурился.

— Дороги размыты, куда бы ты ни собралась, быстрее, чем на лодье, не доберёшься.

Рода задумалась. Нахмурив брови, смахнула с его смоляной курчавой бороды сухие травинки.

— Ты никак шишки грыз? — ухмыльнулась она. — Твоя правда, Лют. А посему облегчите одну лодью, всё перетащите с неё, оставьте лишь десятерых гребцов да коня.

Марун, не проронив и слова, стал помогать друзьям вытаскивать с ладьи всё лишнее. В разговор богатырши и Люта он лезть не желал. Казалось, ему не было никакого дела до происходящего.

— Остальные в Камбалу? — спросил Лют.

— Да, друже, ты за главного остаёшься, — протянув ему печать Истислава, Рода повернулась к дружинникам: — Всем Люта слушать, аки отца родного! Боги дадут, свидимся ещё.

— Да, мати, — смутились воины, переглядываясь.

Родослава зашагала к ладье, думая о предстоящем пути; крепкая рука сжала запястье, заставив остановиться. Хмуря растущие пучками брови, Лют удерживал её, озираясь по сторонам.

— Слушай, Акимовна, — шепнул он, спрятав печать за пазуху, — я-то мужиков до Камбалу довезу, Истиславу во служение передам, да токмо опосле к тебе кинусь. Не нравится мне твоё «Боги дадут, свидимся».

— Нет, родимый, — улыбнувшись лишь уголком губ, сказала Рода, — токмо тебе я верю, токмо тебя мужики слушать станут. С тобой-то мы ещё свидимся, посему не хнычь, аки сопливая девка… К тому ж Каркун давеча мне весточку от друга старинного принёс. Посему не пропаду, покоен будь.

Обняв друга, Рода поднялась на ладью, отдавая указания.

Брат

Утреннее солнце не грело, стопы скользили по мокрой траве. За спиной остался могучий град, отдаляясь всё дальше. Мальчонка едва успевал переставлять ноги, дрожа от страха и холода. Крепко сжимая руку, мать тащила его за собой. Он не плакал, не сопротивлялся, лишь обречённо смотрел на синюю широкую юбку. Путь казался бесконечно длинным, стопы царапали мелкие камешки. Белые стены храма предстали взору. Перед святилищем бегали дети – те, что остались сиротами после великого мора. Рядом с храмом под берёзкой, растущей у озёрного блюдца, сидел старик. Заприметив женщину с ребенком, поднялся, пошёл навстречу.

— Ведагор, батюшка, помоги, — взмолилась женщина, прижав к груди руки.

Седовласый волхв внимательно смотрел на гостью, приглаживая блинную бороду. Женщина нервничала, отчего постоянно поправляла платок, пытаясь запрятать под цветастый край русые прядки.

— Чем же?

Помолчав, женщина вздохнула, словно решившись на что-то очень тяжёлое.

— Забери его, — прошептала она, подтолкнув сына к старцу.

Не имея сил сопротивляться, мальчик приблизился к волхву, опасливо посмотрел в мудрые глаза. Лицо старца не выражало ни осуждения, ни страха. Белое одеяние скрывало тело до самых пят, худощавые руки сцеплены в замок. Он совершенно не был похож на деда, на мучителя маленького мальчика. Вспомнив налитые кровью глаза деда, его звериный оскал, ребёнок поёжился.

— Он проклят, — продолжала женщина. — Аки весь мой род. К нему мёртвые из Нави идут, посему скот дохнет. Я не могу с силой той совладать… никто не может… Аделя могла…

Услышав это имя, мальчик оживился, заозирался, словно ища кого-то взглядом.

— Да ушла она в Навь вместе с мором. Теперича тёмная сила овладевает чадом моим.

— Я могу обучить его управляться с даром, — голос волхва звучал мелодично, словно журчанье горной реки, словно ветер, ласкающий вершины гор. — Тебе для того не надобно расставаться с сыном.

Женщина закусила губу, закрутила головой, утирая слёзы с пухлых щёк.

— Нет, не могу… Отец мой убьёт мальчика когда-нибудь… Едва ещё одна овца сдохнет, так точно утопит чадо моё.

Ведагор наклонился к мальчику, всматриваясь в широко распахнутые глаза цвета мёда – в них ощущалась сила Нави. Синяки и ссадины покрывали детское личико, тени пролегли под глазами. Мальчик дрожал всем телом, сжимая кулаки.

— Оставляй, — не отрывая от ребёнка взгляда, сказал волхв. — Токмо знай, Дуня, что коли воротишься, я чадо тебе не отдам.

Всхлипнув, женщина, кивнула, сделала шаг назад.

— Пока не имеет имени, пока не возмужал, он будет выполнять токмо мою волю. А я не желаю отдавать чадо матери, коя его уже раз предала… Пройдёт имянаречение, возжелает видеть тебя, тогда сам придёт… Ступай.

Давясь слезами, Дуня побежала прочь. Ведагор внимательно следил за ребёнком, но не увидел в мальчике ни малейшего желания следовать за матерью, или хотя бы посмотреть ей вслед. Мальчик смотрел волхву за спину, улыбался уголком губ. Ведагор обернулся, взглянул на озеро и замер – на водной глади покачивалась белая лебедь.

— Матушка, — сказал мальчишка, словно услышал мысли волхва. — Матушка-Аделя, она пришла ко мне.

— Тогда подойти к ней, — предложил волхв, — А я покамест кашу вам разложу. Скоро потчивать будем.

От упоминания о еде у ребенка призывно заурчал живот – дома его явно недокармливали.

— Благодарю, — мальчик улыбнулся и побежал к озеру.

Лебедь подплыла к нему, положила на плечо голову. Ребёнок поглаживал длинную шею, говорил ей что-то. Ведагор наблюдал за ними, чувствуя как Макошь переплетает нити судеб.

— Долго ты у меня гостить не станешь, — шепнул волхв. — Макошь-матушка уж уплела тебе новый путь.

***

Смолкли грозовые раскаты, иссяк свет когтистой молнии. Солнечный свет золотистым кружевом укутал мокрые крыши, густую поросль виноградников. Огибая мелкие камушки и пучки трав, бежали тонкие ручейки. Глухой стук топора вторил хлопочущему говору – приятными хлопотами были заняты дружинники, готовясь к пиру. Из-под хозяйственных навесов выносили бочки, лопаты и вёдра, разводили костры, мастерили вертела. Каждый был при деле: одни разделывали баранов, другие – сколачивали столы и скамьи, кололи дрова. Лишь у Баяна была особая задача – поддерживать хорошее настроение братьев.

Разламывая варёные куриные тушки, Ждан погряз в мыслях, раскладывая куски мяса по плошкам. Там, в родном краю, его дожидалась невеста, грядущая свадьба не выходила из головы, мечтой манила в Камул. Утопая в грёзах, витязь не замечал ничего вокруг. Баровит бросил в кадку с водой бараньи потроха, тыльной стороной ладони потёр лоб. Улыбнувшись задумчивости друга, обернулся к Волоту.

— Кашу замочил?

— Да замочил, замочил, — буркнул Волот, уставившись в свой шлем.

— Что там у тебя? — приподнимаясь с пня, спросил Баровит.

— Да вот животинку в хлеву нашёл.

Зорька заглянул в шлем – там на горсти пшена копошился маленький мышонок, не зная, радоваться ли угощению или пугаться заточению.

— С собой возьмём? — сжав струны, спросил Баян.

— Нет, — ухмыльнулся Баровит, отодрав от пня кусок коры, — вперёд себя пустим. Давай, брат, ветрило мастери. Волот оживился, закрутился в поисках подходящего материала; заприметив мешок, направился к хлеву.

— Баян, ты чего умолк? — мастеря лодочку, спросил Зорька. — Никак притомился?

Откинув за спину кудрявые волосы, пригладив заплетенную в косу бороду, дружинник состроил обиженный вид:

— Почто горло драть, коли меня не слушает никто?

— Я слушаю, — заверил витязь.

Баян широко улыбнулся, провёл по струнам:

— Ну, для старшего дружинника я рад стараться.

— Ага, да делать так ничего не заставят, вроде как занят – народ веселишь, — добавил вернувшийся с лоскутом мешковины Волот.

— Так оно – веселю братьев, — надулся Баян. — Вот токмо одного из нас никакими песнями от тоски не оторвать.

— Так, может, ему неохота от дум сладостных отвлекаться, — ухмыльнулся Волот.

— Так чего б под песнь жалостливую не взгрустнуть, аки следует? — приделывая парус к лодочке, пробурчал Баровит.

Баян отложил домру, закрутился, оглядываясь, и с довольной улыбкой поднял скорлупку от грецкого ореха.

— Вот, шлем, — Баян опустил скорлупку на голову пищащего мышонка. Тот сразу задёргался, пытаясь вывернуться из руки Волота, запищал ещё громче.

— Он потонет от снастей твоих, — осёк Баровит, придерживая лодочку, готовую бежать по извилистому ручейку.

Обтерев руки об кусок ветоши, Ждан обернулся к друзьям, в удивлении изогнул бровь.

— Мда, — протянул он, возвращаясь к своему занятию, — аки чада малые.

— А ты, аки дед старый, — фыркнул Волот, усадив мыша на «ладью», — токмо бурчишь без конца.

— Он в ожидании свадьбы такой, — предположил Баян, тихонечко наигрывая грустную мелодию. — Может, я по возвращению домой о том песнь сложу.

Баровит отпустил «ладью», Волот с Баяном застыли в ожидании торжественного отплытия мыша-матроса, но перепуганный грызун заметался по судну и перевернул его. Досадливо покачав головой, Волот достал из воды барахтающуюся животинку, посмотрел на перебирающего куриное мясо Ждана. Подкравшись, витязь усадил мыша на плечо друга. От неожиданности Ждан подпрыгнул, стирая со щеки тонкий след мокрого хвоста. Мышонок под хохот дружинников соскочил с плеча на стол, со стола на землю и бросился прочь, подальше от обезумевших великанов.

— Совсем одичал, Бер? — рыкнул Ждан, отряхивая рубаху.

— Да ладно тебе, друже, — развёл руками Волот, — улыбнись уже, а то кислый, аки здешние вельможи.

— Ну вас, всё никак не возмужаете, — махнул на хохочущих друзей Ждан, — не понять вам тоски по человеку родному.

Волот лукаво прищурился, проведя рукой по воздуху, указал на присутствующих:

— Все мои родные здесь. Все со мной, всегда.

Навалившись на плечи Волота, Ждан мечтательно улыбнулся.

— Эх, друже, не познал ты ещё того дивного чувства, что люди любовью зовут. Не сразила сердца твого млада, не смешала думы, не поселилась в душе.

— Да ладно, — ухмыльнулся Бер. — Неведомо тебе, какие толпы по душе моей топчутся.

— Эх, правда, — оживился Баян, усаживаясь на пень. — Здесь девок красных мало, а вот стоит по родной земле пройти, так взор разбегается – одна другой краше. Все милы, нежны, веселы. Как себе жену выбрать?

— Одну, — подняв палец вверх, заметил Волот.

— Да-да, Бер, одну, — затараторил Баян, проведя по струнам. — Была б моя воля, я бы десяток, два десятка себе взял.

— Да помер бы, — ухмыльнулся Баровит, — от натуги али от груза их желаний.

Под смех друзей Баян запел:

 
Ой вы, млады-младушки,
девицы-красавицы,
 

 
Что ж мне делать
молодцу,
 

 
Как со всеми
справиться?
 

 
Рвёте душу маетну на
кусочки малые —
 

 
Кого ж мне выбрать
жёнушкой, невестушки
прекрасные?
 

 
Вот хожу по светушку, в
лики ваши глядая.
 

 
Что ж мне делать,
Лелюшка?
 

 
Помру так неженатым я.
 

— Нет, братцы, — опустившись на бревно, сказал Ждан, — когда сердце дрогнет, когда весь мир померкнет, когда душа затрепещет от одного лишь её взора, вот тогда вы поймёте, что та дева самая-самая.

Волот с Баяном и правда не понимали терзаний друга, а вот Баровита эти слова тронули за живое, словно кольнули в незаживающую рану. Закрыв глаза, он вспомнил встревоженный взгляд, прикосновение тёплых рук к кровящей щеке. Вмиг сердце учащённо забилось, жар растёкся по груди. Баровит оглянулся в поисках Умилы, а найдя её, застыл, словно каменный, — она улыбалась Ратмиру, а тот обнимал её за талию, увлекая за собой. Гнев вытеснил все чувства, ударил в голову. Ухватившись за древко топора, Баровит прохрипел:

— Довольно лясы точить, делом пора заняться.

— Да мы токмо тем заняты, что дела делаем, — насупился Волот, — без отдыха, без продыху.

— Выбрали старшего на главу себе, — кивнул Ждан.

Баян сильнее ударил по струнам, заиграл громче.

— Разлюбезный наш старший брат, — улыбнулся он, — скажи, коя песнь тебе милее? Токмо для тебя играть стану…

***

Старательно подрезая оперение стрел, Радмила бегло посмотрела на хохочущих дружинников – Волот опустил что-то на плечо Ждана, отчего тот закрутился волчком.

— Боровы такие, а всё играются, аки малые.

— То мужики, — со знанием дела пробурчала Умила, проведя камнем по лезвию сабли, — они завсегда в душе чадами остаются. У них всё в рост, рамена да бороду уходит.

— Ага, — кивнула лучница, убирая стрелы в тул.

Осторожно проведя ногтем по лезвию, Умила удовлетворённо улыбнулась, убрала саблю в ножны, положила камень в суму. Крепкие руки обхватили девичьи плечи, сжали омуженок в объятиях. Пискнув от неожиданности, девушки уставились на нарушителя спокойствия – Ратмир широко улыбался им. Голубые глаза юноши блестели озорством, ветер трепал русые кудри.

— Тьфу ты, Ратмир, — буркнула Умила, — напугал.

— Болезный, — сорвалась Радмила, — у нас токмо что у обеих в руках оружие было! А кабы мы тебя с перепугу ранили?

Отстранившись, дружинник ухмыльнулся:

— Потому-то я дождался, покамест вы с заточкой управитесь. Довольно вам скучать, покамест мужики ваши мыша вооружают. Идём пирогов наедимся.

— Греческих? — поморщилась Радмила.

— Нашенских, — улыбнулся Ратмир. — Здесь недалеко от мельницы живёт пекарь, жена его – тархтарка. Посему ватрушки, пироги, расстегаи – всё, по чему душа на чужбине тоскует, – печь обучен. За серебро всего что угодно напечёт.

— Тогда поспешим, — шепнула Умила, поднимаясь с земли, — коли Волот прознает, то ничего нам не останется.

Вытянувшись во весь рост, Радмила неторопливо направилась за подругой, навалившейся на плечи Ратмира.

— Не знала, что ты такой обжора, — похлопав друга по животу, ухмыльнулась Умила. — Отчего тогда худой такой?

— Я не худой, — нахмурился дружинник, положив ладонь на её спину, — я слаженный да высокий. То ты всех по братьям своим равняешь да отцу.

— Ой-ой, — деланно заломив руки, заохала лучница, — поди, обидела ты, Умилка, дружинника катайского.

Притянув и её к себе, Ратмир улыбнулся:

— Не на что мне обижаться. А мясо нарастёт… Вот наедимся, аки следует, так нарастёт разом.

— То не мясо, — заметила Радмила, — то сало нарастёт.

***

День иссякал. Закат пунцом растёкся по небу, калёным железом улёгся на горизонте. Тишь воцарилась в засыпающем лесу, лишь шёпот реки нескончаемо пронизывал округу. Здесь русло Невера раздваивалось, расходилось в разных направлениях. Полозов – малый портовый городишка – устроился на каменистом береге, ожидая путников. Сваи удерживали помост, поднимая его над чёрными волнами, свет лучин скудно освещал оконца, пламя факелов дрожало в сторожевой башне. Заприметив одинокую ладью, дозорные поспешили к вратам, стрельцы опасливо вложили стрелы в луки.

Не дожидаясь, пока опустят настил, один из воинов спрыгнул с борта ладьи на помост, зашагал по мокрым доскам.

— Отворяйте ворота – свои! — раздался низкий женский голос.

Дозорный приблизился к смотровому окну, всмотрелся в лицо странницы. Чтобы ускорить подозрительного стражника, женщина протянула ему печать с совой. Пробурчав что-то, воин отворил ворота, впуская гостью.

— Коней нет, — не дожидаясь вопросов, выдал второй страж, — харчевня уж закрылась, токмо заночевать можете.

— Конь у меня свой, есть не желаю, а вот ночлег моим братьям надобен, — махнув за спину, рыкнула женщина. — Посему сопроводи их да вторые ворота мне открой, в Кийский острог спешу.

Изогнув бровь, страж уставился на скрытое капюшоном лицо, зыркнул на воинов, выводящих с ладьи коня.

— Ворота токмо утром открою, нечего на ночь глядя туда-сюда шастать, — фыркнул он.

Резко скинув с головы капюшон, путница в один шаг приблизилась к дозорному, ухватив за ворот, резко тряхнула.

— Слыхал про Родославу – Радимова стража? — прошипела она.

Поёжившись от хищного блеска её глаз, страж кивнул:

— Дочь Акима-Горы.

— Верно, — отпустив мужчину, Рода вытянула руку. Отделившись от сумрака, на её предплечье опустился ворон, приоткрыв клюв, уставился на стража.

— Так тебя дожидается витязь, — несмело вставил первый страж, пропуская прибывших воинов.

— Кто? — нахмурилась воительница.

— Я, — раздалось откуда-то сверху.

Задрав голову, Рода всмотрелась в распахнутое окно терема – косматая голова, широкая длинная борода, узнать этого человека можно было лишь по голосу.

— Друг, — сказал ворон, перебираясь на плечо хозяйки, — старый друг.

Голова в окне скрылась; Родослава оставила стража в покое, чему тот был несказанно рад, медленно направилась к дому. Дверь отворилась, выпуская коренастого мужчину. Кольчуга чёрным кружевом стягивала широкую грудь, меч раскачивался на поясе. Ускорив шаг, Рода приблизилась к другу, всмотрелась в бледное лицо. Словно не веря глазам, робко коснулась его щеки, откинула за спину длинные пряди.

— Велибор, — шепнула воительница, — неужто ты?

— Узнала, — грустно улыбнулся воевода. — Ты… ты нисколько не изменилась.

Велибор смотрел на неё, не в силах отвести взор, пытаясь запомнить каждую чёрточку лица, пытаясь прочесть что-то в её серых, словно клубящийся дым, глазах. Мгновение, которого одновременно ждал и боялся, растаяло, лишь стоило женской кисти опуститься на его плечо. Пальцы сжали так, что даже кольчуга не спасла от болезненного ощущения.

— Что с отцом, Велибор? — нетерпеливо спросила она.

— Что-то приходит к нему через навь да душит, — выдал воевода, — токмо свет Дивии способен отогнать нечисть.

— Сколько ты уже здесь? — прищурилась воительница.

— Два дня.

Рода посмотрела на небо – по серому полотну плыли тяжёлые графитовые тучи, очертания луны едва-едва проглядывали сквозь них.

— Коня мне! — гаркнула богатырша. — Немедля ворота отворяйте, иначе я сама разнесу их в щепки!

Расправив крылья, ворон поднялся ввысь, закружил над крышами домов. Моложавый воин спешно подвёл к предводительнице коня, передав поводья, ждал указаний.

— Утром вытяните лодью на берег, — затараторила Рода, запрыгнув в седло, — возьмёте коней да поскачите в Кийский острог.

— Да, мати, — кивнул воин. — За нас не тревожься, о себе думай, осторожна будь.

— Будь покоен, сыне… Свидимся, братья! — лишь уголком губ улыбнулась она; переведя взгляд на Велибора, изогнула бровь: — Ты со мной али остаёшься?

— С тобой, — буркнул воевода, направившись к стойлу. Выведя коня, посмотрел на воинов тайной службы. Подумав, сказал Роде: — Отправь кого-нибудь из своих в Кинсай, пущай найдут мою дружину. За главного сейчас там Злат, передайте ему, что велю в острог направляться.

— Марун, выполни волю Велибора Касимовича, не сочти за труд, — распорядилась Родослава.

— Всё сделаю, мати, — заверил воин, отходя от коня.

Массивные ворота медленно разомкнулись, выпуская всадников. Ночь кралась к догорающей заре, увлекая за собой нечисть иных миров. Погоняя коня, Рода вновь взглянула на небо, тревога сотрясла грудь, сжала сердце.

— Деде! — крикнула она ворону. — Лети к отцу, не дай ему заснуть.

— Аким, — пронеслось над головой, — Аким.

Чёрная птица пролетела над сизыми кронами, над широким холмом. Паря в сером небе, устремилась к равнине, исчерченной мелкими речушками, к высоким стенам острога.

— Отрадно оттого, что встретил меня, — бросила Рода, взглянув на Велибора. — По сердцу, что ты рядом в недобрый час… Никому другому не обрадовалась бы.

Улыбнувшись, воевода сильнее сжал поводья. Давно позабытое чувство разлилось по груди, хмелем ударило в голову.

— Рад быть рядом… рад, что не гонишь.

***

Костры алыми цветами пронизывали тонкую шаль опускающегося вечера, запах жареного мяса пробуждал аппетит, а напевы домр и гудков тянули в пляс. На столы опускались плошки с верчениями, варёные и сырые овощи, фрукты, виноград. Дружинники стаскивали к столам скамьи, устраиваясь поудобнее. Последние приготовления заканчивались, давая начало пиру.

Занеся в хлев мешок муки, Ратмир медленно выдохнул, стёр со лба пот – наконец-то можно спокойно посидеть в кругу дружинных братьев, послушать россказни старших, самому вставить пару занятных небылиц. Пребывая в хорошем настроении, Ратмир вышел из хлева и чуть было не влетел в возникшего из ниоткуда Баровита. Внешне спокойный, витязь преградил ему путь, в ледяном взоре явно читалось презрение.

— Тебе чего? — со сталью в голосе буркнул юноша.

— Допрыгался, малец? — рыкнул Баровит, швырнув Ратмира обратно в амбар.

Отлетев в стену, юноша рухнул на землю; вскочил, выставил кулаки, готовясь к драке.

— К Умиле клинья подбиваешь? — шипел витязь, приближаясь к нему. — Сейчас я из тебя всю прыть выбью.

— К Умиле? — опешил Ратмир, едва успев уклониться от очередного удара. — Клинья?

— Да, — рыкнул Баровит, заехав юноше в челюсть.

Едва устояв на ногах, Ратмир схватился за вспыхнувший болью подбородок, рыкнув, бросился на противника. Колотя по выставленным в блоках рукам, сбивая костяшки, кипя от гнева, юноша пытался врезать по этому ухмыляющемуся лицу. Изловчившись, он атаковал Баровита в челюсть, но тот отстранился, и кулак лишь чиркнул по бороде. Зорька схватил его запястье, резко ударил в живот. Согнувшись, Ратмир попятился.

— Сейчас руки тебе поотрываю, дабы жать её неповадно было, — прорычал Баровит, нависая над юношей.

— Стой! — раздалось с улицы. Прибежавший на шум драки Волот навалился на Зорьку, хватая за плечи, оттаскивая от Ратмира. — Уймись же ты! Что на тебя нашло, брат?!

— Больной, — потирая отбитые плечи, рыкнул Ратмир, — на всю главу больной. Нет бы поговорить сперва.

— Что говорить с тобой, сопляк? — свирепея, прошипел Баровит, подался к сопернику. — Своими очами видел, как ты жал её!

— Да не жал я её! — стоял на своём юноша. — Обнял по-дружески. Кабы оскорбилась она тем, так сама тумаков понадавала бы. Ты-то чего кидаешься?

Баровит вновь попытался дотянуться до обидчика, но Волот крепко удерживал его на месте. Ничего не понимая, Волот развернул Зорьку к себе, тряхнул:

— Успокойся, говорю! Чего он тебе сделал?

— Он к Умиле клинья подбивает, — процедил старший дружинник.

— Да пущай подбивает, — не понимал Волот.

Вмиг стихнув, Баровит гневно зыркнул на брата, оттолкнув от себя, ушёл прочь. Проводив его взглядом, Волот подошёл к Ратмиру, сжал плечо.

— Ты как?

Вновь потерев пылающую челюсть, юноша покачал головой:

— Брат у тебя дюже вспыльчив… Странно, мне он при первой встрече спокойным показался. Всего три месяца с вами, а уже тумаков отхватил… Да всё, аки всегда – из-за девки. Переживает Баровит за сестру вашу… Я его понимаю, у самого пять сестёр.

— За нашу сестру? — удивился Бер, а потом, поняв, поторопился объяснить: — Нет, Умила – моя сестра, не его.

— Тебе он брат, а ей нет? — не понимая, как такое возможно, нахмурился Ратмир.

— Ну, мне он брат по духу, — замялся Волот, не зная, как объяснить их запутавшиеся семейные узы, — названный брат.

— Отчего тогда его Демировичем кличут? — забыв про боль, выдавил юноша.

— Он с малолетства обучался у моей матери, опосле у отца, — подбирая слова, объяснял Волот. — Так получилось, что с нами завсегда жил… Дружина, почитай, вся из Камула, все знают, что Баровит стараниями отца мого лучшим в ремесле нашем стал. Посему по-дружески Демировичем кличут, оттого, что отец его таковым воспитал, аки родное чадо… Понимаешь? А так все знают, что он Азарович… Мы Баровита родным считаем, посему братом зовём, а отец – сыном.

Округлив глаза, Ратмир не сразу смог сказать что-либо.

— А-а-а-а, — выдавил он, — ну, тогда ты зря про «пущай подбивает» сказал.

— Отчего?

— Оттого, что он сам их к ней подбивает, — похлопав удивлённого витязя по плечу, Ратмир улыбнулся. — Благодарю за помощь, могучий Бер. Да поговори ты с Баровитом, покамест он ещё кого-нибудь из-за Умилы не поколотил.

***

В вечерней дымке у берега залива мирно покачивались рыбацкие лодки. Низенькие дома, словно грибы на поляне, покрывали равнину. В воцарившейся тиши можно было различить голоса дружинников, задорные мелодии. Но всё это осталось позади, лишь тёмная гладь Золотого Рога пленила взор. Остановившись посреди небольшой поляны, Баровит опустился на сизую траву, провёл ладонями по колкой бахроме. Шумно выдохнув, сжал прохладные травинки, закрыл глаза. Гнев сотрясал душу, бил в виски. Баровит понимал, что не должен давать ему волю, не должен идти на поводу у слабостей. Но сделать с собой ничего не мог. Пытаясь успокоиться, витязь думал о возложенной учителем ответственности… о возложенных надеждах отца. Баровит не мог его подвести, не хотел. Нужно быть опорой, стеной, лучшим. Но как таковым стать, если гнев берёт верх над разумом, если чувства указывают свою волю? Сжав голову, чтобы она не разлетелась на части от обилия противоречивых мыслей, Баровит уставился на серебристую рябь залива.

Он не знал, сколько времени просидел, смотря в одну точку. Торопливые шаги разбили царящую тишь, приковали к себе внимание. Вскоре тяжёлые руки легли на плечи, родной голос коснулся слуха:

— Вот ты где.

— А? — вырвавшись из омута мыслей и чувств, прохрипел Зорька. — Ага.

— Объясни, что с тобой, — усаживаясь рядом, сказал Волот, не желая ходить вокруг да около.

— Кабы я сам знал, — скривился Баровит.

Сжав его плечо, Волот повернул друга к себе, заставив посмотреть в глаза.

— А ты попробуй. Всё, что на душе лежит, все думы. Знаешь ведь, что пойму тебя, не осужу да не посмеюсь.

— Умила, — начал Зорька и сразу запнулся. — Она всегда была дорога сердцу моему, да сейчас весь мир меркнет, лишь стоит ей в очи взглянуть. Сколько помню себя, она всегда рядом… ласковая, аки котёнок, сам знаешь. Завсегда обнимет, поцелует… Токмо теперича рук её боюсь, молнией ласка её стала.

— Отчего? — тихо, чтобы не спугнуть сбивающиеся мысли, спросил Волот.

— Не знаю, — вновь сжав виски, прохрипел друг. — В очи её смотрю – оторваться не могу, со стороны любуюсь – не нагляжусь. А коснётся руки моей, так дрожь плоть сотрясает… Не могу совладать с тем, посему лишь пугаю Умилу. Сторонится она меня, оттого душа плачет.

— Люба она тебе, — подытожил Волот, — не аки сестра, аки млада. Токмо она-то тебя другом знает, братом. Сможет ли Умила на любовь твою ответить?

— Даже думать о том не желаю, — сжавшись, прохрипел Зорька. — Что делать стану, коли Умила от меня отвернётся? Да как скажу ей о том? Навечно её потеряю, а так хоть сестрой рядом будет.

Волот заметно помрачнел, закрутился, поджав под себя ноги. Думая о чём-то, молча смотрел на поникшего друга.

— А коли ты ей по сердцу? — лукаво прищурившись, спросил он. — Коли сможешь в ней любовь разжечь? Поженитесь, чад народите. Будут они по хоромам нашим бегать, вуем меня кликать. Ох, отрадно оттого мне б было!

Посмотрев на улыбающегося Волота, словно на сказателя баек и небылиц, Баровит скривился.

— Брат, я руки её коснуться боюсь, какие чада? — ухмыльнулся он.

Навалившись на его плечи, Волот тряхнул друга, обнял.

— Малые, красивые – не в тебя, в Умилку – шустрые да весёлые! Станет им отец наш сказки на ночь сказывать, тебе дружину предаст да нянькаться будет. Умила пироги печь научится, будет по хозяйству хлопотать.

— М-м-м, — недоверчиво протянул Баровит, изогнув бровь, — ну а ты? Самому-то ведь скоро жениться.

— Тоже мне скоро, — отмахнулся Волот, — два лета как-никак. Ну а как срок придёт, женюсь. Там уж чада народятся, с твоими расти будут, все вместе, дружно, одной семьёй. Всё аки положено – бабы по дому хлопочут, старики – малых нянчат, а мы на охоту да в походы.

— Вот так просто? — ухмыльнулся друг. — Думаешь, семья сама по себе строится?

— Отчего нет? — пожал плечами Бер.

— Ну, Волот, — рассмеялся Баровит, — завсегда у тебя всё проще пареной репы.

— А у тебя завсегда сложней, — заметил Волот. — Иной раз лучше на поводу у сердца пойти, чем душу себе рвать. Покамест ты шаг первый не сделаешь, не узнаешь, напрасны твои сомнения были али нет… Полегчало тебе, брат?

— Полегчало, — кивнул Зорька.

— Отчего сразу мне не открылся?

— Оттого, что дурак, — улыбнулся Баровит, — думал, сам управлюсь.

— Забывать ты стал, что мою силу своей обратить можешь, лишь слово сказав.

— Помню о том, — обняв его, сказал Баровит, — тревожить тебя не хотел.

— Не хотел он, — фыркнул Волот, — а так всех встревожил, меня да Умилу… Ты найди слова для неё, брат, найди.

***

Утреннее солнце раскрасило шапки гор в розоватый цвет. На травинках бисером поблескивала роса. За спиной остался могучий град, отдаляясь всё сильней. Демир не оглядывался, крепче сжимая детские ладошки. Хотелось прибавить шаг, перейти на бег, но тогда дети за ним не поспеют. Оттого воевода сдерживал рвущие душу гнев и тревогу. Где-то там его ждал сын. Разлука казалась мукой, а смысла терпеть её Демир не видел. Несколько минут назад он с детьми зашёл к Дуне проведать сынишку. Она сказала, что волхв взял его себе на обучение. Но что-то не то было в её взгляде, что-то насторожило воеводу. Не раздумывая, он направился к Ведагору, разузнать всё получше. Путь казался бесконечно длинным, под сапогами жалобно скрипели камешки. Белые стены храма предстали взору. Перед святилищем бегали дети – те, что остались сиротами после великого мора. Рядом с храмом под берёзкой, растущей у озёрного блюдца, сидел мальчик.

— Старшой! — заголосили Волот с Умилой, выпустили отцовские руки и помчались к брату.

Мальчишка подскочил, бросился на встречу со всех ног. Детский радостный лепет разрушил былое согласие, отозвался эхом в горах. Дети обнимались, прыгали, радовались воссоединению.

— Тятька! — воскликнул Баровит, повисая на шее воеводы.

Демир крепко обнял его, расцеловал ввалившиеся щёки, потрепал темно-русые кудри. Мальчик сжал рубаху на его груди, посмотрел очень серьёзно, очень взросло.

— Тятенька, ты меня заберёшь?

— Я очень хочу забрать тебя домой, — признался Демир, — да надобно на то разрешение Ведагора.

— Почто? — певучий голос волхва возник за спиной. Ведагор вышел из своей обители, услышав детские возгласы. За его спиной столпились сироты, с любопытством наблюдая за гостями.

— Как же? — выпрямившись, спросил Демир. — Дуня сказала, что ты его забрал в ученики.

Ведагор слегка наклонил голову, рассматривая лица Демировых чад.

— А сказала ли она о том, что сама привела ко мне сына, да оставила с другими сиротами?

Демир побледнел, кулаки сжались добела, сердце пропустило удар. Предчувствие не обмануло.

— Тятенька, там матушка, — пролепетал Баровит, коснувшись воеводиной руки. — Можно мы пойдём к ней?

Демир взглянул в направлении детской руки и обомлел – на озёрной глади покачивалась белая лебедь.

— Ступайте, — прошептал витязь.

Дети побежали к лебеди, протянули к важной птице руки.

— Дозволь, отче, забрать мальчонку, — взмолился Демир.

Ведагор улыбнулся ему, положил руку на плечо. Сухая старческая рука давила с силой, словно каменная глыба.

— Вижу, что душа твоя чиста да наполнена любовью к тому чаду. Взрасти его добрым мужем, подари ему тепло семейного очага. А с даром его я помогу управиться. Приводи их ко мне время от времени. Всех троих, ибо вижу, что в твоих чадах тоже ведовская сила крепнет. Помогу тебе воевода, будь покоен.

— Благодарю тебя, мудрый батюшка. Чем могу твому храму помочь?

— Твоя жена даровала всему Камулу жизнь. То самый дорогой подарок, посему от твоей семьи ничего боле не надобно. Ступай, расти чад.

Стремление

Медовый запах исходил от цветущего сада, заливисто щебетали пташки. Высокий терем бросал спасительную тень, пряча детские головы от палящего солнца. Кареглазый мальчонка опасливо заозирался по сторонам, высматривая отца.

— Давай, — шепнул он.

— Все мы будем биты, — пискнул чернявый мальчуган, пытаясь напомнить братьям и сестре о важности послушания. Но остался неуслышанным…

Златовласая девочка сжала богато украшенные ножны, помогая брату вытянуть меч. Сероглазый малец, ухватился двумя руками за резную рукоять, потянул на себя. Блестящий клинок показался из ножен, удивлённые детские глаза отразились в его глади. От тяжести оружия мальчишка едва не разжал руки, но старший брат перехватил черен, не дав уронить отцовский меч.

— Чем это вы тут заняты? — низкий женский голос заставил детей сжаться.

Младшие – девчонка с чернявым мальчишкой – жалобно пискнули, отскочили от меча. Старшие оставались неподвижны, удерживая оружие. Они смотрели на женщину, понимая что наказание ждать не заставит, но и отпираться было поздно. В свете солнца её серые глаза казались расплавленным серебром, светло-русые косы венчали голову. Длинные ресницы бросали тень на чётко очерченные скулы, скрывая глубокий, леденящий душу взгляд. Тонкие губы изогнулись в ухмылке, она не спешила браниться.

— Нянь, ну меч такой добрый, — начал Волот, широко улыбаясь.

— Нам тятька не разрешает его брать, — сдался Баровит, — а ведь так хочется.

Богатырша рассмеялась, покачала головой, забирая у племянников меч.

— Ну, раз отец сказал не можно, значит не можно, — Родослава сжала ножны, прикрепила к своему поясу. Ухмыльнулась лукаво: — А вот на мои мечи посмотреть можно…

— Правда? — пролепетала хулиганистая четвёрка.

— Правда. Да токмо из моих рук…

***

Угольно-чёрные тучи тянулись по сапфировому небу, поглощая пламя зари, закрывая очертания луны. Сумрак нави заполонял округу, смолой цеплялся за сплетённые кроны, крыши дозорных башен. Факелы вспыхнули в Кийском остроге намного раньше, чем обычно. Дружинники готовились к грозе: крепче запирали стойла, уносили с улицы сёдла и сохнущую одежду. Воевода медленно вышел из своей избы, тяжело опустился на скамью. Каждый час с той ночи, что едва не оборвала его жизнь, Аким чувствовал, как силы иссякают. Он спал беспробудно весь день, но с наступлением вечера сон вновь оседал на веках. Что-то выпивало его, словно воду из кувшина, медленно. Прислонившись затылком к стене, воевода поднял взор – затянутое тучами небо нависало над ним так низко, что казалось, вот-вот рухнет, раздавит. Аким поднялся на непослушные ноги, отмахнувшись от чего-то, направился к башне. Лестница казалась бесконечной, тёмный коридор сжимал плечи, голова шла кругом. Кое-как выбравшись из башенного чрева, Аким вышел к дозорным. Рагдай протянул ему руку, подвёл к бойнице.

— Батый, ты бы отдохнул.

— Да, отче, — обеспокоенно пролепетал молодой стрелок, — полежал бы ещё малость. Экая хворь тебя одолела.

— От старости отлежаться не можно, — ухмыльнулся Аким, сжав деревянное обрамление бойницы. — Слава Богам, что даровали мне столь долгую жизнь.

— Отец твой восемьдесят пять лет прожил, — заметил Рагдай, — с него пример бери.

Проведя рукой по спутанной бороде, воевода посмотрел на своего помощника, улыбнувшись, похлопал по плечу.

— Отец мой, как пятьдесят пятое лето разменял, сразу в скит ушёл, — ухмыльнулся Аким, — службу воинскую оставил. А я нет… Воины до седин редко доживают, сынки, посему нечего мне у Макоши выпрашивать.

— Ты чего такие разговоры-то заводишь? — с тревогой в голосе заговорил Рагдай. — Куды собрался, Аким Абатурович? К тебе дочь спешит, сын из Византии плывёт.

— Думается, не моими желаниями веретено Макоши вьётся, — прохрипел богатырь. Помолчав, воевода погладил лысую голову Рагдая, словно потрепал пышную шевелюру. — Ты не вздумай, лохматый, по мне горевать. Передай братьям волю мою – не оплакивать меня, траур не носить, курган не возводить.

— Отче, — встрял юноша, — о чём ты?

— Цыц! — рявкнул Аким, ударив кулаком о стену. — Всю жизнь хранил я земли наши, люд тархтарский, веру славянскую, посему в этих краях навечно застыть желаю. Под песню радостную уложите меня на кострище, играйте да пойте, покамест не прогорит огонь. Опосле соберите прах мой да развейте в лесу. Кости уложите во вместилище да камнями укройте возле реки. Как приедут чада мои, соберитесь всей дружиной да решите, кого над собой главой поставите, кто о вас заботу на себя возьмёт.

— Батый, — прохрипел Рагдай, и голос его оборвался. — Как же мы без тебя…

— Ладно вы без меня, — рассмеялся Аким. — Славных воинов в вас взрастил я, не страшно в навь уйти теперича. Всё вы сможете, всё. Рагдай, ты славным станешь воеводой; коли братья тебя позовут – не отказывай. Дочь моя подсобит тебе, сын – словом мудрым одарит. Посему нечего грустить, каждому свой путь означен.

***

Музыка, смех, рассказы наперебой – пир разрастался подобно пламени, увлекая каждого дружинника в беззаботное время веселья. Костры разгоняли тени опускающегося вечера, пряная пена кваса стекала с пузатых кружек. Дружинники рассаживались по скамьям, рубили зажаренную баранью тушу, разливали по плошкам ароматную куриную похлёбку. Огибая мельницу, Баровит с Волотом услышали Радмилин голос, раздающий кому-то указания. Переглянувшись, витязи решили зайти в небольшое складское помещение.

— Ты сразу весь хлеб бери, дабы не бегать по сто раз, — негодовала лучница.

— Не унесём всё разом, — прохрипела Умила, прижав к груди два каравая.

Радмила схватила три хлеба, попыталась взять четвёртый, но румяная корка соскользнула с подушечек пальцев, ударилась о стол.

— Я ж говорила, — фыркнула подруга.

— Неужто вам помощь надобна? — ввалившись в тесное помещение, пробасил Волот.

Подпрыгнув от неожиданности, Радмила едва удержала хлеба.

— Тьфу ты, медвежара, напугал, — прошипела она.

Уложив караваи на место, Умила, в два шага приблизившись к витязям, с размаха ударила обоих кулаками в грудь.

— Где вас носило? — прохрипела она. — Я уж извелась вся, хотела идти искать.

— Да что им сделается? — закатила глаза Радмила. — Кто на них кинуться посмеет, на две громадины?

— Извелась? — удивился Баровит, потирая место удара.

— А как же? — нахмурилась Умила. — Ушли куда-то, не сказали ничего да пропали. Мы всё к пиру подготовили, вон, братья уж за столами сидят.

Улыбнувшись, Баровит сделал шаг к Умиле; лишь протянул к ней руку, как в хранилище ворвался Ратмир.

— Девки, вас токмо за смертью посылать, — возмутился он, но увидев Баровита, умолк. Помявшись, подошёл к Радмиле, ухватил со стола хлеб. — Давайте подсоблю, что ли.

— Подсоби, — улыбнулась Умила, протянув ему каравай.

Баровит развернулся, стремительно вышел прочь. Волот хотел было пойти за ним, но Радмила преградила ему путь, вручила три хлеба. Прислушавшись к доносящемуся гомону, лучница выглянула на улицу.

— Они там уже едят, что ли? — возмутилась она.

— Радмила, там две сотни мужиков голодных! — ухмыльнулся Ратмир, ухватывая очередной румяный бок. — Ты тут ещё покопайся малость да к пустым столам воротишься.

— Так чего же мы лясы точим? — ухватив дружинников под руки, воскликнула она. — Умилка, ты чего застряла?

Омуженка стояла на месте, пытаясь рассмотреть в крошечном оконце силуэт Баровита.

— Вы ступайте, — отмахнулась она, — я нагоню.

Радмила зашагала к пирующим соратникам, увлекая за собой друзей. Музыка становилась всё задорней, песни всё громче – веселье разрасталось в душах воинов.

Умила вышла следом за друзьями, тенью проскользнула вдоль мельницы, прошла мимо виноградников. Найти Баровита не составило труда, он стоял на небольшом холмике, всматриваясь в пламя вечерней зари.

— Отчего ко всем не идёшь? — спросила омуженка, подойдя ближе.

— А ты? — не оборачиваясь, буркнул витязь.

— Мне без тебя скучно.

— Что же Ратмир не развеселит тебя? — не удержавшись от колкости, бросил Зорька.

Умила молча поднялась на холм; помедлив, отвернулась, прижалась спиной к спине Баровита.

— Давно хотела поговорить с тобой, — начала девушка, пытаясь совладать с нарастающим волнением, — да боязно отчего-то было. Как посмотрю в очи твои, так думы путаются… Давай вот так поговорим.

— Давай, — улыбнулся заре Баровит.

— Как я в старшую дружину* вошла, ты опекать меня взялся, — затеребив косу, сказала Умила и обиженно добавила: — То задевало меня, мол, я слабая. А теперича ты сторонишься меня. Отчего? Что я сделала не так? Оттого болит сердечко, к тебе рвётся. Да стоит тебя коснуться, так ты шарахаешься, аки огня. Скажи, чем пред тобой виновата?

От её слов заколотило душу, ноющая боль расползлась по груди. Многих сил стоило перебороть себя, открыться.

— Нет в том твоей вины… Аки огня сторонюсь? Да. Ты огонь для меня – смотрю на тебя, да мир тускнеет; хочу дотронуться, да ты жаром опаляешь. Так не было раньше… Раньше ты была сестрой, озорной девчонкой, с коей кур гонял да по заборам лазал. А теперича…

— Что теперича? — прошептала Умила.

— Теперича ты красивая млада, да мне уж не десять лет, дабы с тобой в одной постели спать, от бабая оберегая.

Умила хихикнула детским воспоминаниям, повернулась к витязю.

— Баровит, — шепнула омуженка; тепло дыхания коснулось его шеи, погнав по телу дрожь. Опасливо обняв каменный торс, девушка прижалась к широкой спине. — Раз я пламя теперича, то не опалить, а лишь обогреть желаю. Не бойся меня.

Сердце бешено стучало; Баровит коснулся её рук, бережно сжал узкие, огрубевшие от сабель ладони. Прижимая их к себе, пытался продлить сладостный миг.

— Время идёт, — заговорила Умила, — мы уже не чада, а жизнь стала сложней, строже. Да одно осталось прежним – мне без тебя одиноко. Хоть уж не стращает меня бабай по ночам, не скрежещет зубами в тёмном углу, я всё так же хочу слышать твоё дыхание на соседнем лежаке. Не оставляй меня… прошу.

Не в силах больше выносить это, Баровит развернулся, единым порывом заключил её в объятия, прижал к груди, поцеловал волнистые волосы.

— Я никогда тебя не оставлю, — выпалил он, — никогда. Всегда рядом буду, коли сама не прогонишь.

Закрыв глаза, Умила крепче обняла его; словно сбросив камень с души, улыбнулась возвращению их дружбы.

— Давай, как раньше, по селу послоняемся, — предложил Баровит, неохотно разжимая объятия.

— Давай, — согласилась омуженка, обхватив его руку, — токмо пообещай мне кое-что.

— Что же?

— Не дерись боле с Ратмиром.

— Он тебе о том рассказал?

— Нет, ваши костяшки, — улыбнулась она. — У обоих сбиты, да сразу видно, что недавно.

— Не буду, — сдался Зорька, погладив её пальцы. — Как же ты с ним так быстро сдружилась? Токмо три месяца знаешь его.

Умила лукаво прищурилась, помолчала, улыбаясь.

— Я знаю Ратмира уже шесть лет.

— Откуда? — изумился Баровит, припоминая, когда же Умила могла остаться без их с Волотом присмотра.

— Помнишь, когда тятька стал тебя с Волотом в походы брать, меня он к стрыне Арине в Камбалу отправлял?

— Помню.

— Вот дед Ратмира по соседству жил. Стар он был совсем, посему Ратмир с сестрой младшей – Богданой – завсегда при нём были. Так вот познакомились, сдружились. Покамест стрынюшка не видела, мы с ним на мечах деревянных бились.

— А чего сразу не рассказала мне о том? — осознав всю полноту сложившейся картины, спросил Баровит.

— Так ты не спрашивал, — пожала плечами омуженка.

***

Туман опустился на Камбалу. Огромный шумный город с тысячами жителей – время остановилось в нём, застыло. Аким сидел на земле посреди собственного двора, рассматривая кружево на окнах. Поднявшись, подошёл ближе, провёл рукой по резьбе – дерево растрескалось, местами стёрлись белила. Припомнив, что жена давно просила зачистить кружево и выбелить его, Аким покачал головой, смерил взглядом высокий терем. Этот дом строил ещё его отец – добротный, просторный. Потом уже Аким пристроил к нему ещё две избы, сколотил хлев и новую баню. Уют и радость царили в родовом гнезде, мечтой согревали в суровых походах. Неспешно обойдя дом, Аким всмотрелся в белые башни детинца, выглядывающие из-за крыш домов и вуали тумана. Со времён возведения князем Радимом дворца эти стены с пузатыми башнями нарекли дворцовыми.

Желая пройтись по граду, войти в широкие врата детинца, воевода коснулся калитки, но она не поддалась. Незримый купол удерживал Акима, не давая вырваться из застывшего воспоминания. Вздохнув, богатырь направился к саду. Тишина. Совершенно не свойственное Камбалу явление, ни голосов, ни музыки, ни скрипа телег. Едва подойдя к саду, Аким увидел жену. Беляна стояла, словно статуя. Застыла, перетрясая половицу. Коснувшись румяной щеки, богатырь всмотрелся в милые черты, поцеловал холодные губы.

— Скоро уж вместе будем, душа моя, — шепнул он.

Отойдя от жены, Аким побрёл по саду, вышел к играющим детям. Демир опустил меч на Родославу, она же, присев, блокировала его клинок своим и вытянула ногу, атакуя колено брата. Ухмыльнувшись, отец приблизился к ним, рассматривая лукавые прищуры, сжатые губы, сбитые костяшки. Погладив головы, обнял детей, поцеловал виски.

Приблизившись к дому, Аким опустился напротив дочерей, сжал руку Арины, заправил за ушко непослушный локон.

— Как же на матушку похожа, — улыбнулся он, — краше всех молодок Катая. До сих пор жалею, что тебя за сапожника выдал… Да не мог я супротив воли твоей идти, видел, что люб тебе Егор.

Погладив русые локоны, отец поцеловал её лоб, посмотрел на оконца терема – этот дом теперь принадлежал Арине… уже двадцать лет. Вздохнув, Аким обнял младших дочерей – ещё не наречённые Милада и Росана восторженно наблюдали за мастерящей куклу сестрой.

Бережно погладив их щёки, пальчики, отец выпрямился во весь громадный рост. Последний раз окинув взором родовое гнездо, прогремел, не оборачиваясь:

— Думаешь, скверной колдовства свого сумеешь очернить мои воспоминания? Думаешь, обратившись чадами моими али женой, сумеешь напугать меня? Я прожил с ним не так много времени, аки хотел, да в сердце моём они столь глубоко, что подмену чую, едва в очи взглянув. Довольно рядиться, колдун, выходи, покажи себя!

Тени, что бросали стройные яблони, вытянулись, поползли друг к другу, образуя озерцо. Чернь уплотнялась, поднималась, приобретая человеческие черты. Худощавый, тщедушный старик предстал перед богатырём, глубокий капюшон скрывал его лик. Вытянув руку, колдун зашептал что-то, пробуждая застывшие воспоминания. Дети воеводы, словно куклы, повиновались воле старика, приближались к родителю. Каждую ночь Акиму приходилось биться с ними, за это время он понял, что колдун в безопасности лишь тогда, когда вселяется в родных богатыря. Не теряя времени, он подлетел к старику, с размаха ударил его в голову. Несчастный отлетел в забор, ударившись, рухнул на землю. Мир вокруг потускнел, закачался; соседние дворы, башни детинца, крыши торговых лавок – всё завертелось, закружилось, сливаясь в разноцветном вихре. Едва устояв на ногах, Аким подбежал к полуживому старцу, сорвав с него капюшон, ухватился за шею.

Изрезанный морщинами желтоватый лик предстал перед богатырём, тонкие седые усики дрожали над губами, наплывающие веки делали и без того узкие глаза ещё меньше. Аримиец хрипел, дёргался, пытаясь вырваться. Сжав широченные запястья, вонзил в кожу воеводы ногти. Аким увидел, как на оголившейся руке колдуна зашевелился дракон. Нарисованное существо извивалось на дряхлом предплечье, переползало на пальцы Акима. Боль сковала кисти, перекинулась на плечи, грудь, спину. Рыча, Аким душил колдуна, но руки переставали слушаться, ноги подкашивались. Холодные змеиные кольца легли на шею богатыря, сдавили, лишая воздуха. С трудом повернув голову, он увидел почерневшую Беляну. Аким выгнулся, пытаясь ухватить её одной рукой, но змеиное тело обвило кисть – Арина стояла за матерью. Сильный удар в спину заставил закричать от боли, но крик так и не смог вырваться из сжатого горла. Демир с Родой, навалившись на отца, сжимали змеиными руками его торс. Не в силах сопротивляться, Аким выпустил колдуна. Ударившись о землю, старик рассмеялся, заводил руками в воздухе – тьма разрасталась за его спиной, воя сотнями голосов, затягивая во мрак.

Влетев в распахнутое окно, ворон заметался по светлице, опрокидывая выставленную на полках утварь. Ударившись о грудь спящего воеводы, закричал:

— Аким! Аким!

Но Аким не слышал. Он лежал неподвижно, бледный, едва живой, раскинув руки.

— Аким! — вновь закричал ворон, переходя с груди на руку. Ударив клювом в ладонь, птица взглянула на воеводу, не дождавшись признаков пробуждения, ударила ещё раз. Алая кровь потекла по ладони, но витязь так и не проснулся.

***

Топот копыт сотряс землю, тяжёлое лошадиное дыхание смешалось со стрекотом сверчков и отдалёнными раскатами грома. Всадник гнал коня во весь опор, за ним, едва поспевая, следовал второй. Вырвавшись из сумрачного леса, воины устремились к утопающему во мраке острогу. Свет факелов был едва различим, искрой тлел в узких бойницах. Припав к шее коня, Рода зашептала:

— Давай, родимый, быстрее.

Казалось, что быстрее быть уже не может, что мускулистое тело выжимает из себя последние силы, но конь ускорился, приближая хозяйку к бревенчатым стенам.

Заприметив всадников, дозорные поспешили отворить ворота. Едва створки разомкнулись, как в острог ворвалась Родослава. Соскочив с валящегося коня, она бросилась к отцовской избе, не удостоив дружинников даже взглядом. Время неумолимо утекало, путь до избы казался невероятно длинным, из распахнутого окна слышался крик ворона. Вбежав в светлицу, Рода бросилась к кровати, вцепилась в рубаху отца. Он едва дышал, посиневшие губы дрожали. Выхватив из-за пояса кинжал, дочь уколола свой палец, коснувшись лба воеводы, начертила кровью треугольник, обращённый углом вниз.

— Мара-матерь, Нави двери запираешь, живых от мёртвых отделяешь, тьму от света отсекаешь. Услышь меня, мати, по крови на зов приди. Пробуди витязя, что всю жизнь верой да правдой Богам да люду служил.

Иней выступил на изголовье кровати, незримое марево задрожало над богатырём. Ворон расправил крылья, приветствуя дыхание Мары. Родослава сжала плечи отца, вновь зашептала молитву. Аким захрипел, пальцы судорожно сжали покрывало; сон медленно выпускал богатыря. В сенях послышались торопливые шаги; ворон взлетел, закружился, закричал:

— Аким!

Аким с трудом приоткрыл веки, увидев перед собой дочь, схватил её руку.

— Убей дракона, — прохрипел он, — Рода, убей его.

Ворвавшись в светлицу, Велибор в несколько шагов поравнялся с Родославой. Он видел, как Аким вымученно улыбнулся ей, как застывает его взор.

— Нет, — рыкнула богатырша, сжав лицо воеводы, — отец! Какой дракон?

— Аким! — не унимался ворон, опустившись на изголовье кровати.

— Ну уж нет, — прошипела Родослава, нависнув над бледным ликом. Всмотревшись в застывшие глаза, она отпустила душу, следуя за отцом.

В этот миг Велибор увидел, как от ворона отделилось полупрозрачное облачко, потянулось к лицу воеводы и пропало. Птица застыла, словно набитое чучело. Так же окаменела и Рода, кожа побледнела, пальцы впились в щёки отца. Сжав её плечи, Велибор взглянул в глаза – серая радужка поблёкла, почти слившись с белком. Страх сдавил грудь воина, задрожал в сердце. Не смея ни позвать её, ни попытаться пробудить, Велибор молча смотрел в остекленелые глаза, мысленно моля Богов не забирать у него Роду.

Прыжок в навь отозвался холодом. Желтоватый свет застывшего солнца лишь слепил глаза, не неся тепла. Закрываясь руками от мнимого светила, Родослава увидела отца, обвитого с ног до головы змеиными кольцами. Чудовища, внешне напоминающие родных и её саму, сжимая богатыря, тянули его к чёрной бездне. Женщина бросилась к отцу, вцепилась в чешуйчатые тела, пытаясь разжать скользкие витки. Всё, что смог сделать Аким, — это протянуть дочери руку. Схватив широкую кисть, Рода оглянулась – за ней следовала коренастая тень деда-Абатура, медленно приобретая знакомые черты. Лишённая оков плоти, воительница обратилась рекой, волнами любимой с раннего детства Охоты*. Ледяные струи потекли по груди Акима, протискиваясь между ним и змеиными кольцами. Набирая силу, вода оттесняла чудищ, разводила губительные путы.

Старый воин подоспел к Родославе, ухватив Акима под руки, вытащил из вьющегося кокона.

— Он, — прохрипел воевода, всматриваясь в бледный, изрезанный морщинами лик отца, — он во мне…

— Потерпи, сынок, потерпи, — ласково шепнул Абатур, запуская руку в грудь богатыря.

Дрожащие костлявые пальцы коснулись кожи, вошли внутрь, словно свет в воду. Абатур искал в груди сына чуждое существо, причиняя родной душе боль. Родослава бурлящим потоком кутала чудищ, тянущих змеиные руки к Акиму. Поднявшись водяным столбом, воительница заперла порождения тьмы в своём чреве, ожидая слов деда.

Ухватив что-то тонкое и извивающееся, Абатур вытянул из груди сына маленького чёрного дракона, наотмашь бросил его о землю. Вмиг потускнело солнце, иллюзорный мир воспоминаний канул во тьму, даже шипящие змеи исчезли, словно и не были вовсе. Дракон взвился, заревел. Тьма потянулась к нему, питая силой; он стремительно рос, увеличивался, расправляя рваные смоляные крылья. Чешуйчатая шкура свисала с оголённых костей, лоскутами покачивалась при каждом взмахе крыльев. Аким вновь застонал, свернулся клубком, закрывая уши. Вода обрела черты женского тела – Рода медленно направилась к отцу, не спуская взора с ящера. Выпрямившись, Абатур обнажил меч, встал перед драконом, закрывая собой сына. Но очередной взмах крыльев заставил мудрого старца застыть на месте. Не понимая, что происходит, Абатур уставился на свои руки, от которых тонкими нитями тянулся свет к смоляной чешуе.

— Он выпивает меня, — рыкнул старик, атакуя дракона мечом.

Тяжёлый клинок лязгнул о лапу, срубив три когтистых пальца. Ящер зарычал, попятился, но вновь вытянулся в атаке, желая ухватить зубами старого витязя. Абатур уклонился, провернув меч, отрубил дракону рог. Под рёв чудовища витязь смотрел на струящийся свет, покидающий его, — с каждым движением сил становилось всё меньше. Водяным вихрем Рода пронеслась мимо отца, шумящим заслоном встала между драконом и дедом. Направив в ящера волны, обрушила всю мощь на чешуйчатую голову, но провалилась, ничего не встретив на своём пути. Вновь обретя женские черты, Рода всмотрелась в ревущее чудище; не понимая, почему не может коснуться его, рванула к деду. Обвив Абатура водяным коконом, воительница удерживала свет его духа, не давая дракону питаться им. Резко отстранившись, дед пригнулся, пропуская над собой длинный хвост. Ухватившись за косматый кончик, Абатур подлетел, перехватил меч и вонзил клинок в глаз ящера. Оглушительный вой вырвался из зубастой пасти, с чёрных крыльев сорвались ветры. Дракон взлетел, закрутился, размываясь в угольную тучу. Родослава вытянулась куполом, укрывая от звериного гнева родных.

Рёв иссяк, тьма в одночасье уступила свету. Рассыпавшись струями, Родослава обрушилась на землю. Малые ручейки потянулись друг к другу, слились в полупрозрачное тело. Обретая привычный облик, воительница поднялась с земли. Покачиваясь, направилась к отцу, убирая с лица мокрые пряди. Абатур, сжав широченные плечи сына, помог ему сесть.

— Кто это был? — пролепетала Рода, опустившись перед отцом.

— Кабы я знал, — ухмыльнулся Аким.

— Отчего я не могла его коснуться, деде?

— Оттого что живая, — прохрипел Абатур. — Не ведаю, что за зверь то, да наши с Акимом силы выпил знатно. Испил бы до капли, кабы не ты.

Чувствуя, как навь свинцом опускается на плечи, Родослава сжала руку Акима, потянула за собой.

— Поспешим, отец, мы чужды этому миру.

Аким улыбнулся дочери, провёл рукой по её щеке.

— Ступай, родимая, ступай. Теперича навь мой дом. Дале ты без меня пойдёшь… Так рад видеть лик твой светлый, доченька… Горд за тебя, ненаглядная моя. Сумела вытянуть меня из лап колдовских, кабы не ты – скитаться мне во тьме вечно. Теперича с Белянушкой да всеми родичами един я. Лета свои недожитые меж мирами отхожу, да в Славь меня Марушка заберёт. То твоя заслуга, родимая, твоя…

— Отец, — рыкнула Родослава, вцепившись в его плечи, — ступай со мной, плоть твоя ещё остыть не поспела, возвращайся!

— Нет, Родушка, — прохрипел Абатур, — не воротиться ему в явь, не воротиться. А вот тебе пора.

Резким движением старый витязь подался к ученице, с силой оттолкнул от отца. Пульсирующий поток света подхватил её, увлёк за собой.

— С Демиром рядом будь, храните друг друга, — раздался в отдалении голос Акима.

Навь раскрыла объятия, выпустив Родославу в плотный мир яви. Шумно глотая воздух, воительница впилась в удерживающие её руки Велибора. Взволнованный взор заметался по светлице, скользнул по замершему ворону, остановился на бездыханном теле отца.

— Тятенька, — прошептала женщина, касаясь ладонью его груди. Не сразу она услышала голос Велибора, осознала смысл его слов.

— Рода, что там было? Рода, — повторял он.

— Я не смогла воротить его, — прохрипела богатырша, опуская голову на грудь отца. — Сама воротилась, а его не привела.

Дрожащими руками Велибор сжал седеющую голову, всмотрелся в застывшие глаза учителя. Осторожно, словно боясь навредить, коснулся подушечками пальцев его век, опустил их.

— Ты видела то лихо, что одолело батыя?

— Да, — безразлично ответила Рода, гладя седые отцовские волосы.

— Чем оно оказалось?

— Драконом.

— Кем? — изумился Велибор. Но ответа не последовало. Устав ждать, воевода сжал плечи Родославы, оторвав от отцовской груди, развернул к себе. — Что ты видела?

Словно увидев Велибора впервые, Рода задумчиво коснулась его щеки, проверяя, существует он или лишь кажется ей. Помолчав, поправила расшитый ворот друга.

— Дракон – длинный змей крылатый… Он пил силы отца, пил силы деда, а меня не трогал… Я его тоже коснуться не могла. Деде сказал, оттого что живая.

— Может, он токмо мёртвых терзает? — нахмурился Велибор, всматриваясь в серые глаза богатырши. Отрешённость в блёклой радужке пугала его, страх за рассудок возлюбленной ворочался в груди, отзываясь холодом.

— Ты сказал, что он мучал отца не одну ночь, — погрязала в раздумьях Рода. — Где же глава?

— Какая глава, родимая? — спросил Велибор, сжав в ладонях её лицо.

— У всего есть глава… начало, стало быть… С чего вдруг тот дракон к отцу явился?

Воевода замер, медленно развёл руки.

— Пред тем ариманы напали на острог… горстью на острог… Наши, почитай, всех перебили. Уцелело с десяток всадников. Батыя ранило, да вскользь.

В глазах богатырши вспыхнул огонь, губы сжались добела. Пальцы впились в плечо Велибора, отчего тот рыкнул.

— Куда ранили? — прошипела Рода.

— По шее стрела скользнула, — сорвав с плеча её руку, прохрипел воин.

Рода нависла над телом отца, приподняла бороду, дотронулась до шеи – багряный порез предстал перед ней. Хмурясь, она отстранилась, медленно переведя взор на Велибора, пролепетала:

— Кровь.

— Родушка, ты говори понятней, — взмолился Велибор, — ничегошеньки не разумею.

— Дракон нашёл его в нави через кровь… посему деда силы пил, а мои нет.

— Отчего? — не понимал воевода.

— Во мне нет его крови, друже, — зашептала она, закрывая глаза. Покачиваясь, сжала голову. — Даже капли малой нет. Дракон не может меня найти, не может меня тронуть.

— Так оно ведь ладно? Так ведь?

— Да не очень-то… я ведь его тоже тронуть не могу… Он по крови идёт, весь род так выпьет.

Велибор единым порывом ухватил запястья Роды, сжал, заставив остановиться. Тряхнув богатыршу, прошипел:

— Весь род? Тебя не тронет, а вот Демира, чад его да сестёр?

— На сестёр ему тратить силы ни к чему, — отозвалась Рода, — а вот Демира, Волота с Умилкой выпьет разом… Посему нельзя допустить, дабы он почуял их, дабы узнал о них.

— Как его остановить?

— Я найду его, Велибор, — затараторила воительница, сжимая руки друга, — каждое явление в навь оставляет в ней след. Я найду его… пойму, как убить дракона. А ты мне подсобишь.

Воевода смотрел на неё, не понимая, что и как она будет делать. Вера в её силы отгоняла опасения, желание отомстить за учителя укоренялось в душе. Притянув к себе Роду, прижав к груди, он коснулся губами золотистых волос.

— Конечно, подсоблю, будь покойна.

***

Резкая боль, иступляющая, жгучая, вытолкнула колдуна из тонкого мира. Тьма. Лишь шум ветра, бьющегося в деревянные, лишённые окон стены. Хрипя, старик перевернулся на бок, судорожно заскрёб ногтями по земляному полу. Ноги бились о подстилку, сминая её. Попытка встать не увенчалась успехом, боль не спешила отступать. Рыча, мужчина пополз к двери, пытаясь позвать на помощь. Очертания маленькой комнаты размывались, терялись во тьме. Не сразу старый колдун понял, что один глаз не видит вовсе. Лунвэй вытянул руку, желая ухватить посох, но пальцы не слушались. Они даже не чувствовали холода земляного пола или шершавой коры посоха, их словно не существовало. Ухватив посох другой рукой, Лунвэй ударил им по двери. Торопливые шаги слуг не заставили себя ждать. Вскоре дверь распахнулась, свет факелов яростно ударил в зрячий глаз.

— Господин, — залепетал слуга, поднимая колдуна, — что с вами?

— Где генерал Мун? — выдавил Лунвэй.

— В саду, господин, ожидает вашего пробуждения.

— Вели подать повозку. Скажи генералу, что нам срочно нужно отправляться в дорогу.

Обратный путь

Раннее утро. Зябко. Звенящая тишина нависала над обычно шумным городом. Звук шагов подхватывало эхо, разносило по безлюдным улочкам. Годун шёл по мощеной дорожке к самой окраине Камула. Там, за стенами детинца кутался в тени деревьев сводчатый храм. Сжимая в руках край рубахи, Годун перешёл на бег. В рубахе крылось всё серебро, что он смог накопить за свою жизнь – украшения, рубленные слитки, чаши, наручни. Старого охотника переполняла радость – его дочь выжила. Единственная из всей семьи Годуна. Он знал кого благодарить, оттого бежал быстрее. Тень раскидистых крон приняла его в прохладу объятий, укрывая от первых солнечных лучей. Годун увидел белые камни, выложенные в виде широкого круга, в центре возвышался идол Мары. У его подножья склонилась жрица. Зареслава, раскачиваясь, читала молитвы. Не сразу Годун увидел лежащую у жертвенника женщину. Руки дрожали, оттого серебряные украшения выпадали из рубахи, тихо звякая о каменистую дорожку, обозначая путь Годуна. Подойдя ближе, охотник взглянул поверх плеча Зареславы – перед ней лежала Аделя. Прекрасная, белокожая, она сладко спала. Ветер трепал золотые пряди, прижимал к точёному телу тонкую ткань рубахи. Годун опустился рядом со жрицами, высыпал на жертвенник серебро. Монетки и серьги покатились к золотистым волосам.

— Великая Мара сжалилась надо мной, пощадила мою Светлянушку, — сказал он. — Аделя всю ночь молилась, истратила силушку? Я подожду её пробуждения, можно?

Зареслава замолчала, устремила на мужчину взор изумрудных глаз. Не отвечая, она смотрела на гостя, что-то тяжёлое, скорбное было в её взгляде.

— Аделя обменяла свою жизнь на жизни камулчан, — прошептала она. — Хочешь отблагодарить её за спасение дочери, так выбери себе путь служения.

— Служения кому? — прохрипел Годун, рассматривая миловидное лицо молодой жрицы.

— Люду, — ответила Зареслава. Закрыв глаза, продолжила молитву.

Годун оставался неподвижен, смотрел на Аделю, медленно осознавая смысл сказанного. Потянувшись, дотронулся до узкой кисти Адели – холодная. Понимание произошедшего приходило не сразу. Аделя не спала, она мертва. Красивая, молодая, мать и жена – она отказалась от всего, чтобы чьи-то дети смогли сегодня проснуться. Боль сжала сердце, ударила в грудь. Закрыв лицо руками, Годун плакал. Тихо, горько, мысленно благодаря Аделю за эту жертву.

***

Море. Мраморная шепчущая бездна. Синие волны, увенчанные ободом пены, разбивались о высокие стены величественной крепости. Неторопливо покидали порт ладьи, оставляя позади цветущие сады и витые колонны, каменные арки и златоглавые храмы. Людской гомон и стук копыт отдалялись, превращаясь лишь в воспоминание о невероятном творении человеческих рук, о диковинной для тархтар забаве – ипподроме. Иссяк колокольный звон; серые зубы бойниц, дворцовые своды и красные крыши домов слились в пёструю шапку. Тархтарские ладьи покинули Царьград без пышных проводов и поклонов, без почестей и слёз, лишь набитые золотом сундуки свидетельствовали о совершённом подвиге. Большего дружинникам и не нужно.

К числу «даров» Константинополя добавились и выкупленные тархтарами рабы. Дружинники уже смирились с тем, что каждый раз, прибывая в Византию по какой-либо нужде, встречали на рынках пленённых братьев и сестёр по славянской вере. Обычно ими оказывались жители Малой* и Вольной* Тархтарий, сегодняшний день не стал исключением. Отдавать пленных византийские купцы не пожелали; дабы не вызвать на себя гнев императора, Демиру пришлось выложить десять золотых. И это ещё сниженная цена, как «другу» Константинополя. Теперь с камулской дружиной бороздили море мать с двумя мальчиками – десяти и тринадцати лет; молодая чернобровая красавица и двое юношей. На удивление воеводы, никто из них не пожелал остаться в Тмутаракани, куда вскоре прибудет дружина. Вновь обретя свободу, люди хотели уехать куда-нибудь подальше от кочевников, турок и греков. Узнав, что войско держит путь в Катайский край, вызволенные славяне запросились с ними. Демир не возражал.

Воевода вообще не интересовался чьими-то ни было желаниями, не пытался на что-то повлиять. Хотят – пусть плывут с дружиной. Иные мысли бились в виски, жужжали диким роем, тяготили сердце, рвали душу. Облокотившись о борт ладьи, он наблюдал за своими детьми – Умила с Баровитом, видимо наконец примирившись, что-то бурно обсуждали, Волот подшучивал над ними, налегая на весло. Летели лета, а они всё также дружно коротали время, в улыбках и разговорах. Неожиданно мимо Демира пронеслась Радмила, едва не отдавив воеводе ногу. Подойдя к вызволенной девушке, которой из одежды греки выделили лишь набедренную повязку, лучница протянула рубаху и штаны мужского кроя. Малуша – так звали младу – охотно приняла дар воительницы, прикрывая грудь, направилась в шатёр.

Уханье единым гласом, разговоры наперебой – всё это мешало воеводе привести мысли в порядок. Взглянув на налегающих на вёсла дружинников, Демир решил укрыться от любопытных глаз. Завернув за шатёр, воевода опустился на палубу, прижавшись спиной к борту, закрыл глаза. Так лучше. Спокойней. Путь домой всегда легче и радостней, хоть и займёт при самых благоприятных обстоятельствах больше месяца. Как ни странно, воеводу мысли о возвращении домой тяготили, не вызывали заветного трепета, лишь рождали опасения. Жаркие лучи весеннего солнца танцевали на его волосах, прохладный ветер трепал расшитую рубаху. Здесь, наедине с природой, Демир мог поразмыслить обо всём… а может, вспомнить что-то сокровенное.

______________________________________________________

Малая Тархтария*- автономный округ Великой Тархтарии на берегу реки Танаис.

Вольная Тархтария*- автономный округ в составе Великой Тархтарии. Земли (преимущественно степи), между Аримией и Персией.

_______________________________________________________

Казалось, то утро он не забудет никогда. Заря занималась, кралась по горизонту, кидая багрянец на спящий сад. В просторной светлице было прохладно, тусклый свет восходящего солнца тщетно гнал тени в углы. Демир стоял на коленях, сжимая стройные бёдра жены. Босая, простоволосая, в одной лишь рубахе, Аделя пыталась не плакать. Дрожащие нежные руки скользили по его лицу, приглаживали волосы.

— Ты… ты должен меня отпустить, — вновь зашептала она.

— Не могу, душа моя, — уткнувшись лбом в её живот, возразил воевода.

— Пойми, любый, — пролепетала Аделя, и голос её оборвался. Накрыв ладонью губы, она молча смотрела на мужа.

— Я всё понимаю, Аделюшка, — сжав её руку, выдавил Демир. — Либо ты, либо пол-Камула… да хоть весь. Долгие лета я земли тархтарские храню, готов жизнь за люд положить… свою жизнь, не твою.

Опустившись на колени, жена положила ладони на его щёки, всмотревшись в глаза, заговорила:

— Свет очей моих, мор, что свирепствует в Камуле, не победить мечом… даже такому воину, аки ты. С ним, окроме волховской силы, никоей боле не совладать…

— Ты же из нави не воротишься! — полный отчаяния, крикнул муж.

Аделя накрыла пальцем его губы, запричитала, как успокаивают дитя:

— Тише, тише, чад разбудишь.

Слёзы текли по её щекам, срываясь с пушистых ресниц, сердце неистово билось, разгоняя по венам тоску.

— Вчера Годун меньшого сына схоронил, — начала она, — из пятерых чад у него осталась токмо старшая дочь. Каждый день в каждый дом стучится смерть, люд вымирает целыми родами. Демир, окроме меня, остановить мор некому. Зареслава ещё юна, многого не умеет, сил её не хватит… Она лишь поможет мне совершить обряд, поможет призвать Мару.

— Ты уйдёшь с мором, — прохрипел Демир.

— Да, — со сталью в голосе подтвердила Аделя. — Таково равенство миров. Коли мор не заберёт жизни камулчан, равенство пошатнётся. Сила моего духа сохранит его. Я перейду Маре во служение, навечно в навь, без права на перерождение… мы не встретимся боле, любый мой.

— Мара отпустила тебя, — отказывался понимать супруг, — Боги даровали тебе жизнь простой женщины. Неужто мало ты им служила, неужто мало люда уберегла? Ты ведь боле не ведунья.

— Разве ж так бывает? — горько усмехнулась женщина. — Боги даровали мне шесть лет счастья с тобой. Шесть лет счастья, о коем даже мечтать не смела! Да всё ж служение я не оставила – то моя судьба, мой путь… Мы можем взять чад да уехать к твоим родителям в Камбалу, можем спастись, а камулчан оставить… Можем, Демир?

Воевода отрицательно закрутил головой. Он всё понимал, но принять это не мог.

— Я не желаю оставлять тебя, — гладя его волосы, ласково заговорила Аделя, — не желаю оставлять наших чад… Да не может душа моя выносить плач матерей, что чад своих хоронят. Не могу в очи старикам смотреть, кои на кострища внуков мёртвых укладывают. Причитания вдов да вдовцов слышу даже в ночной тиши. Одно дело – не быть в силах помочь, другое – остаться безучастной… Посему отпусти меня, Демир, да помни, что всем сердцем люблю тебя.

Невероятных усилий стоило Демиру разжать объятия, выпустить из рук самое дорогое, что было на этом свете. Стоя на коленях, он смотрел на бледную жену, сдерживая желание вновь схватить её, не дать уйти. Топот маленьких ножек донёсся с лестницы, вскоре в светлицу вошёл Баровит. Шестилетний мальчик переминался с ноги на ногу, вопросительно смотря то на Демира, то на Аделю.

— Ты собрался? — спросила ведунья, погладив щёку ученика.

— Да, — кивнул мальчик, улыбнувшись ей.

Сердце больно кольнуло, тревога сотрясла душу воеводы, выбивая пол из-под ног.

— Куда? — выдавил он.

— Я уйду из яви, — сказала Аделя, — посему не смогу боле его обучать. Медвежонок должен вернуться к своим родителям.

— Оставь его со мной, — взмолился Демир, подлетев к жене. — Он нам, аки родное чадо! Почто ты его уводишь?

— Сила его крепчает день ото дня, — спокойно ответила ведунья. — Он не может совладать с ней, а ты не можешь обучить его с той силой управляться. Медвежонку нужна сила его рода, дабы обуздать свой дар. Материнская любовь укрепит его дух, отцовское плечо станет опорой, братское слово – утешением… Как бы сильно мы его ни любили, да он не сирота. У него есть семья, мы не можем разорвать ту родовую нить.

Всмотревшись в серые глаза жены, Демир зло ухмыльнулся, процедил через зубы:

— Мать привела его к нам да оставила. Раза два ещё приходила, а опосле пропала, более лета уж в очи её не видели. Отец – даже как выглядит, не знаю. Куда ты его приведёшь? К кому?

— Твоя правда, Демир, — кивнула Аделя, обнимая мальчика. — Никогда б его туда не повела, да иначе не можно. Боязно мне, что сила великая разум его повредит, что замкнётся он в семье нашей, никого боле не признает, в люд никогда не выйдет. Я поговорю с его матерью, наказ оставлю… Боги дадут, всё наладится.

Опустившись перед воспитанником, воевода вымученно улыбнулся, провёл рукой по детской щеке.

— Запомни, сынок, ты завсегда можешь вернуться в этот дом, вернуться ко мне.

— Мне страшно, — признался мальчик.

— Не бойся, — сжав его ладонь, сказала ведунья. В последний раз взглянув на мужа, медленно направилась в горницу. — Я никогда тебя не оставлю, медвежонок, завсегда рядом буду. Ты увидишь меня завтра поутру.

— А опосле? — подозрительно прищурился мальчик, спустившись с крыльца.

— Коли позовёшь – приду, — улыбнулась ведунья, приближаясь к калитке.

Демир долго стоял на крыльце, провожая взглядом жену и названного сына. Душа кричала, сердце рвалось от боли. Он не мог ничего изменить, оттого дрожали руки, голова шла кругом. Их фигуры таяли в золотистом свете утреннего солнца, растворялись, исчезая в пёстром мареве садов и дворов.

На следующее утро Демир пришёл к святилищу Мары. Поляна на самой окраине Камула утопала в тиши. Белые валуны замыкали круг, в его центре возвышалось деревянное изваяние хозяйки нави. Нестерпимый хлад сковал грудь, лишь стоило рассмотреть лежащую у алтаря женскую фигуру. Подбежав к ней, Демир оцепенел – Аделя словно спала, мирно сложив на груди руки. Серебряные украшения и слитки малыми холмиками лежали рядом с ней, поблёскивая в солнечных лучах. Пройдя по ним, витязь опустился на колени; сжав холодные ладони, прильнул щекой к её лицу, но тепло дыхания не обогрело его. Обняв бездыханное тело, витязь рыдал, горько, безутешно. На его голос из храма выбежала молодая жрица, медленно подошла к святилищу. Не смея тревожить вдовца, Зареслава терпеливо ждала. Лишь потом жестом велела следовать за ней. Бережно взяв жену на руки, витязь вышел из круга, покорно направился к белокаменному храму. Войдя внутрь, жрица завернула за серебряный лик Мары, установленный в мраморной стене. Чёрные кованые врата предстали перед воеводой. Отворив замок, Зареслава вошла внутрь. Крепче прижав к груди тело жены, Демир шагнул за жрицей. Затуманенному взору открылся белый свод, что венчал заставленный каменными саркофагами зал. Свет, пробиваясь сквозь круглые оконца, освещал мраморные крышки. Зареслава подошла к пустому вместилищу, застелила волчьей шкурой каменное днище. Демир сам уложил жену в саркофаг, сам задвинул тяжёлую крышку… Такой душевной боли воевода не испытывал никогда…

Шум расправляющегося паруса, вырвал Демира из тяжёлых воспоминаний. Всмотревшись в изображение солнца на красном полотне, витязь прерывисто вздохнул. Стук опустившихся на палубу вёсел и разрастающийся гомон приближали к концу миг одиночества. Следовало бы выйти к подопечным, но воевода не спешил.

— Вот ты где, — окончательно разрушил тишину голос Годуна.

Подняв на друга глаза, Демир молчал. Изображать радость не хотелось, а удерживать грусть не было сил. Годун буравил его взглядом, не уходил и не пытался разговорить. Казалось, молчание будет длиться вечно. Помявшись, стрелок опустился напротив воеводы, оглядевшись, шепнул:

— Что стряслось?

— Ничего, — безразлично буркнул Демир.

— Ага, мне-то не рассказывай, — фыркнул Годун. — Каждый раз, стоит начаться пути обратному, ты мрачнее тучи становишься. Отчего?

Проведя рукой по усам и бороде, Демир выдохнул, словно взвесив что-то, выдал:

— Как не печалиться мне, друже? Стоит воротиться нам в Камул, как кукушечье племя во дворе моём толпится.

— Кукушечье племя? — ухмыльнулся Годун. — То родичи Баровитовы, что ли?

— Они, — горестно кивнул воевода.

Помолчав, стрелок придвинулся ближе, сказал ещё тише:

— Ты никогда не рассказывал, как вышло так, что Баровит с тобой завсегда жил? У многих ученики – у ремесленников, лекарей, – да всё ж из семей родных отроков никто не забирает да сыновьями не кличет. Как же так вышло, что при живых родичах Баровит твоим сыном нарёкся?

Демир никогда и ни с кем не говорил об этом, оттого на душе не становилось легче. С каждым летом невысказанная боль всё сильнее жгла душу. Всматриваясь в глаза старинного друга, воевода не мог решиться на откровение. В один миг что-то оборвалось в сердце, комом свернулось в груди.

— Скажи, Годун, — неожиданно выдал он, — ты ко мне в дружину из-за Адели пошёл? Ты ведь лучшим охотником был, пушнину твою с руками отрывали. Отчего же ты променял сытую жизнь на войну? Решил так Адели дань воздать?

— Да, — искренне ответил стрелок, даже не думая лукавить. — В ту весну, что обратилась для всего Камула горем, я похоронил родителей, четверых чад да жену. Дочь горела, умирала на моих руках. Душа моя горела вместе с ней. То была самая длинная в жизни ночь, я стирал пот с чела Светляны, моля Мару пощадить её. Аки в бреду прошла та ночь, лишь занялась заря, я вновь коснулся чела дочери. Первое, о чём подумал, – она умерла, слишком холодной показалась. Да дочь дышала. Она дышала, Демир… Аделя отдала свою душу взамен других, взамен души моей Светляны. Через лето я выдал дочь замуж, в приданное отдал ей всё, что имел, – дом, хозяйство – да пошёл к тебе на службу. Аделя сберегла мою дочь, а я сберегу тебя да твоих чад… во имя её светлой памяти.

— Дуня – мать Баровита, — заговорил Демир, — привела его к нам, когда тому едва стукнуло пять. Он зрил мёртвых, говорил с ними – то стращало всю семью, посему Дуня привела сына к нам. Аделя стала обучать Баровита, а Дуня возьми да оставь его. Так прошло лето, а той кукушки всё не было да не было. Мы же сердцами прикипели к Баровиту, более славного, послушного да доброго мальчонку ещё поискать надобно… С той поры рос он вместе с моими чадами. Так он стал моим сыном.

— Отчего ж тогда за Баровита сердце твоё болит?

— Зажили мы дружно. Иной раз к нам Рода с сыном наведывались. Она как могла с чадами нянькалась. Мы с ней решили сыновей делу ратному обучать, не дожидаясь имянаречения. Не знали мы бед, покамест не подкралось Баровитово двенадцатое лето. За день до имянаречения явилась к нам Дуня. Стала упрашивать с сыном повидаться. А у меня тогда Рода гостила, так она кукушку ту со двора взашей погнала, клеймя на весь Камул. Да токмо ненадолго. Едва успел я порадоваться, что мого старшого Боги витязем узрели, едва успел имя ему мирское дать, как вновь у двора возникла Дуня, да не одна, а с Азаром.

— Конечно, — фыркнул Годун, — витязь в семье – большой почёт. То не простой ратник, хоть дружинник – тоже гордость немалая. Стало быть, такой сын им теперича нужен?

— Нужен, — кивнул воевода. — Каждый день они подпирали мне забор, скреблись в калитку. Баровит по первости не шёл к ним, да сердце его в конце концов дрогнуло, попросился он поговорить с ними. Как же мог я запретить? Хоть корю себя за то теперича. Сначала говорил, опосле навещать стал, на ночь оставаться… Годун, вдруг он к ним вернётся?

Лучник задумчиво почесал лысеющую голову, пригладил седые усы. Вновь заозиравшись, заговорил:

— Никогда не поверю, что Баровит тебя оставить способен. Вижу, как он во всём на тебя походить старается, даже говорит, аки ты. Оттого, что он обретёт связь со своим родом, тебе не станет хуже, а ему отрадно будет. Ты подумай о том.

— Может, оно так, — вздохнул Демир. Улыбнувшись, похлопал друга по плечу. — Словно гора с плеч, благодарю тебя.

— Было б за что, — рассмеялся Годун. — Сам бы до того додумался. Не переживай понапрасну, лучше поди, обними чад своих.

***

Уложив весло на палубу, Волот вытер со лба пот, всмотрелся в безмятежную небесную синь. За спиной вертелась Радмила, пытаясь устроиться поудобнее. С соседней лавки к нему повернулся Баровит, развязав шнурок на рубахе, вздохнул.

— Во пекло, скорей бы в Катай воротиться.

— Ага, а то спечёмся, аки яблоки, — ухмыльнулся Волот.

Радмила лишь хмыкнула на рассуждения друзей; уперевшись спиной в спину Волота, закинула ноги на борт.

— Удобно тебе? — поинтересовался Бер.

— Ага, — улыбнулась лучница, закрывая глаза. — Токмо не вертись.

— О, водица пожаловала, — обрадовался Волот, заприметив сестру с флягами.

Умила присела рядом с Баровитом, протянув витязям фляги, заглянула за спину брата.

— Удобно тебе, Радмила? — изогнув бровь, спросила омуженка.

— Мда, сразу видать, что вы брат с сестрой, — пробурчала та, не открывая глаз.

— Тятька подевался куда-то, — закрутившись, сказала Умила.

— В шатёр зашёл отдохнуть, — предположил Зорька.

— Там Малуша одевается, — возразила омуженка, забрав у него флягу.

— Ой, ладно тебе квохтать, — отмахнулся Волот, — чай, дальше ладьи не уйдёт.

Насупившись, Умила положила голову на плечо Баровита, задумчиво поправила ремни своего сапога. Всё чаще отец предавался унынию, замыкался, не подпуская к себе. Это беспокоило омуженку, рождая дурное предчувствие. На все её расспросы он лишь отшучивался, ссылался на грядущую старость. Волот с Баровитом никаких странностей в нём не замечали, а может, знали что-то. Знали, да ей не говорили.

— Иди сюда, красавица, — голос брата распугал мысли, вернув Умилу в явь. Волот похлопал ладонью по скамье: — Не боись.

— Не вертись, — прошипела Радмила.

Постоянно одёргивая рубаху, к друзьям подошла Малуша, подозрительно взглянув на лучницу, опустилась рядом с Волотом.

— Ты не смущайся, — улыбнулась Умила, — к портам привыкнешь. Сарафанов не держим, так что придётся тебе аки мы с Радмилкой хаживать.

— Ага, я тебе опосле сакс дам, — промурчала лучница.

— Почто? — удивилась девушка, сжав тёмно-русую косу.

— Всякое в пути быть может, — поглаживая Умилину руку, пояснил Баровит, — посему лучше при оружии быть.

— Ты нас держись, — посоветовал Волот.

Малуша сцепила пальцы в замок, задумчиво обвела взором дружинников, мать с детьми и выкупленных юношей. Смех, беззаботные разговоры, словно ничего и не было.

— Так куда вы направляетесь? — спросила она.

— В Камул, — ответила Умила.

— А там работу найти можно? За кров да еду… Я могу хозяйство вести, шить могу, вязать…

— Тоже мне невидаль какая, — фыркнула Радмила.

— Так, ты там вроде как спишь, — осёк Волот, толкнув подругу локтем. Взглянув на Малушу, лукаво прищурился: — А пироги ты печь умеешь?

— Умею, — оживилась девушка. — Состряпаю всё, что токмо душе угодно.

— Во, а то сестра, окроме каши в котелке, ничем боле не балует, — обрадовался витязь.

— Зато слаще каши той не сыскать, — поспешил вставить Баровит, видя, как Умила набирает в грудь воздух, дабы излить на брата негодование. — А помощница по хозяйству всем надобна.

— Неужто? — донеслось с соседней лавки. Рядом с Иваром сидела женщина, поглаживая локоны младшего сына. Недоверчиво хмурясь, она вновь заговорила: — В каждом доме своя хозяйка имеется, почто девка там надобна, к тому же млада такая? Разве что мужьям чужим главы крутить.

— Ну что ты, мать, — нахмурилась Умила. — Камул град большой, каждому работа там найдётся. Вот наши хоромы широки, да пусты. Мы, почитай, летами в походах да наймах. Вот, дабы дом наш не изветшал, помощников себе зовём. Сейчас там баба-Голуба с мужем хозяйство ведут, да токмо старые они уже, посему от рукодельницы такой не откажутся.

— Что за чудеса? — изумилась женщина. — Сколько ж дворов во граде вашем?

— Сотни, — вставил Ивар, откинув со лба прилипшие пряди.

— Я слыхала о Катае, — задумчиво пролепетала женщина, — слыхала, что край тот богат. Да чтоб так? Рядом с моей деревней горемычной лишь малый острог – Алустон. В нём, окроме трёх-четырёх десятков дружинников, нет никого. А тут сотни дворов, хоромы пустые. Неужто ль я тоже смогу куда с чадами прибиться? За еду да кров.

— Отчего нет? — хмуро буркнул Ивар. — Дочери мои сейчас с дедом да бабкой живут. Лета идут, старики моложе не становятся, им бы подсобить кому. Коли вот такую младу, аки Малуша, приведу – меня люд заклеймит, мол, приженил к себе девку. Другое дело мать с чадами. Коли не брезгуешь, иди ко мне в наём.

— Брезгую? — горько усмехнулась женщина. — Вы нас из рабства выкупили. Сейчас бы скребла пол вельможе какому да корке хлеба радовалась. Посему за любую работу возьмусь. Помогать таким же тархтарам, аки сама, жить в граде великом да на речи родной молвиться – радость непомерная.

Ивар улыбнулся ей, потрепал кудри мальчика, устроившегося на материнских коленях.

— Как звать тебя, труженица?

— Томила Гудимовна.

Переведя взор с Томилы на Волота, Малуша боязливо коснулась его рукава.

— А у тебя тоже дом пустует, али жена с чадами сама управляется?

— Я не женат, — широко улыбнулся витязь.

— Ага, его токмо волоком под венец тащить, — вновь пробурчала лучница.

— Спи, Радмилушка, спи, — осёк Волот. — Мне ещё не можно, Малуша, а так я о семье грежу.

— Да ладно? — протянула Радмила, открыв один глаз.

Ухмыльнувшись, Малуша обратилась к Умиле, приметив, как та нежно обняла руку Баровита.

— Небось тебе вскоре помощь понадобится с чадом. Я бы с радостью за хозяйство взялась. Муж вона как тебя любит, ревновать тебе не пристало.

Умила округлила глаза, отчего Малуша сразу замолчала. Волот с трудом сдерживал смех, и даже Радмила, казалось, хихикнула в ладонь.

— Ты бы прислушалась, Умилушка, — не сдержавшись, шепнул ей на ухо Баровит.

— Вот, сестрица, златые слова, — разразился Волот, наблюдая за тем, как румянец ползёт по щекам омуженки. — Вот о чём тебе думать надобно. Уж осьмнадцатое лето стукнуло, а сестричами меня всё не радуешь. Муж тебя любит, помощница готова хозяйство вести. Чего ещё желать можно?

Вскочив с лавки, Умила нависла над братом, отвесив ему подзатыльник, прошипела:

— Пойду тятьку найду.

Под хохот брата омуженка стремительно направилась к шатру.

— Я лишнее сболтнула? — испуганно пролепетала Малуша.

— Нет, ладно всё, Малуша. Не тревожься, — улыбнулся Баровит, бросаясь за Умилой.

— Как же? — обратилась к Волоту девушка. — Они так ласково смотрели друг на друга, нежто, я ошиблась?

— Да, — буркнула Радмила.

— Нет, — заверил Волот. — Права ты во всём.

— Что? — едва не подавившись удивлением, Радмила вмиг перевернулась. Навалившись на плечи друга, всмотрелась в лукавые серые глаза. — Баровит Умилку замуж позвал? Она ему люба?

— Тише ты, — шикнул Волот, накрывая ладонью губы лучницы. — Люба, да.

— Отчего мне она ничего не сказала? — отбросив его руку, шепнула лучница.

— Вот тебе нанялась, — поникла Малуша. — Молчала б себе.

— Не кручинься, — похлопав девушку по плечу, заверил Волот. — С нами поживёшь, бабе-Голубе помогать станешь, опосле видно будет.

***

Кровь била в виски, щёки пылали. Умила молнией пронеслась мимо дружинных братьев, подскочила к шатру, желая скрыться ото всех, но крепкая хватка сжала запястье, не дав войти. Развернувшись, омуженка увидела Баровита; возмущение застряло в груди, не решаясь излиться.

— Постой, — улыбнулся витязь, коснувшись её плеча. — Что же ты сорвалась?

Омуженка смотрела на него, утопая в цветочном меду выразительных глаз. Нежный взор кутал теплом, успокаивал, но было в нём ещё что-то. Нечто пленительное, доселе неведомое, проникало в самое сердце, заставляя неистово биться.

— Ворожишь меня взором, — пролепетала Умила. Опомнившись, опустила глаза. — Почто?

— Не всё ж тебе меня жаром опалять, — заметил витязь. Осторожно коснувшись её подбородка, заставил посмотреть на себя. — Что тебя обидело, родимая?

— Да что Волот понимает? — возмутилась омуженка. — Токмо знает, как девкам подмигивать, всё ему хохотать лишь бы.

— То ж Волот, — улыбнулся Баровит, убрав с горящей щеки золотистый локон. — Чему дивишься? Пущай себе хохочет.

— Ты, — нахмурившись, Умила легонько толкнула витязя в грудь, — ты тоже хорош. Нет бы самому Малуше сказать.

— О чём? — изогнув бровь, спросил витязь. — Что ты мне не жена? Зачем объяснять что-то девке, кою токмо сегодня в очи увидел? Ты рядом была, обнимала меня – что мне за дело до её слов?

Чувствуя, как его руки ползут по спине, как прижимают к каменной груди, Умила теряла дар речи. Голова кружилась, мысли разбегались. Его голос дурманил разум, горячил кровь.

— Что-то не то меж нами происходит, — шепнула она, скользнув ладонью по широкому плечу.

— Отчего же?

— Я воин, — помолчав, выдавила Умила.

— Я тоже, — перебил Баровит, прижав её кисть к груди. — Мы живём не войной, Умила, мы храним мир. Храним, дабы жить, аки сердцу любо. Любо нам вместе быть, так к чему слова чьи-то? Воротимся в Камул, за хлопоты домашние примемся, к работе какой приладимся. А дальше видно будет, чего душу зазря теребить?

Не в силах сказать что-либо, Умила опустила голову на его грудь, обняла каменный торс. Вслушиваясь в стук сердца, закрыла глаза. Баровит нежно поглаживал золотистые волосы, стараясь не замечать пристальных взоров перешёптывающихся дружинников.

Империя

Жаркие лучи ласково касались сливовых листьев, поглаживали бутоны, красующиеся на костлявых графитовых ветвях. В зеркале рукотворного пруда отражались цветущие деревья и белоснежные клубы облаков. Камешек серой рыбёшкой глухо булькнул в водной толще, погнав сотни кругов. Откинув широкие полы шёлкового ханьфу, восьмилетний мальчик перебирал камни, окантовывающие пруд. Найдя нужный, Вэньшуну улыбнулся, подбежал к стволу сливы – на травяном бархате красовалась картина, выложенная листьями и лепестками, песком и камушками. Аккуратно поместив находку в центр своего творения, наследник престола в умилении сцепил руки. Серые камни оттенялись фиолетовыми лепестками, яркая зелень отделяла заворачивающийся вихрь от песчаного полотна. В игре цвета, формы и фактуры мальчику виделось зарождение мира, сотворение прекрасного, величественного дома людей и животных из неудержимого хаоса. Улыбнувшись искромётной мысли, Вэньшуну поднял тоненькую веточку, провёл по песку, выводя причудливые линии. Оставив её, бросился к пруду, окунул руки.

Взбрызнув песок, придирчиво взглянул на каменные завихрения; вновь приблизившись к воде, намочил край расшитого пояса. Влажная ткань коснулась серой поверхности, рождая новые оттенки, – теперь принц был всецело доволен результатом. Неожиданно из-за раскидистых слив послышался родной голос, отозвавшись трепетом в детской душе. Вэньшуну поспешил покинуть благоухающее укрытие.

— Мой господин, — залепетал мальчик, сгорая от желания явить деду своё творение, — Повелитель, вы должны посмотреть на это.

Император, замолчав на полуслове, удивлённо посмотрел на наследного принца. Изогнув седую бровь, жестом велел внуку ждать.

— Вся ли дань собрана? — повторил свой вопрос император.

— Да, Повелитель, — поклонился казначей, вытянув перед собой свиток, украшенный красной лентой.

— Никто не противился?

— Никто не смеет противиться Великому императору, — не разгибаясь и не поднимая взора, ответил казначей.

— Что ж, — безразлично бросил владыка, приняв свиток, — ты свободен.

— Рад служить вам, Повелитель, — пятясь и кланяясь, отозвался слуга и спешно удалился.

Повернувшись, император властно взглянул на внука, но сердце вмиг оттаяло, стоило рассмотреть искрящийся в карей радужке восторг.

— Что ты хотел показать мне, Вэньшуну?

Из-за переполнявших чувств принц едва не позабыл поклониться владыке. Сомкнув ладони, мальчик второпях выполнил полагающийся этикет, подскочил к деду, с трудом сдерживая желание сжать его руку.

— Мой господин, я хочу показать вам кое-что. Помните, вы рассказывали мне о сотворении мира? По вашему велению я прочёл священные свитки; то, чего не смог понять, – расспросил у монахов, — спеша к пруду лепетал он. — Я изобразил это невообразимое творение Богов из даров природы. Взгляните.

Ши-цзун посмотрел на картину, одобрительно кивнул. Приблизившись, коснулся прохладных лепестков.

— Что ж, Вэньшуну, у тебя получилось очень красиво. Я рад тому, что твоя душа столь тонко ощущает мир. Лишь слившись воедино с природой, со стихиями, ты обретаешь силу Богов.

— Вам нравится? — засмеялся мальчик. — Вам действительно нравится?

— Да, мой дорогой, нравится, — улыбнулся император, любуясь детским восторгом – чистым, искренним чувством. Коснувшись хрупкого плечика, Ши-цзун решился на серьёзный разговор: — Истинный император, который сможет заботиться о благополучии народа, должен чувствовать своё место в этом мире.

— Где же оно? — затаив дыхание, шепнул мальчик.

Владыка вытянул руку, указав костлявым пальцем на солнце.

— Там. Император освещает путь, уберегает от беды, дарует богатство. Но не всегда это даётся мирно. Нас окружают злые соседи, среди нашего народа есть коварные предатели, поэтому настоящий император должен быть не только мудр, но и силён. Ты уже взрослый, настало время учиться военному делу, как учился твой отец, как, когда-то очень давно, учился я.

— Мне необходимо овладеть оружием? — нерешительно пролепетал мальчик, чувствуя, как холодеют подушечки пальцев. Звон стали, топот копыт, закованные в броню люди всегда внушали ему страх. Генералы деда нередко пытались обучить его владению мечом, но жёсткая рукоять натирала ладони, от тяжёлого клинка болели руки. Куда большее удовольствие он получал от чтения трудов мыслителей, рассматривания картин и игры музыкальных инструментов. Вэньшуну хотел стать гончаром, скульптором, художником, музыкантом, даже монахом, но не полководцем. Приставленные к нему учителя за последние годы смогли доходчиво объяснить, что он лишён права выбора, лишён по рождению. Осознание горькой действительности рождало чувство обречённости, и единственным лекарством стало смирение.

— Да, — сталь в голосе деда разрушила детские надежды, — необходимо.

— Я готов приступить, как только вы пожелаете, — поклонился принц.

— Твоим обучением займётся генерал Мун, когда вернётся.

Торопливые шаги стали настолько отчётливыми, что императору пришлось прервать разговор с внуком. Шагнув навстречу слуге, Ши-цзун вышел из-за цветущих слив. Пожилой мужчина, подобрав полы коричневого платья, упал перед владыкой на колени.

— Повелитель, к вам прибыл генерал Мун со спутником… Он утверждает, что у него очень срочное и важное для империи дело. Что вы прикажете ему передать?

По спине императора пробежал холодок, жилистые пальцы сжали казначейский свиток. Сохраняя непоколебимое спокойствие, граничащее с безразличием, Ши-цзун заговорил:

— Проводи их в тронный зал.

— Но, повелитель, — поёжившись от страха, слуга уткнулся лбом в мощёную дорожку, — там вас уже ожидают наместники провинций.

— Тогда проводи их в мои покои.

— А наместники? — почти пропищал мужчина.

— Наместники подождут, — направляясь к дворцу, бросил император.

— Мой Господин, — неуверенно позвал слуга, буравя взглядом подол императорского лунпао.

— Что? — раздражённо прошипел Ши-цзун.

— Вдова вашего сына, мать наследного принца, прибыла во дворец – желает увидеться с вашим внуком.

Тяжело вздохнув, император пригладил серебристую бородку, снисходительно взглянул на бледного слугу.

— Проводи Вэньшуну к ней. Передай, что с этого дня я ограничиваю их общение до одного раза в месяц… Их частые встречи дурно сказываются на будущем императоре, он становится столь же нежен и раним, как благородная дева.

— Как прикажете, Повелитель.

Отвернувшись от слуги, император неспешно направился к дворцу, напоследок улыбнувшись внуку. Одни лишь Боги знали, как в тот миг ему хотелось перейти на бег, ворваться в свои покои и там сгорать от нетерпения. За долгие годы, неся бремя власти, Ши-цзун научился контролировать каждую эмоцию, каждый мускул тела, даже биение сердца. Бесшумно шагая по мощёной дорожке, он думал о вестях, что принёс ему генерал Мун, думал о своих действиях, в зависимости от результата, полученного колдуном. Проворачивая в сознании десятки сценариев, он выбирал лучший. Что делать, если война с Тархтарией не случится? Неужели вспыхнет гражданская? Династии столкнутся лбами, и в этом мракобесье первым пострадает Вэньшуну. По нему нанесут первый удар, он всегда будет объектом охоты, а его смерть станет смертью правящего рода. Все эти мысли не несли императору ни страха, ни переживаний – старый воин давно привык к боли. Сейчас он хладнокровно обдумывал действия, просчитывал, как и какими средствами убережёт внука, сохранит власть.

Слуги раздвигали перед ним двери, кланялась стража, мелькали резные колонны – ничто не задерживало на себе взора владыки. Войдя в покой, Ши-цзун бросил на ложе помятый свёрток, опустился на высокий стул, напоминающий его трон, уложил руки на резные подлокотники. Долго ждать не пришлось – двери разъехались, являя широкоплечего генерала.

Не сразу владыка заметил худощавую фигуру, почти тень, укутанную в грязный плащ. Войдя в покои, генерал опустился на колени, низко поклонился господину. Его же спутник шумно плюхнулся на пол, хрипя и кашляя. Смутившись, Мун схватил колдуна за плечо, потянул на себя. Но даже после усилий генерала Лунвэй попросту уселся перед императором, нагло рассматривая его.

— Мой повелитель, — не смея смотреть в глаза владыки, обратился Мун, — ваш приказ исполнен всецело. Господин Лунвэй ответит на все ваши вопросы, я же, с позволения вашего величества, удалюсь.

— Хорошо, мой друг, — улыбнувшись лишь уголком губ, заговорил Ши-цзун. — Отдохни с дороги, прогуляйся в саду, но не уходи далеко – ты мне вскоре понадобишься.

— Да, мой Господин, — не поднимая взора, генерал попятился к выходу.

Лишь стоило дверям сомкнуться, император слегка подался к колдуну, рассматривая его.

— Вижу, Аким смог потрепать даже тебя, — ухмыльнулся владыка. Вид колдуна был крайне неприятен – один глаз побелел, почти утратив очертания зрачка и радужки; губы нервно дёргались, отчего тонкие усики забавно вздрагивали.

— Сила его крылась не только в великанском теле, — оскалился Лунвэй, явив жёлтые зубы. Протянув к императору руку, попытался указать на картину за спиной владыки, но пальцы его не слушались. — Оглянись, Ши-цзун, взгляни на творение своих мастеров.

Император недоверчиво повернулся к картине, но так, чтобы боковым зрением видеть странного гостя. На полотне был изображён дракон, обвивающий гору. Камни летели в стороны под натиском острых когтей, золотые жилы поблёскивали меж громадных валунов.

— Великая сила рвётся к великому богатству, — продолжал колдун, — но помнишь ли ты, чем это обернулось?

— Рабством, — безразлично ответил владыка, поворачиваясь к гостю.

— Не боишься ли ты стать рабом того богатства? Не боишься уснуть в горе, как этот дракон?

Находя речи безумца забавными, император усмехнулся. Проведя рукой по длинной бороде, вздохнул.

— Мне надоело слушать твои предостережения, — спокойно, со сталью в голосе заговорил владыка. — Ты убил Акима?

— Да, — ударив ладонями о деревянный пол, прошипел Лунвэй. — Я истязал его не одну ночь, отбирал силы… и терял свои. Я смог вытащить его душу из тела, но не смог её поглотить. За него заступились могущественные духи, одним из них была колдунья. Они могли убить меня, им это было подвластно…

— Значит, Аким мёртв, — стремительно выпрямившись, владыка оборвал сбивчивую речь. Не дожидаясь ответа, подошёл к двери, резко раздвинул створки. Слуги вмиг опустились на колени, склонили головы. — Где генерал?

— В саду, — ответил один из слуг, робко указав на цветущие сливы. — Я позову его.

— Не надо, — осёк император, направляясь к генералу.

Лунвэй недоумевающе проводил владыку взглядом. Почесав лысеющую голову, посмотрел на картину; оскал дракона, наполненные одержимостью глаза – всё это уже присутствовало в чертах императора.

— Да, главное ты уже услышал, — ухмыльнулся Лунвэй, теребя непослушными пальцами грязные обветшалые рукава. — Зачем тебе знать о том, что та колдунья – живой человек из плоти и крови, что она воин, что она находится в той самой приграничной крепости? Может, тархтары и потеряли великого воина, но он у них был явно не один, им есть за кем идти. Но зачем тебе это знать? Ты уже ослеплён своим желанием властвовать.

Кряхтя, колдун поднялся. Мир закачался, отчего пришлось вцепиться в стену. На некрепких ногах он поплёлся за императором, едва сдерживая приступы кашля. Пройдя мимо императорских слуг, Лунвэй обнял колонну, осмотрелся – император прогуливался вдоль сада, беседуя с генералом Муном. Злоба сжала виски, рык вырвался из-за сомкнутых зубов. Превозмогая боль в теле, колдун зашагал к ним.

— Собери войско со всей Аримии, — говорил владыка, — лучших воинов. Разделим его на четыре части – первые две ударят по Катаю и Вольной Тархтарии. Когда граница будет разрушена, следующие части – свежая сила – пройдут вглубь этих земель. Нам нужны реки, обширные пастбища. Брать тархтарские крепости в осаду бессмысленно, поэтому остановимся на Кинсае.

— Кинсай не менее могучая крепость, — возразил Мун.

— Но всё же это порт, — заметил владыка, — крупный торговый город. Он нужен Аримии, и поэтому жалеть сил нам не стоит.

Помолчав, генерал потёр лоб, продумывая путь войска, военные укрепления и количество провизии.

— Когда вы намерены выступить? — поинтересовался Мун.

— Думаю, двух недель на сборы хватит, — поглаживая прохладные бутоны слив, ответил владыка. — Ещё неделю займёт обсуждение тактики боя и распределение провизии по нашим крепостям. Через месяц от сегодняшнего дня мы уже должны стоять у тархтарских границ, должны ударить одновременно, чтобы Вольная Тархтария и Катай не смогли друг другу помочь.

— Но, Повелитель, месяца недостаточно для подготовки к такому великому походу, — сомневался Мун, нервно сжимая рукоять дао.

— Времени мало, — осёк владыка, — мы должны окончить войну до холодов. Воевать по колено в снегу тяжело, холод унесёт не меньше жизней, чем стрелы и клинки. Уже скоро тархтарские пути просохнут, реки вернутся в русла. Поэтому поторопись, мой друг, поторопись.

— Да, мой господин, — поклонился генерал и хотел вновь уточнить что-то, как чьи-то костлявые пальцы сжали плечо, с силой оттолкнули в сторону.

Безумный взгляд единственного видящего глаза впился в лицо императора, хриплый голос заглушил слова Муна. Лунвэй почти вплотную приблизился к Ши-цзуну, не боясь быть казнённым за такую дерзость.

— Где моя плата? — твердил колдун. — Ты не можешь нарушить слово.

— Я не отказываюсь от своего обещания, — невозмутимо ответил император, сорвав со сливовой ветки цветок. Чтобы не ощущать так отчётливо запах собеседника, поднёс благоухающее соцветие к носу. — Те пирамиды, что ты просил, находятся за тархтарской границей. Чтобы пробраться к ним, нужно взять три крепости. Придётся ждать, а судя по твоему потрёпанному виду, ожидание может убить тебя, поэтому могу предложить пирамиды, расположенные на территории Аримии.

Отскочив от владыки, колдун ощетинился, словно бродячий пёс, всплеснул руками.

— Зачем мне могилы древних императоров? — брызжа слюной, завопил он. — Мне нужны Белые Боги – четыре нетленных тела! А о моих силах ты знаешь слишком мало, чтобы судить о чём-то. Я способен отделить свой дух от плоти и забрать душу любого человека, хоть старика, хоть маленького мальчика.

Император резко сжал в руке цветок, впился взором в безумного колдуна. Генерал обнажил меч, подался было к наглецу, но Ши-цзун жестом велел ему оставаться на месте.

— Не стоит угрожать мне, — спокойно ответил владыка, — иначе твоему духу будет некуда вернуться. Свою плату ты получишь. Когда моё войско нападёт на пограничные крепости, тархтарам будет не до пирамид. Я дам тебе троих самых лучших воинов, вы незаметно проскользнёте в гущу тархтарских лесов. Если ты такой умелый колдун, то сможешь пробраться к нетленным телам своих Богов.

— Я согласен, — оскалился Лунвэй, накинув на голову потёртый капюшон.

***

Вечер робко касался небесного купола, цеплялся за еловые лапы и кроны деревьев, дымкой опускался над быстрой рекой. Солнце медленно клонилось к закату, словно ожидая кого-то, чтобы уйти вместе. Даже ветер стих, не смея шелестом листьев нарушить размеренный стук топоров. На широкой поляне у острога, кутающей бок в лесной тени, кипела работа. Но не было в ней людского единения и усердия мастеров, не было даже деловитого гомона. Было лишь молчание, горестное, тяжёлое. Дружинники неустанно работали. Одни копали земляную борозду, неглубоко, словно подготавливая лоно малому ручейку. Борозда закручивалась спиралью, упираясь в два массивных столба. Другие воины рубили деревья, отсекали сучья. Стройные стволы ложились на столбы, связывались меж собой, становясь основой ложа.

Велибор молча наблюдал за работой осиротевших дружинников. Рагдай, изменившийся до неузнаваемости, руководил горестным строительством. Всегда весёлый, решительный, теперь он отрешённо раздавал поручения, стягивал верёвками брёвна, посылал дружинников в Перунову крепость за маслом. Лишь изредка он заходил в избу воеводы, чтобы поговорить с его дочерью. Родослава же готовила отца к погребению с самой ночи, неустанно читая молитвы и проводя обряды. Велибор не смел мешать ей, даже прибывшим из Полозова разведчикам велел ждать Акимовну в остроге и в избу не заходить.

«Отчего Роду величают то Огнеяровной, то Акимовной? — подумал он, пытаясь отвлечься от печального зрелища. — Сколько чад усыновлённых именем отчима нарекаются, а за ней оба отца остались».

Помнится, он уже спрашивал её об этом, когда-то очень давно, но в ответ получил лишь подзатыльник. Это на самом деле было странно и непривычно, но те, кто хорошо её знал, обращались к ней «Родослава Акимовна»; все те, кого богатырша держала на расстоянии, – «Родослава Огнеяровна». А при Акиме её «Огнеяровной» никто не смел называть. Чудно. Поёжившись, Велибор скрестил на груди руки, горестно взглянул на связки хвороста, которые дружинники укладывали у столбов.

— Эх, батый, малость дочери не дождался, — прошептал он. — Хоть не родная, а любила тебя всей душой.

— Родной человек не обязательно должен быть с тобой кровью связан, — возник из ниоткуда низкий женский голос.

Нахмурившись, Велибор повернулся к бесшумно подошедшей Родославе.

— Тебе надобно колокольчик на шею повесить. Чего пугаешь?

— Не больно-то ты испугался, — заметила богатырша.

— Я как-то спрашивал тебя, да ты не ответила. Отчего имя кровного отца оставила? Ходишь по свету с двумя отчествами.

Рода молча опустилась на бревно, всматриваясь в подготовленное кострище. Заправив за ухо выбившуюся прядь, отвязала от ремня флягу. Живительная влага коснулась пересохших губ; тонкий ручеёк, блеснув, пробежал по подбородку и шее. Смахнув с рубахи прохладные капли, Рода посмотрела на друга, пристально, холодно. Её взгляд редко нёс тепло – в сером дыму выразительных глаз отражались либо созерцание иных миров, либо равнодушие.

— Мой кровный отец не умер да не отрёкся от меня, — заговорила она. — Меня отдали во служение Макоши. Мой удел ведовской. В нём нет места семье, нет места простым радостям. Когда же Род передал меня Перуну, он изменил мой путь. Абатур мог не принимать меня в семью, мог не любить, Аким мог не становиться мне отцом. Все они могли не принимать меня. Могли, да не стали. С иным ремеслом я обрела иную семью, да при том осталась своего рода-племени. Посему по обычаю, по закону я Огнеяровна, а по совести, по сердцу – Акимовна… Коли спросить тебе боле не о чем, то пойдём. Хочу, дабы вы с Рагдаем отца несли, аки самые близкие его ученики.

Кивнув, Велибор молча направился к острогу; худощавая тень вилась возле него – Рода шла следом, не спеша догонять. Её жилистое тело не утратило женской грации, неслышная поступь придавала сходство с диким зверем. Будь она в простом платье, ничто не выдало бы её ремесла, кроме слишком широких для женщины плеч. Сейчас Родослава, безучастно смотря перед собой, пыталась принять произошедшее и предугадать грядущее.

В избе Акима было многолюдно. Каждый хотел в последний раз поклониться великому воеводе, проститься. Протиснувшись в светлицу, Велибор обернулся, но Роды не было рядом. Недовольно поворчав, он подошёл к широкому столу, на котором стояла резная лодка, словно колыбель, скрывающая Акима. Сжав широкий борт, Велибор наклонился к учителю, коснулся могучей холодной руки – на бледное лицо в обрамлении седой бороды и волос падали лучи уходящего солнца, белая рубаха скрывала неподвижную грудь. Выпустив руку Акима, Велибор поднял взор на Рагдая:

— Ну что, понесли?

— Понесли, — еле слышно шепнул Рагдай.

Ещё два дружинника подошли к лодке, помогая поднять её, возложить на плечо. Воины расступились, освобождая путь.

Солнечный свет ослепил глаза, лишь стоило выйти из избы. Голоса дружинников смолкли разом. Потерев веки, Велибор увидел Родославу. Она стояла в полном облачении – чёрные ножны мечей красовались на бедре, кольчуга доходила до колен. В руках богатырша держала отцовский щит с лежащими на нём мечом и шлемом. Не проронив ни слова, Рода направилась к поляне. Дружинники серебристым озерцом последовали за дочерью воеводы, с каждым шагом приближаясь к кострищу.

— Олех, отчего я не слышу весёлых песен? — пробормотал Рагдай, буравя взглядом спину Велибора.

Молодой мужчина непонимающе посмотрел на старшего дружинника, помявшись, возразил:

— Да как же, Рагдай?

— Ой, да почто ты меня губишь, — неожиданно для всех запела Рода, — в очей омуте топя? Не прогонишь да не приголубишь, извела меня ты, извела…

— Пред тобой, главу склоняя, на заре предстану я, — подхватил Рагдай. — В твою власть сдаюсь смиренно, жизнь моя, душа моя…

Вздохнув, Олех вытащил из-за пояса свирель, подхватил мотив любимой песни воеводы. По его примеру дружинные братья брали в руки гудки и домры, провожая своего наставника так, как он завещал, – без горести, без скорби.

Тяжёлую лодку возложили на кострище, Велибор с Рагдаем подняли кувшины с маслом. Вязкое блестящее масло расползлось по хворосту, застучало по земле. Двигаясь по спирали от кострища к выходу из круга, Акимовы ученики осушили кувшины, встали за спиной Родославы. Музыка смолкла, словно и не начиналась; Рода положила у входа в круг щит, меч и шлем.

— Макошь, Великая Матерь, — заговорила она, отвязав от рукояти меча отцовский пояс. С каждым сказанным словом богатырша проводила пальцем по плетению, повторяя рисунок вязи. — Величайся над мирами, уплетай судьбы людские, храни равенство жизни да смерти. К Тебе, Преславная Матушка, обращаю мольбу свою, отворяю душу. Уплети, Мати, лета отца мого, кои не доходил он по земле Твоей. Уплети во вязь светлую да передай во длани белые Мары Свароговны.

Протянув руку, Родослава взглянула на своего воина, стоящего в тени раскидистых елей. Мужчина подошёл к ней, молча передал пучок сухой травы, отступил на шаг. Богатырша согнула пучок, завертела, ловко переплетая в подобие куклы.

— Мара-Маренушка, княжна Смертушка, всесильная Владычица Нави, к Тебе взываю, услышь! Пребудь с отцом моим, укажи ему путь в чертоги свои, очисти дух великий, упокой в Слави благостной. Мудрая, справедливая Матерь, прими у Макоши вязь не отжитых лет его, не дай раствориться в Яви. Взываю к Тебе, Марена Свароговна, не оставь витязя светлого, что верой, правдой до вздоха последнего хранил земли Тарха да Тары, хранил люд славянский.

Сжав сплетённую куклу, Рода протянула её своему воину. Следопыт поднёс к ней факел, и огненные языки перекинулись на сухую траву. Поднявшись, богатырша зашагала по спирали к кострищу. Уложив горящую куклу на связку хвороста, в последний раз взглянула на отца.

— Знаю, что завсегда будешь со мной, — сказала она. — Да ты знай, что любить тебя не перестану, навсегда в сердце сохраню.

Повернувшись спиной к занимающемуся пламени, Рода закрыла глаза; коснувшись пальцем лба, очертила перевёрнутый треугольник. Медленно ступая по спирали, она направилась к выходу из круга, проговаривая еле слышно:

— Аким, сын Абатура – отец духа мого – покинул Явь, ты прими его, Марена-Матушка, в царстве своём духовном. Ты вознагради его по достойным делам его, по делам его праведным. Прости поступки скверные, кривду вольную да невольную, Духом своим Всесветлым очисть его, защити…

Выйдя из круга, Рода приняла у следопыта факел, бросила его на масляный след, устилающий тропку. Огненный ручей побежал к кострищу, змеёй окутал столбы; разрастаясь, исходя жаром, заплясал на бортах лодки. Воины смотрели, как в золотистом сиянии утопал их воевода, наставник, учитель, отец. Дым поднимался в небо, расправляя серые паруса, увлекая за собой дух могучего тархтарского богатыря.

Послание

Брусничным соком по лиловому шатру неба растёкся рассвет, окрасив багрянцем леса и луга, отразившись в быстром течении реки. Малые пташки завели песнь, перелетая с дерева на дерево, прячась в густых кронах. Выпрыгнув из-за куста голубики, серый заяц замер на полянке, втянул маленьким носом пряный воздух. Тихо, спокойно. Зверёк подошёл к берёзовому пню, заколотил лапками. Едва уловимый хруст сухих веточек заставил зайца замереть; тень большой птицы скользнула рядом с ним. Не испытывая судьбу, серый нырнул в кусты. Любопытство смешалось со страхом, прижало ушастого к земле. Выглядывая из-за веток и груды сухой листвы, заяц взглянул на поляну – человек, неспешно ступая, появился в лучах утреннего солнца. Попятившись, зверёк вылез из укрытия и бросился наутёк, подальше от грозного охотника.

Но человек охотником не был. Не знал об этом трусливый заяц, не знали и смолкшие птицы. Не до лесной живности было гостю. Солнечный луч выбил из русых кос серебро, ветер прижал к груди красную рубаху. Рода остановилась посреди поляны, взглянула на небо – Каркун кружил над лесом, беззвучно венчая уход Акима. Родослава сильнее сжала ларец, наклонила его. Ветер подхватил прах отца, понёс по лесу, единя тархтарского богатыря с величественной Тарой. Богиня природы охотно раскрывала объятия, принимая защитника своих земель.

Подставляя ветру ларец, Родослава шла к реке. Все её мысли были о семье. Чёрный дракон с рваными крыльями не давал покоя, знаменем смерти нависал над братом и племянниками. Как его найти? А найдя, как одолеть? Шум воды становился всё отчётливей, перестала мелькать тень ворона. Взглянув в ларец, Рода вздохнула – он был пуст. Выйдя к реке, богатырша опустилась у поросших мхом валунов. Меж них в пещерке, расширенной дружинниками, лежали щит, меч, ножи, шлем, кольчуги – всё то, что будет нужно отцу в Слави. Проведя рукой по сложенному красному плащу, Рода приподняла его, посмотрела на глиняное вместилище, хранящее кости воеводы.

— Спи спокойно, тятенька, — шепнула Рода, поправляя отцовский плащ.

Хлопнув крыльями, на валун опустился Каркун, застучал когтями по серой тверди. Серебряные лунницы раскачивались в его клюве, поблёскивая рубинами. Хозяйка протянула к нему руку, принимая серьги. Освободившись от ноши, Каркун поудобнее устроился на валуне, подставляя под тёплые лучи угольные крылья.

— Вот, тятенька, серьги для матушки, — улыбнулась Рода, опуская лунницы в пустой ларец. — Она любила, когда ты ей подарки привозил. Пущай порадуется родимая, ты обними её за меня.

Уложив ларчик рядом с вместилищем, богатырша подняла массивный камень, заложила вход. Осмотревшись, ухватила ещё один камень. Вскоре курган был сложен, с виду никто бы и не подумал, что это чья-то могила – просто часть живописного места. Как и желал Аким.

Проведя рукой по камням, Родослава выпрямилась, собираясь уходить, ведь её уже ждали Рагдай с Велибором – их рубахи то и дело выглядывали из-за раскачивающихся ветвей. В этот миг Каркун закричал, захлопал крыльями, знаменуя чьё-то присутствие. Незримая сила остановила богатыршу, заставила обернуться – на речных волнах покачивалась белая лебедь. Изменившись в лице, Рода зашагала к реке, перешла на бег. Мелкие камушки, вылетев из-под сапога, застучали по водной глади; женщина встала, как вкопанная, буравя взглядом грациозную птицу. Лебедь неспешно проплыла мимо неё, вышла на берег. В боковом зрении богатырши белое тельце вытянулось, сравнявшись с ней в росте.

Повернувшись, Рода всмотрелась в лик гостьи. Казалось, солнечный свет проходил сквозь неё, не грея бледной кожи. Большие серые глаза смотрели в самую душу, стройный стан скрывало невесомое белоснежное платье.

— Мир тебе, Аделя.

Откинув за спину золотистые длинные волосы, посланница хозяйки нави улыбнулась.

— Здравствуй, Родослава.

— Ты проводила Акима к Маре? — выпалила Рода.

— Два лета его жизни остались непрожитыми, — взглянув на курган, ответила Аделя, — он проживёт их меж мирами.

— Нет, — рыкнула Рода, — я просила Макошь переткать его жизнь, я чувствую – она услышала меня.

— Услышала, — кивнула ведунья. — Мара пришла за ним, но Аким пожелал отходить эти лета средь своей дружины. Аким великий воин, чистая душа, его желание – закон даже для Богов. Не тревожься, Мара напитала его дух силой, явь ему не страшна… коли надолго в неё входить не станет. А посему не зови его, Рода. Помни, что теперича его дом – межмирье.

— Ты знаешь, что за нежить убила его? — прищурилась воительница.

Аделя подошла ближе, отчего по серым камням расползся иней. Пристально всмотревшись в глаза богатырши, заговорила:

— Дракон – не нежить. То чуждая нави сущность. Она тянется из Тьмы, а питает её сама смерть. Не ведаю, что за колдовство порождает ту тварь, да со дня смерти Акима боле его не было.

Улыбнувшись лишь уголком губ, Рода подалась к ней, прошептала:

— След. Всё оставляет свой след в нави.

— Да, — кивнула Аделя, — таковой ты сможешь найти.

— Поможешь?

— Помогу, — ответила ведунья и, загадочно улыбнувшись, добавила: — Приходи ко мне.

— Найдёшь меня по крови, — прохрипела Рода.

— Найду, сестра, найду, — бросила Аделя, заходя в воду. Лишь стоило подолу её платья намокнуть, как точёный стан уменьшился, гибкие руки обратились крыльями. Белая лебедь взмыла в небо, канув в безмятежной бездне.

Решив для себя что-то, Родослава поспешила к друзьям. Каркун оттолкнулся от валуна, поднялся ввысь, следуя за хозяйкой.

***

Сидя на поваленном дереве, Велибор водил хворостиной по земле. Рода запретила следовать за ней, велела ждать здесь, перед тем как кануть в лесной чаще с прахом отца. Казалось, прошёл не один час, терпение сходило на нет, и всё больше хотелось пойти к реке, к подготовленной для Акима каменной насыпи. Но сидевший рядом Рагдай уже дважды осекал порывы тангутского воеводы. Этот лысый угрюмый воин молча буравил взглядом выгоревшее кострище. Какие думы роились в его бритой голове, знали только Боги. Тяжело вздохнув, Велибор оглянулся, всмотрелся в покачивающуюся вязь ветвей – красная рубаха мелькнула вдалеке, значит, Рода скоро вернётся.

— О, — отрешённо бросил Рагдай, — не твои ли скачут?

От рваной кромки леса отделились силуэты всадников, они стремительно приближались к острогу, огибая широкую поляну.

— Мои, — кивнул Велибор, выбросив хворостину.

— Мимо нас проскочат, — хмыкнул Рагдай, — как пить дать, в острог ринутся.

Но тангутская дружина, вопреки его ожиданиям, повернула к кострищу, пронесясь мимо острога. От строя отделился всадник в тёмно-зелёном плаще, направил коня к Велибору. За ним последовал ещё один – в кожаной безрукавке с глубоким капюшоном и сумой наперевес. Натянув поводья, дружинник лихо спрыгнул с седла, в два шага приблизился к воеводе. Его спутник спешился, не обращая внимания на Велибора, направился к кострищу.

— Здравствуй, батый, — пробасил тангутский дружинник, опустив капюшон. — Заставил ты нас поволноваться. Чай, уж в Тангут пора, заждались нас там, а от тебя ни весточки.

— Будет тебе, — отмахнулся Велибор. — А что до Тангута, то вернёмся мы ещё нескоро.

— Отчего? — округлив зелёные глаза, удивился воин.

Воевода не ответил. Помолчав, сжал плечо Рагдая, указал на подопечного:

— Мой старший дружинник – Злат… А тот хмурый – Родославин наворопник, Марун.

Прищурившись, Рагдай взглянул на золотые кудри дружинника, доходящие до плеч, ухмыльнулся.

— Здрав будь, Злат. Меня Рагдаем звать, я тоже у Акима-Горы старшим дружинником был.

— Отчего был? — подозрительно прищурился Злат. — А где же Аким Абатурович? Много слышал о нём, да не видел никогда.

— Нет его боле, — прохрипел Рагдай, отвернувшись к кострищу.

Злат умолк, уставившись на Маруна, водящего пальцами по обугленным брёвнам. Слов не находилось, ни для нового знакомого, ни для батыя.

— Ладно, — разрушил молчание Рагдай, — веди, сынок, дружину в острог. Там братья вас приютят да накормят. Сейчас мы Акимовну дождёмся да к вам подойдём.

Марун обернулся, едва услышав имя Роды, стремительно подойдя к коню, запрыгнул в седло. Злат лишь кивнул в ответ, ухватил жеребца под узду и повёл к высоким стенам. Серебряной рекой за ним потянулись всадники.

Потерев глаза, Велибор обхватил голову, предаваясь размышлениям. Рагдай терпеливо ждал его слов, но утратив надежду, решил спросить в лоб:

— Отчего ж в Тангут не воротишься?

Словно вырвавшись из сна, воевода непонимающе посмотрел на него. Выпрямившись, указал в сторону аримийской границы.

— Сила батыя иссякла опосле ранения стрелой аримийской…

— Что там за рана? — перебил воин. — Царапина малая, да от такой чаду вреда не будет, не то что батыю нашему.

Прерывисто выдохнув, Велибор продолжил:

— Дело не в стреле, дело в ведовстве, что опосле случилось. Не ведаю, как там оно выходит, да токмо Рода сказала, что колдун батыя в навь утянул. Вот теперича думай – стрела аримийская, колдовство неведомое. А коли соседушки наши, прознав о смерти богатыря тархтарского, на острог нападут?

— Надобно оно им, — скривился Рагдай.

— Надобно, — грубый женский голос заставил обоих вздрогнуть.

Велибор ударил ладонью о колено, рыкнул:

— Точно колокольчик на шею тебе повешу!

— Ага, попробуй, — фыркнула Рода, окидывая ледяным взором друга.

— Акимовна, да ты объясни по-человечески, — нахмурился Рагдай.

— Дабы убить такого воина, аки отец, сил надобно немерено, — заговорила богатырша, — ибо можно самому в нави застрять навечно. Не каждый колдун возьмётся за такое… богатств многих таковая работа стоит. Не убитая горем матерь наняла колдуна, не мстительная вдова… окроме императора, оплатить такое ведовство никто не в силах. А посему, не ровен час, аримийские войска будут стоять у наших границ. Посему Велибор останется с дружиной здесь да займёт Перунову крепость.

— Чего? — возмутился Велибор.

— Две дружины в остроге – не токмо теснота, да ещё дурость, — ухмыльнулась Рода. — Мои наворопники с отцовской дружиной останутся, подсобят. Ты же поедешь в крепость… готов будь мирян с деревень под опеку взять.

— Да-а-а, — протянул Рагдай, — горести не кончились.

— Горести токмо начались, — заключила Акимовна.

Тревога заворочалась в груди, в виски ударила кровь; выпрямившись во весь рост, Велибор пробасил:

— А куда же ты денешься?

— Давай для начала дадим братьям воеводу себе выбрать, — положив на его плечо руку, Рода кивнула в сторону острога. — Сядем в отцовской избе да путём всё обдумаем.

— Давай, — буркнул Велибор.

***

— Давай… ну-ка не мельтеши… шаг шире, — Ивар с азартом отражал выпады мальчика, уводя деревянный меч палкой. — Теперича размах… резче… ты не мух гоняй, по мне попади…

Томила, слегка приоткрыв от удивления рот, наблюдала за тем, как её старший сын играл со светловолосым ратником, коего знала как Ивара. Младший нетерпеливо ёрзал рядом с ней, ожидая своей очереди. Женщину удивляла не столько ловкость сына, сколько его улыбка. За последний месяц он улыбался впервые.

— Дядька-Ивар, — пропищал младший, — а как же я? Ты давно уже со старшим бьёшься, я тоже хочу.

— Иди ко мне, — позвал Ждан, отставляя в сторону опустошённую плошку.

Мальчика не пришлось звать дважды. Даже не спросив согласия матушки, он со всех ног бросился к витязю.

— Меч я тебе опосле выстругаю, — утерев предплечьем смоляные усы, пообещал Ждан, — давай покамест на палках.

— Давай, — мальчишка был согласен на что угодно, лишь бы получить урок от настоящего витязя.

Томила не узнавала сыновей, беззаботное детство вновь возвращалось к ним. В кругу дружинников, в холодном сыром лесу Катая, но радостное и полное надежд. Казалось, этого не будет никогда. Потеряв всё, Томила поклялась Богам жить ради сыновей, сделать всё возможное для их свободы. Неужели этот путь оказался столь прост? Где-то глубоко в сердце ворочалась тревога, словно ожидая очередного удара. Запуганным зверем женщина озиралась по сторонам, вздрагивала ночами от каждого шороха, готовая в любой момент схватить детей и броситься прочь, оставив и освобождённых земляков, и дружину. Главное – выжить, главное – спасти сыновей…

— Ладно, довольно, отдохни… — приятный голос вырвал женщину из раздумий. Сжав края плаща, который со своего плеча отдала Умила, она резко повернулась к старшему сыну – Ивар ободряюще похлопывал худенькое плечико, пытаясь убедить уставшего ребёнка в необходимости отдыха.

— Дядька, я не устал, давай ещё, — стоял на своём мальчик.

— Ну, Радей, — рассмеялся ратник, — усердию твому каждый позавидовать может. Ты посмотри на меня, я уж взмок…

— Где? — прищурился Радей. — Рубаха-то сухая.

— Да вот же, — ткнув пальцем в грудь, возразил Ивар, — загонял ты меня. Отдышаться хоть дай…

— Ну-ну, — пробурчал мальчик, — то водицы капля, облился когда пил… Чем кривить, лучше сразу скажи, что из меня воин не выйдет.

— Тю, — протянул Ивар, — кто ж того знает? Я вот ремесленником был, бочки дубовые делал да утварь всякую. А нагрянула беда в края родимые – так меч в руки взял, в ратники пошёл. Пятое лето уж с демировой дружиной хаживаю, так что ты нос-то не вешай. Пожелаешь воином стать – станешь. А воину знаешь что надобно?

— Что?

— Отдых, — улыбнулся Ивар.

— Я не устал, — вздохнул Радей.

— Так, кто там не устал? — раздался строгий женский голос.

Мальчик обернулся, подпрыгнув на месте, – Умила, сжав лямку налучей, деловито хмурилась.

— Надобно стрелы перебрать, мечи начистить.

— Я мигом, Умила Демировна, — просиял Радей, вприпрыжку следуя за омуженкой.

Томила не успела и ахнуть, как сын уже усаживался на поваленное дерево, теребя в руках тряпицу. Первым ему вручили шлем, но мальчишка не возражал, с улыбкой принялся натирать золочёную вязь. Прерывисто выдохнув, женщина поёжилась, укуталась в тёплый плащ.

— Никак замёрзла? — ухмыльнулся Ивар, усаживаясь рядом.

— Да вроде весна уж, а зябко, — ответила Томила, по привычке потянувшись к каштановым косам, собранным на затылке в узел. Она никак не могла привыкнуть к отсутствию платка. Греки велели снять его, дабы явить покупателю все достоинства «товара». У омуженок платков тоже не нашлось, ибо ничего, кроме шлема, не носили. А при статусе матери ходить с непокрытой головой было не по себе, но что поделаешь?

— Ага, привыкла к Кырымской жаре, — кивнул Ивар.

— Ничего, — вздохнула Томила. Помолчав, всё же спросила: — Ладно ты так с чадами управляешься, своих-то сколько?

— Двое, — улыбнулся ратник, — токмо девки. С ними так на мечах не помахаешься. Стрелять обучены, оглоблей огреть сумеют, да не боле.

— Ну, ничего, жена тебе сыновей народит ещё, чай, не старик, — бросила Томила и сразу же пожалела о сказанном. Улыбка исчезла с лица мужчины, брови нахмурились. — Обидела чем? Ты прости.

— Да откуда тебе знать было, — прохрипел Ивар. — Была у меня жена, родила мне сына, да через два дня оба умерли друг за другом… Вот с дочерями теперича один. Ну, как один, родители мои растят их, а я по походам… Понимаешь, бочками да ушатами много добра не нажить, иное дело – ладьи торговые сопроводить али вот так, какому императору дружиной наняться.

— Отчего не понять? — горько улыбнулась Томила. — Сама кем угодно наняться готова, лишь бы сыновей вырастить. Ты вот к себе позвал – я рада-радёхонька.

Ивар молча смотрел на тонкие черты недавней пленницы – зелёные глаза, лёгкая рыжинка в волосах, родинка над губой. На вид ей было не больше двадцати восьми, ну, может, как и ему самому, – тридцать, но вряд ли. То, что она овдовела, было и так понятно, без расспросов, а вот почему в таком зрелом возрасте у неё было только двое детей – странно.

— А ты чего второй раз замуж не пошла? — решился Ивар.

— Я надеялась, что его выхожу, — шепнула Томила, обхватив себя руками. — Я меньшим брюхата была, когда муж под телегу угодил. Спину ему переломало… Гнал меня поначалу, мол, иди за другого, почто я тебе калека нужен?

Что-то внутри оборвалось, болью растеклось по груди; добела сжав губы, Томила посмотрела на собеседника. Ухватившись за его плечо, сжала до боли, затараторила, дрожа всем телом:

— А я верила, что смогу на ноги его поставить… Верила! Хоть вся жизнь на то уйдёт. Сколько сил положила, ты даже помыслить не можешь… Ко дню имянаречения Радея он уж мог с палочкой по двору пройти. Думала, вот оно, счастье выстраданное, заживём теперича! Надеялась понести вскоре… так мне дочку хотелось… да токмо османы проклятущие в деревню нашу пришли… Муж до последнего пытался защитить нас…

Голос Томилы оборвался. Она закрыла лицо руками, пытаясь совладать с рвущимися наружу чувствами. Ивар молча притянул её к себе, обнял.

— Плачь. Плачь, покамест сыновья не видят. Опосле сильной будешь, а сейчас наревись вдоволь.

Солнечные зайчики прыгали по детскому личику, соскакивая с изогнутого клинка. Радей улыбался своему искажённому отражению, старательно натирая саблю. Умила украдкой присматривала за ним – как бы не порезался. Но мальчонка оказался на редкость благоразумным и старательным, не торопился, слушал внимательно, не отвлекался, несмотря на нескончаемую болтовню Ратмира. А дружинник, сидя напротив, выкладывал на щит ножи, кинжалы, стрелы.

— В Камул заезжать не стану, — говорил он, придирчиво всматриваясь в оперение, — сразу в Камбалу поскачу, со своими повидаюсь да ворочусь.

— Ага, токмо батыю о том скажи, — отозвалась Умила, показывая Радею, как правильно затачивать лезвие.

— Само собой, — широко улыбнулся юноша. — Тётке твоей передать чего?

Умила кивнула другу:

— Да, гостинцев ей отвезёшь. Я уж уготовила всё, передашь. Сама хотела до них доехать, да кто ж знает когда.

Бережно уложив саблю в ножны, Радей принялся за вторую. Проводя по лезвию камнем, шепнул:

— Правильно, Умила Демировна?

— Правильно, — кивнула омуженка, — можно посильнее, токмо осторожно… Ратмир, ты-то где осядешь, когда в Камул воротишься?

— На постоялый двор подамся али в гридне останусь, — пожал плечами дружинник, подрезав оперение.

— Отчего? — удивилась Умила. — Хочешь, у нас поживи…

— Нет уж, — осёк юноша и, лукаво улыбнувшись, добавил: — У тебя жених больно суровый. Ты мне слово ласковое скажешь, а он вновь драться полезет.

— Он мне не жених, — прошипела омуженка, косясь на ребёнка.

— Зря, — заключил Ратмир. — Тебе уж лет немало, так старой девой останешься.

— То не мой удел, — рыкнула девушка, откинув косу за спину.

— М-м-м, — многозначительно протянул Ратмир, подтачивая наконечник стрелы. — Значится, твой удел до осьмнадцати лет в девках ходить, а опосле мужику главу задурить да дальше в девках ходить? Печаль, печаль.

Схватив шишку, Умила запустила её в лоб Ратмира. С глухим стуком та угодила в кудрявую голову и, отскочив, канула в поросли кустарника.

— Печаль, печаль, — неожиданно заговорил мальчишка, не обращая внимание на ворчания Ратмира. — Так-то, Умила Демировна, девки замуж в пятнадцать выходить начинают.

— Эвона как, — изогнув бровь, ухмыльнулась омуженка. — А ты не мал для таковых познаний?

— Мал, — вздохнул Радей, — а жаль. Я бы на тебе женился, коли постарше был. Очень ты красивая, Умила Демировна.

Под хохот Ратмира девушка погладила каштановые кудри мальчика, поцеловала в висок.

— Жаль, голубчик. Ради такого сокровища, аки ты, службу не грех оставить.

— Так народи себе такое сокровище, — не переставая смеяться, почти прокричал Ратмир.

Нескончаемая болтовня Ратмира сменилась хохотом, отчего Баровит вновь оглянулся на него. Не приподнятое настроение юноши раздражало старшего дружинника, а его общение с Умилой.

Вспомнив о данном ей обещании, Баровит скрестил на груди руки, повернулся к батыю. Уже битый час Демир обсуждал с ним и Валдаем дальнейшую судьбу освобождённых юношей. Начиналось всё более чем мирно, не предвещая никаких споров. Затеяв привал, воевода послал Радмилу с Годуном на охоту, сам же между делом спросил у отроков, куда они проследуют. И началось. Багро и Веш – так звали юношей – принялись напрашиваться в малую дружину. Демир, будучи опытным воеводой и учителем, не видел смысла в обучении воинскому ремеслу двух робких, трусоватых парней. И вроде бы всё ничего, да тут Валдай стал за них упрашивать. Для решения спора были привлечены Баровит с Волотом, но дело застопорилось. Перерыв на обед пыл сторон не охладил. Спор вспыхнул вновь, так и не дав как следует насладиться Томилиной стряпнёй.

— Как можешь ты, не взявшись за дело, судить о его плодах? — гремел Валдай.

— Чего мне браться за них, коли надобности в отроках не имею? — теряя самообладание, противился Демир. — У меня в Камуле полсотни отроков в малой дружине, их доучивать надобно.

— Так у тебя сыновья есть, они подсобят, — указав на Баровита с Волотом, рыкнул Валдай.

— Так на них я малую дружину возложу, сам старшой займусь, а этих двоих мне не надобно!

— Умиле их дай.

— Она стрельцов натаскивает.

— Стрельцов Годуну али Радмиле отдай.

— Да из них учителя, что из мерина жеребец! Лучшие стрельцы Катая, а ни объяснить, ни показать, аки следует, не могут… Да вообще, что ты ко мне пристал, аки банный лист?! Сам решу, кого мне да куда ставить, кто у меня да чем занят будет. Посему оставь меня уже, лешего сын!

Барго и Веш уж хотели отступиться от мечты да осесть где-нибудь, но Валдай не унимался, сжимая их плечи, стоял на своём.

— Демир, я аки друга тебя прошу, возьми их!

— Баровит старший, ему отроков обучать, его упрашивай, — скрестив руки на груди, нахмурился Демир.

Ухмыльнувшись, Баровит покачал головой. Навалившийся на его плечи Волот не смог сдержать смеха:

— Ну, отец, лихо ты Багро с Вешем на Баровита перебросил.

— А чего он молчит?! — взорвался воевода. — Я вас почто позвал, в усы пыхтеть? Пятый десяток не за горами, не ровен час, руки отымутся мои. Кто тогда дела дружинные подхватит? Давайте уж из-за спины тятькиной вылазьте, решайте, что делать будем?

Потерев бороду, Зорька всмотрелся в налитые кровью глаза Валдая: что-то не то творилось со старшим товарищем, неспроста он за парней так настойчиво просит.

— Отроки, конечно, крепкие, того не отнять, да ничего страшней вола не видали, — заметил он. — В очах страх плещется, язык оттого заплетается. Они-то в нас пока что токмо почёт да славу видят, смертушка им в спины ещё не дышала, посему сами не знают, куда просятся. А вот почто ты их так нарочито в дружину толкаешь?

— Да что ведомо тебе о страхе? — взорвался Валдай, вплотную приблизившись к Баровиту. — Меня самого в рабство увели. Пять лет я выгребал навоз из византийских конюшен, куску хлеба рад был. Так бы вовек спину гнул, кабы не Абатур! Он меня выкупил, родителям воротил, взрастил из перепуганного щенка воина!

— О том я не ведаю – твоя правда, — кивнул Баровит. — Не понять мне, каково рабом быть. Не видывал я того страха, коий тебя к земле клонил, а посему как смогу из отроков этих воинов воспитать? Ты тот путь с честью прошёл, боле тебя о нём никто не расскажет. Отчего б тебе самому не обучить их? Выйдет с того толк, так отдашь в кинсайскую дружину, а коли нет – помощниками тебе в хозяйстве станут.

Валдай замолчал, задумался. Сделав пару шагов назад, кивнул согласно. Барго и Веш, затаив дыхание, ждали его слов. Он что-то сказал им, но Баровит того уже не слышал. Холод пробежал по позвоночнику, вонзил в затылок иглы. Хорошо знакомая неодолимая сила потянула вглубь леса. Поведя плечом, Зорька сбросил с себя руку Волота, не смея противиться, последовал за незримой нитью. Наблюдая за Баровитом, Волот замер, прекрасно понимая, что с ним происходит. С раннего детства он видел, как навь стучится в сознание брата, мучает, подчиняя своей воле.

Баровит уходил всё дальше. Ветер покачивал молодую листву, гнул ветви, поглаживал первоцветы. Это пёстрое цветущее великолепие постепенно теряло привычный облик, сливаясь в черты человеческого тела. Могучий ствол дуба отделился от кроны, серая дымка рассыпалась седыми локонами, длинной бородой – этого богатыря Баровит ни с кем бы не спутал. Витязь замер, не веря своим глазам, — Аким стоял перед ним, глядя сверху вниз.

— Быть того не может, — выдавил Баровит, — деде…

— Отчего? — добродушно улыбнулся Аким. — В лета мои каждый день последним стать мог… вот стал.

Что-то было не так в седом великане, Баровит не мог понять, что именно. Протянув к нему руку, дотронулся до ледяной груди и застыл, телесно ощутив плотность призрачного тела.

— Что с тобой стряслось? — нахмурившись, спросил Зорька.

— Оно неважно, — покачал головой богатырь, — не могу я подолгу в яви пребывать, посему выслушай…

— С кем стряслось? — раздался взволнованный голос за спиной. — Кто явился к тебе?

Медленно обернувшись, Баровит взглянул на Демира. Язык не поворачивался ответить, молчание затягивалось.

— Скажи ему, — пронеслось в шёпоте ветра, — скажи, ибо к нему я пришёл.

— Деде, — прохрипел Баровит, не отводя от отца взгляд.

— Что? — переспросил воевода, подходя ближе. Опершись о плечо сына, Демир всмотрелся в пустоту.

— Нет меня боле в яви, сынок, — устами Баровита заговорил Аким. — Ты по мне не горюй, ибо горюшка без того хлебнуть придётся.

— Что должно мне делать, батюшка? — шепнул Демир, невидящим взором смотря перед собой.

— Самое важное, — ответил Аким. — Воротайся в Камул да выполни самое важное.

— Не понимаю тебя.

— Те беды, что во снах зришь, уже очень скоро обрушатся на Тархтарию, посему завершите то, что не успели; начните то, что задумали; посейте то, чему должно взойти.

— Желаю кургану твому поклониться сперва, — зажмурившись, Демир пытался унять боль в груди.

— Нет, — осёк Аким. — К мощам моим ещё приведёт тебя Макошь, сейчас же тебе надобно успеть, Демир. Всем вам надобно успеть.

— Родославе, — прохрипел Демир, — Родушке не говори… я сам ей скажу, когда встретимся.

Сжимая предплечья отца, Баровит смотрел на Акима – он явно видел искру в поблёкших глазах при имени богатырши. Витязь мог поклясться, что тётка знает о гибели деда, что больше других ведомо ей о смерти старого воеводы. Услышав его мысли, Аким приложил палец к губам.

— Не говори ему ни о чём, — возникло в голове.

Громадное тело медленно распалось, рассыпалось шелестящей листвой, застыло в шершавой коре, осело вечерней дымкой, канув средь трав и цветов. Обняв учителя, Баровит шепнул:

— Он ушёл.

— Поведёшь дружину домой, — пробурчал Демир. — На Полозове разойдёмся. Поскачете в Камул, я же — в Кийский острог…

— Нет, отец, — отстранив от себя воеводу, Зорька всмотрелся в помрачневшее лицо, — тебе деде велел в Камул воротаться. Думается, времени у нас мало, а успеть надобно многое, к тому же я не понял, что именно.

Вырвавшись из его рук, Демир попятился, хмурясь, прохрипел:

— Я всё сказал, выполняй. Али воля отцовская для тебя что слово пустое?

— А для тебя? — спокойно спросил старший дружинник.

Ничего не ответив, воевода стремительно зашагал вглубь леса.

Баровит подался было за ним, но остановился, решив, что сейчас разговор не задастся. Устало проведя рукой по глазам, почувствовал на себе родной взгляд, вздохнул:

— Выходи уже, довольно хорониться.

Раскидистые ветви отстранились, недовольно прошуршал кустарник, выпуская широкоплечего витязя. Волот неторопливо подошёл к другу, сжал его плечо.

— Я всё слышал, можешь не рассказывать.

— Слышал, да не видел, — пробурчал Баровит.

Изогнув бровь, Волот внимательно смотрел на него, ожидая разъяснений.

— Я не сказал о том отцу, не скажу Умиле. Посему меж нами оно останется… Деде, — пытаясь подобрать слова, Зорька нахмурился, — он как-то не так умер, неправильно.

Серые глаза прищурились, словно ловя какие-то неведомые знаки на лице друга. Волот молчал, не спеша с расспросами.

— Смерть в бою – воля Богов, смерть славная. Таких воинов, аки дед-Аким, Мара сама провожает в Ирий. Да дед не явился во сне, не возник в мыслях, стоял предо мной, аки живой… Те, кто сами из жизни уходят, – молчат, говорить не могут, а он говорил… к тому же дед на то никогда бы не пошёл. Утопленники мокрые, от сгоревших дымом пахнет, — Баровит осёкся, пристальней взглянув на Волота. Помолчав, добавил: — Убиенные недожитые лета в межмирье дохаживают.

— Дед нас на главу выше, а мы с тобой не из малых, — нахмурился Бер, — да в плечах он сажень. Кто мог осилить такого? Коли их много было, так то уже бой, а смерть в бою, аки ты сам сказал, – воля Богов.

— Как – мне неведомо, — скрестив на груди руки, пробурчал Зорька, — токмо думается, что деда убили. Убили подло, чем обрекли на скитание меж мирами. Теперича ему придётся забирать силу живых, а для столь доброй души то пытка.

Прерывисто вздохнув, Волот потёр лоб.

— Мда, о том теперича вряд ли узнаем.

— У няньки спросим, — бросил Баровит, всматриваясь в едва различимую тропку, по которой ушёл отец.

— Нянька в Арконе, — насторожился Волот.

— Нянька в Кийском остроге. Токмо о том, брат, окроме нас с тобой, знать никто не должен.

— Отчего?

— Так дед велел, — осёк Баровит и легонько толкнул Волота к тропке. — Поговори с отцом, уболтай в Камул воротаться. А я пока велю костры тушить да по ладьям рассаживаться, засиделись мы.

Кивнув, Волот направился за отцом, выглядывая его спину из-за стволов и ветвей.

Зорька неспешно вышел на поляну, окинул взором дружинных братьев. Костры шипели от льющейся из котелков воды, сворачивались лежаки, позвякивала утварь. Опустившись на землю, витязь потёр виски, голова гудела, холод разливался по телу. Недовольное бурчание Радмилы пробивалось через детский смех и басовые переливы мужских голосов – благословенная явь, осязаемая, привычная. Стараясь дышать ровнее, Баровит пытался оборвать связь с навью; передёрнув плечами, закрыл глаза. Кто-то приближался к нему, торопливо, едва слышно. Витязь не спешил оборачиваться, пытаясь прогнать холод. Ласковые руки коснулись плеч, заскользили к груди, кутая жаром.

— Озяб? — тепло дыхания коснулось шеи, заставив сердце учащённо биться.

Уткнувшись подбородком в плечо, Умила убрала с его лба тёмно-русую прядь, пригладила волосы.

— От нави не так просто отогреться, — шепнул Баровит, наслаждаясь её близостью. Сцепив руки в замок, он пытался сохранять спокойствие. Одним Богам ведомо, как хотелось в такие мгновения ответить не меньшей лаской и каких сил стоило погасить это желание.

— Кто на сей раз? — ничему не удивляясь, словно Баровит встретил давнего знакомого, спросила омуженка.

Посмотрев на неё, витязь сжал девичью кисть.

— Деде.

В голубых глазах отразилась боль, губы сжались добела. Отстранившись, Умила осела на траву.

— Я надеялась, что он не меньше прадеда проживёт.

— Я тоже, — шепнул Баровит, прижав её к груди. Поглаживая золотистые волосы, закрыл глаза – она всё узнает, но после.