Read the book: «Династия. Белая Кость»

От автора

А теперь забудьте, в каком веке вы живёте, потому что вам, воспитанным по современным представлениям о морали и ценностях жизни, знающим, что такое равноправие, свобода воли и прочие блага цивилизации, будет казаться диким и неправдоподобным то, что происходило в тёмные времена.

 
Белую кость проверяя на прочность,
Жизнь истязала упрямое тело.
Тьмой окружённая, злобой и ложью,
Изнемогала душа и слабела.
Щедро омытая кровью пурпурной,
Ввысь воспарила птицей свободной.
И засверкали золотом крылья,
Мрак превращая в свет первородный.
 

~ 1 ~

Великие лорды и высокопоставленные сановники гуськом вошли в опочивальню, обступили кровать королевы Эльвы и прижали к носам платки, пропитанные эфирным маслом. Воздух в комнате был спёртым, удушливым. К зловонию давно не мытого старческого тела примешивался приторно-сладкий запах дыма от стоящих у изголовья ритуальных свечей.

Сидя на пятках перед низким столиком, длинноволосый священник придавливал ладонью серую обложку предсмертного молитвослова и шептал наизусть наставления о том, как правильно перейти из земной жизни в вечную. Священнослужителя ничуть не беспокоило, что королева не слышит его голос, а если слышит, то вряд ли понимает слова, произносимые на церковном языке. Священник обращался к её душе, не нуждающейся в толмаче.

Заздравный молитвенник за ненадобностью был отодвинут на угол столешницы. Его красная обложка в комнате умирающей выглядела вульгарно, как накрашенная шлюха в монашеской келье. На другом углу столика дожидался своей очереди заупокойный молитвослов, облачённый в чёрный переплёт, как в сутану.

В том, что королеву Эльву после кончины предадут очищающему огню, никто не сомневался. Один из её «грехов» – белобрысый эсквайр – преклонял колена перед кроватью и, заливаясь слезами, лобызал неподвижную морщинистую руку, лежащую поверх покрывала. Его горе было безутешным и искренним. Младший сын мелкопоместного дворянина ублажал правительницу Шамидана всего полгода и не насладился в полной мере благами, которые сулил ему статус фаворита. Он не успел стать рыцарем, как ему обещали, и не догадался загодя вынести из замка подарки, полученные от благодетельницы. Скоро его выдворят из Королевской крепости в том, в чём он сюда явился.

Личный лекарь королевы поставил на комод пузырёк с настойкой. Глядя на своё размытое отражение в оловянном зеркале, проверил, на все ли крючки застёгнут сюртук, и повернулся к лордам. Под аккомпанемент шёпота священника и рыданий юнца с уст врачевателя полился заунывный речитатив.

Королева Эльва не придерживалась диеты, как того требовали её слабое здоровье и почтенный возраст. После очередного застолья желчь смешалась с кровью и ударила бедняжке в голову. Почти две недели больная никого не узнавала, на всех таращилась и изъяснялась сумбурно, будто забыла половину слов. Потом сомкнула веки и за трое суток ни разу не пошевелилась. Только зеркальце, подносимое к заострившемуся носу, подсказывало, что правительница Шамидана до сих пор жива.

В заключение лекарь добавил: «Точный диагноз станет известен после вскрытия, если церковь даст на него разрешение». И умолк в ожидании уточняющих вопросов.

Взгляды дворян бегали по слипшимся седым волосам, торчащим из-под кружевного чепца, по костлявому лицу и тощей шее с выпирающим кадыком. Впалые щёки предательски сообщали, что во рту королевы не осталось зубов. Она совершенно не походила на человека, страдающего чревоугодием. Но лорды ни о чём не спрашивали. Отравление или иное покушение на её жизнь они исключили, поскольку правительница содержалась под неусыпной охраной верных людей, а еду и питьё проверял надёжный слуга. Тогда какая разница, от чего она умрёт: от старости или от желчи? Недавно ей исполнилось шестьдесят девять; так долго женщины не живут. Королева Эльва явно загостилась в этом мире. Осталось сказать ей спасибо за то, что не доставляла хлопот, не требовала, не вынуждала, а только просила. Знатное Собрание, сформированное после смерти короля Осула, удовлетворяло просьбы вдовствующей королевы в обмен на её невмешательство в управление страной.

Прижимая к носам платочки, дворяне переглянулись и молча пришли к единому мнению: делать вскрытие и затягивать с погребением не имеет смысла.

– Я надеялся застать здесь Святейшего отца, – тихо произнёс глава Знатного Собрания великий лорд Атал, рослый мужчина сорока двух лет отроду, крепкого телосложения, с гладко выбритым лицом. Левую щёку украшал шрам – память о бурной молодости, проведённой на полях брани.

Священник, бормочущий духовные наставления, умолк на полуслове. Оторвав ладонь от обложки молитвенника, заправил за ухо прядь жиденьких волос:

– Святейший навещает государыню каждый день и лично возносит моления о её здравии. А сегодня Святейший занят. Встречает святых отцов. Они отовсюду съезжаются в храм Веры.

Лорд Атал покачал головой:

– Съезжаются, значит. – Посмотрел искоса на королеву. – Неужели нет надежды?

– На всё воля божья, – уклончиво ответил священник и, приложив ладонь к молитвослову, дал понять, что более не намерен отвлекаться на разговоры.

Эсквайр уткнулся лбом в обтянутые покрывалом колени правительницы и разрыдался ещё горше. Врачеватель торопливо отошёл к окну, чтобы никто не заметил его гримасу отвращения. Ему хотелось выйти из башни и глотнуть свежего воздуха. Хотелось отправиться на кухню, залезть под юбку пухленькой кухарки и вспомнить, какая на ощупь молодая женская плоть. Или просто постоять во дворе под осенним солнцем. Но он был вынужден делать вид, что каждую минуту борется за жизнь госпожи. А всё потому, что смазливый юнец с преданностью пса сидит в опочивальне третью неделю. Трапезничает здесь же, возле кровати. Нужду справляет в королевский горшок, ночи проводит на кушетке. Если королева очнётся и узнает от фаворита, что за ней ухаживали спустя рукава, – болтаться ему, личному лекарю, в петле на Рыночной площади.

Прежде благодушная и кроткая, королева Эльва превратилась в брюзгливую и злую старуху. Хотя чему удивляться? Она хлебнула горя: пережила своих детей, похоронила супруга, стала марионеткой в руках кичливых лордов и долгие годы безвыездно обитала в Королевской крепости, расположенной в нескольких лигах от столицы. Она правила не королевством, а слугами и дворовыми работниками, и вымещала обиды на тех, кто не смел ей перечить.

На фаворитов (нынешний эсквайр отнюдь не первый) члены Знатного Собрания, а именно семь великих лордов, смотрели сквозь пальцы. Более того, они сами подсылали к вдовствующей королеве миловидных трубадуров, лицедеев и сынков обнищавших дворян. Не будь рядом с ней угодливых юнцов, она не знала бы, чем себя занять, и полезла бы в государственные дела. Или не дай бог ушла бы в монастырь. Лорды-узурпаторы могли проворачивать грязные делишки и богатеть, пока правительница формально восседала на троне Шамидана и лично подписывала указы. Реши она отказаться от мирской жизни и полностью посвятить себя служению богу – о своём праве на корону тотчас заявили бы три герцога, в чьих жилах текла королевская кровь, и Знатное Собрание прекратило бы своё существование. Что, собственно, сейчас и происходило, с той лишь разницей: королева вознамерилась уйти не в монастырь, а в мир иной.

После смерти короля Осула дворянское общество разбилось на три лагеря. Каждый лагерь поддерживал того или иного претендента на трон. Одного из них – герцога Рэна Хилда – изгнали из королевства. Точнее, изгнали его мать, а она прихватила с собой пятилетнего сына. Это произошло почти двадцать лет назад, однако треть страны до сих пор считала, что именно Рэн Хилд должен взойти на престол: его ветвь находилась ближе остальных к корням последней правящей династии.

Двое других претендентов – герцог Лой Лагмер и герцог Холаф Мэрит, – стояли сейчас среди членов Знатного Собрания и с брезгливым видом смотрели на эсквайра, целующего пальцы королевы, крючковатые, с жёлтыми загнутыми ногтями, похожими на когти птицы.

Не сдержав волну гадливой дрожи, Холаф Мэрит ещё сильнее прижал платок к носу и окинул взглядом комнату. Ему и герцогу Лагмеру впервые позволили прийти в эту крепость, чтобы они попрощались с правительницей, пока она дышит. Её супруг ни под каким предлогом не пускал дворян в своё убежище; пиры и приёмы он устраивал в Фамальском замке, расположенном в центре столицы. А после его смерти, когда крепость стала тихой обителью Эльвы, сюда уже никто особо не рвался – на поклон шли не к королеве, а к Знатному Собранию, и позволение на встречу с ней надлежало испрашивать опять-таки у Знатного Собрания. В его состав герцоги Лагмер и Мэрит не входили. Их не интересовала фальшивая власть. Они наращивали состояние, подкупали сторонников и готовились к решающей схватке.

Забыв о больной, Холаф Мэрит с интересом осматривал опочивальню, которая скоро будет принадлежать ему. Портрет короля Осула перекочует в кладовую. Старый комод и кресла с протёртыми сиденьями отправятся в камин. Два массивных серебряных шандала, каждый на двенадцать свечей – целое состояние; надо проследить, чтобы слуги не украли. Гобелены на стенах придётся менять, дабы избавиться от вони. Жаль, конечно. Эти гобелены – настоящие произведения искусства. И кровать с атласным балдахином, расшитым золотом, придётся сжечь. Это ложе король Осул заказывал для первой брачной ночи. Теперь оно превратилось в смердящий одр.

Холаф Мэрит пробежал глазами по узким застеклённым окнам в переплётах. Непозволительное расточительство для вдовствующей королевы. Или стёкла вставили при жизни короля? В Мэритском замке оконные проёмы затянуты пергаментом. В Лагмерском замке и того хуже – льняной тканью. Шпионы донесли, что Лой Лагмер вложил много денег в новый колодец и укрепление крепостных стен. Ему не до окон, он готовится к осаде.

Лучи закатного солнца переползли с подушки на лицо королевы. Она сдвинула брови, словно пыталась крепче зажмуриться. Заметив это, лекарь оттолкнул эсквайра и взял больную за руку. Священник быстро заменил серый молитвенник красным и с особым усердием принялся читать молитву за здравие.

– Похоже, смерть откладывается, – прошептал герцог Лагмер. – Только зря потратили время.

– У меня нет желания приходить сюда ещё раз, – еле слышно произнёс Холаф Мэрит и притронулся к выпирающим из-под покрывала стопам. – Прости и прощай, моя королева.

Вдруг больная открыла водянистые глаза. Осмысленным взглядом посмотрела на одного претендента на трон, на второго… и расхохоталась. Отпрянув, лекарь выронил её руку. Священник приложил молитвослов к груди и сжался, как перепуганный зверёк. Члены Знатного Собрания шагнули назад. Только герцоги Мэрит и Лагмер как заворожённые смотрели на королеву и не двигались с места.

Она хохотала дико. Кадык дёргался. Щёки тряслись. Плечи подпрыгивали на подушке. Волосы вылезли из-под чепца, а чепец съехал набок, открыв обвислое ухо.

Первым пришёл в себя лекарь. Кинулся к ящику с лекарствами, застучал склянками. Священник бросил заздравный молитвослов, схватил предсмертный и забормотал молитвы. Руки и ноги больной вытянулись, лицо побелело. Королева выгнулась, обмякла и испустила дух. Лекарь поднёс к её носу зеркальце. Прильнул ухом к раззявленному рту и с сокрушённым видом покачал головой.

Герцоги повернулись друг к другу. Их прабабки были родными сёстрами, но во внешности правнуков не прослеживалось ничего общего. Холаф Мэрит среднего роста, русоволосый, сероглазый, с короткой окладистой бородой. Лой Лагмер высокий, сутулый, кареглазый. Его каштановые волосы курчавились, как и борода. Во всём остальном они были похожи. Одеты в добротные плащи, подбитые мехом. На груди коллар – мужское массивное колье, состоящее из золотых звеньев, драгоценных камней и подвески с изображением герба фамильного дома. Обоим чуть меньше тридцати. Оба женатые, бездетные. У того и другого за спиной внушительный лагерь сторонников, а под рукой рыцарское войско. И у каждого два злейших врага: герцог Рэн Хилд и тот, кто стоял напротив.

– Она не назвала преемника, – сказал Холаф Мэрит.

– Не назвала, – эхом откликнулся Лой Лагмер.

– Разрешим спор на поле брани.

– Предлагаю вам должность Верховного констебля.

Мэрит расплылся в улыбке:

– Мой дорогой друг, мне нужна только корона. Выбирайте: бой или поединок.

– Подождите! – вмешался глава Знатного Собрания лорд Атал.

Пропустив возглас мимо ушей, Лагмер кивнул Мэриту:

– Бой.

Мэрит плюнул на ладонь и протянул ему руку:

– По рукам?

– Подождите! – повторил лорд Атал.

– Чего ждать-то? – буркнул Лагмер.

В этот миг с лестницы донёсся сбивчивый голос:

– Я сейчас… у меня важное объявление… уже иду…

Порог опочивальни перешагнул запыхавшийся человек средних лет, одетый как рядовой горожанин.

С подозрением осматривая незнакомца, Мэрит спросил:

– Какое объявление?

Хрипло дыша, человек вытер с лица пот и жестом попросил дать ему время перевести дух.

– Кто он такой? – поинтересовался Лагмер.

– Исполнитель последней воли усопшей, – ответил лорд Атал.

Душеприказчик насилу восстановил дыхание. Дважды поклонился, обращаясь к герцогам по очереди:

– Ваша светлость! Ваша светлость! – Выпрямив спину, сообщил: – Королева Эльва составила завещание.

– Так чего ты стоишь? – прикрикнул Мэрит. – Неси бумажку сюда!

– Королева Эльва велела мне огласить её последнее желание в присутствии всех наследников престола Шамидана.

Мэрит и Лагмер переглянулись.

– Когда королева слегла, я отправил гонца к герцогу Хилду, – продолжил душеприказчик. – Дадим ему две недели на дорогу. Если он не приедет, я зачитаю завещание перед вами и Знатным Собранием.

– Две недели? – возмутился Мэрит. – Королева хворала почти три недели. А ты решил дать ему ещё полмесяца?

– Прошу меня простить, ваша светлость. Дизарна находится, можно сказать, на краю света. Вам ли не знать? К большому расстоянию добавьте плохую погоду. Если хотите, давайте вместе посчитаем. Две недели до Дизарны. Неделя на сборы. Две недели до Фамаля. Итого пять недель. Ну и в чём я ошибся?

Лагмер выразил своё недовольство тяжёлым вздохом:

– Королевство будет без управления целых две недели.

– Об этом не волнуйтесь, ваша светлость, – откликнулся лорд Атал. – Уверяю вас, Знатное Собрание не пустит дела на самотёк.

Священник поднялся с пола и, отряхивая рясу, проговорил:

– Прошу вас удалиться. Негоже обсуждать мирские дела возле одра покойницы.

– Идёмте в гостиный зал, – предложил лорд Атал и кивнул священнику. – Вы тоже.

– Мне надо закончить ритуал.

Глава Знатного Собрания не привык к непокорности. Лорд Атал помрачнел, шрам на щеке угрожающе налился кровью.

– Королева Эльва вас подождёт.

Священник вздёрнул подбородок и направился к двери, неся перед собой сложенные руки, спрятанные в широких рукавах. Дворяне с видимым облегчением двинулись следом, заталкивая платочки в карманы курток и плащей.

Сбоку от Холафа Мэрита мелькнула тень. Он сделал резкий выпад в сторону и схватил эсквайра за воротник:

– А ты куда? Ограбил королеву и бежать?

Лицо юноши перекосилось от страха.

– Я никого не грабил, – пролепетал он.

Мэрит вытащил беднягу из опочивальни и толкнул к ногам караульного:

– Взять под стражу и обыскать его покои. – Сделав шаг, оглянулся. – Я видел там два серебряных шандала. Отвечаешь за них головой.

Дворяне вереницей спустились по винтовой лестнице на следующий этаж, миновали переднюю комнату и вошли в зал. В отличие от королевской опочивальни, здесь было тепло, как летом, и светло, как днём: в камине потрескивали дрова, на добротном столе рядом с письменным прибором и стопкой бумаг стояли канделябры с горящими свечами. В шкафах книги и папки, на стенах ковры, на кушетке одеяло, сшитое из волчьих шкур. По всей видимости, наведываясь в крепость, лорд Атал или кто-то из его соратников использовал это помещение в качестве рабочего кабинета и покоев.

Мэрит посмотрел на окна; всё-таки их застеклили при жизни короля. Кто бы стал выбрасывать деньги на создание удобств для бесправной королевы?

Лорд Атал по-хозяйски опёрся руками на придвинутое к столу единственное кресло и обратился к священнику:

– Когда Святейший отец созовёт Святое Собрание?

– Вы, наверное, запамятовали. Я уже говорил, что в храм Веры съезжаются церковники.

– Я помню. Меня интересует конкретная дата.

Вместо чёткого ответа священник закатил глаза и пробормотал:

– Мне надо провести ритуал, а вы меня задерживаете.

– Мы хотим знать, сколько времени святые отцы будут обсуждать дальнейшие действия, – допытывался лорд Атал. – К чему нам готовиться? К погребению королевы или к дополнительным ритуалам? Любой ритуал – это лишние расходы.

– Любой ритуал – это поклонение Богу! – вспыхнул священник.

Кисти рук, спрятанные в рукавах рясы, сжались в кулаки. Мэрит даже подумал, а нет ли там ножей? Смешно, конечно. Священники не прикасаются к оружию. Их оружие – вера.

Лой Лагмер похлопал ладонью по столу:

– Есть более важные вопросы. Казна под надёжной охраной?

Хранитель казны, он же Главный казначей, засунул большие пальцы за кожаный ремень и выпятил грудь:

– Под надёжной.

– Где хранятся расходные и доходные книги? Здесь?

– Зачем они вам?

– Я хочу их увидеть.

– Куда вы торопитесь? Наденьте сначала корону.

Лой Лагмер открыл рот, намереваясь осадить наглеца, и не успел. Холаф Мэрит воспользовался паузой и перехватил инициативу:

– Усильте охрану сокровищницы!

Главный казначей вытащил пальцы из-под ремня и коротко кивнул:

– Будет исполнено, ваша светлость.

Наблюдая за ними, Лагмер поджал губы. Так вот почему не удалось склонить на свою сторону Хранителя казны – его успел подкупить Мэрит.

– Ну и зачем нас сюда позвали? – поинтересовался Лагмер, заподозрив, что члены Знатного Собрания затеяли какую-то игру. Наверняка не желают прощаться с насиженными местами.

Лорд Атал указал на лист бумаги, лежащий на столе.

Мэрит первым взял бумагу, скользнул взглядом по строчкам и повернулся к сопернику:

– Мы же не станем убивать друг друга?

Лагмер с трудом сдержал улыбку:

– Конечно не станем.

Мэрит обмакнул кончик пера в чернильницу, подписал документ и дал перо Лагмеру.

Через минуту они вышли из зала, оставив дворян в отвратительном расположении духа. Что значили эти две подписи под требованием не затевать междоусобицу и не погружать королевство в хаос, а мирно и тихо дождаться герцога Хилда, со смирением выслушать завещание и выполнить последнее волеизъявление королевы, которая восседала на троне пять десятков лет? Без споров, протестов и угроз эти два росчерка не стоили ничего.

~ 2 ~

Солнце цеплялось лучами за зубцы стен и золотило верхние этажи господской башни, возвышающейся над Королевской крепостью как неприступный утёс. Последнее убежище короля на самом деле было неприступным. Входная дверь находилась высоко над землёй. К ней вела деревянная лестница, с виду добротная, но с маленькой хитростью. Если враг прорвётся через все линии обороны, защитникам не составит труда сломать лестницу: надо обрубить всего-навсего два каната, и ступени рухнут. Толстые стены башни разрушить практически невозможно. Людям, укрывшимся внутри, останется лишь молиться, чтобы до конца осады им хватило воды и продовольствия.

Покинув господскую башню, герцоги Мэрит и Лагмер сошли с лестницы и, украдкой поглядывая на хозяйственные постройки, двинулись через двор, окутанный сумерками.

Мэриту не терпелось пройтись по своим будущим владениям, посмотреть, где находится колодец и конюшня, проверить складские помещения, побывать в оружейной. Но он сдерживал себя: рядом шёл соперник, который так же, как он сам, верит в свою победу.

Стражник открыл калитку сбоку от ворот, такую низкую, что выйти можно только согнувшись. Мэрит и Лагмер замешкались. Со стороны казалось, что герцоги не могут решить, кто из них важнее и кто кому обязан уступить дорогу. Они медлили по другой причине. К Королевской крепости они приехали порознь. Ворота были закрыты, широкий мост поднят. К калитке вёл мостик, узкий, шаткий, прогибающийся под ногами и норовящий скинуть в глубокий ров с рядами из заострённых кольев. Оставив возле рва своих воинов и оружие, герцоги прошли по мостику тоже порознь, ничего не опасаясь. Теперь кто-то должен идти впереди…

– Проклятье! – выругался Лой Лагмер. – Забыл перчатки.

И в сопровождении стражника направился обратно.

Холаф Мэрит миновал калитку и посмеиваясь двинулся по мостику. Как же, забыл он перчатки. Такие, как Лагмер, никогда своего не забывают. Ещё и чужое прихватят, если плохо лежит. Наверняка затолкал перчатки за ремень или рассовал по карманам, а теперь нашёл причину, чтобы смыться. Похоже, рыцарской чести у него совсем не осталось, раз решил, что прославленный рыцарь из великого дома Мэритов нападёт со спины, как трусливая собака.

Перед рвом, на гребне земляной насыпи, отдельно друг от друга стояли два конных отряда. Цвет вымпелов на длинных флагштоках, как и цвет туник, надетых поверх лёгких доспехов, указывал на принадлежность всадников к определённому великому дому. В зелёном – вассалы герцога Мэрита, в оранжевом – подданные герцога Лагмера. Те и другие сжимали рукояти вложенных в ножны мечей, не выказывая враждебности ни взглядами, ни жестами. Они берегли злость и силы для решающего боя.

Подойдя к своим людям, Холаф Мэрит забросил за плечи долгополый плащ, взял протянутый эсквайром ремень с ножнами. Затягивая на боку узел, оглянулся. На башне, воздвигнутой над воротами, развевался королевский штандарт: тёмно-синий, расшитый золотыми желудями. Совсем скоро ветер будет полоскать зелёное полотнище с двуглавым волком.

– Как королева? – спросил Сантар, двоюродный брат Холафа.

– Королева Эльва скончалась.

Скроив скорбную мину, Сантар воскликнул:

– Ужасная новость! – Свесился с седла и расплылся в улыбке. – Наконец-то! Я уж думал, что старуха никогда не умрёт.

– Потише, брат.

Сантар понизил голос:

– Мне не терпится обнажить меч. Разреши мне сделать это прямо сейчас.

– Нет.

– Почему – нет? – Сантар покосился на отряд Лагмера. – Этих ублюдков расплодилось слишком много. Давно пора проредить их ряды.

– Успеется! – отрезал Холаф.

Эсквайр подвёл к нему пегую лошадь. Она радостно всхрапнула и послушно встала к хозяину боком. Холаф жестом отпустил оруженосца и, проверяя подпругу, проговорил чуть слышно:

– Королева Эльва оставила завещание. Нам зачитают его, когда приедет герцог Хилд.

Сантар вздёрнул брови:

– И что? Если старуха указала в бумажке чужое имя, ты не станешь оспаривать своё право на корону? Старые люди вечно путают имена. А вдруг она писала завещание не в своём уме? Твои враги подкупили её фаворита, и он довёл её мозг до кипения. Об этом ты не думал? И этот Хилд. Кто он такой? Кто его видел? Ты уверен, что приедет именно он?

– Не уверен, – вымолвил Холаф. Ему нравилось подзуживать брата, нравилась его молодая горячность, от которой становилось жарко под холодным осенним небом.

– Ну вот! – вскричал Сантар. – А вдруг это самозванец?

– Хранитель грамот как-нибудь разберётся.

– К чёрту Хранителя грамот!

– Знатное Собрание требует от нас с Лагмером покорности.

– К чёрту Знатное Собрание! – прошипел Сантар и наклонился ещё ниже. Пшеничные волосы упали ему на лоб и закрыли лицо. – Пусть покоряется Лагмер. Он вечно маскирует свою трусость притворным законопослушанием. У него кишка тонка идти против правил. Но ты не Лагмер!

Придерживая хлопающий на ветру плащ, Холаф вставил ногу в стремя и, ощутив, как внутри всё перевернулось, посмотрел на крепость:

– Какой же я дурак…

Дёрнув за конец ремня, развязал узел. Бросил ножны с мечом эсквайру и побежал по визгливому мостику к калитке, на ходу выкрикивая:

– Сантар! Отвечаешь за порядок!

Стражник впустил Холафа в крепость, проводил его до каменного строения, где обитали работники замка, и подсказал, как найти каморку душеприказчика королевы. Холаф сунул стражнику в ладонь серебряную монету. Отыскав нужную комнату, тихо открыл дверь и переступил порог. Внутри царил беспорядок. Из шкафа выдвинуты ящики. На полу разбросаны бумаги и одежда. На кровати – вспоротый матрас. Возле железной корзины с горящими углями в луже крови лежал душеприказчик. Герцог Лагмер сидел за столом и при свете масляной лампы с озадаченным видом разглядывал документ.

– Вы очень неосторожны, мой дорогой друг, – укоризненно произнёс Холаф Мэрит и сел на табурет с другой стороны стола.

Продолжая изучать текст, Лагмер пожал плечами:

– Я лишь оттолкнул его. Кто же знал, что с виду он крепкий, а изнутри трухлявый.

Холаф зыркнул на мертвеца. Какой же он трухлявый? Надо обладать чугунной головой, чтобы от удара о край жаровни не вытекли мозги. И угораздило бедолагу вернуться к себе в комнату. Видимо, члены Знатного Собрания не хотели, чтобы посторонний человек слушал, как они грызутся с Хранителем казны из-за расходов на похороны королевы.

– Вы не разорвали документ, – заметил Холаф. – Должно быть, там написано ваше имя.

Задрав подбородок, Лагмер пригладил курчавую бороду:

– Не моё. – И толкнул по столу лист к Холафу.

Три строчки, шесть слов: «Белая кость. Пурпурная кровь. Золотые крылья». И размашистая подпись королевы Эльвы.

– Это что? Завещание?

– Оно самое. – Лагмер разжал кулак и стряхнул с ладони на стол обломки смолы со следами оттиска печати. Кивком указал на бумагу. – Вы понимаете, что там написано?

– Слова знакомые, а смысла не улавливаю. Это точно завещание?

– Вы же сами видите: запечатано смолой, а не воском. Королевская печать. И шнур чёрный. – Лагмер забегал глазами по полу. – Не знаю, куда его дел.

Поджав губы, Холаф почесал висок мизинцем:

– Мой брат предположил, что королева выжила из ума. Так и есть.

Лагмер отодвинул лампу на угол стола. Прошёлся пятернёй по курчавым волосам:

– Холаф! Надеюсь, вы понимаете, что сейчас у нас с вами один враг.

– Понимаю, Лой.

– Предлагаю объединиться.

Холаф посмотрел исподлобья:

– Я и вы?

– Да, Холаф, я и вы. Сначала прикончим герцога Хилда. Потом устроим рыцарский турнир и в честной схватке разрешим наш спор.

– Согласен, – без раздумий ответил Холаф.

– Хилд вряд ли ведёт с собой большой отряд. Его сторонники все здесь. Устроим ему западню где-нибудь в горах. Тихое ущелье, как мне кажется, подходит лучше всего.

– Сомневаюсь, что он рискнёт идти через Суровый перевал.

– Не сомневайтесь, – вымолвил Лагмер снисходительным тоном. – Он боится опоздать, а потому выберет самый короткий путь. Его люди будут измучены тяжёлой дорогой. Спустятся с перевала, ступят в ущелье, решат, что самое страшное позади, расслабятся, потеряют бдительность, а тут мы.

Холаф скомкал завещание и бросил на красные угли:

– Потом всё обсудим. Скоро стемнеет. Мостик поднимут, караульные сменятся. Придётся платить и тем, и этим.

– Тогда поторопимся, – согласился Лагмер.

Они обложили тело душеприказчика бумагами и тряпками, вылили из лампы масло и опрокинули корзину с углями. На выходе из крепости заплатили стражникам за молчание и приказали не бить тревогу, пока конные отряды не скроются из вида.

~ 3 ~

Плод запретных утех сестры пищал как котёнок. Криза прикрывала ему лицо тряпкой, трясла на руках, приговаривая: «Тише, маленький. Тише». Ночь выдалась безлунной, и на пустыре с поникшим бурьяном их не было видно. На том краю деревни скулила собака, и Криза не боялась, что кто-то услышит писк младенца. Но мог проснуться муж. Или маленькая дочка, привыкшая спать с мамой. А муж такой – не найдя жену дома, деревню на ноги поднимет. Потом изворачивайся, сочиняй, что она делала в глухом месте ночью.

Сидя на корточках, Рейза срывала пучки пожухлой травы и оттирала кровь с толстых ляжек. Чтобы скрыть свою беременность, она много ела, притом глотала всё подряд, объясняя прожорливость глистами. Не зная о её деликатном положении, Криза разозлилась: «Ты скоро лопнешь! Я отведу тебя к травнице». Тогда сестра и призналась в грехе с бродячим менестрелем.

Криза опешила. Красавец менестрель и её сестра? Молодое пьянящее вино и это перекисшее тесто?!

Прошлая зима собрала неплохой урожай душ незадачливых путников, замёрзших в поле или уснувших навечно в лесу. Стоял лютый мороз, чего не случалось много лет. Снег валил без остановки. Музыкант явился в деревню в прохудившемся плаще, без лошади и без денег, с одной лютней. Хозяин таверны сжалился над скитальцем и выделил ему угол на чердаке. Менестрель всю зиму развлекал посетителей заведения. Всё, что зарабатывал, отдавал хозяину. Пел он отвратительно, ещё хуже играл на лютне, но милое лицо, обрамлённое золотыми кудрями, очаровательная улыбка и мечтательный взгляд возмещали недостаток таланта и собирали в жарко натопленной таверне чуть ли не всех крестьянок. Криза тоже несколько раз приходила посмотреть на человека, совсем не похожего на местных мужиков. Он выбрал Рейзу, её сестру! Уму непостижимо!

Дальнейшие признания Рейзы и вовсе ввергли Кризу в ступор. Сестра не знала, от кого понесла – от музыканта или от мужа, – и отправилась к знахарке, чтобы вытравить плод. Старуха убедила её выносить, разрешиться от бремени и продать ей младенца.

Не понимая, как можно продать свою кровиночку, Криза долго не разговаривала с сестрой. А потом подумала: будь у неё пятеро детей – с шестым, тем более пригульным, она поступила бы так же. Пусть малютка живёт, воздухом дышит, на солнце смотрит. И сестра перед богом не провинится. Заезжий священник на проповедях всегда адом стращает, мол, убийство дитя во чреве – это тяжкий грех. Грех-то грех, да только не священнику рожать, кормить, одевать и на ноги ставить. А женщины как бегали к знахаркам, так и бегают, рискуя здоровьем и жизнью.

Раньше целительницы жили по соседству, далеко ходить не надо. Когда новую веру объявили исконной и единственной, знахарок приравняли чуть ли не к ведьмам и запретили им селиться в деревнях. Вот и Рейзе, чтобы ребёночка отдать, предстоит пройти через поле и глубокий овраг. И желательно сделать это до рассвета, чтобы никто не увидел и не заподозрил неладное.

– Чего так долго? – прошептала Криза.

– Да сейчас я, сейчас, – бормотала Рейза, заправляя подол нижней рубахи между ног.

Подоткнула край ткани за верёвочный поясок – теперь она походила на мужика в исподних штанах – и одёрнула платье.

– Ты бы его покормила, – посоветовала Криза.

Сестра пошатнулась и уселась на землю:

– Подожди. Дай в себя прийти.

Криза положила ребёнка ей на колени:

– Ну что, я пошла?

В темноте глаза сестры сверкнули как глаза волчицы.

– Куда?

– Домой. Вдруг муж спохватится.

– Э нет, дорогуша, – прошипела Рейза. – Поможешь мне дойти до знахарки. Иначе расскажу твоему муженьку, с кем ты до свадьбы миловалась.

– Я вернусь. А ты пока покорми.

Криза сбегала домой. Предупредила мужа, что до рассвета не вернётся, мол, сестре плохо, наверное, глист выходит. Подсунула дочку ему под бок и, прихватив старенькое одеяльце для малютки, поспешила на пустырь.

Перед рассветом стало совсем темно. Криза зябко куталась в платок и всё время спотыкалась. К её удивлению, сестра шла бодро, уверенно, словно и не рожала. Будто руки ей жгла ужасная ноша, и она спешила от неё избавиться.

– Давай я тебе его подкину, – предложила Криза.

– Чего? – Сестра оглянулась. – Топай быстрее и говори тише.

– Я подкину тебе ребёнка, а ты уговоришь мужа оставить.

– Не согласится. Он и так каждый день ворчит, что нас кормить нечем. Зачем ему ещё один рот?

Криза немного помолчала и выпалила:

– Тогда подкинь мне.

– И смотреть, как твой муженёк моего сыночка ремнём стегает?

– Мой муж добрый человек, не чета твоему.

Рейза резко обернулась:

– Не сбивай меня, Криза, не надо. Я уже давно всё решила. Ты не дашь мне денег, а знахарка даст.

Сёстры добрались до оврага. Стали осторожно спускаться по склону, хватаясь за торчащие из земли корни. Под башмаками шуршала листва, трещали ветки. За каждым кустом на дне лога страх рисовал притаившихся злодеев.

Криза поёжилась:

– Она сказала, зачем ей ребёнок?

– Я не спрашивала.

– А я бы спросила.

Поскользнувшись, Рейза протянула ей утонувшего в одеяльце кроху:

– Подержи. – Принялась листвой вытирать себе ноги. – Дьявол… Рубаха совсем промокла. Не догадалась взять мне тряпок? Всё тебе надо подсказывать. Когда уже научишься думать сама?

Криза хотела огрызнуться, но прижала свёрток к груди и через силу сделала вдох:

– А вдруг она убьёт его и съест?

– Не говори ерунду! – рассерчала сестра и грубо выхватила младенца. – Пошли!

Они выбрались из оврага и оказались в роще. Криза брела, не видя ни зарослей, ни тропинки: слёзы застилали глаза. Ветки хлестали по щекам и норовили сорвать с головы чепец. Щетинистая трава впивалась колючками в платье. Неожиданно в мутной мгле проступили очертания кособокой лачуги.

– Принесла? – прозвучал свистящий голос.

– Принесла, – ответила Рейза и дёрнула юбку, зацепившуюся за куст.

Криза с трудом разглядела на фоне хижины чёрный силуэт. Откуда старуха знает, кто пришёл? Зрение как у совы или действительно ведьма?

– Ну проходите, – вымолвила знахарка и открыла скрипучую дверь.

Сёстры вошли внутрь.

Огонёк лучины освещал земляной пол, дощатые стены и низкий потолок с такими щелями, что в них рука пролезет. Везде царил жуткий беспорядок. На столе вокруг ступки с пестиком громоздились плошки с семенами. Полки заставлены глиняными мисками и склянками из тёмного стекла. Под потолком висели связки сушёных трав, тряпичные мешочки и звериные лапы. Вдоль стен лежали охапки соломы. Увядающей осенью в лачуге пахло сильнее, чем снаружи.

– Это кто? – спросила старуха, заталкивая под платок седые волосы.

– Моя сестра, Криза, – ответила Рейза. – Она никому не скажет.

– Не скажет, – покивала знахарка, разглядывая Кризу в упор. – Такая молодая, а уже шестеро детей.

– Вы ошиблись, бабушка. У меня один ребёнок. Дочка. – Криза указала на сестру. – Это у неё шестеро. С этим…

– Спрошу последний раз, – произнесла знахарка, запахивая на груди вязаную кофту. – Тебе он нужен?

Рейза протянула ей свёрток:

– Нет.

Упираясь бедром в стол, старуха сдвинула его в угол. Постелила на пол шерстяную тряпку:

– Клади его голеньким.

Наблюдая за сестрой, Криза вжалась в доски. Хотелось забрать ребёнка и сбежать. Но осознание безысходности удерживало её на месте.

Оказавшись на полу, младенец зашёлся отчаянным плачем.

Знахарка ногой отшвырнула одеяльце в сторону, обошла Рейзу. Повернула её спиной к ребёнку, лицом к двери. И протянула ей маленький, будто игрушечный нож. Блестящий клинок, в дырку на рукоятке протянут кожаный шнурок.

– Обрежь пуповину.

Рейза сморщила лоб:

– Какую пуповину?

– Мать и ребёнок всю жизнь связаны пуповиной. – Голос знахарки шуршал, как новая метла по шершавым доскам. – Не оглядывайся и ничего не говори. Присядь. Сзади, на полу, проведи ножом линию. Отсеки от себя ребёнка. Отдай нож мне и уйди не оглядываясь. Не оглядывайся всю дорогу, пока не окажешься дома.

– А я? – выдавила Криза.

– А ты наденешь чёрный платок и будешь молчать.

В висках стучало: «Почему чёрный? Почему чёрный?! Муж не поймёт. Как ему объяснить?»

Рейза выполнила указания старухи. Отдала ей нож, получила серебряную монету размером с ноготь на большом пальце, подтолкнула Кризу к выходу и под обиженный плач сына покинула лачугу.

Надев шнурок с ножом на шею, знахарка закрыла за ними дверь.

Спотыкаясь и падая, сёстры пересекли овраг. Цепляясь за торчащие из склонов древесные корни, вскарабкались наверх и на исходе сил побежали через вспаханное поле к деревне.

Небо посветлело. На горизонте протянулась алая полоска. Криза смотрела на пропитанную кровью юбку, хлопающую сестру по ногам, а перед глазами стояла головка младенца, покрытая тёмными волосиками словно пушком.

– Это ребёнок твоего мужа.

– Помолчи, – простонала Рейза.

– Зачем ты его оставила?

– Помолчи!

– Я не разглядела, в темноте, а в лачуге увидела, – не успокаивалась Криза. – Ты же тоже увидела и поняла! Его отец – твой муж.

Сестра сбавила шаг. Пошла, покачиваясь из стороны в сторону, путаясь в мокром подоле и оставляя за собой влажные следы. Взрыхлённая земля с жадностью всасывала капли крови.

– Что-то мне плохо. – Рейза уселась. – Плохо мне, Криза. Слышишь?

Криза взяла её за ледяную руку:

– Посиди чуток. Посиди. – Заглянула в белое лицо. – Может, обратно? К знахарке?

Сестра мотнула головой.

С приходом новой веры, которую церковники назвали Единой, роль целителей в деревне исполняли брадобреи: вырывали зубы, вскрывали нарывы, накладывали повязки на переломы, даже готовили настойки от разных недугов. Но они не разбирались в женских болезнях. И не хотели разбираться. Церковники выгнали знахарок с насиженных мест, будто задались целью извести женский род. Спасибо, что оставили повитух. Если повести Рейзу к повитухе – бабка сразу обо всём догадается. Плевать! Сестра теперь богата и может заплатить за молчание серебряной монетой.

– Идём, Рейза. Деревня уже близко. – Криза подхватила её под локоть.

Сестра попыталась встать. Её ноги подогнулись, и она завалилась на спину:

– Плохо мне. Словно сердце вырезали.

Криза заплакала:

– Идём, милая. Идём! Осталось совсем чуть-чуть.

– Такая молодая, а уже шестеро детей, – прошептала Рейза и закрыла глаза.

~ 4 ~

Осеннее утро ленилось заглядывать в рощу. Деревья тонули в сером полумраке. Пожухлые листья колыхались на ветках, как клочья парусов на искривлённых мачтах. Из мглы, скрывающей дно оврага, торчали поникшие метёлки травы.

Знахарка закопала одеяльце за лачугой – похоронила единственную вещь, связывающую ребёнка с его коротким прошлым. Спрятала лопату под крылечко. Очистив кофту и юбку от цепкого репейника, прислушалась.

Через рощу проходила граница между земельными владениями двух дворян. Она петляла между оврагами, зигзагом бежала по склонам холмов и делила поляны на неравные части. Не утруждая себя изучением ориентиров, крестьяне собирали валежник где придётся. Встречи мужиков и баб из разных деревень нередко заканчивались жестокой дракой. Одни считали, что этот хворост лежит на земле их хозяина, другие утверждали обратное. После побоища стражники, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, наказывали тех и других поркой. Бесконечные жалобы и прошения утомили лордов, и они приказали прорубить просеку, кривую и петляющую, как граница. Так появилась дорога, по которой часто проезжали всадники, громыхали телеги и кареты. Сейчас ветер доносил натужный скрип деревянных колёс – сборщики оброка везли в столицу зерно.

Знахарка постучала башмаком о башмак, стряхивая комочки земли, и вошла в лачугу. Младенец, замотанный в шерстяную тряпку, кричал во всю мощь своих маленьких лёгких. Уголок ткани закрывал искажённое личико, тельце содрогалось словно в агонии. Успокаивать малыша не имело смысла. Дай ему сейчас воды или молока, он подавится, изойдёт слюнями и пеной, но плакать не перестанет. После ритуала такое происходило со всеми отказниками.

Засунув свёрток под кофту, чтобы хоть немного заглушить плач, знахарка покинула жилище и двинулась вдоль оврага, зыркая по сторонам. Она не боялась встретиться с крестьянами. Они её не тронут. Почти все бегают к ней тайком за снадобьями и костерят почём зря Единую веру. Зато стражники однозначно заинтересуются, откуда у неё ребёнок и куда она его несёт. А посему старуха не просто шла, а кралась, готовая в любой миг бросить малыша и бежать.

На небо выползло мутное солнце, однако в роще по-прежнему хозяйничал полумрак. Сама природа стояла на его защите: древесные кроны с засохшими листьями сплетались в плотную завесу, между стволами лохматились кусты.

Наконец в воздухе появился запах сосновой смолы и хвои. Значит, до Глухого леса рукой подать. Знахарка пошла быстрее, уже не высматривая в просветах силуэты всадников и не пытаясь услышать храп лошадей. Глухой лес пользовался дурной славой, стражники объезжали его десятой дорогой.

Внезапно роща закончилась. Только что деревья стояли стеной, и вдруг перед взором возникло открытое пространство без единого кустика, без единой травинки, одна ржавая земля. Летом она дымится и в ладони рассыпается как пыль, а зимой превращается в вязкое месиво, не покрывается ни снегом, ни льдом. Местный люд поговаривал, что если в этом месте копнуть поглубже, то можно провалиться в предбанник преисподней.

С другой стороны пустыря зеленел густой труднопроходимый лес, названный Глухим. Существовало поверье, что этот лес оглох от крика детей – калек, больных или просто ненужных, которых когда-то приносили сюда из близлежащих деревень и оставляли на съедение зверям.

На опушке, под крайними соснами, виднелся шалаш из еловых веток.

Знахарка сделала пару шагов вперёд и замерла. Здесь, в роще, её защищали духи рода. О духах, обитающих в Глухом лесу, она ничего не знала, но чувствовала их силу. А ещё старуха боялась отшельницы, пожилой женщины с измождённым лицом и взглядом мученицы. В жару и холод отшельница носила чёрное платье и чёрный платок и никогда не разводила огонь, чтобы согреться или приготовить кушанье. Будто она и есть тот самый дух, который не нуждался ни в тепле, ни в еде, а питался детскими душами.

При встречах обе эти женщины обменивались одними и теми же фразами и расходились. Единственное, что их связывало, это отказники.

Отшельница не заставила себя ждать. Услышав детский плач, она тотчас появилась из шалаша, пересекла пустырь и остановилась перед знахаркой:

– Принесла?

– Принесла.

– Тебе он нужен?

– Он никому не нужен, – ответила знахарка, снимая с шеи шнурок с ножом.

Положив свёрток с плачущим малюткой на бурую землю, повернулась к нему спиной и, присев, провела позади себя черту.

Отшельница забрала у неё нож и вложила ей в ладонь две серебряные монеты.

Знахарка не оглядываясь потопала в глубь рощи. Она не знала, какая судьба уготована малышу, и никогда не задавала вопросов, понимая, что не получит ответов. Всякий раз, получая деньги, убеждала себя, что творит добро.

Проводив старуху взглядом, отшельница надела шнурок с ножом на шею и сгребла малыша в охапку.

Глухой лес… Ягодные и грибные поляны, малинники и орешники, поваленные бурей деревья и кучи хвороста – даже замерзая и голодая, люди ни к чему не прикасались. Домашняя скотина сюда не забредала. Бродячие собаки в чащобу не забегали. Лошади несли всадников в обход без всяких команд, шпор и плетей.

Лорд, на чьей земле рос этот лес, то и дело порывался его вырубить, но не мог заставить мужиков исполнить его волю. Они падали ему в ноги и просили пощадить. Тогда лорд привёз дровосеков издалека. Те наслушались рассказов крестьян и сбежали. Люди боялись проклятия лесных духов, стоящих на защите душ убиенных детей. Даже священник со своей новой верой не сумел их убедить, что нет никаких духов. Более того, он взял топор и в одиночку отправился на вырубку, желая подать пример. Вскоре вернулся. Усевшись на скамью в таверне, залпом выпил кружку хмельного вина и пробормотал: «Ну его к дьяволу…»

В Глухом лесу было тихо как в могиле. В кронах не шумел ветер. Не скрипели стволы. Под ногами не шуршала лесная подстилка. Отшельница смотрела, как с куста на куст перелетают молчаливые стайки птиц. Как дятел беззвучно долбит дерево. Сбоку мелькнули тени: олень с оленёнком перепрыгнули через безмолвный ручей. Приподнимая уголок тряпки, она видела открытый рот ребёнка, напряжённые губы, красное от крика личико и крепко зажмуренные глаза, но ничего не слышала. Отшельница могла запеть или что-то сказать, но не делала этого – голос не прозвучит ни в её голове, ни в ушах. Глухой лес делал всех живых существ абсолютно глухими.

Здешние звери и птицы обладали острым зрением и до предела развитым обонянием. Они не покидали лес, поскольку за его границами раскинулся другой, враждебный мир, способный убить их малейшим шорохом.

Чаща впереди поредела. Отшельница замедлила шаг, готовясь к появлению звуков. Надрывный плач младенца чуть не разорвал ей ушные перепонки. С усилием сглотнув, она посмотрела на посиневшего малыша – звук собственного голоса напугал его и причинил ему такую же боль, как и ей, – и вышла к Слепой лощине.

Такое название узкая долина с пологими склонами получила после чудовищного исторического события. Давным-давно, зимой, здесь произошло грандиозное сражение. Вражеское войско захватило в плен тысячу воинов. Их ослепили и бросили на произвол судьбы. Истекая кровью, испытывая нечеловеческие страдания, замёрзшие, голодные воины были обречены на мучительную смерть. Командир приказал им выстроиться на дне лощины плечом к плечу. Переходя от одного к другому, благодарил их за службу, целовал по-братски и перерезал им горло. Оставшись один, он вспорол себе живот.

Король Шамидана велел построить в лощине дом для плакальщицы. За хорошую плату ей полагалось каждый день перечислять имена погибших и скорбеть. Прошло несколько веков, короли забыли о плате, а плакальщицы, сменяя друг друга, продолжали оплакивать воинов.

…На крыльце почерневшего от старости и непогоды дома появилась молодая женщина в белом плаще. Не сводя с отшельницы покрасневших глаз, спустилась по ступеням:

– Принесла?

– Принесла.

– Тебе он нужен?

Отшельница положила младенца на землю:

– Он никому не нужен.

Совершив ритуал, получила три серебряные монеты и скрылась в Глухом лесу.

Спрятав малютку под плащом, плакальщица проделала путь по извилистому дну Слепой лощины. Поднялась по склону и быстрым шагом пошла через лесок к Немому озеру, на берегу которого среди плакучих ив ютилась старинная двухэтажная постройка – заброшенный монастырь. Когда-то сюда приходили молиться крестьяне и путники. Здесь звучали песнопения, а ветер разносил по округе колокольный звон. Беда нагрянула откуда не ждали: Первосвященник провозгласил новую веру исконной и единственной. Старая вера пошатнулась, пожертвования на нужды обители резко сократились, хозяйство пришло в упадок, монашки разбрелись кто куда. За сохранностью прогнивших соломенных матрасов и щербатых глиняных мисок следила бывшая настоятельница. Нуждаясь только в обществе бога, старуха дни и ночи проводила в молитвах. Смерть от голода она приняла бы с благодарностью, но не отказывалась от помощи лорда Айвиля, на чьей земле и был построен монастырь.

…День близился к концу. Солнце тёрлось краем о ветхую крышу. Настоятельница снимала с верёвки высохшее постельное бельё, когда на виляющей между деревьями тропинке появилась плакальщица с орущим ребёнком. Женщины обменялись короткими заученными фразами. Проведя ритуал, плакальщица удалилась, сжимая в кулаке четыре серебряные монеты. А настоятельница взяла из лохани простыню и понесла младенца к Немому озеру.

Никто не знал точно, почему водоём назвали Немым. В былые времена в стенах обители звучали предположения и разгорались споры. Монахини выискивали в летописях подходящие исторические события и придумывали красивые легенды. Некоторые считали, что озеро получило такое название из-за своего неумения отражать. Оно ничего не сообщало о внешнем мире: на водной глади не просматривались ни облака, ни солнце, ни сам монастырь. Поверхность озера умалчивала о том, кто стоит на берегу: лошадь или человек, мужчина или женщина, и стоит ли кто-то. Размытые пятна появлялись на воде сами по себе, меняли очертания и исчезали.

Настоятельница прошла на причал. Сбросила с орущего младенца шерстяную тряпку и окунула его с головой в подёрнутое непрозрачной дымкой озеро. Она вынимала мальчика из холодной воды, погружала и вновь вынимала. Так она делала до тех пор, пока кроха не потерял голос. Потом замотала его в простыню и направилась в сторону чернеющего над лесом замка лорда Айвиля.

~ 5 ~

Если верить людской молве, Ночную крепость построил колдун. Мало кто знал, что в хрониках имелась запись о зодчем, который возвёл первое в Шамидане каменное сооружение, предназначенное как для жизни, так и для обороны. Им оказался вполне обычный человек. Просто он мыслил шире и видел дальше своих современников.

В то время, когда лорды прятались от незваных гостей в деревянных хоромах, окружённых частоколом, – посреди леса, на пологом холме, росли башни и зубчатые стены из камня цвета лунной ночи. Что не сумели сделать строители, так это пробить в скальном грунте колодец. Пришлось на заднем дворе соорудить бассейн для сбора дождевой и талой воды.

Ни одному войску не удалось разрушить крепость. Но из-за нехватки воды она не выдерживала долгой осады и неоднократно переходила из рук в руки, пока король не подарил замок своему доблестному оруженосцу, ставшему родоначальником Айвилей.

Как правило, местность вокруг крепостей обрастала деревнями. В этом же феоде деревни, виноградники и хлебные поля находились в нескольких лигах от Ночного замка. Рядом с ним соседствовало единственное сооружение – закольцованный глухой забор из дикого камня. Обшитые железом ворота смотрели на склон холма, на вершине которого вздымались серебристо-чёрные башни крепости. И только оттуда, из окон башен, представлялась возможность увидеть, что делается на огороженной забором территории.

Двигаясь по лесным дорогам, путники издали слышали лошадиное ржание, удары молота по наковальне и думали, что хозяин владений увлекается коневодством. Лорд выращивал, но не коней. Все поколения рода Айвилей, начиная с прародителя, взращивали наёмников.

Настоятельница монастыря понятия не имела об источнике доходов своего благодетеля, а если бы ей сказали – не поверила. Знатное семейство производило на неё приятное впечатление. Лорду Айвилю около сорока. Красивый мужчина с красивым именем – Киаран. От его выразительного взгляда сердце старой девы сжималось, как сердце застенчивой девицы. Старуха помнила его деда и отца. Набожные люди, щедрые на подаяния и милостыню. Бабка и мать Киарана приходили в монастырь послушать песнопения, а уходя, всегда бросали в ящик для пожертвований горстку монет. К сожалению, в слабеющей памяти настоятельницы стёрлись образы дворянок, зато старуха хорошо помнила их ухоженные руки и изящные тонкие пальцы, унизанные кольцами.

Супруга лорда Айвиля, милая скромная женщина, иногда приводила к Немому озеру детей: сына и двух дочек. Настоятельница не осмеливалась подойти и тайком наблюдала за ними с веранды или из окна. Воспитанные дети, тихие, послушные. Разве такая семья способна творить плохие дела?

Заботясь о башмаках, старуха обычно шла к холму по извилистой дороге. Сегодня решила срезать путь, чтобы вернуться в обитель засветло, и всё равно запыхалась: она почти не занималась физическим трудом, в основном стояла на коленях и молилась или пересчитывала монеты, полученные за младенцев. Зачем ей деньги – она не знала. Наряды ей не нужны. Продукты присылал лорд Айвиль. Накопленных средств хватило бы на ремонт и открытие монастыря, но вековая вера под запретом, а в новой – полная неразбериха. И наставлять монахинь уже нет сил. Настоятельница могла бы отдать монеты тем, кто в них нуждался – беднякам и сиротам. Однако старческое сердце радовалось, когда в ларце позвякивало и поблёскивало серебро. Не лишать же себя последней услады.

Наконец она добралась до забора и двинулась по тропинке, прислушиваясь к шуму, доносящемуся с обратной стороны каменной кладки. Там что-то бряцало, кто-то выкрикивал непонятные команды, дробно стучали копыта. Звуки не удивляли и не беспокоили старуху. У лорда Айвиля много стражников (по её мнению, отказники вырастали и становились стражами); где им оттачивать воинское мастерство, как не здесь?

Приблизившись к железным воротам, она отдышалась и побарабанила кулаком в калитку. Слава богу, не надо идти в замок: лорд почти всё время проводил внутри этой постройки.

Лязгнула щеколда, скрипнули петли. За калиткой находилось помещение без окон и без мебели – будто собачья будка, только вместо псов сторожевую службу несли два воина. Один скрылся за дверью, в которую настоятельницу никогда не пускали. Второй продолжал притворяться истуканом.

Прижимая младенца к себе, старуха упёрлась плечом в стену и в ожидании лорда уставилась на сапоги караульного, боясь поднять глаза. Её вгонял в дрожь эфес меча, исполненный в виде дерева, растущего вверх корнями. На груди воина темнела бронзовая бляха с выпуклым изображением такого же перевёрнутого дерева. В этом символе настоятельница усматривала нечто дьявольское, но, питая безмерное доверие к Киарану Айвилю, отгоняла беспокойные мысли. Мужчины вечно что-то придумывают: то волков с двумя головами, то крылатых львов.

В будку вошли лорд Айвиль и молодая женщина в суконной накидке с капюшоном. Увидев за её плечами вещевой мешок, а в руке корзину, накрытую тряпицей, настоятельница съёжилась от недобрых предчувствий.

Лорд Айвиль велел караульному выйти и обратился к старухе:

– Святая мать, я даю эту девушку тебе в помощницы. Посвяти её в свою веру, обучи всему, что знаешь. Я хочу, чтобы она стала Святой матерью после тебя и оберегала обитель, как оберегаешь ты.

Намёк лорда на её преклонный возраст и близкую кончину задел настоятельницу за живое. Не подавая виду, она только кивнула.

Лорд Айвиль приказал своей подопечной подождать снаружи и вновь обратил взгляд на старуху:

– Принесла?

– Принесла.

– Он тебе нужен?

Настоятельница положила замотанного в простыню младенца на пол:

– Он никому не нужен.

Хотела присесть на корточки и рухнула на колени. Наверное, лорд Айвиль прав. Силы тают с каждым днём. Скоро она не сможет удерживать младенцев, раз за разом окуная их в воду: крошки превращались в пудовые гири. И не сможет их сюда донести.

Позади себя на полу провела ножом черту. С горем пополам поднялась и, получив пять серебряных монет, вышла из караулки не оглядываясь.

Надев шнурок с ножом себе на шею, Киаран Айвиль взял ребёнка:

– Ты нужен Небесной Стае.

За каменным забором находилось военное поселение. Казармы, конюшни, бани и кузни чередовались с загонами для лошадей и площадками, где тренировались Выродки – так лорд называл отказников.

Киаран шёл к дому младенцев, стоящему в молодом ельнике. Справа звучало: «Выпад! Удар!..» Слева доносилось: «Коли! Руби!..» Звенели мечи, стонала тетива, свистели стрелы. Шум, присущий настоящему сражению, перекрывало лошадиное ржание. Всадники учили коней преодолевать препятствия и бить копытами в щиты, прикреплённые к деревянной изгороди. Боевые кони – мощное оружие, их тренировкам уделяли здесь такое же внимание, как подготовке наёмников.

Ребёнок, замотанный в простыню, заворочался. Киаран затолкал руку под ткань. Скользнув пальцами по коже, покрытой от холода пупырышками, нащупал яички. Небесная Стая не брезговала и девочками. Из них получались искусные целительницы, отличные шпионки и ловкие исполнительницы заказных убийств. Менее способные шили, стирали и хозяйничали на кухне.

Отец говорил Киарану, что их далёкий предок баловался чёрной магией. Ему удалось связать три таинственных места: Глухой лес, Слепую лощину и Немое озеро. Считалось, что никому не нужный ребёнок, побывав в этих местах, становился глухим к мольбам, слепым к чужим страданиям и безмолвным – никогда не жаловался и не просил.

Киаран думал иначе. Их предок связал не места, а женщин, которые по природе своей должны олицетворять любовь, милосердие, человечность, сострадание и нравственную чистоту, а на деле оказались ничтожными существами. Младенец, попавший им в руки, разумом не понимал, что с ним делают, но его душа, обнажённая, не успевшая обрасти защитным панцирем, чувствовала, как её продают раз за разом, начиная с родной матери и заканчивая святой, – и превращалась в камень.

Лорду Айвилю оставалось только ежедневно напоминать воспитанникам, что на земле им не нашлось места. Они – древо, вросшее корнями в небо, и всем обязаны Небесной Стае. Отныне и навечно честь Стаи для них превыше всего. Девиз: «Убей или умри!»

Выродки не обзаводились семьями. Их род начинался с них и заканчивался ими. Они презирали мир и упивались войной. В бою бились со звериной яростью и зачастую умирали там же – на поле брани. Их клич и последние слова: «Во славу Стаи!»

Лорд Айвиль отдал младенца нянькам; те вскармливали детей молоком самой сильной кобылы. И едва спрятал ритуальный нож в ящик, где хранились сотни других ножей, как стражник доложил ему о прибытии в замок герцога Лоя Лагмера – одного из претендентов на трон Шамидана.

Киаран Айвиль покинул логово Стаи и поскакал в крепость.

Герцог Лагмер ждал хозяина в гостевой башне, в зале, завешанном коврами и застеленном медвежьими шкурами. Слуги развели огонь в камине, принесли вино, фрукты и вяленое мясо. Ни к чему не притрагиваясь, Лагмер разглядывал серебряные кубки и вазы, резную мебель, живописные картины в позолоченных багетах – и мрачнел. Лорд Айвиль слыл самым богатым человеком в королевстве. Владея небольшим земельным наделом, он был богаче короля! В смутные времена вражеские войска обходили его деревни и замок стороной, а всё потому, что военачальники либо пользовались услугами Айвиля, либо планировали воспользоваться в будущем. Выродки стоили дорого, но для нанимателя они стократ увеличивали вероятность победы в предстоящих сражениях.

– Вы впервые у меня в гостях, ваша светлость?

Лагмер обернулся на голос. Оскорбительный вопрос. На иерархической лестнице герцоги стоят чуть ниже короля. Да и сам король тоже герцог. Их знают в лицо и не путают с другими дворянами. Визит высочайшей особы в чей-то замок – для хозяина целое событие. Лишь немногие удостаиваются такой чести. А этот напыщенный наглец одной лишь фразой опустил важного гостя до уровня обычных посетителей, чьи лица смешались у него в памяти.

Вспомнив о причине своего приезда, Лагмер проглотил резкие слова и ответил ровным тоном:

– Впервые.

– Не желаете снять плащ?

– Предлагаю перейти сразу к делу, – произнёс Лагмер.

Дожидаясь Айвиля, он изрядно продрог. За полчаса огромное помещение не успело прогреться. Его не отапливали вряд ли в целях экономии. Скорее всего, хозяин наёмников принимает проверенных людей в другом зале или в другой башне.

Скинув с себя плащ, отделанный мехом, Айвиль предстал перед Лагмером в кожаных штанах и куртке. Ремень плотно обхватывал узкую талию. На боку чехол с фамильным кинжалом, на рукояти переливались драгоценные камни. На груди коллар – звенья причудливой формы чередовались с искристо-коричневыми бриллиантами, оправленными в золото. Наряд и украшения подчёркивали достоинства фигуры.

Айвиль наполнил кубки вином, один протянул Лагмеру. Он отказался жестом.

– На вежливость принято отвечать вежливостью, – сказал Айвиль. – Или вы с этим не согласны?

Лагмер взял кубок, проследил, чтобы хозяин пригубил бокал первым, и лишь тогда сделал глоток.

Они расположились в креслах у камина.

– Я внимательно слушаю, ваша светлость, – проговорил Айвиль, вытянув ноги к огню. Сапоги из чёрной кожи приобрели тёмно-рубиновый цвет.

– Мне нужна сотня Выродков.

– С кем собрались воевать?

– Не с вами, это точно, – усмехнулся Лагмер, наслаждаясь теплом и отменным вином.

– Я спрашиваю не из праздного любопытства. Представьте такую ситуацию. – Айвиль отхлебнул вина и поставил кубок возле ножки кресла. – Сегодня я дам сотню Выродков вам, завтра дам сотню вашему соседу, а послезавтра вы устроите между собой небольшую войну. Возникнет конфликт интересов. Выродки не убивают друг друга, а я не возвращаю денег. Уверен, что такой исход дела вас не устроит.

– Не устроит. И всё же, я не могу сказать вам имя моего противника.

Айвиль сплёл на животе пальцы:

– Хорошо. Тогда возьмите пять сотен наёмников. А я на время, пока вы решаете свои вопросы, откажусь от сделок.

– Сколько я должен заплатить?

– Смотря какими деньгами.

Лагмер выудил из прикреплённого к поясу кошелька золотую монету с изображением быка и протянул Айвилю:

– Моей чеканки.

Айвиль подкинул её на ладони, покрутил в пальцах:

– Мне кажется или ваши монеты стали легче?

– Не выдумывайте, – оскорбился Лагмер.

– Чтобы избежать недоразумений, мы произведём расчёты в золотомонетных фунтах.

Лагмер мысленно выругался: этого прохиндея не проведёшь.

– За пять сотен Выродков вы заплатите пять фунтов. Плюс трофеи, какие они захватят. Расходы на пропитание моих людей вы тоже берёте на себя.

Пытаясь скрыть растерянность, Лагмер проглотил вино, не чувствуя вкуса. Отставив кубок, вытер губы ладонью:

– Многовато за одно сражение.

– Одно или десять – мне всё равно, – пожал плечами Айвиль и вернул монету Лагмеру. – Я беру плату за месяц. Деньги вперёд.

– Если бы я собирался воевать целый месяц, я бы выложил эту сумму не раздумывая. Но речь идёт об одном сражении.

– Вы не учитываете время, которое Выродки потратят на дорогу до поля брани и обратно. Не учитываете время, которое они потратят на изучение местности и боевое слаживание. А я учитываю. Мои люди – не крестьяне и не скот. Я не отправляю их на убой. Они должны выиграть сражение и вернуться живыми.

– Мне нужна только сотня.

– Тогда скажите, с кем собрались воевать. И ударим по рукам.

– Не ударим. – Лагмер выбрался из кресла и направился к двери. На пороге оглянулся. – Хочу нанять убийцу.

После недолгих переговоров Айвиль распрощался с гостем и вернулся в логово Небесной Стаи. Первым делом обсудил детали убийства с исполнительницей – юной девушкой с многозначительным именем Игла. Затем собрал командиров отрядов и вместе с ними склонился над картой.

~ 6 ~

На дозорной площадке, расположенной наверху господской башни, холод ощущался особенно остро. Между каменными зубцами свистел промозглый ветер. Солнце пряталось за низкими облаками. Деревню, примыкающую к Мэритскому замку с востока, заволокло клубами сизого дыма: крестьяне прогревали жилища. За северной крепостной стеной простиралась грязно-жёлтая степь. Высокая трава с длинными пушистыми метёлками, носившая название «кобылий хвост», колыхалась из стороны в сторону как бурливое море. На западе и юге чернели поля.

– Скоро ты станешь королевой, и жизнь изменится, – проговорил Флос, глядя одним глазом на дорогу, бегущую через степь к кленовой роще, одетой в золотисто-красный наряд.

Второй глаз Флоса был затянут бельмом. Когда-то Флос щурил его только на людях. Потом привычка укоренилась, веко задеревенело, и последние десять лет с сурового лица не сходила ехидная гримаса.

– Моя жизнь или ваша, отец? – тихо спросила Янара, кутаясь в накидку из овечьей шерсти.

Флос повернулся к ней:

– Наша жизнь, Янара. Твоя, моя, твоего брата и твоей сестры.

Порыв ветра взъерошил его седые волосы, взлохматил мех на воротнике поношенного плаща. Флос вытер слезу, блеснувшую в уголке больного глаза, и отвернулся.

Янара с горькой усмешкой посмотрела ему в спину. Что он знает о её жизни? Если бы отец приехал два года назад, она бы упала ему в ноги и до хрипоты умоляла забрать её. Год назад она бы радовалась как щенок ласковому слову, тёплому взгляду. Сегодня Янара даже не спросила, зачем отец пришёл, и не могла дождаться, когда он уйдёт.

Флос добрую половину жизни провёл в сражениях. В битве на Гнилом поле он закрыл собой короля Осула и поймал грудью стрелу. Поступок смелый до безрассудства: король был закован в латы, а Флос бился в стёганом гамбезоне – в одежде из нескольких слоёв ткани. Король Осул оценил храбрость воина, возвёл его в рыцари и подарил ему земельный участок на восточной границе страны и дозорную башню-каланчу в придачу. Из окон-прорезей просматривалась степь. В обязанности Флоса входило наблюдение за передвижением степных кочевников. Если те нарушали границу, он зажигал огонь в каменной чаше, установленной на смотровой площадке. Эти-то дикари и убили его супругу, мать Янары, когда та возвращалась из деревни.

Отцу бы взять детей и убраться подальше от опасных земель, но он дорожил подарком короля и не желал превращаться в бродячего рыцаря, который ничего не оставит сыну в наследство, кроме затупившегося меча и новых, не опробованных в бою рыцарских доспехов.

Сначала Флос хотел развеять прах супруги с каланчи. Потом решил сделать в подвале фамильный склеп. Ведь отныне род Флосов входит в рыцарское сословие! Как у любого знатного рода, у Флосов должно быть одно определённое место для упокоения! Разумеется, никакой он не знатный, и рыцарь только на бумаге, поскольку после ранения утратил сноровку и больше не участвовал в боях. И в убогих дозорных башнях не строят гробницы. Однако непомерно раздутая гордость мешала Флосу трезво мыслить.

В старой неухоженной каланче раньше хозяйничали дозорные, они сменялись каждый год, о чистоте и порядке особо не заботились. В подвале хранились дрова, истлевшие мешки с обносками, поржавевшие жаровни, сломанные лестницы… Освободив помещение от мусора, Флос начал рыть яму, куда собирался поставить сосуд с прахом жены и где намеревался упокоиться сам, и обнаружил тайник, а в нём сундук со старинными золотыми монетами. В мгновение ока сын Флоса стал наследником солидного состояния, а дочери – завидными невестами.

Слух о разбогатевшем рыцаре распространился со скоростью штормового ветра. К этому приложили руку деревенский священник, проводивший обряд очищения клада от скверны, и сборщик податей, пожаловавший за налогом на богатство. Флосу пришлось нанять Выродков для охраны своего семейства, и отнюдь не от степных племён.

Для Янары стало полной неожиданностью, когда отец вызвал её в трапезную комнату, представил двум дворянам – старому и молодому, дождался их кивка и объявил, что она выходит замуж за герцога Холафа Мэрита. Янара потеряла дар речи. Она не может выйти замуж раньше старшей сестры! Не может её унизить! Сестра стояла здесь же, пунцовая от стыда, готовая провалиться сквозь землю. Ведь эти лорды приехали за ней, но посмотрели, подумали и потребовали показать младшую дочку.

Отца не проняли ни мольбы Янары, ни слёзы. Священник, прибывший с лордами, пробормотал молитвы и дал молодожёнам поцеловать брачный молитвослов в белом переплёте. Янару тут же усадили в повозку, в ноги поставили приданое – сундук с золотыми монетами. Старшая сестра, превратившаяся из завидной невесты в опозоренную бесприданницу, выглянула из прорези-окна и спряталась. Брат, потеряв в один миг немалое наследство, не соизволил попрощаться. Отец прошептал Янаре в ухо: «Не бери близко к сердцу. Скоро ты станешь королевой и отблагодаришь нас за всё, что мы для тебя сделали», – и скрылся в каланче. Выродки проводили свадебную процессию до дороги и отправились в Ночной замок. Флос уже не нуждался в их услугах.

Это произошло три года назад. За это время отец ни разу не проведал дочь-герцогиню. Что он знает о её жизни? И как, по его мнению, жизнь должна измениться? Он ждёт от дочери благодарностей… В священной книге написано: «Благодари за деяния во благо. За деяния во вред – прощай». Она простит отца. Когда-нибудь.

– Здесь холодно, – прозвучал натруженный голос. – Давай спустимся во двор.

– Мне туда нельзя, – вымолвила Янара.

Флос покосился через плечо:

– Что значит – нельзя?

Янара молчала.

– Нельзя ходить по лестнице? – Лицо, изрытое морщинами, засветилось от радости. – Ты ждёшь ребёнка?

– Нет.

Надо ли знать отцу, что Холаф Мэрит, её дражайший супруг, совокупляется со всеми девками, работающими в замке, и ни одна из них не понесла? И как поступил бы отец, если бы узнал, что его дочь грозятся подложить под Мэрита-старшего? Холафу нужен продолжатель рода. Он готов на всё.

Отец хотел что-то сказать, но его отвлёк шум, доносящийся снизу. Флос втиснулся между зубцами и свесился через каменное ограждение, желая увидеть, что происходит во дворе крепости.

Янара вдавила подбородок в загнутый край колючей накидки и уставилась себе под ноги. Крики слуг и щелчки ременной плети-шестихвостки были привычны её слуху. Мало того, шесть кожаных хвостов регулярно вспарывают ей спину: раз в месяц, когда выясняется, что она не сумела зачать. Слугам везёт меньше. Мэрит-старший наказывает их постоянно и бьёт куда попало: по лицу и плечам, по животу и спине. А ещё ему нравится унижать людей. Он заставляет повариху или конюха, или мальчика на побегушках раздеться догола и встать посреди двора на четвереньки. И стоят они целый день, в любую погоду, а те, кто проходит мимо, должны заехать сапогом им в зад. Холаф работников не трогает, хотя и отца не останавливает. Единственное, что запрещено старому лорду, так это портить молодой герцогине личико и подвергать её унижениям прилюдно.

Флос выпрямился. Помедлив, повернулся к Янаре. В его широко раскрытом глазу застыло понимание.

– Если я вмешаюсь, будет только хуже.

– Хуже, – согласилась Янара.

– Ты собственность мужа.

– Собственность.

– Они могут тебя убить и обставить дело как несчастный случай.

– Могут.

– Но это… – Отец сердито погрозил пальцем. – Это! Когда ты станешь королевой…

– Я глупая, доверчивая и наивная, – иронично усмехнулась Янара. – В мои девятнадцать это простительно. А вам – сколько лет?

Лицо Флоса вытянулось и побелело. Даже стал виден глаз, затянутый мутной плёнкой. Руки в узлах и шишках сжались в кулаки. В какой-то миг Янаре показалось, что отец ударит её. Она невольно сделала шаг вперёд, навстречу удару, мысленно открыла список людей, которых будет проклинать с того света, и приготовилась внести в него ещё одно имя.

Наверное, что-то в её облике напугало отца. Он отшатнулся. Неловким движением поправил на груди плащ и без слов покинул площадку.

Янара привалилась к зубчатой стене и посмотрела вдаль. По дороге, бегущей через степь, скакали всадники. Отряд возглавляли герцог Холаф Мэрит и его двоюродный брат Сантар. За ними следовали верные рыцари.

~ 7 ~

Окна, затянутые грязно-жёлтым пергаментом, не пропускали ни лучика света: за стенами башни хозяйничала унылая, скупая на солнечные дни осень. В жаровнях потрескивали раскалённые угли. Дым факелов свивался в спирали и тянулся через зал к холодному камину; его растопят, когда ударят первые морозы.

Холаф Мэрит ходил вокруг стола, поглядывая на карту Шамидана. Мягко скрипела кожа сапог. Подол мехового плаща подметал каменный пол. Холаф ждал, что скажет Флос, ведь ему отводилась главная роль в важном деле, а тесть словно воды в рот набрал.

Подпирая плечом колонну, Сантар остриём кинжала выковыривал грязь из-под ногтей. Его расслабленная поза и беспечный вид ввели бы в заблуждение любого, но только не Холафа. Двоюродный брат – человек с двойным дном. Внешне спокойный, внутри горячий, а если копнуть чуть глубже – обидчивый и мстительный.

Развалившись в кресле, Мэрит-старший поглаживал хвостатую плеть. После наказания служанки ремни не успели высохнуть и оставляли на широкой ладони кровяные дорожки. Отец Холафа всё время пытался доказать, что в этом доме он – главный, хотя хозяином никогда здесь не был. И не будет.

В молодости великий лорд граф Дэрси Мэрит блистал силой и отвагой на рыцарских турнирах, его часто приглашали ко двору короля. Находясь на пике популярности, Дэрси умудрился взять в жёны птицу высокого полёта – герцогиню, носительницу королевской крови и хранительницу титула. Этот брак не сделал его герцогом, зато сулил нечто большее: первенец семейной четы станет одним из претендентов на престол, а при особом везении может стать королём. За любую, пусть даже иллюзорную попытку приблизиться к трону надо платить. Дэрси Мэрит платил с лихвой. Супруга постоянно твердила, что его кресло во главе стола – это всего лишь предмет мебели. Что он отсталый феодал и в навозе разбирается лучше, чем в политике. И что бы он ни говорил, последнее слово будет за ней. Он граф, выше герцогини ему не прыгнуть.

Супруге никак не удавалось выносить ребёнка, череда выкидышей превратила её в настоящую стерву. Ей ничего не стоило на публике бросить мужу в лицо: «Слабое семя… Захудалый род…» Дэрси Мэрит с горечью признался сам себе, что его жертва оказалась напрасной. Пытаясь выбраться из-под женской железной пяты и удовлетворить своё мужское самолюбие, он ввязался в опасную военную авантюру и прогорел: лишился денег и земель. Семейная чета обосновалась в замке супруги, и жизнь Дэрси превратилась в сущий кошмар.

На пятом году замужества герцогиня понесла и, к всеобщему удивлению, родила здорового мальчика. В округе и раньше поговаривали, что она ведьма. Иначе как объяснить превращение красивого властного графа в безвольного человека с отталкивающей внешностью? Теперь все верили, что герцогиня связана с дьяволом. Каждый месяц, пока она пребывала в тягости, в ближней деревне умирал младенец. А в ночь, когда Холаф появился на свет, разразилась жуткая гроза. Трезубцы молний вонзились в поле к югу от замка, сожгли всю почву и сделали землю неплодородной. Как ни старались крестьяне, возделать это пепелище им не удалось. Теперь там растёт только сорняк «кобылий хвост».

Маленький Холаф уехал в столицу, в королевский корпус, постигать науки и осваивать боевые навыки, как того требовало его происхождение. Герцогиня внезапно скончалась: подавилась рыбьей костью. Освободившись от пут, Мэрит-старший выпустил монстра, которого много лет вскармливала уязвлённая гордость, и с особой яростью стал издеваться над теми, кто являлся свидетелем его унижений. Слишком долго он носил маску покорного мужа, слишком сильно его нагибали. Раньше он хотел, чтобы его любили. Теперь любовь ему не нужна.

На жестокость отца Холаф смотрел сквозь пальцы. В замке порядок. Стражники несут службу исправно. Крестьяне ходят по струнке. В деревнях чисто и тихо. И не важно, в чьей руке плеть.

…Тишину в зале нарушил скрип двери. Слуга принёс вино, наполнил бронзовые кубки и тут же удалился.

– Выпьем за успех нашего дела, – произнёс Холаф и взял бокал.

– Так поступают люди без рыцарской чести, – прозвучал хриплый голос.

Холаф уже поднёс кубок ко рту и чуть не расплескал вино:

– Повторите, что вы сказали.

Флос оторвал взгляд от портрета ныне покойной герцогини и обернулся. Прищуренный глаз придавал его лицу плутоватое выражение. Казалось, что отец Янары сейчас рассмеётся, но от коренастой фигуры веяло холодом.

Холаф со стуком поставил кубок на стол, расправил плечи. Как смеет вшивый вояка, владелец клочка земли и перекошенной каланчи проявлять непочтение к нему – будущему королю?

– Повторите, что вы сказали!

– Нападать на противника со спины – это низко и подло, – сказал Флос.

Сантар с наигранным видом закатил глаза:

– С тыла, деревенщина. – Подошёл к столу и провёл остриём кинжала по карте. – Это называется «напасть с тыла».

– С тыла – это когда противник знает о твоём существовании, но не догадывается о твоих манёврах, – упирался Флос. – Сидеть в кустах, а потом добивать того, кто выложился в сражении и победил, – излюбленный приём труса.

– Вы меня обозвали трусом? – помрачнел Холаф.

– Я говорю о себе. Это же я должен прятаться в кустах до поры до времени.

– На войне все приёмы хороши, – отозвался Мэрит-старший, раскачивая в руке плеть. Хвосты с тихим шуршанием елозили по полу.

– Герцог Хилд знает, что вы объявили ему войну? А герцог Лагмер знает, что вы не союзник ему, а враг? – Не получив ответа, Флос изогнул губы. – Я так и думал. Мне не нравится ваша затея. От неё дурно пахнет.

Холаф присел на угол стола, скрестил руки на груди:

– У вас есть идея получше?

– Я не мастак на идеи.

– Пораскиньте мозгами, дорогой тесть. Вас это тоже касается. Или вы не хотите, чтобы ваша дочь стала королевой?

– Хочу, – вымолвил Флос и потёр пальцем уголок прищуренного глаза. – Предложите своим соперникам сойтись в одном сражении.

– Три войска на одном поле брани? – уточнил Холаф.

– Да, ваша светлость. Как на рыцарском турнире. Докажите в честном бою, что именно вы достойны взойти на престол.

– Есть закон, который запрещает убивать королей и тех, в ком течёт королевская кровь.

– Я не говорил, что их надо убить. Достаточно ранить или взять в плен.

Холаф грохнул кулаком по столу:

– А мне надо, чтобы их убили! Эти люди опасны! Хилд и Лагмер никогда не смирятся со своим поражением. Они начнут плести интриги, устраивать против меня заговоры, баламутить народ. Вы хотите, чтобы ваша дочь жила в постоянном страхе? Ведь её заточат в подземелье вместе со мной, если меня скинут с трона.

Флос опустил голову:

– Не хочу, ваша светлость.

Холаф соскочил на пол и ребром ладони провёл по карте, словно стирая с неё пыль:

– Поэтому на выходе из ущелья на Хилда нападёт отряд Лагмера. Наш отряд должен одновременно напасть с тыла. Должен. Но вы не будете нападать. Вы подождёте, когда в живых останется кто-то один: Хилд или Лагмер. Если нам повезёт и оба погибнут, вам и делать ничего не придётся.

– Герцог Лагмер сам возглавит свой отряд. Почему вашим отрядом должен командовать я?

Холаф вздохнул. Какой же этот тупица упёртый!

– Потому что мне нельзя марать руки королевской кровью.

Флос набычился:

– А мне, значит, можно?

Холаф вытянулся как струна:

– Я будущий король!

– А меня возвёл в рыцари сам король Осул.

– Вы номинальный рыцарь. На ваших рыцарских доспехах нет ни одной царапины.

– После ранения моё правое плечо потеряло подвижность. Я больше не ходил в военные походы. Поэтому на моих рыцарских доспехах нет ни одной царапины. Зато на моём гамбезоне нет живого места, он истёрся в боях, его протыкáли стрелы и вспарывали мечи. Латка на латке. – Флос закинул поношенный плащ за плечи и принялся развязывать ремень. – Я покажу вам грудь и спину. На них тоже нет живого места.

Холаф взмахнул рукой:

– Избавьте нас от вида ваших шрамов.

Сантар хлебнул вина из кубка:

– Получается, вы не хотите командовать нашим отрядом.

– Не хочу, – подтвердил Флос, одёргивая плащ.

Мэрит-старший положил ногу на ногу и стегнул плетью по голенищу сапога:

– Даже ради дочери?

Флос потупил взгляд. Молчание затянулось.

– Только представьте, как мы заживём, – заговорил Холаф проникновенным тоном. – Я возьму вашего сына в королевскую гвардию. Ваша старшая дочь и без приданого станет завидной невестой. Все захотят породниться с семьёй короля. А вы будете учить вашего внука держаться в седле и владеть мечом.

– Я сделаю это, – сдался Флос. – В первый и последний раз.

– А больше и не надо, – улыбнулся Холаф и протянул ему кубок.

– И рыцарские доспехи я не надену.

– Как вам будет угодно.

Флос выпил вино, вытер губы рукавом куртки и без единого слова покинул зал.

Мэрит-старший намотал ременные хвосты на кулак:

– А я удивлялся, почему эта пустобрюхая деревенская шлюха не плачет и не кричит, когда я глажу её плетью. Вся в этого выскочку из нищего сброда.

Холаф приспустил штаны, помочился в холодный камин. Тут отец не прав. Янара никогда не жила в деревне. Бóльшую часть жизни она провела в монастыре, где зачем-то училась писать и читать. Она не шлюха: на брачное ложе легла чистой, нетронутой. А то, что бесплодная, – спорное утверждение. Скоро Холаф это проверит. Сначала в неё впрыснет своё семя отец, следом – Сантар, чтобы никто не претендовал на отцовство. Если Янара не понесёт… Но он не хочет от неё избавляться!

Подтянув штаны, Холаф запрокинул голову и уставился в потолок. Как же бесит, что жена возбуждает его, а он её – нет! Промежность Янары всегда была сухой, не такой как у шлюх и крестьянок. Приходилось смачивать член водой или слюной. В противном случае он горел огнём, будто его ошпарили кипятком и сняли кожу. Всякий раз, направляясь к жене в опочивальню, Холаф выуживал из памяти образы непотребных девок, которые стонали очень правдоподобно и извивались как змеи. Или наоборот, старался думать о чём-то мерзком. Все его потуги вызвать неприязнь к Янаре были напрасны. Холаф переступал порог, глядел на красивое лицо, обрамлённое льняными волосами, смотрел в светло-голубые глаза, касался губами высокой скулы, щеки, горячего рта и понимал, что хочет законную жену как никакую другую женщину. И так три года…

– Я встречу его на выходе из ущелья, – прозвучал голос Сантара.

Холаф встряхнул головой:

– Прости, я не расслышал, что ты сказал.

– Я возьму своих людей, встречу на выходе из ущелья остатки отряда этого деревенщины и прикончу.

– Э нет, мой дорогой брат. Мы с тобой поедем в Фамаль, на похороны королевы Эльвы. И пробудем там, пока в столицу не придёт известие о гибели Хилда и Лагмера. Мы должны быть вне подозрений.

– Эти вояки выдадут нас с потрохами! Их надо сразу же уничтожить, не то разбегутся как вши.

Холаф протянул кубок отцу, взял второй себе. Сделав глоток, облизал губы:

– Этих вояк я нанял от чужого имени, а Флос будет молчать.

– В твоём отряде наёмники? – переспросил Сантар.

– Наёмники.

– Ну и дела… Неужели Выродки?

Мэрит-старший махнул плетью. Сантар едва успел отскочить в сторону; хвосты обвили спинку стула.

– Что я такого сделал, дядя?

– Ты рассуждаешь как болван. Первый вопрос лорда Айвиля: «С кем собрались воевать?» Нам нельзя говорить правду. Точнее, можно, но тогда Выродки убьют солдат Хилда и Лагмера, а их самих возьмут в плен. Нам такое не подходит. И лгать нельзя. Если скажешь Айвилю: «С таким-то хреном», а на деле поведёшь Выродков против другого хрена, они развернутся и уйдут. И плакали наши денежки. И наша победа вместе с ними.

– Подождите, подождите, – протараторил Сантар. – В истории много случаев, когда убивали и герцогов, и королей. И кто их убил, по-вашему?

– Кто-то из их окружения, там не подкопаешься. Либо наёмные убийцы.

– Так а Выродки кто? Разве не убийцы?

– Это же Выродки, наёмные воины, а не шантрапа какая-то! – Мэрит-старший протяжно вздохнул. – Учишь тебя, учишь, готовишь к придворной жизни, а ты как был остолопом, так им и помрёшь.

Допив вино, Холаф оставил отца и брата и поднялся по винтовой лестнице на верхний этаж. В этот раз он не вызывал в уме никакие образы. Да и не смог бы их вызвать. Холаф не видел жену целую неделю и соскучился. И эта излишняя чувствительность ужасно его злила.

При появлении хозяина две старые служанки скоренько вымелись из опочивальни. Янара сидела за столиком, купленным специально для неё в городе мастеров. Огонёк стоящей перед ней свечи затрепетал от напряжённого дыхания. Пальцы побелели, сжимая уголок страницы. Не поворачивая к мужу голову, Янара закрыла книгу и встала.

Холаф скинул плащ на пол:

– Посмотри на меня.

Она медленно обернулась. Как можно не привыкнуть к мужу за три года? Всё тот же страх в зрачках. Всё та же неестественная бледность лица. Плотно сжатые губы. Сведённые брови. Будто пленница в ожидании пытки.

Холаф приблизился к жене в два шага, сорвал с неё платье и нижнюю рубашку и толкнул на кровать. Он покрывал поцелуями шею и грудь Янары, впивался ей в губы, ласкал её тело руками. Запустил пальцы в промежность. Сухая!

Плюнув в ладонь, Холаф смочил мужское достоинство слюной и вошёл в горячее лоно. Янара зажмурилась, сильно-сильно, и стала похожа на младенца, когда тот заходится в плаче без крика и слёз и не может перевести дыхание. А Холаф вбивал в неё свой член, щипал за соски, колотил по плечам, желая выдавить хоть слезинку, хоть тихий стон или жалкий писк.

Вытер краем простыни обмякшую плоть. Согнул ноги Янары, лежащей на спине, и заставил её обхватить колени:

– Если не понесёшь, в следующий раз придёт мой отец.

Взял плащ и ушёл.

Служанки с опаской заглянули в опочивальню.

– Молитесь за меня, – попросила Янара, не разгибая прижатые к животу ноги. – Молитесь от всего сердца. Молитесь!

Старушки встали на колени возле кровати и принялись бормотать молитвы.

~ 8 ~

Суровый перевал оправдывал своё название.

Знаменосец с трудом удерживал флагшток. Штандарт хлопал на ветру, как парус во время шторма. На пурпурном полотнище трепетали два белых лебедя и вышитый золотом девиз: «Верность и честь». Кони пригибали головы и громко всхрапывали. Склоняясь к их шеям, легковооружённые всадники сжимали поводья одной рукой, другой стискивали на груди полы плащей, опасаясь, что не выдержат завязки и застёжки. Рыцари встречали удары ветра словно железные скалы. Обтрёпанные по краям накидки цвета великого дома Хилдов развевались за их плечами как флаги. От роскошных багровых перьев на шлемах остались одни стержни. Процессию замыкали эсквайры и слуги, ведущие под уздцы лошадей, гружённых вьюками.

Герцог Рэн Хилд покинул Шамидан в пятилетнем возрасте и не помнил родину. Детство и юность он провёл в Дизарне, в маленькой стране, расположенной в межгорной долине, где даже птицы боялись нарушить тишину. Весной и летом все звуки скрадывал туман, а осенью и зимой на защите тишины стояли снег и мороз. После того безмолвия природы, торжественного и священного, бешеный ветер, господствующий на Суровом перевале, казался Рэну живым существом, порождённым злыми духами.

Проводники предлагали ехать другой дорогой; она огибала Плакучий кряж с севера и тянулась на юг вдоль цепи гор. На этот путь пришлось бы потратить лишние три дня, а герцог торопился.

Утёсы подступили к тропе вплотную. Над путниками нависли гребни, похожие на загнутые ресницы. На склонах блестели, будто слёзы, покрытые инеем наплывы. Плакучий кряж тоже оправдывал своё название.

Двигаясь в авангарде отряда, Рэн всматривался в мутный просвет между скалами и костерил непогоду. Очередной порыв ветра сорвал с головы капюшон; волосы хлестнули по лицу и глазам. Рэн придержал коня и оглянулся на мать – леди Лейзу. Проводник тянул её гнедую кобылу за поводья, а та упрямилась и испуганно ржала.

Лейза встретилась взглядом с Рэном и улыбнулась. Удивительная женщина! Девять дней в седле, по бездорожью, под серым небом, готовым разразиться ледяным дождём, а теперь против этого дьявольского ветра.

– Далеко ещё? – крикнул Рэн.

– Тихое ущелье уже близко, – проорал проводник, успокаивая лошадь госпожи. – Оттуда до тракта рукой подать.

Вскоре тропа пошла вниз. Объехав выступ утёса, отряд двинулся вдоль ручья. Отрог слева стал выше, круче. Справа обзору мешала цепь холмов, поросших густыми зарослями. Где-то вверху шумел ветер, и даже не верилось, что совсем недавно он едва не сбивал лошадей с ног. Журчала вода, под копытами скрипела каменная крошка.

Рэн подождал мать и поехал рядом с ней, поглядывая на перелесок. Деревья не до конца сбросили листву, за сплетёнными ветвями чудилось мелькание теней. Воины перестроились. Теперь рыцари ехали справа, легковооружённые всадники слева, в центре слуги вели навьюченных лошадей. Лейза, утомлённая тяжёлым переходом, молча озиралась по сторонам. Она не хотела тратить силы на расспросы. И о чём говорить? У грабителей, засевших в зарослях, не хватит смелости напасть на сотню воинов.

Наконец перелесок остался позади. Желая поскорее выбраться из давящего коридора, Рэн дал знак слугам. Они принялись щёлкать плетьми, подгоняя гружёных лошадей. Цокот копыт и бряцанье доспехов зазвучали ритмичнее. Проводник сообщил, что за следующим поворотом станет виден выход из ущелья.

Обогнув скальный отломок, Рэн натянул поводья. Путники остановились. Взвизгнула сталь клинков, покидая ножны. Не двигаясь с места, кони нервно переступали с ноги на ногу, готовые понестись вскачь.

– Я не вижу штандарта, – проговорил Рэн, пытаясь рассмотреть всадников возле выхода из ущелья. – Сэр Ардий, может, вы видите?

– У них нет флага, ваша светлость, – откликнулся командир отряда и повернулся к Лейзе. – Миледи, прошу вас укрыться за рыцарями.

– Это Выродки, – произнесла она.

– Выродки? – переспросил Рэн и до боли в пальцах сжал рукоять меча.

Сосчитать наёмников не представлялось возможным, они находились слишком далеко и стояли в тени утёса. Прежде Рэн не видел Выродков вживую, зато много слышал об их умении сражаться.

Он не успел развить мысль до конца, голос матери выдернул его из размышлений:

– Я написала лорду Айвилю и попросила нас встретить.

В этот миг от отряда Выродков отделился всадник и послал свою лошадь рысью к путникам.

– А вот и он, – еле слышно вымолвила Лейза.

– Написала и ничего мне не сказала? – возмутился Рэн, не сводя глаз с лорда.

– Говорю сейчас. – Лейза жестом попросила сэра Ардия оставить их и, когда тот отъехал, продолжила: – Наши сторонники раскиданы по всему королевству. Пока мы соберём войско, кто-то из герцогов уже наденет корону.

– А как же завещание королевы? Если в завещании указано моё имя…

– Не будь таким наивным, – оборвала Лейза. – Когда у правителя нет прямого наследника, завещание имеет силу пустой бумажки. Король Осул назвал преемником тебя. И что из этого вышло? Забыл? Твоего отца обвинили в подделке документа, а меня изгнали из королевства.

– Ты хочешь, чтобы я вошёл в столицу в сопровождении наёмников? – произнёс Рэн, поигрывая желваками на скулах.

– Я хочу, чтобы ты дошёл до столицы.

В груди Рэна клокотала злость. Он повернулся к матери, намереваясь высказать всё, что думает. И прикусил язык. Наблюдая, как растёт и взрослеет сын, Лейза никогда не выдавала волнения. Обрабатывая его порезы и ссадины, провожая в военный поход и встречая его, принесённого из похода на носилках, она держалась одинаково холодно. Но последний месяц мать была сама не своя. Будто послание душеприказчика королевы и скорые сборы в дорогу пробудили её память, и Лейза заново переживала смерть мужа и унижение, которому она подверглась.

Над её фамильным замком и замком покойного супруга развеваются чужие флаги. Земли отошли великим лордам. Деньги достались короне. Однако треть дворян до сих пор считает, что обвинение Хилда-старшего в подлоге – фальшивка. И всё благодаря ей, Лейзе Хилд. Она не вышла снова замуж и двадцать лет состояла в переписке с теми, кто когда-то поддерживал её супруга. Она сделала всё, чтобы о Рэне не забыли и ждали, когда он приедет.

– Я твой сын и всем обязан тебе, – сказал Рэн, охватывая взглядом уставшее лицо Лейзы, её острые плечи, выпирающие из-под плаща, её бледные руки, сжимающие поводья по привычке, через силу. – Больше никогда так не делай.

– Не буду, ваша светлость, – заверила она и обратила взор на приближающегося всадника.

Темноволосый, кареглазый, рослый. На вид около сорока. Одет со вкусом: кожаные штаны и куртка, сверху меховой плащ. Из оружия только меч. И никаких знаков родового дома.

Лорд Айвиль натянул поводья:

– Герцогиня! – И склонил голову.

– Я передала титул сыну, – отозвалась она. – Можно просто леди Лейза.

– Признателен за дозволение называть красивую женщину по имени, – улыбнулся лорд и повернулся к Рэну. – Ваша светлость! Великий лорд Киаран Айвиль к вашим услугам.

– Давайте уже уедем отсюда, – проговорил он и направил коня к выходу из ущелья.

По мере приближения к отряду Выродков Рэном всё сильнее овладевало разочарование. Он надеялся узреть воинов, один вид которых ввергает врага в ужас. Уж слишком много ходило о них пугающих слухов. Воображение рисовало здоровенных бородатых мужиков, восседающих на мощных боевых конях. В действительности Выродки ничем не отличались от обычных ратников – такая же разношёрстная компания, – среди них были высокие мужчины и среднего роста, кряжистые и тонкие как лоза, совсем юные и зрелого возраста. И сидели они на обычных жеребцах.

Когда расстояние между наёмниками и Рэном сократилось и ему удалось рассмотреть экипировку, на смену разочарованию пришло любопытство. Все одеты в кожу, как их хозяин. Поверх курток – коричневая с красным отливом кольчужная рубаха. На бёдрах – кольчужная повязка. У каждого воина на перевязи метательные ножи в специальных гнёздах, копьё и два меча с необычным эфесом: перевёрнутое вверх корнями дерево. На шеях увесистая цепь, на ней бляха с изображением такого же перевёрнутого дерева. К сёдлам некоторых Выродков приторочены составные луки и колчаны со стрелами.

На основании увиденного Рэн сделал два вывода. Первое: бронзовая броня и длинные луки, сделанные из дерева и рога, – дорогое удовольствие, а значит, слухи о богатстве рода Айвилей вовсе не слухи. И второе: форма одежды одного образца указывала на то, что перед ним не шайка наёмников, а воинское братство со своим сводом правил. Следовательно, Выродки хорошо организованы.

– Не многовато оружия? – спросил Рэн, мерно покачиваясь в седле.

– Моих людей не сопровождают эсквайры, – ответил Айвиль. – Некому подносить клинки и копья.

– Почему нет щитов?

– Выродки используют обе руки для нападения. Щиты носят мальчики-щитоносцы. На поле брани они не сражаются, а прикрывают сынов Стаи. У нас свои методы ведения боя, ваша светлость.

– В мире много хорошо подготовленных наёмников. Чем ваши лучше?

– Когда противник сильнее и кажется, что битва проиграна, наёмники разбегаются. Выродки бьются до последнего.

«Одинаковая экипировка, методы ведения боя, выполнение своего долга до конца… Признаки воинского братства налицо. Наверняка они приносят лорду Айвилю присягу и беспрекословно выполняют его приказы», – подумал Рэн и попытался сосчитать Выродков. Около двух сотен. Мать вряд ли оговаривала в письме их численность.

Рэн оглянулся. Конь командира отряда чуть ли не утыкался мордой в репицу хвоста его коня.

– Сэр Ардий! Оставьте нас.

– Ваша светлость!

– Мне повторить?

Рыцарь натянул поводья, заставляя жеребца замедлить шаг.

– Что вы хотите за свои услуги? – тихо спросил Рэн.

– Должность коннетабля королевской гвардии, – прозвучал голос Айвиля.

Рэн едва удержался, чтобы не заехать каблуками в бока коня и не помчаться прочь от обнаглевшего лорда.

– Это плата только за то, что вы нас встретили? Или за встречу и сопровождение до столицы?

– За встречу вы мне ничего не должны. Я был рад увидеть вашу матушку. – Айвиль посмотрел через плечо и одарил Лейзу улыбкой. – К ней я приставлю телохранителя бесплатно. Должность коннетабля – это плата за корону, которую вы наденете на голову. Плата за вашу безопасность и защиту вашей жены, ваших детей и внуков.

– Мне надо подумать, – сказал Рэн и пришпорил коня.

Два объединённых отряда покинули Тихое ущелье и двинулись по приграничному тракту, проложенному через рощу. Шамидан находился слева. Справа, за узкой лесополосой, простирались земли отсталых и не очень дружелюбных племён, возглавляемых кланом Кай-Хин. По договорённости между двумя королевствами – если клан с его степью вообще можно назвать королевством, – тракт считался ничейным, по нему беспрепятственно мог передвигаться любой человек.

Рэн Хилд и Киаран Айвиль ехали впереди отряда, прислушиваясь к пересвисту птиц. Ленивый ветер перебирал тонкие ветки кустарников, шуршал пожухлыми листьями в кронах деревьев, раскачивал сухую траву, покрытую лохмотьями липкой паутины.

Айвиль посмотрел на низкое небо и прервал затянувшееся молчание:

– Скоро начнётся дождь. – Не получив ответа, спросил: – Вы ориентируетесь в Шамидане?

– У меня есть карта. – Рэн кивком указал влево. – Скоро появится дорога. Пять дней пути, и мы в Фамале.

– Торопитесь?

– Конечно тороплюсь. – Отпустив поводья, Рэн поднял воротник. Прикрыл полами плаща ноги и подоткнул края ткани под ляжки.

В роще было холоднее, чем на Суровом перевале. Обманчивое впечатление. На горной тропе ветер заставлял тело сопротивляться, и от постоянного напряжения мышцы горели огнём. А здесь всадники сидели расслабленно, не опасаясь, что внезапный порыв ветра выбьет их из седла. Тело быстро остыло. Взмокшая от пота рубаха вытягивала из плоти остатки тепла.

– Душеприказчик королевы Эльвы скоро огласит завещание, боюсь опоздать, – добавил Рэн, сообразив, что крайне невежливо отделываться от собеседника короткими фразами.

Рядом с лордом он чувствовал себя спокойно. И дело вовсе не в придающем уверенность бряцании доспехов и в звоне кольчуг трёх сотен воинов. Айвиль расположил Рэна к себе негромким голосом, выразительным взглядом и тем, что не нахваливал себя и своих наёмников. Он просто ехал рядом и пытался построить мостик, который пригодится им, если не сейчас, то в будущем.

– К сожалению, вынужден вас огорчить, – произнёс Айвиль. – В Королевской крепости случился пожар. Душеприказчик погиб. Бумаги сгорели.

– И завещание?

– Все бумаги.

– Причину пожара выяснили?

– Говорят, простая неосторожность с огнём.

Рэн оглянулся на Лейзу. Она не расстроится. Скорее, обрадуется. Теперь никто не обвинит их в заговоре и подделке документа чужими руками.

– За рощей есть постоялый двор с харчевней, – сказал Айвиль. – В нём всегда много народа. Рядом находится поле Живых Мертвецов. Слышали о таком?

– Нет, – признался Рэн.

– Ну и ладно, потом услышите. При виде наших воинов толпа разбежится, и постоялый двор будет в вашем полном распоряжении.

– Не хочу терять время.

– У вас времени хоть отбавляй, – сказал Айвиль, сопроводив слова жестом. – В стране объявили траур. Избрание короля состоится через месяц.

– Тем более! – упорствовал Рэн. – Хочу провести время с пользой.

– Вашей матушке надо отдохнуть и пообедать. Как давно вы в пути?

– Сегодня девятый день.

– Верхом! Не всякая женщина такое выдержит. Если не вы, то кто побеспокоится о вашей матери?

Рэн посмотрел на Айвиля. Точёный профиль, ровный нос, слегка заросший подбородок, словно дворянин никак не решался отпустить бороду, но гладко выбритое лицо ему тоже не нравилось.

– Зачем вы это делаете?

Айвиль оторвал взгляд от дороги и повернул голову к Рэну:

– Что?

– Проявляете к ней сочувствие. Что вас связывает?

– Ничего. Вашу матушку я вижу впервые. Её муж… ваш отец помог моему отцу. Я не знаю, чем именно. Умирая, мой отец сказал: «Если леди Лейза вернётся в Шамидан, защити её». Я всего лишь исполняю предсмертную просьбу отца.

– Показывайте, где эта харчевня, – произнёс Рэн и вслед за Айвилем свернул с тракта.

~ 9 ~

Стоило Выродкам и рыцарям переступить порог трапезной комнаты, как простой люд тотчас убрался прочь. Пахло похлёбкой, дымом, жиром, потом. На деревянных столбах коптили масляные лампы. Единственное окно, затянутое бычьим мочевым пузырём, не пропускало ни света, ни свежего воздуха. Если бы не приоткрытая входная дверь и не дымоход над очагом – посетители харчевни угорели бы от чада.

Под крышей находилась галерея. Или длинный балкон? Рэн не знал, как в подобных заведениях называется площадка, примыкающая к деревянной стене и огороженная перилами из жердей. Просунув головы между тонкими круглыми палками, дети смотрели вниз, открыв рты и боясь пошевелиться. Рыцари успели снять потрёпанные накидки и надели поверх доспехов пурпурные туники с двумя лебедями на груди. Воины, все как на подбор рослые, крепкие, и их боевая экипировка вызвали у бойкой детворы, привыкшей к любой публике, немой восторг. Видать, подобные посетители здесь нечастые гости.

Там же, наверху, плакал младенец и кто-то пел колыбельную. Голос тоненький, детский. Скорее всего, мать хозяйничает на кухне, а малышами занимается старшая дочь. В гомоне песню никто бы не услышал, но сейчас в харчевне было тихо. Рыцари – сыновья горных лордов – лишнего слова не скажут. Похоже, что и Выродки молчуны. В трапезную тех и других набилась почти сотня. Эсквайры, личные слуги герцога и остальные воины ждали своей очереди во дворе, сидя на бортах лошадиных поилок и кормушек.

Между столами забегали девки, держа на подносах пирамиды глиняных мисок с похлёбкой.

– Никогда раньше не обедали в харчевне? – спросил Айвиль.

Он сидел на скамье, положив рядом с собой плащ и умостив сверху ножны с мечом. Для Рэна притащили стул и накинули на него покрывало, сшитое из кошачьих шкур. Рэн чувствовал себя неловко на нелепой пятнисто-полосатой подстилке: мастерица не утруждала себя подбором меха по цвету и высоте ворса. К тому же сидеть вольно мешал длинный плащ из грубого сукна: Рэн не осмелился снять его, подозревая, что в меховом покрывале полно ползающих и прыгающих паразитов.

– В такой – не обедал, – ответил он и посмотрел на деревянную черепушку в центре стола, наполненную до краёв чем-то похожим на пепел.

– Это зола, – объяснил Айвиль.

– Зачем?

– Вместо соли.

Рэн вздёрнул брови на лоб:

– Серьёзно?

– Соль беднякам не по карману. Они присаливают еду золой. – Айвиль упёрся локтем в стол. – Там, откуда вы приехали…

– Я приехал из Дизарны.

– Да, конечно, – кивнул Айвиль. – В Дизарне всё иначе?

– Я не интересовался, сколько стоит соль.

– В знатных домах Шамидана на званых ужинах столы ломятся от яств, но вы не найдёте солонку.

– Богачам она тоже не по карману? – хмыкнул Рэн, наблюдая, как Выродки с безразличным видом глотают похлёбку.

Рыцари жевали хлеб и поглядывали на кухаря, крутящего над очагом длинный вертел с ягнёнком и тремя тушками гусей. С мяса стекал жир. Огонь в очаге шипел, разбрасывая оранжевые брызги.

– В соль легко подсыпать яд, – сказал Айвиль, почёсывая щетину на подбородке. – Большинство ядов невозможно отличить от соли.

Прикидывая в уме, в какую сумму обойдётся ему обед толпы воинов и слуг, Рэн откинулся на спинку стула:

– Смотрите на меня и думаете: «Какой же он молодой и неопытный!» Всё верно, опыт приходит с возрастом. Однако в свои двадцать четыре я много чего знаю и умею. Сейчас я стою у истока неизведанного пути. Будут просчёты и ошибки. Но я быстро учусь.

– Я смотрю и думаю, как же вы похожи на отца! Я помню, каким он был до заключения под стражу. Черноволосый, черноглазый. Совсем как вы. И помню его на суде. За несколько дней у него появилась седина. Такая необычная – клочьями. Мне даже показалось, что на суд привели другого человека. Он стал меньше ростом и сильно похудел. Думаю, ему сказали заранее, какая казнь его ожидает. Он знал, что его приговорят к четвертованию. Господи! За что?! За подделку документов! Хорошо, что он умер накануне казни и не испытал этот ужас.

Глядя на лорда, Рэн боролся с желанием укоротить ему язык и понимал: всем рот не заткнёшь. Сейчас каждый второй станет ворошить дело двадцатилетней давности.

Намереваясь сказануть ещё что-то, Айвиль набрал полную грудь воздуха… и отвлёкся на подошедшего к столу Выродка:

– Узнал, кто они такие?

– Торговцы. Говорят, прозевали поворот. Когда поняли, что не туда заехали, – развернулись.

Айвиль отпустил наёмника и с задумчивым видом уставился на золу в черепушке.

– Что-то не так? – поинтересовался Рэн.

– Вчера неподалёку от Тихого ущелья мы обогнали обоз. Мы ждали вас сутки, а обоз так и не появился. И вдруг я вижу в харчевне знакомые лица.

Рэн пожал плечами, как бы спрашивая: «Это так важно?» Девиз дома Айвилей – «Тайны уходят в могилу» – напрямую связан с родом их деятельности. Когда становишься хранителем чужих грязных тайн, перестаёшь верить в добро, все вокруг кажутся врагами и подонками.

Хозяин харчевни лично принёс на оловянных блюдах мясо, зелень и хлеб. Поинтересовался, какой напиток подать великим лордам: эль или сидр, и ушёл расстроенный отказом от выпивки.

Выродок поставил на стол два кубка, наполнил их из серебряной фляжки.

– Вино из лучших сортов винограда, – сказал лорд Айвиль, пригубив бокал. – У меня своя винодельня. Попробуйте.

Рэн сделал глоток и повернулся на шум возле входа в харчевню.

– Я же сказал, свободных мест нет! – кипятился караульный, загораживая дверной проём. – Иди отсюда!

– Я ищу свою дочь, – прозвучал хриплый голос.

– Здесь нет твоей дочери.

– Она позорит честь отца. Я хочу забрать её!

– Пропусти его! – приказал Рэн.

В харчевню вошёл пожилой сутулый человек в залатанном гамбезоне. Такие носят наёмники, готовые служить за гроши, и грабители, поджидающие на дорогах злосчастных путников. На потёртом кожаном ремне не наблюдалось ни меча, ни ножа. Наверняка спрятал оружие где-то в кустах.

Человек обвёл помещение одним глазом (второй был сильно прищурен), посмотрел на детей, сидящих на балконе. Не рискнув подойти к столу великих лордов, поклонился:

– Извините. Я ошибся. – И вышел прочь.

Рэн принялся за еду. К его удивлению, мясо ягнёнка оказалось сочным и хорошо прожаренным, а хлеб ноздреватым и душистым. Потягивая вино, Айвиль неотрывно смотрел на дверь. «Излишняя подозрительность – это хорошая черта характера или недостаток?» – подумал Рэн и вытер руки о тряпку.

– В какого бога вы веруете? В того, кто помогает, или в того, кто карает?

Айвиль поставил кубок на стол:

– Хотите знать, какое у меня вероисповедание: старое или новое?.. Я не верю в бога.

– Вы упомянули Господа.

– Все эти слова: «О боже! Господи! Ради бога!» – мы произносим неосознанно. Они передаются нам с молоком матери. Я верю в чудо, благодаря которому родился. Других чудес на свете нет. Всё остальное зависит от самого человека и от людей, которые его окружают.

Рэн улыбнулся:

– В этом мы с вами близки. Я верю в чудо с тремя голосами.

– У этого чуда есть название?

– Человек.

– Человек, – эхом повторил Айвиль.

– Ведь что такое человек?

– Вы хотели сказать «кто».

– Не-е-ет, – протянул Рэн. – Что. Человек – это тело, разум и душа. У них есть голоса. Иногда они звучат по отдельности, иногда вместе. Мы часто их путаем и не понимаем, что вынудило нас совершить тот или иной поступок. Бедняки лучше слышат голос тела. Оно говорит им о своих нуждах: ему холодно, больно, неуютно, его мучает голод или жажда. Богатые люди лучше слышат голос разума; он желает денег, власти, славы. А голос души… Его никто не хочет слышать.

– Почему?

– Потому что тело и разум требуют взять, присвоить, уничтожить, а душа просит поделиться с кем-то, посочувствовать. Человек так устроен, что своя рубашка ближе к телу, поэтому он не хочет прислушиваться к голосу своей души.

Глядя на Рэна, Айвиль прижал кулак к губам:

– Кто вас воспитывал?

– Какое это имеет значение?

– Горные лорды основали новый рыцарский Орден?

– Нет.

– Вы состоите в каком-то тайном обществе?

Рэн рассмеялся.

Айвиль посмотрел ему за спину и встал:

– Миледи.

Слуга приставил к столу табурет, явно принесённый из комнаты постоялого двора, где мать Рэна приводила себя в порядок. Придерживая подол пурпурного бархатного платья, украшенного витыми шнурами цвета золота, Лейза села и, сцепив на коленях руки, осмотрелась.

– За двадцать лет не изменилось ничего, – сказала она, выделив интонацией последнее слово.

Хозяин, кланяясь и бормоча под нос бессвязные фразы, поставил перед ней блюдо с мясом, сбоку положил нож и вилку с двумя длинными зубьями.

– Вы очень любезны, благодарю вас, – вымолвила Лейза.

Привыкший к окрикам, хозяин смутился окончательно. Попятился, беспрерывно кланяясь и спотыкаясь, и скрылся в дверном проёме, из которого доносились грубые женские голоса и стук посуды.

Лейза сдвинула блюдо к центру стола.

– Местная кухня вам не по вкусу? – улыбнулся Айвиль.

– Я перекусила в комнате.

Рэну не нравилось, как лорд смотрит на мать. Да, она хороша собой: волосы пепельного цвета, серые, почти стальные глаза, лицо без единой морщинки, фигура без изъянов. Глядя на Лейзу, не скажешь, что ей сорок два. Но в присутствии сына нельзя смотреть на неё как на женщину! Она мать герцога! Почему она так оделась, будто пришла на званый ужин? Для кого это платье и причёска? Неужели для Айвиля?

Лорд словно прочёл мысли Рэна. Отвёл взгляд и принялся водить пальцем по столу.

– Дождь закончился, – прозвучал мелодичный голос Лейзы. – Люди поели. Лошади отдохнули. Можно ехать.

– Вы приняли решение, ваша светлость? – спросил Айвиль, продолжая елозить ногтем по выскобленной доске.

Рэн вздохнул:

– Поставьте себя на моё место. Я не вправе перешагнуть порог незнакомого дома с мечом в руке. Я не знаю, кто в нём живёт. Не знаю, как меня примут. Возможно, в этом доме обитают мирные люди. Им не понравится, что я привёл с собой наёмников. Если же меня примут враждебно – я обращусь к вам.

Айвиль вскинул голову:

– Предлагая вам помощь, я рискую так же, как вы. Нет! Я рискую больше! Одержав победу, вы можете решить, что хозяин Выродков не достоин вашего общества, и не сдержите обещания. В случае поражения вы развернётесь и уедете в свою Дизарну, а мне бежать некуда.

– Я всё сказал.

– Я понял, – кивнул Айвиль. – Я заплачу за своих людей. Не хочу быть в долгу перед вами.

– Как вам будет угодно.

Рэн хотел встать из-за стола, мать удержала его за руку:

– С ним ты подчинишь себе Мэрита и Лагмера. Без него твоя борьба растянется на годы.

– Вы сильно ошибаетесь, миледи, если считаете, что вашими главными соперниками являются герцоги, – проговорил Айвиль.

– Кто же ещё? – Рэн посмотрел с лёгким прищуром. – Знатное Собрание?.. Серьёзно? Любому стаду нужен пастух.

– Это стадо топчет страну двадцать лет. В нём, как в любом стаде, есть вожак. Он не может назвать себя королём, потому что стадо взбунтуется. Тем не менее он живёт в Фамальском замке, спит в королевской опочивальне и принимает посланников в Тронном зале. Он привык к такому образу жизни, привык к роскоши и власти и просто так с ними не расстанется.

Рэн вдавил ноги в пол, мышцы напряглись.

– Я не буду выдавать чужие секреты, – продолжил Айвиль, – но подумайте сами. Вы могли взойти на трон двадцать лет назад, когда король Осул в своём завещании назвал вас преемником короны. Почему вы не стали королём? И никто другой не стал. – Лорд посмотрел на Лейзу. – Вы помните причину, по которой было сформировано Знатное Собрание?

Она нервным жестом пригладила волосы:

– Помню. Помочь вдовствующей королеве управлять страной, пока все претенденты на престол не достигнут совершеннолетия.

Айвиль обратил взор на Рэна:

– Лагмеру и Мэриту почти тридцать. Вам скоро исполнится двадцать пять. Почему никто из вас до сих пор не надел корону?

Рэн велел хранителю мошны рассчитаться с хозяином и вышел из харчевни.

Под стылым небом два отряда добрались до развилки. Кутаясь в меховой плащ, Лейза смотрела на холмы и перелески, тонущие в ранних сумерках. Лорд Айвиль отдавал последние распоряжения Выродку, в чьи обязанности входила охрана матери герцога.

– Как его зовут? – спросила Лейза.

– Вам не придётся его звать. Он не слуга, чтобы исполнять ваши приказы. Единственное, что от вас требуется, это не замечать его.

Рэн указал влево:

– Эта дорога ведёт в Фамаль?

– Да, ваша светлость, – ответил Айвиль.

– А эта? – Рэн указал на колею, бегущую к горизонту.

– Эта дорога проходит через поле Живых Мертвецов и ведёт к Ночному замку, ваша светлость. К моему замку.

Рэн велел сэру Ардию подать карту. С задумчивым видом долго рассматривал рисунок. Вернув карту рыцарю, жестом попросил Айвиля подъехать поближе и проговорил тихо:

– Девиз вашего дома: «Тайны уходят в могилу».

– Если меня кто-то спросит, я скажу, что мы встретились случайно.

– Прочтите мой девиз.

Айвиль посмотрел на пурпурный штандарт:

– Верность и честь.

– Громче!

– Верность и честь!

– Теперь пусть это скажут ваши люди.

Айвиль повернулся к Выродкам и вскинул руку.

– Во славу Стаи! – громыхнули две сотни голосов.

Над рощей взмыли птицы. Дружной стаей сделали круг над холмами и скрылись из вида.

– Я принимаю ваше предложение, лорд Айвиль, – произнёс Рэн. – Если вы предадите меня, я не умру, пока не отомщу.

И послал коня рысью в сторону поля Живых Мертвецов.

Всадники двинулись за ним. Айвиль остановил их и обратился к воинам герцога:

– Вы в Шамидане впервые и не знаете наших правил. Военные отряды передвигаются только по дорогам, проложенным по границам между феодами. Нарушение границы приравнивается к нападению на владельца земли. Сейчас неприятности нам не нужны. Придерживайте лошадей и следите, чтобы они не топтали обочину.

Ответил скупой улыбкой на улыбку Лейзы и, пришпорив коня, отправился вдогонку за Рэном Хилдом.

~ 10 ~

На рассвете забренчали цепи, затрещали доски. Подъёмный мост одним концом гулко улёгся на противоположный край рва. Заскрипели отворяемые ворота. С натужным скрежетом вверх поползла решётка. Королевская крепость раззявила пасть.

Послышались хлёсткие щелчки плётки и цокот копыт. На мост выехала шестёрка лошадей, впряжённых в повозку попарно. В деревянном кузове, на носилках, тряслось тело королевы Эльвы, укрытое тёмно-синим флагом, расшитым золотыми желудями. Символ правящей династии вместе со своей хозяйкой отправился в последний путь.

Члены Знатного Собрания и королевские гвардейцы ждали катафалк на гребне насыпи. Повозка, сопровождаемая священниками и монахами, прокатила по длинному мосту и выехала на дорогу. Похоронная процессия двинулась в столицу Шамидана.

Ближе к полудню на горизонте завиднелись городские зубчатые стены, скрывающие дома. Лишь белокаменная громада Фамальского замка и храм Веры взрезали крышами и башнями сизое небо.

Донёсся рёв боевого рога – Фамаль встречал государыню, прибывшую в свои владения впервые за последние двадцать лет.

Обычно в это время года улицы выглядят серо-чёрными, унылыми – сегодня они бурлили красками: великие и малые лорды, их сыновья и вассалы оделись в цвета своих знатных домов. На каждом углу голосили плакальщицы, и казалось, что рыдает вся столица. Стоя на бочках, провидцы в рубищах предвещали войну, голод и конец света. Высунувшись из окон борделя, шлюхи трясли обнажёнными грудями и зазывали прохожих. Звякали кольчуги, бряцали доспехи, по каменной мостовой стучали каблуки и шаркали подошвы. В толчее мелькали лохматые головы мальчишек. Ушлые сорванцы срезали кошельки с ремней зевак и скрывались в тёмных подворотнях. Тут и там раздавались запоздалые угрозы.

Холаф Мэрит оглянулся на шедших позади рыцарей в зелёных туниках с двухголовым волком, прикрыл полами плаща коллар на груди и свернул за угол дома. Толпа стиснула его и потащила к храму Веры. Холаф прижал ножны с мечом к бедру, вцепился в узел на ремне, опасаясь, что он развяжется, и приготовился вынырнуть из потока на следующем перекрёстке. Он хотел присоединиться к похоронной процессии, а не топтаться на площади вместе с крестьянами и горожанами в ожидании катафалка.

Дойдя до поворота, Холаф посмотрел вперёд, прибавил шаг и зарычал, требуя уступить дорогу и подкрепляя слова тумаками. Там, впереди, над людским морем ветер трепал оранжевые перья на шлемах. Рыцари Лоя Лагмера! Значит, он где-то поблизости!

Скрипя зубами, Холаф пробился к герцогу. Пошёл рядом, сжимая рукоять меча и чувствуя холод металла даже через перчатку.

Лой Лагмер бросил на него небрежный взгляд:

– Я знал, что вам хватит ума не участвовать в бойне.

Холаф не нашёлся что сказать.

– Наёмников отправили или стражников из крепости? – спросил Лой и заехал кулаком мужику в лицо. – Куда лезешь? Не видишь, кто идёт?

– Наёмников, – ответил Холаф, с трудом разомкнув челюсти. Герцог Лагмер обвёл его вокруг пальца!

– Я тоже наёмников. Снарядил им обоз, будто они торгаши. – Лой толкнул крестьянина в спину. – Иди быстрее, тля капустная! – Вновь бросил взгляд на Холафа. – Знатное Собрание объявило месяц траура. Слышали?

– Нет, не слышал. Я только что приехал.

– Вы не получили приглашения в Фамальский замок?

– Нет. – Холаф вместе с толпой отпрянул от стены дома; кто-то выплеснул из окна помои.

– Сука! Бестия! – заорали люди, на ходу отряхивая суконные колпаки и одежду. – Чтобы тебе задницу разорвало!

– А я получил, – произнёс Лой. – И вы получите. Через месяц мы должны выступить с речью перед Собранием. Эти засранцы изберут короля.

– Грёбаные земледельцы! – ругнулся Холаф. – Но мы-то с вами встретимся раньше. Выбирайте: Слепая лощина или Гнилое поле.

– Теперь я верю, что вы приехали только что и ничего не слышали, – усмехнулся Лой и дёрнул подол плаща, зацепившийся за доску, торчащую из горы мусора. – На время траура запрещены поединки.

– Мы подчинимся пахарям?

– Мы сразимся здесь, за стенами Фамаля. Зачем нам прятаться?

Холаф скривил губы. Лой Лагмер боится подвоха.

– Согласен. Когда?

– Когда закончится траур. – Лой указал в сторону. – Давайте свернём.

Они вырвались из одной толпы и примкнули к другой, движущейся по Купеческой улице мимо закрытых лавок и ссудных контор. Здесь людей оказалось больше, и шли они плотнее. Плакальщицы рыдали громче, от их голосов звенело в ушах.

Обеими руками придерживая ножны, Лой наклонился к Холафу и произнёс, перекрикивая шум:

– Мы должны блюсти закон, ибо кто-то из нас сам станет законом. Какой пример мы подадим народу, если не подчинимся Собранию? Победитель сразу после схватки отправится в Фамальский замок и сядет на трон. Весь в крови, и меч его будет истекать кровью. Вот такого короля ждёт народ! Триумфатора! А не семенного быка, которого мечтает выбрать знатное стадо.

Холаф представил себя взлохмаченным, с горящим взглядом, в погнутых доспехах, покрытых кровавыми потёками, и кивнул:

– Согласен.

– А теперь поторопимся! Мы должны стоять в первых рядах, у всех на виду, чтобы никто не заподозрил нас в убийстве герцога Хилда.

Пробиться в первые ряды не получилось: перед главным храмом страны, на огромной площади, собрались тысячи горожан и гостей столицы. Холаф недовольно крякнул. Зря он заскочил в бордель. Люди пришли сюда заранее, окружили поленницу, и никакими угрозами их не сгонишь с места. А с другой стороны, вдали от костра не так будет вонять горелым мясом. Есть и третья причина держаться подальше от места проведения обряда: когда огонь погаснет, знахарки и колдуны ринутся собирать кости для изготовления магических атрибутов и амулетов от неизлечимых хворей, а стражники примутся разгонять их. В такой сваре недолго и плетей схлопотать.

Сквозь гомон и плач пробился голос: «Расступись! Расступись, мать вашу!» Толпа сжалась и разверзлась, образуя проход. На площадь вышла похоронная процессия. Впереди ехали всадники, стегая зевак хлыстами. За ними следовали королевские гвардейцы, держа на плечах носилки с телом королевы. При каждом шаге воинов ткань, закрывающая лицо покойницы, пузырилась, синий флаг, прибитый к бортикам, колыхался, и чудилось, что жёлуди покачиваются на воде. За носилками важно шествовали члены Знатного Собрания, Хранители и церковники. Процессию замыкали монахи, стискивая в кулаках горящие факелы.

Под давлением задних рядов люди скучились ещё плотнее. Поднялся невообразимый ор. Плакальщицы заголосили во всю мощь своих лёгких.

Гвардейцы водрузили носилки на облитую маслом поленницу. Представители духовной и мирской власти взошли по широкой лестнице к двери храма. Внизу выстроились обитатели монастырей.

Святейший отец вскинул руку, призывая к тишине. На чёрном одеянии блеснули серебряные кольца, нашитые на ткань замысловатым узором. Ветер перекинул седые волосы с одного плеча на другое, надул за спиной парус-капюшон. Толпа умолкла. Святейший начал читать молитву на церковном языке, непонятном простым смертным. Монахи повторяли за ним каждую фразу. Их голоса, усиленные эхом, производили ошеломляющее впечатление.

От речитатива, звучащего будто из преисподней, у Холафа затряслись поджилки. Вспомнились последние слова матери, лежащей на смертном одре: «Мы грешники, гореть нам в аду». О ком она говорила? О всех людях или о своей семье?.. Церковники придумали обряд очищения души огнём: грехи якобы сгорают вместе с покойником. Так ли это? Кто проверял?

Монахи с песнопениями подожгли поленницу факелами. Плакальщицы вновь разрыдались. Треск, дым, вонь заставили людей отпрянуть от костра. Прикрывая нос меховым воротником, Холаф смотрел, как тают искры на фоне глухих стен храма, и размышлял о предстоящем сражении с Лагмером. Мысли переключились на Хилда. Не сегодня-завтра герцог преодолеет Суровый перевал. Справится ли Флос с поставленной задачей? Если не справится, Холаф отдаст Янару отцу, а Флоса заставит смотреть.

– Я тебя везде ищу, – раздался за спиной голос Сантара.

Холаф оглянулся на брата:

– Ты где шлялся?

– Шлюху нашёл, закачаешься! У неё снадобье есть. Две капли на язык, и член стоит, что у коня. Я застрял в борделе, ждал, когда упадёт. Идём, попробуешь.

Холаф наклонился к Лагмеру:

– Вынужден вас покинуть, мой дорогой друг. На днях ждите моего переговорщика.

Дал знак своим рыцарям и вместе с братом стал пробираться через толпу. Сантар споткнулся и, не удержав равновесия, налетел на мужика. Тот, недолго думая, кулаком заехал ему в нос. Подключились рыцари, началась потасовка.

Холаф вцепился в рукоять меча и выругался – вытащить клинок из ножен в такой толчее не получится. Кто-то схватил его сзади за плащ. Холаф резко обернулся, занёс руку для удара и вдруг явственно услышал скрип своей кожаной куртки. Под мышкой что-то кольнуло. Совсем не больно. Только холодно. Очень холодно. Вмиг застыла кровь.

Опускаясь на колени слабеющих ног, Холаф успел увидеть миловидную девушку. Она смотрела на него так, словно знала, что с ним происходит. Усевшись на пятки, он прижал ладонь к сердцу и стал медленно наклоняться вперёд, пока не упёрся лбом в землю. Перед глазами взмывали и таяли искры.

~ 11 ~

Порыжелые луга чередовались с зелёными перелесками и чёрными пашнями, напитанными влагой. Иногда вдали, над кронами деревьев или на склонах холмов, угадывались очертания замков. На обочинах дороги, бегущей вдоль границы феодов, высились дозорные вышки. Стражники, готовые в любой миг разжечь сигнальные огни или затрубить в рог, не сводили глаз с вооружённого отряда, пока тот не скрывался из поля зрения.

Под копытами лошадей чавкала грязь, перед мордами клубился белёсый воздух. Воротники курток и бороды путников заиндевели от дыхания; у Лейзы серебрились волосы, обрамляющие лицо. Время первых заморозков ещё не наступило, но в этом году осень выдалась ранней, дождливой и промозглой. Слишком быстро пожухли травы и осыпалась листва. Слишком остро чувствовался запах приближающейся зимы.

Дорога пошла в гору. Стали слышны крики, говор и плач, будто где-то неподалёку двигалась похоронная процессия. Достигнув вершины бугра, Рэн придержал жеребца. Внизу раскинулась равнина, утыканная столбами; на каждом подвешена железная клетка. Простой люд сновал туда-суда, теснился у костров, топтался возле столбов, задирая голову.

– Кто в клетках? – спросил Рэн, догадываясь, каким будет ответ.

– Преступники, – отозвался Айвиль и пустил коня шагом по узкой тропинке. Отдалившись от Рэна, оглянулся. – Ваша светлость, скоро стемнеет.

Рэн покосился на мать. Прикрывая лицо краем капюшона, она наблюдала, как крестьянин пытается залезть на столб, закусив зубами узел с вещами или с едой. Бревно высокое, толстое, гладкое. Крестьянин то и дело соскальзывал вниз.

Другой мужик оказался более находчивым. Наверняка пришёл сюда не в первый раз и знал, с какими трудностями столкнётся. Стоя на деревянной лестнице, он держал жердину с болтающейся на конце котомкой. Тому, кто сидел в клетке, никак не удавалось отвязать мешок.

Качнувшись в седле, Рэн послал коня вперёд. Путники выстроились цепью и двинулись следом.

Стискивая в кулаке поводья, Рэн бегал глазами от столба к столбу, от клетки к клетке. Сумерки мешали ему рассмотреть лица людей, приехавших навестить преступников, но он ощущал исходящее от толпы чувство обречённости, хотя эти люди находились на свободе и, по идее, должны радоваться, что под ногами земля и можно стоять в полный рост.

– Впервые вижу тюрьму под открытым небом.

– Это не тюрьма, а вид наказания, – вымолвил Айвиль.

– А вы, похоже, не считаете тюрьму наказанием.

– Не считаю. В тюрьму заключают не за преступления, а за проступки. К ним относятся взятки, долги, плутовство, растрата денег, неуплата налогов, нарушение спокойствия или дурное поведение, незаконное ношение оружия или одежды, которая не полагается человеку по статусу. Люди, которые совершили тот или иной проступок, не преступники, а временные арестанты. Они бесцельно сидят в камерах, спят целыми днями и плюют в потолок, пока родственники или приятели не погасят их долг и не заплатят штраф. Разве это наказание?

Рэн встряхнул головой:

– Подождите. Получается, что в шамиданских тюрьмах не держат настоящих преступников?

– Держат. До судебного разбирательства. На церковном суде их приговаривают к наказанию; оно максимально приближено к совершённому преступлению. И в течение нескольких дней приводят приговор в исполнение. – Айвиль указал на равнину. – Или отправляют сюда, если человека и казнить вроде бы не за что, и отпускать нельзя.

– А вам такой расклад не нравится.

– Мне не нравится всё, что касается церковного суда.

К холму приблизились всадники и поехали вдоль подножия, поглядывая то на толпу в долине, то на Рэна и лорда Айвиля. На шеях воинов висели бляхи. Что на них изображено – сверху рассмотреть не представлялось возможным. В потёмках кольчуги казались чёрными. Выродки?..

– Преступников охраняют ваши люди? – спросил Рэн, ещё сомневаясь.

– Мои, – подтвердил Айвиль. – Другие здесь долго не выдерживают. И моих людей нельзя подкупить. Знатное Собрание платит, правда, немного, но…

– Что – но? – поинтересовался Рэн, не дождавшись продолжения.

– Выродки проходят здесь хорошую школу. Знаете, почему это место называется полем Живых Мертвецов?

– Потому что все они обречены, – предположил Рэн.

– Верно, – кивнул Айвиль. – Сюда отправляют нерадивых слуг, плутоватых крестьян и несостоявшихся преступников, которые замыслили что-то плохое, но не сумели довести дело до конца. В основном это мужчины. Женщин привозят редко. Кого-то сажают на год, кого-то приговаривают к десяти годам. Честно говоря, срок заключения ничего не значит. Люди лежат или сидят в клетках, скрючившись. Опорожняются в просветы между прутьями. Зимой замерзают, летом жарятся на солнце и задыхаются от вони собственного дерьма. Главное их наказание заключается в том, что их кормят и поят родственники. Узники – обуза для своей семьи. Сначала родственники приходят к ним раз в неделю, потом раз в месяц, а потом хоронят их заживо. Есть такие, кто сразу отказывается от помощи близких. Это случается редко. Все надеются на чудо. А чудес на свете нет.

– Кроме рождения ребёнка, – напомнил Рэн.

– Кроме зачатия и рождения ребёнка, – поправил Айвиль.

Рэн обвёл равнину взглядом. Сотни клеток – сотни живых мертвецов.

– Что делают с трупами?

– Складывают на краю поля и ждут неделю, когда за ними кто-то придёт. Как правило, никто не приходит. Тела сбрасывают в общую могилу. Этим занимаются монахи. Они ходят здесь, песни поют, молитвы читают. Только кому нужны молитвы? Богу нет дела до этих людей. И есть ли он?

Рэн искоса посмотрел на лорда Айвиля:

– Вы сочувствуете преступникам? Или мне показалось?

– Вам показалось.

Сквозь нескончаемый гомон и плач пробился голос:

– Помогите мне, пожалуйста! Миледи! Прошу вас! Я ни в чём не виноват!

Рэн оглянулся на мать. Она ехала между командиром отряда рыцарей и знаменосцем и, сжимая на груди полы плаща, смотрела перед собой.

– Ваша светлость! Не оставляйте меня здесь! Герцогиня Хилд, вернитесь!

Преступник определённо разбирался в символике знатных домов. Не желая ввязываться в неприятную историю, Рэн послал коня рысью. За спиной забряцали доспехи рыцарей, зазвенели кольчуги наёмников.

– Миледи! Пожалуйста!.. Белая кость. Кровь. Пурпурная кровь!

Сзади вдруг всё затихло. Рэн обернулся. Преградив отряду дорогу, Лейза всматривалась в кишащую людьми равнину.

– Я здесь! Здесь! – долетел крик. – Белая кость! Пурпурная кровь! Золотые крылья! Я здесь!

Лейза направила лошадь вниз.

– Миледи! – воскликнул Айвиль и ринулся к ней. – Это опасно! Стойте! Склоны размыло.

Выродок, отвечающий за безопасность матери герцога, схватил кобылу под уздцы и вынудил её остановиться. Лейза спешилась. Приподнимая подол платья, спотыкаясь и оскальзываясь, пошла на зов незнакомца.

– Я здесь! Миледи! Спасибо тебе, Господи! Я здесь!

– Мама! – крикнул Рэн и послал коня наискосок по склону.

Айвиль подоспел первым. Спрыгнув с коня, схватил Лейзу под руку как раз в тот миг, когда она чуть не упала.

– Что ты делаешь? – Рэн выбрался из седла и, готовый взорваться от злости, вцепился в другую руку матери. – Что! Ты! Делаешь!

Она посмотрела полубезумным взглядом:

– Найди его.

– Кого?

– Того, кто кричал.

– Сейчас найдём, миледи, – пообещал Айвиль. Дал знак своим людям и, продолжая держать Лейзу под локоть, повёл её по косогору.

Их и Рэна окружили рыцари и наёмники. К ним присоединились Выродки-надзиратели. Откуда-то появился факел. На вершине холма не чувствовалось зловоние грязных тел и испражнений: ветер дул в другую сторону. А здесь, внизу, смрад выедал глаза и застревал в глотке.

– Я допустил досадную ошибку, миледи, – проговорил Айвиль, прижимая перчатку к носу. – Разрешите мне её исправить.

Лейза была настолько взволнована, что не стала уточнять, о какой ошибке идёт речь, и просто кивнула.

Айвиль обратился к Выродку-телохранителю:

– Я разрешаю тебе в случае опасности притрагиваться к госпоже.

Справа прозвучало:

– Я тут! Тут! Белая кость!

– Выпустите моего отца, – послышалось слева. – Его оклеветали.

– Здесь мой сыночек, – раздался женский голос. – Ему всего пятнадцать. Спасите его!

Со всех сторон понеслось: «Он уже не может говорить… Она кашляет кровью… Отдайте мне брата…»

Взвизгнула сталь клинков. Серый воздух рассекли хлысты. Кто-то взвыл от боли, однако люди не расступались. Надзиратели пустили коней по кругу, в центре которого находились Лейза, Рэн и Айвиль. Нищая, оборванная толпа с криками и стонами отхлынула к краю поля.

– Сюда! Он здесь! – позвал наёмник.

Лейза хотела подойти к столбу поближе. Увидев блестящую в свете факела кучу дерьма под клеткой, остановилась и запрокинула голову.

– Повтори, что ты сказал, – велела она, глядя на вцепившиеся в прутья грязные руки.

Узник проговорил сквозь рыдания:

– Белая кость, пурпурная кровь, золотые крылья.

– Где ты это слышал?

– Вытащите меня отсюда, я вам всё расскажу.

– Спрашиваю последний раз. – В голосе Лейзы звучали металлические нотки. – Где ты это слышал?

Клетка заходила ходуном.

– Пожалуйста! Я умираю! Пожалуйста!

– Уходим, – произнесла Лейза и пошла прочь.

– Королева Эльва… Это она говорила.

Лейза застыла на месте и уставилась себе под ноги.

– Эти слова из стихотворения, – вымолвил заключённый, задыхаясь. – Королева иногда читала его вслух, а потом повторяла: «Белая кость, пурпурная кровь, золотые крылья». И плакала.

– Что это значит? – тихо спросил Рэн.

– Стихотворение твоего отца, – ответила Лейза и вернулась к клетке. – Ты был лично знаком с королевой?

– Я… лично… да. Очень лично и очень… близко.

Придя в замешательство, Рэн прочистил горло. До Дизарны доходили слухи о распущенности королевы. В то, что старуху облизывают мальчики, верилось с трудом. Оказывается, это правда.

– Она мне подарила сапоги. И камзол с соболиным воротником. И кинжал. Ещё подарила серебряный кубок. И бархатный жакет. У меня всё забрали. Сказали, что я это украл, и посадили сюда.

Лейза предприняла последнюю попытку уличить юношу во лжи:

– Это стихотворение она прочла в книге?

– Нет. Оно написано на листочке. Королева хранила его в тайнике.

– Где?

– Я и так много сказал, – донеслось из клетки. – Вытащите меня. Вы обещали!

Лейза посмотрела на Айвиля. Тот отрицательно покачал головой. Лейза приподнялась на носки, положила руки ему на плечи и прошептала, касаясь губами его уха:

– Он мне нужен. В долгу не останусь.

– Вы его получите, – заверил Айвиль. – Но не сейчас.

Лейза развернулась и направилась к холму.

– Это нечестно! – крикнул юноша, тряся клетку. – Вы мне обещали! Это нечестно! Ваша светлость! Миледи! Вернитесь!

Путники взошли на гребень холма, поднялись в сёдла и продолжили путь.

Стемнело. Поле Живых Мертвецов осталось позади. К дороге вплотную подступил лес. Выродки зажгли факелы. Рэн ехал рядом с матерью, тайком бросая на неё взгляды. Она никогда не говорила о тяге отца к сочинительству. Молчала и сейчас. Почему какое-то стихотворение взволновало её настолько, что она забыла об осторожности? Ведь на том поле собрались люди отнюдь не довольные своей жизнью. Воины искрошили бы их в куски. Напрасные и невинные жертвы сейчас никому не нужны.

– Прошение о помиловании, – проговорил Айвиль, держась возле Лейзы.

Она кивнула и обратилась к Рэну:

– Когда твоего отца заточили в Башню Изменников, ему разрешили написать прошение о помиловании. Он написал стихотворение.

– Его зачитали на суде, – добавил Айвиль.

– Меня на суд не пустили, – продолжила Лейза. – Я находилась под домашним арестом. Мне потом рассказали, что в прошении говорилось о белой кости, пурпурной крови и золотых крыльях.

– Не прошение, а угроза, – тихо заметил Айвиль. – Во всяком случае, так показалось мне и моему отцу.

Лейза со стоном выдохнула:

– Я просила отдать мне стихотворение. Хотела сохранить как память. А мне сказали, что его выбросили. Получается, обманули.

– Если эта бумага сохранилась, вы её получите, – пообещал Айвиль и натянул поводья. – Миледи! Стойте на месте!

Путь загораживала телега. Впряжённая в неё лошадь дрожала так сильно, что оглобли ходили ходуном. На дороге лежали, утопая в грязи, тела. Вокруг валялись тряпки, втоптанные в чёрное месиво. Видимо, люди ехали на поле Живых Мертвецов, а их ограбили и убили.

Рэн спрыгнул с коня, забрал у Выродка факел и склонился над молодой женщиной. Бледное лицо и застывшие глаза, устремлённые в небо. Горло перерезано, одежда залита кровью. В пяти шагах от неё лежала маленькая девочка, уткнувшись лицом в землю. Ей воткнули нож в спину. Нож забрали; о ширине клинка подсказал разрез на стёганой кофте. Рэн присмотрелся к следам. Девочка умерла не сразу, барахталась и ползла к матери. Из-под телеги торчали босые мужицкие ноги. Рядом стояли сапоги и валялись продырявленные башмаки.

Рэн выпрямил спину и заметил мешок, кем-то оброненный между кустами.

– Они не успели далеко уйти. Найдите их!

Сотня Выродков ринулась в лес, и всё вокруг наполнилось звуками: кони всхрапывали, кольчуги звенели, ветки трещали.

Чувствуя на себе взгляды Айвиля и Лейзы, Рэн всматривался в темноту. Если бы горы находились рядом, он бы попросил горных духов обратиться в камни и преградить убийцам дорогу. Но вокруг только грязь, лес и небо.

Шум отдалился и стал еле слышен.

– Довезём их до ближайшей деревни, – проговорил Рэн. – Крестьяне о них позаботятся.

Рыцари уложили тела на телегу, укрыли рогожей и развернули лошадь. Наблюдая за ними, Рэн думал о человеке, который сидит сейчас в клетке и шарит глазами по толпе, выискивая своих родных. Он умрёт от холода, голода и жажды, уверенный, что его бросили. Похоронили заживо.

Теперь шум приближался. Выродки выехали на дорогу и швырнули к ногам Рэна двоих мужиков, одетых в гамбезоны. Один босой: башмаки снял, а натянуть сапоги не успел.

Не пытаясь подняться, мужики озирались и скалились как волки. Одичавшие взгляды, кудлатые бороды, всклокоченные волосы.

Рыцари рывком поставили их перед Рэном на колени.

– Милорд, смилуйтесь, – промямлил тот, что помоложе. – Как перед богом клянусь, никого и пальцем больше не трону.

Рэн вытащил из ножен меч. Лейза отвернулась. Айвиль свёл брови.

Мужики протянули к Рэну руки, поползли к нему:

– Помилуйте нас… Помилуйте…

Других слов они явно не знали.

Рэн снёс молодому убийце голову одним верным ударом. Следуя за движением меча, волчком крутанулся вокруг себя и срубил голову второму мужику. Тот даже не успел понять, что происходит, – умолк, не закончив фразу.

– Можно было отвести их в деревню, – произнёс Айвиль, с задумчивым видом почёсывая щетину на подбородке. – Там бы их судили и отправили на поле Мертвецов.

– По-вашему, они не совершили ничего ужасного? – спросил Рэн, ожидая, когда эсквайр вытрет клинок. – Казнить вроде бы не за что, и отпускать нельзя? Вы говорили, что только таких запирают в клетку.

– Крестьяне убили других крестьян – за такое не рубят головы. Повторю: мне не нравится всё, что касается церковного суда. Но в данном случае клетка – справедливое наказание.

Рэн кивком указал на обезглавленные трупы:

– Я их помиловал. – Вложил меч в ножны и, держась за луку седла, запрыгнул на коня.

~ 12 ~

Янара сунула Люте в руки скомканную нижнюю рубаху:

– Спрячь. Постираешь ночью, чтобы никто не видел.

Старуха кивнула:

– Никто не увидит, миледи. Не волнуйтесь.

Закрыв за ней дверь, Янара посмотрела на вторую служанку, суетящуюся возле кровати.

Люта и Лита – сёстры-близняшки – жили в замке с рождения. Прислуживали отцу герцогини, потом герцогине, матери Холафа. Последние три года скрашивали одиночество Янары. Вместе с ней вышивали и шили, тайком приносили книги из библиотеки и слушали раскрыв рты, как она читает. Обрабатывали на её спине раны после порки. Плакали, когда хотелось плакать ей, и пели, когда Мэриты отлучались из крепости.

Наблюдая, как Лита замывает пятно крови на матрасе, Янара подавила тяжёлый вздох. Глупая затея… Глупая и опасная! Если не сейчас, то через три-четыре месяца Холаф и его отец узнают, что она водила их за нос. Какое наказание ожидает её за ложь? Разденут донага и будут хлестать плетью, пока она не потеряет сознание. Потом сбросят в темницу, расположенную под угловой башней. Так поступили со старостой одной из деревень, когда его уличили в обмане. В чём заключался его обман, никто не знал. Господа не посвящали слуг в подробности. Просто собрали во дворе обитателей замка и предупредили, что всякого, кто опустится до лжи, ждёт такая же участь. Люта и Лита догадались, что задумала Янара, и всё равно решили ей помочь.

Вдалеке взревел боевой рог. Послышалось бренчание цепей. Стражники опускают подъёмный мост… Янара в ужасе приникла ухом к пергаменту, закрывающему оконный проём. Неужели едет Холаф? О господи! Хоть бы не он! Холаф пренебрегал многими правилами, не отличался чистоплотностью и брал жену, когда хотел. Его вряд ли остановит ложь о беременности. Тут-то всё и раскроется.

– Иди на лестницу, – велела Янара старухе. – Если господин надумает прийти ко мне, скажи ему…

Лита вытерла мыльные руки о передник, заправила под чепец седые космы и уставилась на хозяйку, ожидая окончания приказа.

Янара провела ладонью по лицу, не в силах сдерживать дрожь в пальцах:

– Беги на кухню и принеси нож.

Накинув одеяло на матрас, Лита ногой затолкала ушат с водой под кровать и с понурым видом удалилась.

Обхватив себя за плечи, Янара принялась мерить шагами опочивальню. В монастыре ей говорили: «Будь покорной мужу». Она покорялась. «Будь верной». Даже в самые мрачные дни она не помышляла о другом мужчине. «Люби и почитай». А вот с этим не сложилось. Невозможно любить и уважать человека, который превращает тебя в грязное и ничтожное существо. Убить мужа и свёкра не получится. Злости хватит. Сил и умения – нет. Но уйти из этой жизни с достоинством она найдёт в себе силы. И пусть Бог осуждает такие поступки, пусть люди сочтут её грешницей, она не станет исполнять желания подонков и с того света, из преисподней, призовёт их к ответу.

На крепость обрушилась какофония звуков: стук и скрип, унылый цокот копыт и лязг металла. Янара вновь приникла ухом к пергаменту. Ни залихватского свиста, каким обычно отмечал Холаф своё возвращение домой. Ни смеха рыцарей, предвкушающих трапезу. Мэрит-старший не щёлкает плетью, поторапливая конюхов и слуг.

– Миледи…

Янара обернулась. Ей хватило одного взгляда на стоящих у порога служанок, чтобы понять: Бог внял её мольбам.

Надевая на ходу накидку из овечьей шерсти, Янара выскочила из комнаты. По привычке побежала на смотровую площадку. На полпути развернулась – сверху она увидит всё, но ничего не услышит. Спотыкаясь и подгоняя идущих впереди старух, спустилась по винтовой лестнице. Перед тем как выйти из башни, натянула на лоб капюшон и глубоко вздохнула.

Ступив на деревянную лестницу, ведущую во двор, Янара оцепенела. Лита и Люта заставили её пригнуться и закрыли собой. Троица, облачённая в бесформенную серую одежду, слилась с серой стеной и не привлекла к себе внимания.

Янара смотрела поверх сомкнутых плеч старух и никак не могла собраться с мыслями. Она провела в затворничестве три года и сейчас чувствовала себя птицей, которая разучилась летать. С высоты смотровой площадки крепость выглядела игрушечной, и лишь близость к облакам доказывала обратное – маленькое сооружение не дотянулась бы до небес. Теперь крепостные стены казались Янаре неприступными скалами. Столпившиеся на галерее стражники походили на чучела, будто их подняли на стену и не успели расставить между зубцами. Соседние башни злобно щурились окнами-щелями. Ворота открыты, за ними виднелся мост, а чуть дальше – дорога.

Чтобы вырваться на волю, надо пробежать мимо слуг, замерших возле хозяйственных построек, мимо рыцарей, восседающих в сёдлах. А главное, надо пересечь двор, посреди которого на повозке лежал труп, прикрытый суконным одеялом. Лошадь, впряжённая в телегу, прядала ушами и косилась на людей.

Мэрит-старший стоял на крыльце кухни, глядел на одеяло, повторяющее изгибы тела, и убеждал себя, что сын устроил спектакль, а рыцари ждут не дождутся, когда герцог даст им знак поднять отца на смех.

Сантар, держась обеими руками за борт телеги, повторял как заведённый:

– Он схватился за сердце и упал… Он схватился за сердце…

– Мой сын никогда не болел, – растерянно вымолвил Мэрит-старший.

– Он схватился за сердце и упал! – Сантар уронил голову на грудь и подавился рыданиями. – Я поворачиваюсь, а он на коленях… Губы синие, лицо белое. А потом раз, и лбом в землю.

– Хватит наматывать сопли на кулак! – Мэрит-старший наконец-то нашёл в себе силы сойти с крыльца. Как и Сантар, вцепился в повозку. – Его кто-то осматривал?

– Лекари. Три. Или четыре. Я запутался.

– Что сказали?

– Сердечный приступ. – Сантар вытер нос ладонью – Один хотел его разрезать. Я запретил. Резать или нет, решаете вы, а не я.

Мэрит-старший откинул одеяло с мертвеца, оглядел одежду:

– Крови нет?

– Нигде, – покачал головой Сантар. – Ни капли. Только синяк под левой подмышкой. Мы застряли в толчее, могли нечаянно ударить. Не от синяка же он умер.

– Его убили.

– Я тоже так думаю, – поддакнул Сантар. – Но как?

– Неважно как. – Мэрит-старший стиснул плечо Холафа и повернулся к рыцарям. – Я знаю, кто виновен в смерти моего сына. Лой Лагмер и Рэн Хилд! Ваш долг перед сюзереном обязывает вас собрать под нашим штандартом войско и отомстить за господина.

Один из рыцарей спешился. Сорвал с себя зелёную тунику с изображением двухголового волка и бросил на телегу. Выдернув из шлема зелёное перо, вложил мертвецу в руку.

– Что это значит? – нахмурился Сантар.

– Смерть герцога освободила меня от клятвы верности.

Мэрит-старший побагровел от гнева:

– Дрянь! Да как ты смеешь… – И захлебнулся словами, увидев, как рыцари друг за другом спешиваются, избавляются от символики великого дома Мэритов и вновь садятся на коней.

Выхватив меч из ножен племянника, Мэрит двинулся на вассалов сына:

– Я выпотрошу всех до одного и станцую на ваших кишках. Ну что? Кто первый?

Сантар вцепился в его рукав и произнёс, вмиг охрипнув:

– Не горячитесь, дядя.

Он ехал с этими людьми почти неделю, пил с ними, ел, грелся у костра и спал бок о бок. Их молчание он расценил как размышления о мести. И до сих пор не верил, что они, не сговариваясь, решили предать.

– Думаю, доблестные воины желают принести клятву верности новому сюзерену – вам, дядя.

– Не желают, – откликнулся рыцарь, придерживая гарцующего коня. – Вы не нуждаетесь в нашей защите, лорд Мэрит. Что нам защищать? Вашу жизнь? Такого уговора с герцогом Мэритом не было. А кроме жизни, у вас ничего нет. Этот замок принадлежал вашей супруге, хранительнице титула. Потом он перешёл к вашему сыну, а он не оставил наследника. Значит, этот замок и феод ничейные.

– У герцога Мэрита есть жена, – вставил Сантар. – Возможно, она носит под сердцем ребёнка.

Рыцарь пропустил замечание мимо ушей и продолжил:

– Вашу судьбу будет решать Знатное Собрание или король. Сомневаюсь, что вам позволят хозяйничать в чужих владениях.

– Мой сын вытащил вас из навозной кучи и посвятил в рыцари! – проговорил Мэрит, задыхаясь от злости. – Вы живёте на моей земле и кормитесь плодами трудов моих крестьян!

– Земля и крестьяне не ваши. Они принадлежали вашей супруге. После её смерти…

– Вон! Грязные шакалы! Вон! – заорал Мэрит, потрясая мечом. Озираясь по сторонам, вызверился на слуг и стражников: – Чего уставились, гниды? Давно плетей не пробовали?

Дождался, когда всадники выедут за ворота. Приказал поднять мост и с обречённым видом уставился на племянника:

– Они правы. Мы лишимся всего.

Сантар набычился. Его родной старший брат получил в наследство земли и замок отца и стал лордом. А ему, четвёртому сыну, пришлось присосаться к дяде и двоюродному брату. Холаф возвёл Сантара в рыцари, сделал своим знаменосцем, выделил покои в одной из башен крепости. На горизонте маячило место возле трона. Будущее рисовалось безбедным и беззаботным. Теперь же Сантар чувствовал себя обманутым.

– Ты или я? – спросил Мэрит тихо.

– Вдвоём, – прошептал Сантар. – Так хотел Холаф.

Янара не слышала, о чём они говорят. В ушах звучали слова рыцаря: «Холаф не оставил наследника». Она не разбиралась в правилах наследования, в монастыре этому не учили. Внутренний голос услужливо подсказал: будь она беременна, замок остался бы в руках свёкра.

Мэрит-старший и Сантар повернулись к господской башне в тот миг, когда Янара влетела внутрь. Вместе со старухами она попыталась запереть дверь на засов. Не сумев сдвинуть его с места, побежала вверх по лестнице, путаясь в подоле платья, падая и сбивая колени о края ступеней. Снизу донеслись гулкие шаги.

Первая мысль: спрыгнуть со смотровой площадки. Следом мелькнула другая…

Переступив порог опочивальни, Янара глотнула из кувшина воды, рухнула на четвереньки, заложила два пальца в рот и опорожнила желудок.

Люта протянула ей полотенце и посмотрела на вошедших в комнату Мэрита и Сантара:

– Прошу вас уйти. Миледи нездоровится.

– Что с ней? – спросил Сантар, с брезгливым видом наблюдая, как Лита елозит тряпкой по полу. – Отравилась?

– Я в тягости, – просипела Янара и не сдержала рвотный спазм, в этот раз вызванный страхом.

Мужчины переглянулись и молча ушли.

~ 13 ~

В передней комнате выстроилась челядь.

– Поправь рубаху, – тихо говорил камердинер, бегая взглядом по слугам. – Не выпячивай грудь… пригладь волосы…

Великий лорд Айвиль прошёл по живому коридору и ступил в гостиную. Камердинер указал на розовощёкого юнца, прячущего за спиной тряпку, и вместе с ним поспешил за хозяином.

Киаран бросил перевязь с ножнами на стол. Не снимая плаща, сел в придвинутое к камину кресло. Слуга протёр заляпанные грязью сапоги господина и шмыгнул за дверь. Камердинер подкинул дров в очаг и замер у порога, ожидая приказов.

Вытянув ноги к огню, Киаран закрыл глаза. Хилды отклонили его приглашение и со своими людьми остановились на ночлег в заброшенном монастыре. Удобств там, разумеется, нет: полы и лестницы прогнили, мебель растрескалась, гобелены истлели, по кельям гуляют пронизывающие сквозняки. Киаран мог проявить настойчивость, однако не стал этого делать. Он не хотел знакомить Хилдов со своей семьёй, не хотел, чтобы они бродили по Ночному замку, из бойниц и окон которого открывался вид на разросшееся логово Стаи с конюшнями, кузнями и казармами. И вообще, Киарана злила неопределённость.

Рэн всю дорогу молчал, молчал и Киаран. На лестнице послушания великий лорд стоит ниже герцога и не вправе требовать объяснений, тем более что он, хозяин наёмников, сам навязал Хилдам своё общество. Но! Слепо идёт за пастухом только стадо. Стая всегда знает, куда её направляет вожак. Киаран впервые в жизни не чувствовал себя вожаком.

Герцог Рэн Хилд… Клубок противоречий. В нём удивительным образом соединились обидчивый мальчик, наивный юноша и умудрённый опытом муж. Он совершенно не подготовлен к тому, что его ожидает в будущем, не имеет понятия, на что способны зарвавшиеся дворяне, но ведёт себя так, словно знает всё и готов ко всему. Делает вид, что самостоятельно принимает решения, хотя следует советам матери. Он излишне самоуверен, считает, что справится без чьей-либо помощи, и тут же принимает помощь от человека, которого видит впервые. На ходу меняет планы: то он торопится в Фамаль, то едет в другую сторону от столицы. А когда Рэн двинулся по дороге, ведущей в Ночной замок, на Киарана нашла оторопь. Только король является в гости без приглашения! Пришлось пригласить, чтобы напомнить герцогу о правилах приличия. К счастью, Рэну хватило ума не обременять хозяина и остановиться в монастыре.

И в то же время он обладал притягательной, покоряющей силой. Черноволосый, черноглазый. Строгое лицо, прямой взгляд, несгибаемая спина и, скорее всего, несгибаемая воля, как у его покойного отца. Суждения о человеке, как о трёхголосом чуде, отпечатались в памяти Киарана, как тавро на груди боевого коня. Мастерство герцога сносить головы произвело неизгладимое впечатление – не всякий палач справляется с этой задачей с первой попытки. Умение Рэна без слов и картинных поз напоминать о своей королевской крови наталкивало на мысль: герцог Хилд полон сюрпризов и ещё не раз сумеет удивить.

…Скинув плащ, Киаран велел камердинеру принести вина и вскоре уже потягивал из серебряного кубка напиток цвета восходящего солнца.

– Милорд, – прозвучал ломкий голос.

Не оборачиваясь, Киаран жестом позволил сыну подойти.

Гилан обошёл кресло и встал перед отцом:

– Рад видеть вас в добром здравии, милорд.

Глядя на сына, Киаран мысленно взъерошил его тёмно-каштановые волосы. Так же мысленно, убирая руку с затылка, щёлкнул пальцами по уху и обозначил шутливый удар кулаком под дых. Представил, как Гилан со смехом сгибается, и улыбнулся – опять-таки мысленно. В свои двенадцать сын считал себя мужчиной и обижался, когда к нему относились как к ребёнку.

– Как дела, Гилан?

Сын одёрнул замшевую куртку, отороченную мехом куницы. Привычным движением поправил ремень с кожаным чехлом, из которого торчала рукоять кинжала.

– Я наконец-то научил Упрямца сносить копытами изгородь.

– Хорошая новость, – кивнул Киаран. – Осталось научить его не бояться огня.

– Научим, – сказал Гилан без тени сомнения в голосе. – Пока вы отсутствовали, я принял в Стаю семь отказников.

– Неплохо.

– Один умер.

Киаран отхлебнул из кубка. Осенью и зимой ненадобных младенцев всегда было больше и умирали они чаще. Отказники обречены на смерть с рождения, и какая разница, где и когда они умрут: в лесу, выброшенные своими матерями, в логове Стаи или на поле боя.

– Вернулась Игла, – сообщил Гилан. – Задание заказчика выполнено.

Киаран взболтнул вино в кубке. Значит, Холаф Мэрит отправился к праотцам… Жаль, что с помощью иглы, обмазанной парализующим ядом, нельзя избавиться от всех соперников герцога Хилда. Одинаковые смерти – остановка сердца без каких-либо причин – вызовут ненужные подозрения.

– Утром я уезжаю, – сказал Киаран. – Ты снова остаёшься за старшего.

Тихо скрипнула дверь, послышались мягкие шаги и шуршание юбок. На плечи Киарана невесомо легли изящные руки.

Гилан метнул недовольный взгляд на мать. Ему не нравилось, когда она входила без стука, хотя никогда не говорил ей об этом. Мать должна понять сама, что сын вырос.

– Иди спать, Гилан, – прозвучал голос Ифы. – Уже слишком поздно.

– Берегите себя, милорд, – молвил он. – Я не хочу раньше времени становиться лордом. – И, отвесив поклон, удалился.

Киаран допил вино. Запрокинув голову, посмотрел на жену. Видя чету Айвилей впервые, люди думали, что перед ними брат и сестра. Киаран и Ифа действительно походили друг на друга внешне, как две горошины из одного стручка. Единственное отличие – возраст: Киарану тридцать девять, Ифа на десять лет моложе.

Супруга улыбнулась. Провела ладонью по его волосам, пропуская между пальцами пряди:

– Ты голоден?

– Нет.

– Устал?

– Немного.

Ифа наклонилась и поцеловала Киарана в лоб:

– Идём, я тебя помою.

В купальне было жарко. В очаге трещали дрова. Пахло смолой. Поглаживая бортики мраморной ванны, Киаран смотрел на оранжевое пламя. Прижимаясь спиной к его груди, Ифа набирала в пригоршню воду и выливала тонкой струйкой:

– Она красивая?

Вынырнув из раздумий, Киаран перевёл взгляд на влажно поблёскивающее тело жены:

– Кто?

– Лейза Хилд.

Киаран обнял Ифу сзади, стал мять её груди в ладонях:

– Ты ревнуешь?

– Она просила встретить их. Ты встретил. На этом твоя миссия окончена. Почему же ты снова уезжаешь?

– Герцог предложил мне хорошую должность.

– Тебе нужна эта должность?

– Мне – нет, – солгал Киаран.

– Я тоже так подумала. Поэтому решила, что тебе нужна не должность, а Лейза.

– Я всю жизнь занимаюсь одним и тем же. Мне стало скучно. Хочу попробовать что-то новое.

Ифа положила затылок ему на плечо:

– Мы будем редко видеться.

Киаран прильнул губами к гибкой шее:

– Разлука всегда шла нам на пользу.

– Какая она? – не успокаивалась Ифа.

Перед внутренним взором возникла обаятельная женщина с утончёнными манерами и настойчивым характером. Киаран с удовлетворением отметил, что лёгкая нервозность не перетекла в его пальцы, и они сжимают соски супруги с той же силой, как и секунду назад.

– Честно? Не знаю. Я с ней почти не разговаривал.

– Какие у неё глаза?

– Я не рассматривал.

– Какой у неё голос?

– Хриплый… К чему эти вопросы? Она старше меня на три года. У неё взрослый сын. А у меня молодая жена, трое детей…

Ифа скорчила рожицу:

– И армия бастардов. – Она всегда придавала себе шутливый вид, когда речь заходила о чём-то болезненном для неё, неприятном.

– Ни одного, – опять солгал Киаран.

Почти два десятка – если быть честным. Все они – в Стае, считают себя Выродками и не догадываются, кто их отец. Их матери не шлюхи и не первые встречные, отважившиеся на пикантное приключение с лордом. Они провидицы и ведьмы. Киаран пытался таким образом вернуть своему роду утерянные способности, какими обладал родоначальник Айвилей. Но, наблюдая за подрастающими бастардами, с горечью думал: впустую выброшенное семя. Либо эти ведьмы были ведьмами только на словах, либо истории о даре предка – чистой воды ложь. Либо нужна женщина со схожим даром.

Когда отец говорил ему: «Подожди, вот приедет Лейза Хилд с сыном…» – Киаран представлял этакую дурнушку, на которую за двадцать лет никто не позарился. Убеждал себя, что обольстить истосковавшуюся по мужской ласке вдову не составит труда, как не составит труда уговорить её зачать и родить от него ребёнка.

И вот приехала Лейза Хилд… Дьяволица в образе благочестивой девы. Рядом с ней Киаран испытывал странное напряжение, звучащее как натянутая струна в ответ на её голос. Лейза касалась его взглядом, и он вздрагивал, словно неопытный юнец – от дразнящих прикосновений блудницы. Они одной породы! Внешне они совершенно разные, как день и ночь. По внутреннему содержанию – две капли воды. А в капле столько же тайн, сколько в целом океане.

Киаран чувствовал, как наследственный дар, загнанный в клетку его сознания, клокочет и пытается прорваться наружу – навстречу родственному дару. Догадывался, что Лейза испытывает те же чувства, что и он. И Киарана охватывал страх: эта женщина не позволит ему воскресить утерянные способности, не позволит дому Айвилей возвыситься над домом Хилдов. Она до конца сохранит верность своему сыну – человеку без таинственного дара, без невероятных способностей, без желания их заполучить. Рэн Хилд отличался от других смертных только тем, что в нём течёт королевская кровь. Лейза будет стоять на защите этой крови.

Ифа положила руку Киарану на низ живота. Помедлив, заглянула ему в лицо:

– О ком ты думаешь?

– О тебе.

Она сделала вид, что поверила. Уселась мужу на ноги, обхватила возбуждённый член ладонью и ввела в свою разомлевшую плоть.

~ 14 ~

Небесная Стая летела через лес. Прошедшая ночь выдалась холодной, по-настоящему зимней, грязь подмёрзла и теперь хрустела под копытами лошадей. С серого неба сыпал первый снег, блестящий, колючий, похожий на измельчённый лёд. Ветер шумел в гуще облысевших кустарников, терзал кроны деревьев, срывая последнюю листву.

Теперь уже не двести наёмников, а целых пять сотен торопились в заброшенный монастырь, чтобы объединиться с людьми герцога Хилда и продолжить путь в столицу. Мечники, они же лучники, ехали верхом. Подростки, одетые, как и взрослые воины, в шерсть, кожу и кольчуги, бежали, держась за стремена. Ноги мальчишек почти не касались земли, совершая гигантские летящие шаги. У каждого за спиной запасные колчаны со стрелами и щиты с чеканкой в виде перевёрнутого дерева.

Следуя в авангарде отряда, Киаран Айвиль только успевал отклоняться от веток, норовящих вспороть кожу на лице или сорвать с головы меховой берет, украшенный брошью с крупным коричневым бриллиантом. На шее звякала тяжёлая цепь, на груди подпрыгивал медальон с изображением стрел: смыкаясь оперением, они подобно лучам, исходящим из одной точки, образовывали круг.

Киаран не просто так увеличил численность отряда. Он всю ночь размышлял, пытаясь уловить ход мыслей герцога Хилда и угадать его дальнейшие действия. Вне всякого сомнения, герцог понял, что Знатное Собрание постарается удержать власть в своих руках, а значит, трон придётся брать силой. Поэтому не захотел ехать в столицу с неиспытанным войском. Скорее всего, Рэн Хилд надумал проверить Выродков в деле.

Для спонтанного сражения лучшего места, чем периферия, не найти. Здесь царит разгул порочных страстей, вседозволенности и безнаказанности. У провинциальных лордов собственные законы и своё понимание благородства и чести. Каждый богатеет и развлекается как может. Одни погрязли в междоусобицах. Другие прикармливают отряды бандитов, чтобы те грабили обозы, брали путников в плен и требовали от родственников выкуп. Кроме этого, к югу от Ночного замка проживает немало сторонников герцога Холафа Мэрита: нечистых на руку, самоуверенных и хамоватых.

Направляясь с отрядом к месту сбора, Киаран нервничал. Согласится ли Рэн оставить мать в монастыре? Бросит ли всё, что ухудшит манёвренность войска: слуг, рабочих лошадей, поклажу и провизию? Ломоть хлеба, кусок мяса и кружку эля всегда можно найти в харчевнях, растыканных вдоль дорог, или в деревнях, которые захватят Выродки, стоит им только приказать.

Выехав на опушку леса, Киаран придержал коня. В низине тёмным пятном вытянулось Немое озеро. На берегу, в окружении раскидистых ив, возвышался монастырь. Отсюда, с пригорка, виднелись окна-глазницы, закрытые ставнями; из щелей просачивался свет. Возле полуразрушенной конюшни сновали эсквайры и слуги. Ветер рвал оранжевое пламя факелов в лохмотья.

Вдоль кромки воды брели люди. Хмурый рассвет, однообразный фон ивовых зарослей и непогода мешали их распознать. Один отличался телосложением и походкой. Выродок-телохранитель? Значит, среди них Лейза. И похоже, это она ступила на причал и в нерешительности замерла. Её плащ под напором ветра превратился в расправленные крылья. Казалось, ещё миг, и она вознесётся к небу и оттуда, с высоты, вместе с крупицами льда рухнет в холодные воды.

Отправив отряд к монастырю, Киаран наклонился вперёд и пригляделся к идущей по причалу женщине. Это точно Лейза! Для тревоги не было причин: рядом с ней шёл Выродок. Но напряжение, не дающее Киарану покоя уже несколько дней, передалось жеребцу – он сорвался с места в галоп.

Возле непрочного на вид деревянного сооружения топтались слуги. Постукивая башмаком о башмак и колотя себя по плечам, равнодушно наблюдали, как Киаран спешивается. Служить чужому господину они явно не желали: не поклонились, не подскочили, чтобы взять коня под уздцы. Кичливый горный народец… Местные порядки быстро сотрут с них налёт гордыни.

Подойдя к пристани, Киаран надавил ногой на тесину, проверяя на прочность. Выдержит ли древняя постройка троих? Доска под сапогом слегка прогнулась.

Осторожно ступая, он приблизился к матери герцога. Телохранитель уступил господину своё место и оставил их одних.

– Что вы здесь делаете, миледи?

– Гуляю, – ответила Лейза, напрасно всматриваясь в поверхность озера; своего отражения она не увидит.

– В такую погоду?

– Не могу вспомнить, в Шамидане всегда так рано приходит зима?

– До зимы больше месяца.

– Я говорю не о календаре.

– Я понял, – улыбнулся Киаран. – Прошлая зима тоже началась раньше срока. Идёмте, миледи. Тут холодно.

– Я привыкла к холодам и снегу. Мы с Рэном часто ходили в горы, там зима длится круглый год. В самой Дизарне лето прохладное, туманное, зима снежная и тихая-тихая. Мне надо заново привыкать к ветру.

Внезапно ветер утих, будто кто-то установил заслон. Киаран удивлённо завертел головой, вслушиваясь в тишину. От конюшни донёсся скрип несмазанных петель, послышалось лошадиное ржание, и вновь воцарилась тишина, будто монастырь опустел.

Лейза поправила на голове капюшон и повернулась к Киарану:

– Это место меня завораживает. Есть в нём что-то колдовское.

– Меня тоже завораживает, – сказал он, бесцеремонно разглядывая её губы; должно быть, горячие как огонь, раз кристаллики льда тают, едва их коснувшись. – Рассвет, снег, тишина… Рядом красивая женщина.

На губах заиграла лёгкая улыбка.

– Цвет вашего рода?

Киаран с усилием моргнул и посмотрел Лейзе в глаза:

– Что?

Она указала на брошь, приколотую к его берету:

– Коричневый алмаз.

– Да, цвет дома Айвилей.

Лейза взяла в ладонь его медальон:

– Что означают эти стрелы?

Киаран пожал плечами:

– Не знаю. Герб рода придумал родоначальник.

Надо ли ей знать, что это оберег? Он обладает колдовской способностью оберегать хозяина не только от бедствий, но и от воздействия чар.

– Я слышала, он был колдуном.

– Я тоже слышал. – Стянув с руки перчатку, Киаран сжал в кулаке медальон вместе с холодными пальцами Лейзы. – Вы замёрзли, миледи.

– Ничуть, – вымолвила она и, мягко высвободив пальцы, вновь устремила взгляд на поверхность воды.

Киаран подставил ладонь под снежную крошку, пытаясь вспомнить, о чём хотел поговорить с Лейзой. Из глубин памяти почему-то всплывали истории о собственном далёком предке. Он якобы мог находиться в двух местах одновременно. Обладал способностью проникать в чужие сны, умудрялся убедить спящего человека, что тот умер, и человек, не просыпаясь, умирал на самом деле. Предок делал невообразимые вещи, а своим потомкам, по неизвестной причине, передал всего лишь умение проводить ритуал с отказниками. Айвили смирились с потерей дара. Из века в век тренировали наёмников, богатели и с гордостью рассказывали своим детям о знаменитом прародителе.

Киаран и его отец считали эти истории выдумкой – до тех пор, пока накануне казни не умер великий лорд Лавери Хилд, осуждённый за подделку завещания короля Осула. Причину смерти определить не удалось. Лорд просто-напросто не проснулся утром. Двое тюремных надзирателей клялись, что пропустили к заключённому его супругу леди Лейзу и она провела в камере всю ночь. Стражники и слуги утверждали обратное: супруга лорда не покидала свой фамильный замок, находящийся за десятки лиг от Фамаля.

Потом произошло невероятное. Сотни людей, отец Киарана в том числе, видели Лейзу в похоронной процессии. Хотя её голову покрывала чёрная кружевная накидка, вдову лорда Хилда узнали по фигуре и голосу: она произнесла короткую прощальную речь, а чуть позже у входа в фамильный склеп принимала соболезнования тех, кто знал её супруга лично. Как потом выяснилось, в то же самое время Лейза выкрала своего сына у назначенного судом опекуна и обратилась в бегство.

Прокатился слушок, что у Лейзы Хилд есть двойник или сестра-близнец, о существовании которой никто не догадывался. И только Киаран и его отец распознали в ней способности, какими обладал их далёкий предок. Именно тогда, двадцать лет назад, они замыслили использовать Лейзу в своих целях. Разузнали, где она поселилась, и первыми написали ей: мол, Айвили в долгу перед покойным лордом Хилдом и окажут любую помощь и поддержку его супруге с сыном, если они когда-нибудь вернутся на родину.

…Киаран украдкой посмотрел на Лейзу. Целых двадцать лет он думал о ней как о чём-то неживом и бестелесном. Теперь же испытывал странное чувство, будто всю жизнь провёл без души и даже не подозревал, что она существует, – и вдруг нашёл её! Разве такое возможно? Он совершенно не знает эту женщину. Хотя нет… что-то ему известно. Искренняя любовь и безмерное сострадание толкнули Лейзу на убийство мужа. Способность к риску и безграничная смелость помогли ей выкрасть сына и сбежать. Эти качества вызывали у Киарана неподдельное уважение.

Сумела бы Ифа убить его, приговорённого к четвертованию? Нет. Она бы ползала перед судьями на коленях и умоляла пощадить. Какая же ты разная – женская любовь.

– Идите, милорд, – произнесла Лейза, продолжая смотреть на матовую гладь озера. – Герцог вас уже заждался.

Он наконец-то вспомнил, зачем пришёл.

– Вы должны остаться в монастыре, миледи.

– Почему?

– Есть две причины. Подозреваю, что нам предстоит бой. И не один.

Лейза взглянула на него с хитрым прищуром:

– Я буду вам мешать.

– Да, – кивнул Киаран.

– Вторая причина?

– Скоро сюда доставят живого мертвеца.

Красиво изогнутые брови поползли на лоб.

– Фаворита королевы Эльвы?

Удивление Лейзы позабавило Киарана. Она не верила, что хозяин наёмников выполнит обещание. Господи! Да ради неё, ради её доверия и возможности сблизиться, он готов на собственном горбу пронести Рэна Хилда до Фамаля и усадить на трон!

– Я не знал, какой дорогой мы поедем и где окажемся завтра, поэтому приказал доставить его сюда. Надеюсь, у вас получится выудить из него все тайны. Если не получится – ваш телохранитель развяжет ему язык.

– Я остаюсь в монастыре. – Лейза вздохнула. – К сожалению, не по собственному желанию и не потому, что вы попросили, а по приказу моего сына. Со мной остаются все слуги.

Киаран поклонился и улыбаясь пошёл по причалу. Он правильно просчитал шаги герцога Хилда.

За спиной прозвучало:

– Пусть герб вашего дома хранит вас, лорд Айвиль.

~ 15 ~

Воины герцога Хилда выстроились во главе отряда. Оглянулись на шум и суету в хвосте колонны и в замешательстве от увиденного невольно сломали ровные ряды.

Позвякивая кольчугами, наёмники надевали подшлемники и шлемы. Но не это привлекло внимание рыцарей. Они не сводили глаз с подростков-щитоносцев. Юные Выродки с помощью длинных ремней подвешивали к сёдлам дополнительные стремена, служившие им во время боя подножкой. Проверяли надёжность креплений, высоко подпрыгивая и опираясь на металлические дужки то одной ногой, то другой.

Киаран довольно посмеивался в воротник плаща, наблюдая за людьми герцога. Они ещё не видели, как щитоносцы перелетают через коня на всём скаку, чтобы отбить щитом удар копья или защитить всадника от града стрел. В бою мальчики проделывали непостижимые уму трюки, понимая, что когда-нибудь их прикроют так же, как сейчас прикрывают они.

Вдоль строя проехал герцог Хилд, закованный в отполированные до блеска латы. Края каждой детали декорированы полосками прорезной латуни. Фестончатые украшения походили на золотые кружева и придавали доспеху изящный вид. На грудной пластине набит тончайший орнамент из завитков и стилизованных растений. На голове необычный шлем с резным латунным гребнем в виде лебединого крыла. Поднятое забрало напоминало филигранную корону.

Рыцари Шамидана не жалели денег на доспехи, тем не менее никто из них не относился к латам как к произведению искусства. Когда герцог Хилд доберётся до Фамаля, его вид произведёт настоящий фурор, а кузнецам и чеканщикам добавит работы.

Герцог и лорд заняли место в авангарде войска и двинулись по дороге, уводящей в другую сторону от столицы.

– Где ваши рыцари, лорд Айвиль? – спросил Рэн.

– Айвили возводят в рыцарское сословие только своих сыновей. Моему сыну двенадцать. Опоясывать мечом ещё рано.

– Он у вас один?

– Единственный, – кивнул Киаран и торопливо добавил: – И две дочери. Итого трое.

Если не считать бастардов. Семеро побывали в сражениях с мечом в руке. Трое подростков выходили на поле брани пока что в качестве щитоносцев. Четверо – малыши – учатся крепко стоять на ногах. Остальные – дочери. Старшая разбирается в ядах. Средняя – одна из лучших среди наёмных убийц. Она словно видит внутренности человека: наносит безошибочный удар стилетом в жизненно важный орган или вонзает иглу с ядом точно в вену. Младшая, совсем ребёнок, умеет заговаривать болезни людей и животных.

Девочки унаследовали способности от матерей-знахарок. От отца к ним ничего не перешло, в них не проснулся дар предка Айвилей. Это огорчало Киарана и настораживало: знания передавались по женской линии, из сыновей выходили отменные воины, не более. А ему нужен одарённый бастард, которому он передаст титул и внушительное состояние.

Киаран души не чаял в Гилане, однако собирался лишить законнорождённого сына всего – ради могущества и величия своего рода.

– Почему вы не надели доспехи? – вновь спросил Рэн.

Киаран намеревался надеть латы и шлем и передумал. Он не помнил, когда последний раз снимал их с деревянного истукана. По сути, ему и меч не нужен. Его доспехи, щит и оружие – Выродки, готовые поймать вместо него стрелу, подставить себя под удар клинка или копья. Киаран ежедневно тренировался с наёмниками, мастерски управлялся с мечом, неплохо стрелял из лука, но воевать – никогда не воевал.

– Пришлось бы сменить коня, а он мой любимец, – ответил Киаран. – Мы не используем боевых коней-тяжеловесов. Наши жеребцы легче рыцарских, поскольку снаряжение Выродков легче доспехов рыцарей. Сними с вас латы, и вашему коню покажется, что в седле нет всадника.

– Это верно, – согласился Рэн. – Зато рыцарской коннице нет равных в атаке наездом.

– И только. Ваши кони идут шагом, в бой несутся галопом. При резком манёвре рыцари рискуют сломать спину – себе и коню. Для успешного ведения боевых действий надо объединять две конницы: лёгкую и тяжёлую, что, собственно, и делают те, кто нанимает Выродков.

Киаран окинул взглядом боевого жеребца. Высокий, плотно сбитый, крепко сложенный, мускулистая грудь и шея, увитые мышцами ноги.

– Как зовут вашего коня?

– Стриж, – ответил Рэн и тоже оглядел скакуна лорда. Красивая голова со слегка вогнутой переносицей и выпуклыми глазами, изящная шея с небольшим лебединым изгибом, глубокая грудь, длинные ноги, прямой круп с высоко поставленным хвостом. – А вашего?

– Вепрь.

Киаран и Рэн посмотрели друг на друга и рассмеялись. Тот случай, когда кличка одного коня больше подходила другому, и наоборот.

Какое-то время они ехали, погрузившись в свои мысли.

Рэн погладил Стрижа по гриве и нарушил молчание:

– Мне не нравится, как вы называете своих воинов.

– Они наёмники и мои… – начал Киаран.

– Сейчас они идут под моим флагом, – перебил Рэн. – Или вы передумали командовать королевской гвардией?

– Нет, ваша светлость. Не передумал.

– Из ваших уст как-то прозвучало: «сыны Стаи». Я буду называть ваших воинов сынами Стаи. И вам советую.

– Я обдумаю ваш совет, ваша светлость.

– Я сказал недостаточно ясно?

Киаран повернулся к нему лицом и столкнулся с жёстким взглядом:

– Достаточно, ваша светлость.

Настроение резко испортилось. И винить некого. Сам изъявил желание повиноваться.

– Сколько у вас наёмников? – поинтересовался Рэн.

– Полторы тысячи.

– Треть здесь. Где остальные?

Разговор плавно перетёк в допрос. Киаран старался не подавать вида, что нервничает.

– Одни совершенствуют мастерство. Другие сражаются.

– Какое войско, по меркам Шамидана, считается большим?

– Дело не в размере войска, ваша светлость. Короли собирали под свои штандарты и пять тысяч человек, и десять. Бóльшая часть – крестьяне. Скотники и пахари плохие воины. Плохо одеты, плохо вооружены, плохо подготовлены. Зато их много. Наш с вами отряд намного внушительнее и грознее, чем толпа, собранная на убой.

– Сколько у герцога Лагмера хорошо обученных воинов?

– Под рукой сотня или две. Если речь идёт о бое на поле брани – Лагмер подготовится: соберёт всех своих вассалов и сторонников. Вассалов меньше сотни. Сколько сторонников – не имею понятия. Открыто его поддерживают порядка пятидесяти малых и великих лордов. Вот только страшна не та собака, что лает, а та, что молчит. Никогда не знаешь, что у неё на уме. Ну и ещё, сторонники приведут с собой своих вассалов и воинов. Потому трудно судить заранее о размере неприятельского войска. То же самое касается герцога Мэрита.

– Понятно, – покивал Рэн. Немного помолчал, глядя перед собой, и вновь спросил: – Сколько королевских гвардейцев охраняют Фамаль?

– Две тысячи. Позвольте уточнить, ваша светлость. Гвардейцы охраняют не столицу, а Фамальский замок.

– Замок большой?

– Как город в городе.

Рэн оглянулся на отряд и с каменным выражением лица уставился на линию горизонта.

Слава богу, вопросы у герцога иссякли. Но он ни словом не обмолвился о своих планах! Киаран уныло смотрел по сторонам. По правую руку стена леса. По левую – редколесье. Между ними дорога, похожая на русло обмелевшей и заледеневшей реки. Кое-где над кронами деревьев возвышались дозорные вышки.

Чтобы прервать тягостное молчание, Киаран начал объяснять, мимо чьих земельных наделов они сейчас проезжают. Указал на ответвление дороги:

– Там феод герцога Мэрита. До него пять лиг.

Рэн жестом приказал отряду остановиться. Проехал вперёд и подозвал Киарана:

– Я хочу захватить Мэритскую крепость.

Киаран ощутил, как кожа на лице стянулась словно на лютом морозе. Он должен был догадаться! Сказать, что Мэрит мёртв, и тут же последует вопрос: откуда он это знает? До сих пор никто из Айвилей не пренебрегал девизом рода – все тайны уходили в могилу.

– До неё два дня пути, – вымолвил Киаран, судорожно соображая, что теперь делать.

Взятие крепости мёртвого противника не принесёт Хилду славы. И неизвестно, пожелает ли герцог захватывать её, когда ему сообщат о смерти хозяина. Привести войско к крепостным стенам и уйти несолоно хлебавши – такой же позор, как сдаться без боя.

– Вы сказали, до его владений пять лиг, – напомнил Рэн. – Какие же два дня пути? Уже к вечеру будем на месте.

– Пять лиг по прямой, ваша светлость. Нам нельзя ехать напрямик. Вы забыли? Вооружённым отрядам разрешено перемещаться только по границам феодов. Вы же не хотите, чтобы против нас выступили все лорды? – Силясь выглядеть расслабленным и спокойным, Киаран поскрёб щетину на подбородке. – Мэритская крепость хорошо укреплена, её не взять наскоком. У нас нет ни лестниц, ни стенобитных орудий. Осада продлится до весны. Вы хотите испытать моих людей в деле – я понимаю. За вашей спиной феод великого лорда Ябрида. Кстати, он ярый сторонник Мэритов. Достойный противник. Он не станет отсиживаться за крепостными стенами.

– Я выразился недостаточно ясно? – произнёс Рэн ледяным тоном.

Киаран пожал плечами:

– Мне ясно одно: пока мы будем мёрзнуть в поле, Знатное Собрание продолжит обворовывать страну.

– Ну и пусть, потом всё вернут с процентами.

– Не боитесь, что герцог Лагмер воспользуется ситуацией и займёт ваш трон?

– Не займёт. Мы захватим крепость Мэрита и отправимся к Лагмеру.

Киаран выдавил смешок:

– Весной?

– Мы вызовем Мэрита на переговоры и убедим его сдать крепость.

– Он не станет нас слушать.

– И это не всё. – Рэн указал под ноги коня. – С этого места мы едем не по дороге, а по землям лордов. Передайте сынам Стаи мой приказ – они ведь подчиняются только вам. Я запрещаю им насиловать, мародёрствовать, сжигать дома, резать скот и убивать безоружных.

Киаран сузил глаза:

– Странный приказ, ваша светлость. А как же трофеи, на которые рассчитывают воины? Где же злость и боевой азарт? С таким настроением мои люди ни одной крепости не захватят.

Рэн уцепился за переднюю луку седла Киарана и притянул к себе с такой силой, что Вепрь, словно безропотный ягнёнок, уткнулся лбом в шею боевого Стрижа.

– Я не обещал, что всё будет по вашим правилам, лорд Айвиль. Если бы вы не поставили меня перед выбором, если бы предложение занять пост командира королевской охраны исходило от меня…

– Коннетабля королевской гвардии, – поправил Киаран, поигрывая желваками.

– Нелепо называть командира небольшого отряда коннетаблем.

– Смею вам напомнить, в гвардии две тысячи человек.

– В моей охране будет сотня.

Киаран открыл рот, намереваясь образумить герцога.

– Не перебивайте! – одёрнул Рэн. – Дослушайте до конца. Если бы предложение занять пост командира гвардии исходило от меня – первым делом я бы предупредил вас о новшествах и трудностях. И выбирали бы вы, а не я. Но вы побежали поперёд коня, так что получайте копытами в спину и не жалуйтесь. Или вы передумали мне помогать?

Киаран стиснул поводья до боли в пальцах:

– Не передумал.

– А теперь как человек чести дайте мне честный ответ: почему вы заняли мою сторону? Почему не Мэрит, не Лагмер, а я?

– Мой отец просил перед смертью…

– Правду!

По спине Киарана волной прокатил озноб.

– Мои амбиции соответствуют размерам моего состояния. Я рыцарь, лорд и самый богатый человек в этой стране. Мне не нужны деньги, у меня их с избытком. Мне нужны слава и власть. На вашем штандарте написано: «Верность и честь». Я не знал вашего деда, зато я знал вашего отца. Несгибаемый, верный свои идеалам, преисполненный истинной чести. Он ни разу не нарушил девиз своего рода. Уверен, что и вы не нарушите. Поэтому я выбрал вас, а не Мэрита или Лагмера.

Стриж забил копытом. Рэн похлопал его по шее, успокаивая.

– Повторю ещё раз. Никаких убийств и изнасилований. Никакого мародёрства. Мы пришли воевать не с крестьянами.

Киаран всё-таки выдал себя недовольной гримасой.

Рэн скривился от досады. Коленями сжал коню бока и, развернув его мордой к отряду, прокричал:

– Сыны Стаи! Кто из вас считает крестьян, женщин и детей достойными противниками?

Выродки молчали.

– Кто считает, что в битве с ними надо проявлять отвагу? – Не получив ответа, Рэн продолжил: – Убийство женщин и детей никому не делает чести. Хотите женщину? Идите в бордель. Я оплачу шлюх. Оплачу выпивку и еду. Но бейтесь только с достойным противником и только на поле боя славьте Стаю!

Киаран дал указания Выродкам. Всадники съехали с дороги, рассредоточились и пустили коней галопом через перелесок. В первой встретившейся на пути деревне загнали крестьян в амбар и сожгли для острастки молельню. Под плач и крики черни перекусили тем, что обнаружили в нищенских домах. Усадили на тощих кляч мужиков и послали в соседнюю деревню – предупредить о визите незваных гостей. Выждав немного, с криками и улюлюканьем отряд помчался следом.

~ 16 ~

Покачиваясь с пятки на носок, секретарь-нотарий постоял возле портрета герцогини. Украдкой посмотрел на лорда Мэрита. Во что превратился этот человек, некогда входивший в Хранилище грамот с таким видом, будто очутился в клоповнике? Окатывал клерков презрительным взглядом, говорил через губу. А теперь сгорбился в кресле, уронил подбородок на грудь. Ноги широко расставлены, руки безвольно свисают с подлокотников. Не великий лорд, а какая-то квашня.

Усевшись за стол, секретарь-нотарий поставил на колени кожаную сумку, пощёлкал косточками пальцев. Мэрит не пошевелился. Спит, что ли? Или не до конца понял, что написано в уведомлении? Может, не оправился после смерти сына и плохо соображает?

Секретарь-нотарий покашлял в кулак, привлекая к себе внимание, и заговорил, подглядывая в лежащий на столе документ:

– Согласно закону о наследовании, в случае кончины женатого бездетного дворянина клирик Просвещённого монастыря обязан взять у вдовы оного мочу на анализ для подтверждения или опровержения факта её беременности. – Секретарь-нотарий побарабанил пальцами по сумке. – Лорд Мэрит, вы меня слышите? Скоро к вам пожалует учёный монах. Надобно известить вдову, чтобы ждала и никуда не уезжала.

– Не уедет. Она в тягости, – пробубнил Мэрит.

– Вы уверены?

– Да.

– Отличная новость, лорд Мэрит! Поздравляю! И давно вы узнали об этом?

– Недавно. После смерти Холафа.

Секретарь-нотарий хмыкнул. Бездетные вдовы порой идут на хитрость, чтобы заполучить состояние покойного супруга. О внезапной беременности леди Янары надо доложить Хранителю грамот, тот сообщит главе Знатного Собрания, а тот в свою очередь оповестит настоятеля Просвещённого монастыря. Клирики быстро выведут прохвостку на чистую воду.

– Монах приехал бы прямо сейчас, – продолжил секретарь-нотарий, – однако, согласно закону о наследовании, должно пройти два месяца со дня кончины герцога, поскольку на раннем сроке беременности результат анализа зачастую бывает ошибочным, и Знатное Собрание не примет его к сведению. Согласно закону, вы имеете право находиться в этом замке, пока не станет известен результат. – Секретарь-нотарий указал на исписанный лист. – Всё это подробно изложено в уведомлении. У вас есть время уладить дела, навести порядок в документах и найти себе новое жилище.

– Зачем мне искать жилище? – Мэрит поднял голову и с искажённым от злости лицом повернулся к секретарю-нотарию. – Этот замок принадлежал моему сыну!

– Герцог унаследовал замок от матери, а не от вас. Он был владельцем, а не вы. Не знаю, какие у вас отношения с вдовой…

– Кто она такая, чтобы выгонять меня из моего дома?

Секретарь-нотарий поёрзал на неудобном стуле. Ничего-то лорд не понял.

– Согласно закону о наследовании, отец не является наследником сына.

Мэрит выпустил из потемневших глаз ядовитые стрелы:

– А она, значит, является?

– Не является. Поэтому Знатное Собрание будет ждать результат анализа. Кстати, Хранитель грамот не обнаружил в реестре никаких записей о завещании герцога Мэрита. Как я понимаю, его душеприказчик допустил халатность. Пусть поторопится оформить документ должным образом.

Мэрит сник:

– Нет завещания. Я говорил Холафу, а он отмахивался, мол, успеется.

– М-да… – пришёл в замешательство секретарь-нотарий. – Досадная оплошность.

– А толку в этом завещании?

– Ну… герцог мог бы завещать вам охотничий дом.

– Нет у нас охотничьего дома.

Секретарь-нотарий окинул взглядом гостиный зал:

– Или что-то из обстановки.

– И где я поставлю эту рухлядь? Посреди чистого поля?

– Герцог не подумал о своей дочери. Прискорбно.

Мэрит нахмурился:

– Вы что-то путаете, секретарь-нотарий. У Холафа нет дочери.

– Хорошо, если у вдовы родится мальчик. Он унаследует всё, чем владел его отец. А если девочка?

– А если девочка? – повторил Мэрит.

Секретарь-нотарий и вовсе растерялся. Лорд придуривается или на самом деле не знает? Его жена была хранительницей титула. Наверняка посвятила его в детали. Скорее всего, он запамятовал.

– Если у титулованного дворянина нет сыновей, титул и состояние покойного передаётся по женской линии до тех пор, пока не рождается мальчик.

– И?

– Это должно оговариваться в завещании!

– А если мальчик?

Тугодумие лорда Мэрита начало донимать. Секретарь-нотарий напомнил себе, что перед ним сидит убитый горем человек, и проговорил ровным тоном:

– Есть завещание или нет – наследником покойного отца является старший сын. Всегда! Таков закон. Точка.

– А вдова?

– Она будет распоряжаться замком и землями до совершеннолетия сына.

– А если родится девочка? – спросил Мэрит.

Великий лорд, прежде высокомерный и самоуверенный, сейчас ничем не отличался от бестолкового крестьянина. С простым людом секретарь-нотарий общался много лет назад, в самом начале своей службы в Хранилище грамот. Продвинувшись по карьерной лестнице, он уже давно ведёт дела только с дворянами. Не все отличаются образованностью, но им хотя бы хватает ума не показывать свою глупость. А этот…

– Завещания нет?

– Нет, – подтвердил Мэрит.

– Значит, имя хранительницы титула и наследницы состояния не указано.

– Какое имя? У Холафа нет дочери!

– Герцог должен был всё предусмотреть и оговорить в завещании.

Мэрит набычился:

– Ладно… Если родится девочка, то что?

– Вы вернёте вдове её приданое…

– Чего?!

– Таков закон! – проговорил секретарь-нотарий, прилагая неимоверные усилия, чтобы не вспылить. – Она вместе с дочкой уедет к своему отцу или к брату. Или к иному родственнику по мужской линии.

– А я?

– А что – вы? – Секретарь посмотрел исподлобья. – Вы можете договориться с вдовой и пожить здесь хотя бы до рождения ребёнка. Я надеюсь, что она и впрямь в тягости. Надеюсь, что на свет появится наследник. И надеюсь, что ваша невестка проявит милосердие и разрешит вам провести старость в этих стенах.

Глаза Мэрита налились кровью.

– Где это написано, что женщина имеет право что-то решать? Где этот закон?

– Вы граф, а она после рождения сына станет матерью герцога. Какой ещё закон вам нужен? Вы, конечно, можете побороться и оформить опекунство. Но! Судебное разбирательство такого уровня стоит немалых денег, а денег у вашей невестки будет неизмеримо больше вашего.

Секретарь-нотарий покусал губу. Так и подмывало сказать: «Вы нищий и бездомный». И пусть лорд не думает, что сумеет запустить руку покойному сыну «в карман». Если в делах герцога царит бардак, если доходные и расходные книги не велись надлежащим образом, блюстители закона во всём разберутся. Инспектору не составит труда определить реальный размер наследства. В случае выявления недостачи – у лорда появится дом, точнее, одиночная камера в Башне Изменников.

– Вы имеете право подать прошение Знатному Собранию или королю, которого провозгласят после траура, – продолжил секретарь-нотарий, выкладывая из сумки на стол футляр с перьями и бронзовую чернильницу. – И всё же я должен напомнить: ваша невестка станет матерью претендента на престол и, вполне возможно, когда-нибудь станет матерью короля. Знатное Собрание вряд ли пойдёт вам навстречу. И новоявленный король не пойдёт.

Мэрит откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок.

Посматривая на лорда краем глаза, секретарь-нотарий открутил с чернильницы крышку:

– Неприятная ситуация. Согласен. Мой вам совет: найдите с невесткой общий язык, пока не поздно. А потом молитесь, чтобы она была в тягости и носила мальчика. – Вытащил из сумки сшитые бумаги и, найдя нужную строчку, обмакнул перо в чернила. – Распишитесь, пожалуйста, в получении письменного уведомления.

Мэрит с трудом выбрался из кресла. Склонившись над бумагами, начертал на листе своё имя и, сломав перо, опёрся кулаком на стол.

Косясь на искорёженный стержень пера, торчащий между крепкими пальцами, секретарь-нотарий помахал бумагой, давая чернилам просохнуть. Собрав сумку, взглянул на окна, затянутые пергаментом:

– Вы разрешите мне и моей охране заночевать в вашем замке? По дороге сюда мы видели на горизонте дым. Похоже, у вашего соседа что-то горит. Не хотелось бы ночью нарваться на разбойников.

– В моём замке, – усмехнулся Мэрит, глядя в пол. – В моём… Спрашивайте у вдовы. Теперь она здесь хозяйка. Вы же сами сказали.

Завязывая на сумке ремни, секретарь-нотарий протяжно вздохнул:

– Вы опять ничего не поняли. До установления факта беременности вашей невестки хозяином замка являетесь вы. И только потом, когда клирик подтвердит…

– Да всё я понял, – язвительно рассмеялся Мэрит и выпрямил спину. – Я всё понял. Два месяца я должен перед ней пресмыкаться подобно червю. Стелить ей постель, мыть ей ноги…

– Ну зачем вы себя так принижаете? – пробормотал секретарь-нотарий.

Мэрит выпучил глаза:

– Я себя принижаю? Я?! – Подавившись воздухом, закашлялся. Залпом осушил глиняную кружку. Смахнув с губ капли вина, подошёл к двери и, открыв её ногой, крикнул: – Стража! Выделите господину нотарию палату в гостевой башне и принесите ему что-нибудь поесть.

Оставшись один, Мэрит наполнил кружку вином. Выхлебав до донышка, вновь налил вина. Он всё знал, всё понимал. За годы жизни с герцогиней, хранительницей титула, Мэрит многому научился и многое уразумел. А идиотские вопросы задавал по одной причине: он надеялся, что секретарь-нотарий случайно обмолвится о лазейке в законах.

Выпив вино, Мэрит постучал кружкой по столу. Грязная деревенская шлюха либо станет хозяйкой внушительного по размерам феода и старинного замка, либо заберёт приданое и заживёт припеваючи. Так и этак она в выигрыше, а он, великий лорд, получит шиш.

Осушив ещё одну кружку вина, Мэрит покачал головой. Пора признать правду: Холаф не способен иметь детей. Янара понесла не от него.

Мэрит схватил пустой графин и запустил им в стену. Этот ребёнок не Холафа. Не Холафа!

Подскочив к портрету покойной супруги, плюнул ей в лицо:

– Шалава!

Спустился во двор, отхлестал плетью стражника, воркующего с прачкой. Отхлестал бы и девку, если бы та не успела скрыться в тёмном проходе между хозяйственными постройками.

Пошатываясь, Мэрит прошёл в прачечную, зажёг масляную лампу и собрал в мешок бруски мыла.

***

Сидя на краю перины, старухи Лита и Люта пели Янаре старинную колыбельную. Половину слов они не помнили и сочиняли на ходу. Их хриплые голоса заглушали шум непогоды за окном. День порадовал солнцем и тишиной, а к вечеру снова поднялся ветер. Янара провела этот день на смотровой площадке. Казалось, что вернулась тёплая осень. Прибитый дождями «кобылий хвост» поднялся над полем, сухие метёлки сорняка распушились. Удивительная трава: ничто не в силах её уничтожить. Вроде бы полегла, ан нет – через день-другой снова стоит, будто что-то питает пустые стебли и делает их живыми.

Проскрипели дверные петли. Янара подтянула одеяло к подбородку.

Мэрит указал старухам на дверь. Служанки поднырнули под его руку, оглянулись на хозяйку и с сокрушённым видом скрылись в передней комнате.

– Что-то случилось, милорд? – спросила она; голос предательски дрожал, выдавая неуёмный страх.

Мэрит подошёл к кровати. Янара посмотрела на мешок в его руке. Первая мысль: в мешке чья-то голова. Но нет, из холста выпирало нечто с острыми углами.

– Милорд…

Она не успела договорить. Мэрит сдёрнул с неё одеяло и со всей дури заехал мешком ей в живот.

Внутренности пронзила боль. Янара взвыла, из глаз брызнули слёзы. Перехватило дыхание. Свернувшись клубком, она силилась сделать вдох.

Сквозь гул в ушах пробилось:

– Сдохни, маленькая тварь!

Мэрит раскрутил мешок в руке, приговаривая:

– Сдохни, ублюдок! Сдохни! – И нанёс сильный удар Янаре в бок.

От неожиданности она раскрылась и получила очередной удар в живот. На грани потери сознания услышала настойчивый стук в дверь.

– Милорд! – орал кто-то. – Прибыл Флос. Это срочно! Милорд!

– Иду! – крикнул Мэрит. Схватил Янару за волосы и прошипел ей в ухо: – Скажешь отцу хоть слово, и я перережу ему глотку.

Выпустив её, вцепился в мешок обеими руками, закинул его за спину и со всей силы шарахнул им из-за плеча по горящему огнём животу. Янара рухнула в бездну.

~ 17 ~

Флос поднялся по винтовой лестнице на верхний этаж господской башни. Постучал в дверь покоев дочери и крикнул: «Янара! Это я, твой отец. Надо поговорить». Вышел на смотровую площадку и принялся вышагивать взад-вперёд, с тревогой поглядывая в проёмы между зубцами.

За крепостными стенами шумели крестьяне, прибежавшие из ближних деревень. Кто-то сообщил им, что по землям их лорда движется огромное войско. Флос видел это войско и со знанием дела мог сказать: если Выродки идут сюда, то для Мэритской крепости наступают тяжёлые времена.

За последние дни Флос трижды избежал печальной участи. Первый раз – в Тихом ущелье. Он прятался в перелеске вместе с наёмниками, которых от чужого имени нанял Холаф, муж дочери. Не наёмники, а трусливый сброд. Они наотрез отказались нападать на рыцарей герцога Хилда. Флос еле уговорил наёмную братию проследовать за отрядом до выхода из ущелья, где, по идее, сидели в засаде люди герцога Лагмера. Во всяком случае, Флос так думал. И тут… горе-вояки увидели Выродков и вовсе наложили в штаны. Флос потребовал вернуть деньги – его отмутузили, как собаку, и смылись. Спасибо, хоть лошадь не забрали.

Флос отдышался, отряхнулся, умылся в ручье и поехал в постоялый двор, намереваясь отлежаться пару дней. А там опять они – Выродки. Казалось, что может быть проще – прикинуться отцом, разыскивающим блудную дочь, подойти к герцогу поближе и, выхватив из рукава нож, всадить ему промеж глаз. Флос вошёл в харчевню, посмотрел на детей, сидящих на балконе… Неправильно это. Одно дело, когда война и дети вынуждены видеть жестокость. Другое дело, харчевня – тёплая и уютная, прямо райский уголок. Он ведь не убийца и не дьявол в человеческом обличье, чтобы на глазах детишек заливать рай кровью. Он рыцарь! Он давал клятву сражаться только в честном бою!

Когда-то Флос хотел, чтобы его дочь стала королевой. Теперь расхотел. Своим заскорузлым солдатским умом он понял: ничего его семейству от этого не выгорит. Никто не устроит сына в королевскую гвардию, и старшую дочь-бесприданницу никто не возьмёт замуж. Кому нужна голь перекатная? Он совершил ошибку: отдал бестиям все деньги и младшенькую. Да чёрт с ними, с деньгами! Он отдал свою кровиночку! Умеют же Мэриты дурманить мозги. Умеют… Будет ему наука, как развешивать уши и верить.

Весь обратный путь Флос думал, как вызволить Янару. Он зарабатывал на жизнь, размахивая мечом на полях брани. В сражениях учишься чему угодно, но только не любви. Теперь в его груди вдруг всколыхнулось нечто неизведанное, утерянное.

Занятый своими мыслями, Флос чуть не нарвался на Выродков третий раз. Благо не подвела лошадка: тихая, спокойная, осторожная – такой в разведке нет цены. Сама остановилась, навострила уши, не всхрапнула, не заржала в ответ на радостное ржание. Вынырнув из горьких дум, Флос услышал бряцанье кольчуг и лязг доспехов. По лесной дороге двигалось войско. Боевые кони – мощные, злобные, будто хищники, – подрывали землю копытами. А за боевыми – сминали землю длинноногие скакуны с лебедиными шеями. Тем и другим ничего не стóит догнать и растоптать.

Флоса удивило, что войско разрослось и держало путь на юг, хотя столица находилась западнее. Почему герцог Хилд поехал не по тракту, бегущему от Тихого ущелья прямиком в Фамаль, а сделал крюк?

Немного погодя над кронами деревьев поднялся столб дыма. Наверняка в деревне пожар. Такое часто случается. Ещё ничего не подозревая, Флос заскочил в придорожную харчевню перекусить и покормить лошадь. Заказал похлёбку, взял ложку, открыл рот и окаменел. Лесная дорога, по которой двигалось войско, пролегала через владения какого-то лорда. В Шамидане вооружённые отряды обязаны перемещаться по границе между феодами. Возможно, герцог Хилд этого не знает, зато Выродки точно знали, что нарушили закон! Возможно, горела не деревня, а сигнальный огонь на дозорной вышке. Возможно, эта вышка стоит на землях Мэритов…

Множество «возможно» заставили Флоса выскочить из харчевни, залезть на лошадь и послать её по бездорожью, через бурелом и размякшее поле, через заросли кустарников и густой лес. Подгоняя непривыкшую к бегу кобылу и плёткой, и уговорами, Флос добрался до Мэритского замка уже затемно.

К этому времени клубы дыма на горизонте рассеялись. Лорд Мэрит ждал возвращения дозорных и не выказывал тревоги. Он был уверен, что сигнальные огни горели у соседей, что герцог Хилд просто хотел навести страх на дворян.

Как бы между прочим Мэрит сообщил о смерти Холафа и попросил не тревожить Янару. Флос прикинул в уме: а вдруг его опасения зряшные и лорд прав? – и улёгся спать в казарме.

Крестьяне начали собираться перед крепостью задолго до рассвета. Ворочаясь на соломенном тюфяке, Флос слышал крики женщин, плач детей, просьбы мужиков открыть ворота. И не сомневался, что Мэрит впустит их – это святой долг любого лорда! Но выйдя утром во двор, не увидел ни одного крестьянина.

Стражники расхаживали по крепостной стене. Слуги сновали между кухней и господской башней, стаскивая в подвальные помещения продукты и бочонки с вином. Замок готовился к осаде…

Внимание Флоса привлекла ругань возле ворот. Человек, одетый как состоятельный горожанин, требовал выпустить его из крепости. Стоя рядом с ним, два воина успокаивали лошадей. Из доспехов на воинах только лёгкие шлемы и кирасы: металлические пластины, прикрывающие грудь и спину и соединённые пряжками на плечах и боках.

Караульные что-то втолковывали горожанину, а тот их будто не слышал. Боится, бедняга, оказаться в осаждённом замке. А лорд Мэрит боится опустить мост и открыть ворота, ведь тогда народ хлынет внутрь. Лорд забрался вместе с племянником (Флос не помнил, как его зовут) на галерею и топчется там среди стражей, словно конь в стойле.

Оказавшись на смотровой площадке, Флос увидел собравшуюся перед глубоким рвом толпу. Сотни людей, одетых впопыхах. Дети, закутанные в одеяла. Мамки с младенцами. Все тянут руки к лорду, взирающему на них из бойницы.

Флос скривился. Кому он отдал свою дочь?..

Наконец явилась Янара. Привалилась спиной к каменному зубцу, стиснула руками на груди накидку из овечьей шерсти. Белая как смерть. Поблёкшие голубые глаза потерялись в тёмных впадинах. Губы искусаны. Льняные волосы кое-как заплетены в две косы.

– Мне очень жаль, что Холафа убили, – сказал Флос, решив, что дочь скорбит по мужу.

Она посмотрела насмешливо:

– Мой самый счастливый день.

Поддавшись внезапному порыву, Флос обнял её за плечи:

– Что он с тобой сделал?

Янара растерялась. Отклонилась назад и, всматриваясь Флосу в лицо, спросила:

– Ты меня жалеешь?

– Помнишь, как я называл тебя маленькую? – прошептал он, гладя дочь по голове.

Она свела брови:

– Не помню.

– Ёжик. – Флос хрипло засмеялся. – Ты была такой потешной. Всё время сопела носом и громко топала.

– Не помню, – повторила Янара и прижалась щекой к его груди. – Укради меня, папа.

– Нет, не украду, – сказал он и, не совладав с эмоциями, всхлипнул. – Я тебя заберу. Только закончится осада, я посажу тебя на лошадь и увезу домой.

– Правда?

– Клянусь.

– А если меня не отпустят?

Флос нащупал рукоять меча:

– Отпустят.

Янара отстранилась:

– Осада? Какая осада? – Посмотрела в просвет между зубцами. – Что происходит?

– Сюда движется войско герцога Хилда.

– Хилд, Хилд, – пробормотала она. – Кто такой Хилд?

– Будущий король. – Флос вытаращил единственный глаз. Слова вылетели непроизвольно. Неужели Хилд станет королём? Промелькнула странная мысль: этого он не узнает.

– Сколько длится осада?

– По-разному, Янара.

Флос поправил на спине дочери накидку и учащённо задышал. Что это с ним? Его переполняли ранее неиспытанные чувства; они жгли, разрывали грудь изнутри. Притронулся пальцем к прищуренному глазу. Мокро. Да что это с ним?

– День, два, неделю? – допытывалась Янара, рассматривая толпу.

– Месяцы. Крепость хорошо укреплена. Лорд Мэрит специально не впускает сюда крестьян, чтобы еды хватило надолго.

Дочь резко обернулась. Сморщилась от боли и прижала руки к животу:

– Давай уйдём! Сейчас!

– Янара, дочка…

Она затараторила:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Поговори с лордом! Попроси нас отпустить!

– Он не откроет ворота.

Янара закрыла лицо ладонями:

– Господи, как же я хочу уйти…

Флос притянул её к себе:

– Успокойся! Хилду надоест торчать под стенами, и он уедет. Ему нужна корона, а не замок. Я вообще не понимаю, зачем он сюда прётся. Его ждут в столице. Чем он будет кормить воинов? – Покосился на опустевшую деревню, примыкающую к крепости с востока. Еды там предостаточно. – Твой супруг мёртв. Лорд Мэрит сказал, что ты носишь ребёнка.

– Не ношу.

– Я так и подумал, когда тебя увидел. – Флос погладил Янару по спине. – Замок по сути ничейный. Лорд немного поиграет в военачальника, и ему тоже надоест.

– Да, конечно, – прошептала она. С обречённым видом направила взгляд на линию горизонта и выдохнула: – Едут.

В этот же миг стражник затрубил в рог. Толпа под стенами заголосила. Кто-то кинулся обратно в деревню, надеясь спрятаться в амбарах и погребах.

– Лучники! – пробился сквозь ор голос командира защитников замка. – Все на стену! Занять позиции!

Флос посмотрел на дальний край поля, покрытого высокой сухой травой, и стиснул ворот плаща. Сверкающее металлом войско накатывало на поле плавной волной. Так неторопливо и важно едут по чужой земле только победители.

~ 18 ~

Проверив запасы стрел, смолы и камней, лорд Мэрит проследовал в помещение для караульных, расположенное в надвратной башне.

– Ну и вонь, – скривился он, переступив порог. – Вы совсем не моетесь?

Воины переглянулись. Чистыми и опрятными должны быть работники кухни и комнатные слуги. А им-то, солдатам, зачем мыться?

Замковый люд с большим трудом набирал воду из глубокого колодца. Наполнял чаны на кухне и в прачечной. Поил лошадей. О помывке защитников крепости никто не думал, а те считали ниже своего достоинства бегать с вёдрами. Летом они ходили на речку, протекающую за деревней. Зимой умывались снегом. Этого им хватало.

– Отойди! – оттолкнул Мэрит караульного и посмотрел в бойницу.

Шагнув в сторону, воин уставился себе под ноги. Спина горела огнём, напоминая о вчерашней порке. Прежде старый лорд не поднимал на солдат руку, а тут совсем сдурел. Забыл, что они приносили клятву верности не ему, а его сыну? Смерть герцога Холафа Мэрита освободила их от обещаний. Теперь им за службу надо платить, а не пороть.

В казарме до глубокой ночи не утихали споры. В итоге воины решили припугнуть лорда уходом и потребовать жалование. Не успели.

Стоя на прочных крепостных стенах, солдаты смотрели на войско неприятеля, видели Выродков и мысленно готовились к смерти. Помощи ждать неоткуда. Лорд скорее заморит их голодом, чем сдаст замок.

– К осаде всё готово, – доложил сэр Сантар, ступив в караульное помещение.

– Поставил охрану возле колодца? – спросил Мэрит.

Сантар упёрся плечом в стену и, глядя в амбразуру, произнёс:

– Зачем? Колодец в подвале господской башни. Туда Хилд точно не доберётся.

– Поставь.

– Нам нужны все люди на стенах.

Мэрит стиснул пальцы:

– Ты не слышал приказа?

Вид крепкого кулака возымел действие. Отлипнув от стены, Сантар дал знак караульному:

– Ступай в подвал.

Солдат кивнул и поспешил удалиться.

Во дворе затихла суматоха. Слуги занялись привычными делами. Секретарь-нотарий отвязал от седла сумку, попросил охранников отвести лошадей в конюшню и, присев на бортик лошадиной кормушки, пригорюнился. Оставалось надеяться, что лорд успел отправить гонцов к своим сторонникам. Но пока они прибудут, придётся терпеть неудобства. Мэрит оказался скупердяем, жёстко экономил как на обитателях замка, так и на гостях. В покоях холодно. Баню не топят. На ужин принесли ломоть хлеба и жареные бобы. Лошадям дали по охапке сена.

Перед носом секретаря-нотария возникла глиняная кружка.

– Выпейте, господин нотарий, – вымолвил конюх.

– Секретарь-нотарий, – поправил он.

– Выпейте, – повторил конюх.

– Что это?

– Лучшее лекарство от страха.

Секретарь-нотарий отхлебнул из кружки и закашлялся:

– Какая гадость… – Подождал, когда в горле перестанет жечь. Сделал ещё глоток. – Хлебное вино?

– Ячменный спирт. Сами гоним.

– Э-э-э… А с чего ты взял, что я боюсь?

Конюх сел рядом, сложил на коленях натруженные руки:

– Все боятся. Холодно будет. Голодно.

«Так и сейчас вроде бы не жарко, не сытно», – подумал секретарь-нотарий, а вслух сказал насмешливо:

– Ой, не ври! Я видел, как в господскую башню сносили провизию.

– Кто же туда слуг пустит? У слуг теперь свои закрома, у хозяина свои.

– Я гость, а не слуга.

– Все мы на этом свете гости, – вздохнул конюх. – Нам-то остались бобы да пшено. И ваши лошади.

Отхлебнув из кружки, секретарь-нотарий поперхнулся. Вытер рукавом подбородок и воззрился на конюха:

– В смысле – мои лошади?

– Прирежут их. Жалко.

– Почему это их прирежут?

Конюх почесал лохматую бровь:

– Стога на окраине деревни видели?

– Ну, видел.

– Хозяйские стога. Дожди зарядили, вот сюда и не перевезли. Ждали, пока распогодится.

– В крепости нет сена?

– Осталось чуток. Для хозяйских коней. Когда молодого хозяина очищали огнём, дрова гореть не хотели. Лорд велел сена подбрасывать. Ну мы и подбрасывали от души. А дров-то сколько перевели… Целую поленницу! Зато погрелись. Теперь уж до весны.

Секретарь-нотарий потряс головой, силясь избавиться от гула в ушах:

– Почему до весны?

Беззвучно шевеля губами, конюх принялся считать что-то на пальцах:

– До лета семь месяцев. Не доживём. А до весны дотянем.

Скользнув взглядом по находящейся в поле зрения крепостной стене, секретарь-нотарий насторожился:

– Где рыцари?

– Нет никаких рыцарей. У герцога Мэрита были, а у лорда их нет.

Секретарь-нотарий вмиг протрезвел. Помощи ждать неоткуда! Он застрял здесь до конца осады! В Хранилище грамот ему быстро найдут замену. Жена решит, что его убили. Старший сын пустит наследство по ветру… А он ведь на самом деле может умереть!

– В ваших закромах и правда только бобы остались?

– Бобы, пшено и спирта чуток. – Конюх подтолкнул его под локоть. – Вы пейте, пейте, господин. И не переживайте. Мяса до нового года хватит. Там уж, поди, освободят нас.

– Почему до нового года?

– А вы посчитайте. Полсотни солдат. Полсотни слуг. А лошадей только три. Хозяйские кони ценной породы. Летают как ласточки. Прирезать их рука не поднимется. – Конюх затолкал пальцы под суконный колпак, почесался. – В городе все лошади такие?

– Какие такие?

– Заморыши. Но это ничего… Наша повариха отменно готовит, лошадь от свиньи не отличишь.

Секретарь-нотарий всунул кружку конюху в руку. Ну уж нет! Своих лошадей на корм слугам он не отдаст!

– Где лорд Мэрит?

Кряхтя, конюх встал и поплёлся в конюшню.

– Где ваш лорд? – крикнул секретарь-нотарий проходящему мимо лучнику.

Солдат указал на постройку, возвышающуюся над воротами.

Зажав сумку под мышкой, секретарь-нотарий поднялся по деревянной лестнице, спотыкаясь на высоких ступенях и чуть не падая. Войдя в караульное помещение, глянул из бойницы на толпу крестьян возле рва и пролепетал:

– Ох ты ж, сколько их… Похоже, со всех деревень сбежались. – Посмотрел на войско, стоящее на дальнем краю поля. – Флаг лорда Ксюра?..

– Какого Ксюра? – прорычал Мэрит. – Да вы успели залить глаза, господин нахлебник! Уже нахлебались? Ни черта не видите? Это войско герцога Хилда, а с ним сукины Выродки.

– Нет же! Ксюра! – возразил секретарь-нотарий и громко икнул. – Флаг герцога Хилда по центру. А вы посмотрите правее. Сиреневое полотнище. Сиреневое, а не пурпурное!

Мэрит боком втиснулся в бойницу:

– Сантар! Чей это флаг?

– Лорда Ксюра, – подтвердил племянник. – На флагштоке пурпурная лента.

– Ксюр сдал свой замок?! – опешил Мэрит.

Сантар презрительно изогнул губы:

– У него не крепость, а развалюха. Чему удивляться?

– И кто из нас залил глаза? – съязвил секретарь-нотарий и зыркнул на Мэрита. – Вы бы не высовывались. Можно стрелу поймать.

– Они стоят слишком далеко, – успокоил Сантар.

И тут его осенило! Он поражался выдержке дяди и не догадывался, что у того глазная болезнь. Ему попросту не удавалось разглядеть штандарты, потому он не изрыгал проклятия, не брызгал слюной.

– Посмотрите на левый фланг, дядя.

– Ну, смотрю.

– Чей это флаг? – спросил Сантар и, не получив ответа, сказал: – Лорда Фрида.

– Какого хрена?.. – растерялся Мэрит.

– На флагштоке пурпурная лента, – ввернул секретарь-нотарий. – Он тоже сдал свою крепость.

– У него особняк, – уточнил Сантар.

– Верно, особняк. Совсем запамятовал. – Секретарь-нотарий скроил унылую мину. – Его младшие сыновья были рыцарями вашего сына, лорд Мэрит. Клялись ему в верности, а теперь стоят рядом с вашим врагом. Как же это печально.

Сантар плюнул себе под ноги:

– Гниль болотная!

Секретарь-нотарий прильнул к бойнице:

– И за войском флаг. Подождите… Зелёный. Это же цвет вашего дома!

– Оттенок другой, – сказал Сантар. – У нас ярче.

– Кто? – проскрежетал зубами Мэрит.

– Герба не вижу. Не могу сказать, дядя.

– Но цвет-то… цвет-то видишь?!

– Так далеко же, – замялся Сантар. – Боюсь ошибиться.

Мэрит принялся колотить кулаком по стене:

– Гниды! Жуки навозные!

– Как же это печально, – пробормотал секретарь-нотарий, еле сдерживая слёзы. – Ваш сын погиб, ваша империя рухнула.

Мэрит затряс указательным пальцем:

– Я ещё жив… Я ещё жив!

«В лучшем случае до лета», – подумал секретарь-нотарий.

Мелкие землевладельцы когда-то были свободными и полноправными людьми. Великие и малые лорды, пользуясь безнаказанностью, захватили их земли и превратили нетитулованных дворян в своих вассалов. Отныне мелкопоместные феодалы лишь номинально управляли собственными владениями. Отправляли к сюзеренам на службу своих сыновей, по первому требованию сгоняли крестьян в войско. О том, что они дворяне, а не чернь, напоминали только их личные эмблемы на щитах и вымпелы с гербом покровителя.

Вассалами становились и малые лорды – когда нуждались в деньгах или в защите. Одни присягали королю, другие шли на поклон к великим лордам. В обоих случаях вассалы прикрепляли к флагштоку, над своим штандартом, вымпел с гербом сюзерена. Делалось это, в первую очередь, для прославления покровителя. Чем больше зависящих от него людей, тем выше в глазах общества авторитет и репутация его фамильного дома.

Королю приносили клятву верности все великие лорды. На этом зиждились государственные устои и королевская власть.

Дворянское сословие, раздробленное, разбитое на кусочки, казалось разобщённым до тех пор, пока не наступали трудные времена. Под одним штандартом собирались сотни флагов, демонстрируя неприятелю своё единство.

«И кто же поддержит лорда Мэрита в тяжёлый час? – думал секретарь-нотарий, прижимая к груди сумку с документами. – Кучка стражников и один рыцарь, сэр Сантар. Видать, пришёл конец истории великого и могущественного дома Мэритов. Печально всё это».

Секретарь-нотарий вновь посмотрел в бойницу:

– Большое войско.

– Сколько их? – обратился Мэрит к племяннику.

– Сложно сказать. Навскидку пять сотен.

– Больше, – возразил секретарь-нотарий.

– Щитоносцы Выродков и эсквайры рыцарей не являются боевыми единицами.

Секретарь-нотарий вспыхнул:

– За кого вы меня принимаете, сэр Сантар? Я служу в Хранилище грамот и прекрасно знаю, что такое боевая единица. Я говорю о малых лордах.

– На их флагштоках повязаны ленты герцога Хилда. Эти ублюдки ему сдались. Они его пленники.

– Да знаю я!

– Да ни черта вы не знаете! – кипятился Сантар. – Пленники не сражаются.

– А может, они сговорились. Может, это военная хитрость. И вообще, почему герцог Хилд не нападает?

– Красуется, гнида, – процедил Мэрит сквозь зубы.

***

Рэн не красовался. Он не подводил войско к замку, опасаясь, что перепуганные крестьяне побегут в панике, а лучники в это время начнут обстрел и перебьют их.

– Холаф не стал бы отсиживаться за стенами, – проговорил Киаран, глядя на крепость. – Смелым был, решительным. Его отец только со слугами мастак воевать.

Рэн стянул с рук железные перчатки, снял с головы шлем и подшлемник. О смерти герцога Мэрита им сообщил малый лорд, управляющий крошечным феодом, расположенным на берегу Ленивой реки. Но сначала он положил свой флаг на землю, чем неприятно удивил Рэна: вассал герцога сдался без боя! У малых лордов совсем не осталось чести? Лишь потом дворянин объяснил свой поступок. Оказывается, герцог Мэрит мёртв. Тогда всё встало на свои места: нет беззащитнее человека, чем мелкий феодал, потерявший покровителя.

В тот миг Рэн прочёл на лице лорда Айвиля тщетно скрываемое облегчение. Он знал о смерти герцога. Знал и ничего не сказал!

– Взятие бесхозной крепости не принесёт вам славы, – прозвучал голос Киарана.

Вынырнув из раздумий, Рэн затолкал подшлемник в шлем и отдал эсквайру:

– Когда я стану королём, я запрещу лордам вести междоусобные войны.

Киаран посмотрел на него как на умственно отсталого.

– Пока что я не король, – продолжил Рэн, – и хочу этим воспользоваться. У меня полсотни рыцарских копий, полсотни мечников и пять сотен сынов Стаи. Этого достаточно, чтобы взять замок?

– Вполне. Но зачем?

– Как вы теперь заговорили, лорд Айвиль! Ещё вчера вы утверждали, что крепость хорошо укреплена.

– Я пересмотрел свой подход к задаче.

– Это радует. Вернусь к вашему вопросу. Когда-нибудь я подарю этот замок моему младшему сыну.

Киаран кивком указал себе за спину:

– У малых лордов вполне сносные замки. Выбирайте любой.

– Мне нужен этот.

Подозвав командиров сотен, Киаран отдал приказ разбить лагерь.

– Нет! – произнёс Рэн. – У меня нет времени на осаду.

– Хорошо. Возьмём замок штурмом.

– Вы готовы отправить своих людей на верную смерть?

Не понимая, чего от него хотят, Киаран почесал щетину на подбородке:

– Вы можете не верить, ваша светлость, деньги мне приносят живые, а не мёртвые. Поэтому я больше всех заинтересован, чтобы моих людей гибло как можно меньше.

– Какой же штурм без потерь?

– Штурм штурму рознь. Для нашего штурма нужны лестницы, верёвки и металлические крюки. За нами лес. Рядом деревня, в ней кузня. В поле стога соломы. Под прикрытием дыма щитоносцы пролезут в любую щель и откроют ворота. Подготовка займёт пару дней. Такой штурм вас устроит?

– Замки иногда сдают после переговоров, лорд Айвиль. Подумайте, о чём вы скажете лорду Мэриту. Не стоит сбрасывать со счетов предательство.

– Меня должен услышать не столько лорд Мэрит, сколько возможный предатель? Я правильно понял?

Губ Рэна коснулась лёгкая улыбка.

Киаран отдал перевязь с мечом наёмнику и, раскинув руки, движением тела послал коня шагом. Двое мальчиков-щитоносцев обогнали его и пошли впереди, утопая в высокой траве. Над сухими метёлками виднелись только их головы.

Заметив всадника, крестьяне разволновались. Люди не хотели бежать в деревню, наивно полагая, что под стенами крепости они находятся в безопасности. И никому из них в голову не пришло, что они окажутся под градом камней и стрел своих же защитников.

Конь Киарана забрался на гребень земляного вала.

– Стрелы наложить! – донеслось с крепостной стены. – Целься!

Стоя между зубцами, лучники натянули тетивы. Держа щиты в вытянутой руке, юные Выродки сжались как пружины.

– Лорд Мэрит! – крикнул Киаран, бегая глазами по бойницам. – Вы незаконно удерживаете замок. Опустите мост и откройте ворота.

– Убирайся отсюда, грязный ублюдок! – послышалось из надвратной башни.

– Мы даём вам возможность с достоинством вынести свой штандарт из крепости и уйти. Это не будет считаться сдачей замка, потому что у этого замка нет хозяина.

– Хватит драть глотку!

– Подумайте о своих людях, лорд Мэрит, если вам плевать на свою жизнь.

– Это вы скорее сдохнете под стенами с голода.

Киаран пробежался взглядом по верхним этажам господской башни:

– Выродки – не голуби мира. А я не повторяю дважды. Даю вам час на обдумывание. Если через час вы не покинете замок, Выродки вырежут всех. А вашу голову, лорд Мэрит, насадят на кол и установят перед воротами.

Развернул коня и поехал обратно. Крестьяне заголосили, зарыдали.

Подъехав к войску, Киаран подозвал командиров сотен:

– На фронтальной стене пятнадцать лучников. Простые луки.

– Дальность полёта их стрелы двести шагов, – заметил один из командиров.

– На всякий случай добавьте ещё пятьдесят шагов, ближе не подходите, – сказал Киаран. – В окнах господской башни пергамент. Если поймаете ветер – попадёте.

– Поймаем, – заверил второй командир и, повернувшись к отряду, дал знак Выродкам.

– Что вы собираетесь делать? – поинтересовался Рэн.

– Хочу показать серьёзность наших намерений, – ответил Киаран. – У них простые луки, а у нас составные. Дальность полёта пятьсот шагов. Считайте, что половину сражения мы уже выиграли.

Небольшой отряд Выродков поскакал к крепости. Войско двинулось следом, подминая траву. Крестьяне с криками полезли на земляной вал. Защитники крепости стрелять не спешили, понимая, что их стрелы не долетят до противника.

Не доезжая до замка триста шагов, Киаран и Рэн остановились.

Передовой отряд проехал ещё немного. Выродки спешились, сняли со спины луки, изготовленные из сухожилий, дерева и рога. Щитоносцы достали из колчанов стрелы с удлинённым древком и с наконечниками, обтянутыми тканью. Как объяснил Киаран, ткань пропитана зажигательной смесью, при высыхании эта смесь не теряет свои свойства, горит долго и ярко, пламя не гаснет даже в дождливую погоду.

Чтобы определить направление, скорость и порывистость ветра, Выродки-лучники уставились на зелёный штандарт, реющий над замком. Кто-то из мальчишек-щитоносцев разжёг в шлеме огонь. Рэн навскидку прикинул расстояние до крепости, отметил, что ветер дует сынам Стаи в лицо, и, не веря в успешность затеи Киарана, направил взгляд на господскую башню.

~ 19 ~

Огибая бочонки со стрелами и груды камней, Флос быстро шёл по крепостной стене вдоль парапета, утыканного через каждые два шага зубцами.

Снизу доносился шум и гам. Обезумев от страха, крестьяне карабкались на земляной вал, толпились и толкались на сыпучем гребне, рискуя свалиться в глубокий ров.

Наблюдая за ними сверху, солдаты смеялись и кричали:

– Уходьте отсюдова! Хоронитесь за крепостью! Уходьте! Вот дуралеи!

Лучники равнодушно наблюдали за приготовлениями Выродков. Те находились за условной чертой риска, проходящей через поле, и, по мнению защитников замка, не представляли опасности. Вражеские стрелы попросту не долетят до них и в лучшем случае обрушатся на головы крестьян.

Прячась за зубцами, мечники перебрасывались фразами: «Они собираются сжечь стену? Так камень не горит». – «Откуда им знать? Они же вылюдье». – «Не вылюдье, а Выродки». – «Одно и то же». – «Чего ж не стреляют?» – «А хрен их знает».

Слушая солдат, Флос досадливо кривился. Видать, никому не приходилось участвовать в настоящем бою. Никто не понимал, почему Выродки медлят. А Флос понимал. Его ныне покойный приятель по боевым походам сказал бы: «Ветер по полю гуляет». Ветер и правда полоскал флаг рывками, разворачивал полотнище то в одну сторону, то в другую. Такой ветер надо поймать.

Единственное, что насторожило Флоса, это огонь, разведённый мальчишками в шлемах. Флос никак не мог сообразить, почему Выродки решили использовать огненные стрелы. Обычно их применяют против войска, сплошь состоящего из крестьян, одетых в стёганые гамбезоны. Такие «солдаты» вспыхивают и горят как факелы. А мечникам, закованным в доспехи, огонь не страшен. И лучников поджечь непросто. Латы лишают быстроты движений и ловкости, поэтому стрелки предпочитали носить кожаные куртки с наклёпанными металлическими пластинами либо металлическую чешую, надетую поверх кольчуги.

Никогда прежде Флос не находился в осаждённой крепости и не разбирался в стратегии и тактике обороны – и сейчас он мыслил не как защитник форта, а как солдат, побывавший в десятках сражений. Он знал, что зачастую самым слабым местом является плохо защищённый тыл.

Шагая по галерее фронтальной стены, Флос посмотрел вниз, во двор замка. Коновязь под деревянным навесом, деревянные кормушки и поилки. Поленницы дров возле кухни и бани. На хозяйственных постройках деревянные крыши. Кое-где стоят бочки с водой. Подле них должны дежурить слуги, держа наготове полные вёдра. А слуг нет. Лорд Мэрит обязан находиться здесь, на стене, и удерживать в поле зрения противника, своих солдат и тыл. А он спрятался в надвратной башне. Дрянной из него военачальник.

– Кто здесь старший? – крикнул Флос.

– От страха память отшибло? – рассмеялся мечник, спрыгнув с парапета. – Лорд тут старший.

– Надо бы слуг согнать к бочкам.

– Так иди, говори лорду. А мы-то тут при чём?

Флос двинулся обратно. Сделав пару шагов, развернулся:

– А ты чего такой смелый? Шлем снял, стоишь в полный рост, за укрытие не прячешься.

Мечник встряхнул нечёсаной шевелюрой:

– Не бойся, батя. Стрела сюда не достанет.

Фамильярное обращение и развязный тон покоробили Флоса. В другое время он бы осёк солдата – сейчас нашёл ему оправдание. Откуда горе-вояке знать, что перед ним рыцарь? Вместо отполированных доспехов – старый, протёртый до дыр гамбезон, стёганые штаны и стоптанные сапоги. В чём Флос ездил «встречать» герцога Хилда, в том сюда и пожаловал.

– А если достанет? – прозвучал чей-то голос.

– Не достанет! – упирался мечник.

– Поймает ветер и достанет! – разъяснил Флос. – У Выродков луки другие. И стрелы другие.

– Разбираешься в луках? – подключился к разговору лучник.

– Я с такого лука стрелу поймал грудью, – с гордостью произнёс Флос. – Думал, не достанет. Достала.

– Ну и как? Выжил? – спросил мечник насмешливо.

Воинская братия разразилась хохотом.

– Я-то выжил, – насупился Флос. – А мой приятель погиб. Стрела пробила доспех.

Лучник скорчил глумливую рожицу:

– Стрела? Доспех? Хорош завирать.

– Иди, батя, к бочкам, – произнёс мечник снисходительным тоном.

– Я тебе не батя! – разозлился Флос.

И вдруг над головой будто хвостатая молния сверкнула. От неожиданности Флос упал на четвереньки. Пополз к краю галереи, бормоча: «Старый осёл… Старый осёл…» За перебранкой он совсем забыл о Выродках!

Посмотрел вниз. Нет, во дворе ничего не горит.

– Все целы? – донеслось слева.

– Ни хрена себе… – прозвучало за спиной.

Флос оглянулся. Прячась от неприятеля за зубцами, солдаты смотрели куда-то вверх. Флос повернул голову к господской башне, стоящей посреди двора как свеча. В двенадцати окнах, в пергаменте, зияли обугленные дыры. Специально обработанная кожа телят дымилась и тлела.

Надо быть непревзойдёнными лучниками, чтобы попасть с огромного расстояния при порывистом ветре в узкие окна! До сих пор сделать это никому не удавалось!

Кто-то истошно крикнул:

– Всем укрыться!

В небе снова полыхнула огненная гроздь. Стрелы влетели в те же пробоины!

В любой крепости господская башня – неприступная цитадель, последнее убежище хозяев замка в случае его захвата. Лорды здесь жили, принимали гостей и устраивали пиры. В палатах полно мебели, на полах ковры и шкуры животных, на стенах гобелены. В библиотеке книги…

– Янара, – выдохнул Флос и помчался с крепостной стены вниз по сходням. – Янара, девочка.

– Тушите пожар, уроды! – завопил лорд Мэрит, выскочив из надвратной башни. – Если сгорят запасы, я с вас кожу живьём сдеру!

Слуги заметались, застучали вёдра о бочки. Флос плеснул на себя пригоршню воды и невольно пригнулся – в небе просвистели стрелы. Туда же… в те же окна! Уму непостижимо!

Флос кинулся в башню.

Огонь разгулялся в палатах вовсю, каменная шахта с винтовой лестницей быстро наполнялась дымом. Прижимая рукав к носу, Флос поднимался по ступеням из последних сил, ватные ноги отказывались идти. Он надеялся, что Янара побежит во двор, а не на смотровую площадку, где её наверняка убьют. Напрягал слух, надеясь услышать шаги, но слышал треск горящих деревянных дверей и стук собственного сердца.

Дочь была в опочивальне. С ней – две старухи. Одной стрела попала в плечо, и служанка лежала на полу, истекая кровью. Вторая билась возле неё в истерике. Успокаивая обеих, Янара рвала простыню на полосы.

Флос взглянул на объятый пламенем шкаф, схватил Янару за руку и потащил к выходу. Она уцепилась за спинку кровати и прокричала ему в лицо:

– Без них не уйду!

Со стены рухнул горящий гобелен, краем улёгся на постель. Вспыхнула подушка. Огонь пробежался по тряпичному чехлу матраса, высвобождая конский волос.

Флос проорал:

– Беги вниз! Я их выведу! – Подхватил окровавленную старуху за подмышки и поставил на ноги. Её подругу направил к двери пинком под зад. – Хватит выть, сука, язви тебя в рот! И ты заткнись! – прикрикнул он на раненую. – Если из-за вас погибнет моя дочь, я выпущу вам кишки!

На лестнице старух у него забрали подоспевшие слуги. Флос вывалился из башни. Не удержав равновесия, кубарем скатился по ступеням и закашлялся до рвоты. Янара оттащила его к кузне, дабы не мешать мужикам, бегающим туда-сюда с вёдрами. И легла рядом.

Отдышавшись, Флос сел:

– Пойду гляну, что там делается.

– Не ходи, – попросила Янара.

Флос посмотрел на окутанную дымом постройку. Если бы он верил в бога, то попросил бы сжечь башню дотла, чтобы ни еды не осталось, ни воды. Тогда Мэрит точно сдаст крепость.

– В бочках кончилась вода! – крикнул горбоносый мужик, размазывая по лбу пот и сажу.

– Все в подвал, к колодцу! – проорал лорд, стоя на крепостной стене. – Живо! Шваль подзаборная!

Упираясь кулаками в землю, Флос встал:

– Пойду гляну.

Янара поднялась. Завертела головой:

– Где Лита? – Схватила за рукав слугу. – Литу и Люту не видел?

Слуга указал на прачечную:

– Там они. – И последовал за остальными в подвал господской цитадели.

– Миледи! Вы живы! – радостно воскликнул человек городской наружности. – Мы с вами не знакомы. Я секретарь-нотарий. Зовите меня Монт. Я служу в Хранилище грамот. – Монт взял Янару под локоть. – В вашем деликатном положении нужен покой, а тут такое бедствие…

– Нет у меня никакого положения, – призналась она.

– Тише, миледи. Тише! – Монт зыркнул на Флоса, притянул Янару к себе и горячо зашептал ей в ухо: – Об этом никто не должен знать. Вы наше спасение, миледи. Идёмте, я всё вам объясню.

Проводив их взглядом, Флос взобрался на крепостную стену. Крадучись высунулся из-за зубца. Толпа крестьян поредела. Наверное, спрятались за крепостью или положились на божью волю и побежали в деревню. Войско Хилда выстроилось ровными рядами. Кони нетерпеливо били копытами. Небольшие отряды малых лордов расположились на флангах. На фоне серого неба развевались флаги и привязанные к флагштокам пурпурные ленты.

~ 20 ~

Монт провёл Янару в постройку, служившую одновременно кухней и трапезной для слуг, и усадил на скамью. У холодного очага скучились поварихи и посудомойки. Они знали всех обитателей замка, а эту женщину в окровавленном платье, с измазанным сажей лицом и растрёпанными волосами видели впервые. И теперь, поглядывая на неё украдкой, силились понять, откуда она взялась.

Янара повалилась боком на широкую скамью и подтянула колени к животу.

– Миледи, вам плохо? – спросил Монт.

«Миледи… Вдова герцога…» – зашептались работницы.

– Живот болит, – пробормотала Янара, трясясь в ознобе и стуча зубами.

Монт потрогал её лоб. Жара вроде бы нет.

– Это от страха, – сказал он и накинулся на баб: – Чего стоите? Дайте миледи попить и укройте чем-нибудь.

Круглолицая женщина подошла к Янаре и протянула кружку:

– А мы вас не признали сразу. В замок приехали в белом покрывале, мужа хоронили в чёрном. А вы совсем девочка. И уже вдова.

Янара сделала несколько глотков и уронила голову на доски.

– Миледи, только не засыпайте, – попросил Монт. – Поговорить надобно.

– Дайте отдышаться.

Женщина хотела отойти; Янара схватила её за юбку:

– Сходи, узнай, как там Лита. Её унесли в прачечную.

– Это какая Лита? – отозвалась кухарка в белом переднике. – Не та ли, что у Проськи мужа увела?

– Ту, что у Проськи кобеля увела, зовут Люта, – сказала посудомойка, протирая куском льна бронзовый кубок. – А Лита её сестра, шлюха. Солдат обслуживала.

– Хватит! – возмутился Монт. – Не слышали, что приказала миледи?

Круглолицая женщина поставила кружку на выскобленный стол и выскочила из кухни.

– Не слушайте вы их, – прошептала рыжеволосая девка, укрывая Янару одеялом из тряпичных лоскутов. – У них что ни баба, то шлюха, что ни мужик, то кобель.

Кухарка постучала деревянным черпаком по чану:

– А воду нам сегодня принесут? На похлёбку тут не хватит. – Подошла к двери и, выглянув наружу, крикнула кому-то: – Эй! Длинноногий! Принеси ведёрко воды.

– Там пожар тушат, дура! – прозвучало в ответ.

– Мне только ведёрко, а то вместо обеда будешь хрен свой сосать. Так всем и скажи.

Кухарка вернулась к очагу, загремела посудой. Её помощницы, усевшись за стол, принялись лущить бобы, перебирать крупу и резать корень сельдерея.

В кухню вбежала круглолицая женщина:

– Солдаты гутарят, что через тридцать минут опять стрелять начнут.

– Это много или мало? – подала голос рыжеволосая девка, ковыряя пальцем в миске с пшеном.

– Кто ж тебе скажет?

– Так пойди узнай, а то прискакала тут и пужаешь нас умными словесами.

– Да ну вас, – отмахнулась работница и подсела к столу.

– Как там Лита? – спросила Янара.

– Жива ваша Лита, жива. Коновал стрелу вытащил. А там уж что бог пошлёт.

Монт полез в нагрудный карман и вспомнил, что спрятал часы в сумку, а сумку отдал охраннику. Вещь ценная, редкая, на время поездки Хранителем грамот выданная.

Женщины, занятые работой, принялись строить предположения, что такое минута и сколько это – тридцать. Покосившись на них, Монт придвинул табурет к скамейке и наклонился к Янаре:

– Вам надо взять себя в руки, миледи.

Она открыла глаза:

– Я в порядке, господин секретарь-нотарий. Просто немного устала.

– Меня зовут Монт, – напомнил он.

– Спасибо за беспокойство, господин Монт.

Он наклонился к Янаре ещё ниже:

– Сейчас вы встанете, подниметесь со мной на крепостную стену и будете вести себя как хозяйка замка.

– Я не хозяйка.

Монт потёр вспотевшие ладони. На то, чтобы уговорить лорда Мэрита сдать крепость, оставалось совсем мало времени.

– Знаю, знаю. Ваш свёкор тоже не хозяин. Я приехал сюда по приказу Знатного Собрания. Вы знаете, что такое Знатное Собрание?

Янара провела языком по пересохшим губам:

– Совет семи великих лордов.

– Правильно, правильно, – закивал Монт. – Вы очень умная женщина, миледи. Знатное Собрание строго следит за соблюдением законов.

– Мне всё равно, – тихо произнесла Янара и сомкнула веки.

Монт потряс её за плечо:

– Миледи, послушайте! Вы должны знать, что беременной вдове переходят права на владения её покойного мужа вплоть до родов. Есть такой закон. Не буду объяснять тонкости. Это долго. Вдове, а не свёкру или двоюродному брату мужа.

– Я не в тягости.

– Лорд Мэрит думает иначе! Он сам мне сказал, что вы носите ребёнка.

– Я ошиблась. И вообще… Почему вы говорите со мной на эту тему? Это неприлично.

Монт оглянулся на спорящих кухарок и зашептал Янаре в ухо:

– Мы поднимемся на стену. Я скажу лорду, что вы переживаете о своём будущем ребёнке и хотите сдать крепость. Скажу так, чтобы услышали солдаты. Вам надо только поддакнуть.

Янара распахнула глаза:

– Но это неправда!

– Потом, через месяц или два, скажете, что ошиблись. Вам ничего за это не будет. Женщины часто ошибаются, уж поверьте мне.

– Я не могу.

– Мы все умрём от голода. Вы этого хотите?

Янара села. Поправив на коленях одеяло, прислонилась спиной к глинобитной стене:

– Не хочу. Но это неправильно. Я не могу обманывать солдат. Они сдадут крепость и из-за меня, из-за обманщицы, потеряют достоинство и честь.

– В голодной смерти мало чести.

– В голодной? – Янара покачала головой. – Ничего-то вы не знаете, господин Монт. Зайдите в конюшню и посмотрите, сколько там лошадей.

Он от досады сжал руку в кулак:

– Лорд Мэрит никого здесь за людей не считает.

– Для людей превыше всего долг, а не отношение к ним хозяина.

– Да он не хозяин им вовсе.

– И я не хозяйка.

– Печально всё это, – тяжело вздохнул Монт. – Кто вас воспитывал, миледи?

Янара вымучила улыбку:

– Плохо воспитали?

– Нет, наоборот! – поспешил заверить Монт. – Я восхищаюсь вашей непреклонностью.

– Меня воспитывали разные люди. Они не заслуживают вашей похвалы. Дело в том, что мой отец рыцарь. Кстати, он здесь, в крепости. Вы его видели.

– Этот, в стёганом гамбезоне?

Янара кивнула:

– Этот. Если я солгу солдатам, он перестанет меня уважать.

В кухню вошёл долговязый мужик, держа ведро:

– Готовь обед, дурёха! Не хочу помирать с пустым животом. – И вылил воду в чан.

Вытирая руки о фартук, кухарка приблизилась к чану:

– Ты чего это принёс?

– Воду, – ответил мужик, уже переступив порог. – Как ты просила.

– Иди-ка сюда!

Мужик вернулся, заглянул в чан:

– И что?

Кухарка зачерпнула кружкой воду:

– Сам не видишь? В какой луже набрал?

Сведя брови, мужик осмотрел ведро:

– Вроде бы чистое. – Высунулся из дверного проёма и крикнул: – Фалька! Неси сюда воду.

– Приказано бочки наполнить, – прозвучало снаружи.

– Неси, говорю!

Немного погодя через кухню проковылял старичок. Кухарка не дала ему вылить воду в чан.

– Это что такое? – Её голос звенел от возмущения. – Вы где её взяли?

Старик почесал проплешину:

– Чё-т я не понял…

Монт заглянул в ведро. Сердце забилось сильно-сильно. Выбежал из кухни и посмотрел в бочку, стоящую возле конюшни. Приблизился к другой бочке. Забрал бадью у слуги, вышедшего из господской башни, и поднялся на крепостную стену.

Лорд Мэрит обходил солдат, выдавая им по серебряной монете. Скупо улыбаясь, мечники и лучники прятали монеты в сапоги и возвращались к наблюдению за вражеским войском.

– Что это вы, господин секретарь? – спросил Мэрит, приблизившись. – Решили воинов напоить? Похвально. А кружка где? Или вы думаете, что они лошади и будут пить прямо из ведра?

Монт поставил бадью:

– Сомневаюсь, что лошади станут пить это.

Мэрит зачерпнул пригоршню воды:

– Почему мутная?

– Не знаю. Я у вас хотел спросить. Вся вода мутная. Везде.

Мэрит заехал ногой по ведру. Дал знак Сантару, вместе с ним спустился по сходням, пересёк двор и скрылся в господской башне.

Монт запрокинул голову. Из окон продолжал валить густой дым. Судя по всему, слуги уже не тушили в палатах пожар, а ждали, когда там всё выгорит. Благо в шахте с винтовой лестницей гореть нечему. Можно просто поливать каменные стены и ступени, чтобы искры сверху не попали в складские помещения, расположенные в подвале.

Мужики, минуту назад снующие с вёдрами, вдруг расселись рядом с лестницей, ведущей в башню. Сложив руки на коленях, переглянулись.

– Что происходит? – послышался скрипучий голос.

Монт обернулся к подошедшему пожилому человеку в гамбезоне.

Щуря один глаз, тот проворчал:

– Бочки пустые, а они отдыхать надумали.

– Вы отец миледи? – поинтересовался Монт.

– Ну? И что?

– Ничего, – пожал плечами Монт и, выдержав паузу, проговорил: – Хорошую вы дочь воспитали.

Отец Янары уставился на него одним глазом:

– Воспитал?.. А-а-а, ну да. Так чего они расселись?

– Не хочу торопиться с умозаключениями, – уклончиво ответил Монт.

Наконец лорд Мэрит и сэр Сантар появились из башни. Что-то сказали мужикам, те разбежались в разные стороны.

Продолжая стоять на галерее, Монт сверху наблюдал, как челядь обыскивает постройки. Лорд и его племянник в это время спорили, потрясая кулаками.

Связав воедино последние события, Монт сообразил: ищут вредителя. Им мог оказаться кто угодно: комнатный слуга, дворовой работник или стражник. Мэрита здесь не любили, но чтобы решиться на вредительство в такой тяжёлой ситуации, надо быть отпетым негодяем. Видавший виды секретарь-нотарий, клерк Хранилища грамот, господин Монт счёл возможным предположить, что в замок сумел проникнуть лазутчик.

В любой крепости построек уйма, под ними расположены подвалы, соединённые ходами. Спрятаться легко, а заблудиться ещё легче. Монт затревожился, что поиски затянутся надолго. А лорд Айвиль дал на раздумья всего час.

Не выдержав, Монт спустился со стены и подошёл к спорщикам:

– В колодце такая же вода?

Мэрит потёр лицо и прижал к губам сложенные ладони, будто запрещая себе говорить.

– Такая же, – ответил Сантар. – Кто-то бросил туда горшки с известью.

– Не кто-то, а караульный, которого ты послал охранять колодец! – прорычал Мэрит.

– Откуда взялась известь? – удивился Монт.

Мэрит воздел руки к небу, затянутому дымом:

– Господи! Ну почему все нотарии тупицы?!

– Во-первых, я секретарь-нотарий! Во-вторых, я не тупица!

– Мы хранили в подвале горшки с известью, – вклинился в перебранку Сантар. – Если крепость захватят, мы укроемся в башне и высыплем известь из окон. Она выест неприятелю глаза. Мы обнаружили, что часть горшков исчезла.

Монт еле сдерживал радость:

– У вас один колодец?

– Нет! Десять! – рявкнул Мэрит. – Ну конечно один, господин нотарий!

– Интересно, час уже истёк? – вымолвил Сантар, поправляя на голове шлем.

Мэрит указал на закопчённое сажей окно:

– Часы там. Иди, посмотри.

Монт запахнул на груди полы плаща и, трясясь в нервном ознобе, проговорил вкрадчиво:

– Айвили несколько веков тренируют наёмников. Выродки побывали в таком количестве сражений, что нам и не снилось. Они брали не только крепости – они брали города. Я знаю, что такие луки и стрелы, как у них, изготавливают всего три мастера. Скажу вам по секрету, дело не в луках, а в мастерстве. Что ещё умеют Выродки? Сколько времени мы продержимся без воды? Сейчас вы можете сдать крепость и сохранить свой штандарт, лорд Мэрит. Потом… На него повяжут ленту чужой славы, а вашу голову насадят на кол.

– Я костьми лягу, но крепость не сдам!

– Дядя, – подал голос Сантар. – Можно вас на пару слов?

Они отошли в сторону и зашептались. Теребя ворот плаща, Монт окинул взглядом двор. Мужики перебегали от постройки к постройке. На пороге кухни стояла вдова герцога, кутаясь в лоскутное одеяло.

– Сэр Флос! – крикнул Мэрит и махнул рукой. – Подойдите, пожалуйста.

Человек в гамбезоне спустился со стены и двинулся к башне. В его походке чувствовалась нервозность. На лице застыла тревога.

– Слушаю вас, милорд, – сказал он, приблизившись.

– Поручаю вам провести переговоры с герцогом Хилдом.

У Флоса открылся второй глаз, затянутый бельмом.

– Почему я?

– Больше некому. Я не могу бросить своих людей. И не могу отправить знаменосца, сэра Сантара. А вы рыцарь. Имеете право.

Флос посмотрел на свою дочь. Уставился себе под ноги:

– Что я должен ему сказать?

– Скажете, что я сдам крепость в обмен на малых лордов, бывших вассалов моего сына, герцога Мэрита. В противном случае мы встретим смерть в этих стенах.

– А это можно крикнуть со стены?

Мэрит скривил губы:

– Предатели разбегутся.

Флос улыбнулся Янаре, снял перевязь с мечом и, немного подумав, протянул её Монту:

– Если что, защитите мою дочь.

Сантар побежал к воротам и начал что-то втолковывать караульным.

– Лучники! – проорал Мэрит, поднимаясь по лестнице к надвратной башне. – Занять позиции!

– Спасите нас, – прошептал Монт Флосу и, похлопав его по плечу, поспешил на крепостную стену.

~ 21 ~

Сердце Янары сжалось. Она не помнила, чтобы отец прежде улыбался, а сегодня у него прямо день улыбок. И на смотровой площадке он был непривычно ласков. Сейчас в его взгляде, брошенном на неё мельком, сквозило сожаление. О чём он сожалеет?

Пока отец разговаривал с лордом Мэритом и сэром Сантаром, Янара не смела выйти за порог кухни. До её слуха долетали обрывки фраз секретаря-нотария, она не понимала, о чём идёт речь. Удивляли слуги – вместо того чтобы тушить пожар и наполнять водой бочки, они бросили вёдра и с озабоченным видом бегали от одной постройки к другой.

Наконец лорд с племянником и секретарь-нотарий оставили отца одного. Янара шагнула к нему, а он направился к воротам. Ступив в полумрак, заполонивший всё пространство под надвратной башней, отец вдруг развернулся и двинулся обратно.

– Флос! – крикнул Сантар. – Сэр Флос!

Не оглядываясь, отец махнул ему. Подойдя к Янаре, взял её лицо в шершавые ладони:

– Мой ёжик. Прости меня за всё.

С трудом сглотнув ком в горле, она прошептала:

– Ну что ты, папа…

– Скоро всё закончится.

– Быстрее бы.

– Ты у меня смелая, сильная. – Отец улыбнулся. – Вся в меня.

Поцеловал Янару в лоб и пошёл к воротам.

Янара стиснула на груди края одеяла и побежала следом:

– Папа, ты куда? Не уходи! Папа! А как же я?

Сантар схватил её за плечо:

– Стоять!

Отец оглянулся и что-то ответил – Янара не услышала. В этот миг заскрипели цепи: стражники опускали подъёмный мост.

Со стены донёсся голос лорда Мэрита:

– Кто приблизится к воротам – получит стрелу промеж глаз! Отходите! Живо!

Раздался гулкий звук – мост лёг на противоположный край рва. Вверх с оглушительным визгом поползла железная решётка и зависла над землёй. Вратник открыл низкую дверцу в створе ворот. В крепость хлынул шум толпы. Кто-то вскрикнул. Кто-то истошно завопил.

– Я предупреждал! – проорал Мэрит. – Прочь от моста!

Флос поднырнул под решётку и боком протиснулся в узкий дверной проём. Вратник захлопнул за ним дверцу и закрыл на щеколду. Выпустив плечо Янары, Сантар побежал к сходням.

Янара не могла поверить, что отец её бросил. Смотрела то на стражника, то на щеколду. Сердце стучало так громко, что никаким другим звукам не удавалось пробиться сквозь этот стук. В голове билась мысль: он всегда её бросал.

Перед внутренним взором промелькнула сцена, как отец отдаёт перевязь с мечом секретарю-нотарию. Меч, с которым он никогда не расставался! Даже ложась спать, ставил его возле изголовья кровати.

Янара попятилась. Запрокинув голову, на стене среди солдат отыскала взглядом господина Монта и поднялась по зигзагообразной лестнице.

Наверху буйствовал ветер. Между зубцами в напряжённых позах стояли воины. Лучники держали луки наготове, посматривая на флаг, венчающий надвратную башню. Густо-зелёное полотнище бросало из стороны в сторону, и казалось, что двухголовый волк мечется по лугу. Внизу, за насыпью, скучились крестьяне. На гребне земляного вала сидела женщина, прижимая к себе замотанного в тряпку младенца. На дне глубокого рва лежали несколько человек, пронзённых стрелами. Лучники убили тех, кого обязались защищать…

Посреди поля, покрытого высокой травой с метёлками, виднелось войско. Отец шёл по колее, делящей поле на две части. Ему навстречу неторопливо ехал рыцарь, облачённый в пурпурную накидку. Такого же цвета перо на шлеме с поднятым забралом реяло как штандарт.

Янара опешила:

– Лорд Мэрит решил сдать замок?

Господин Монт вздрогнул от неожиданности. Взглянув на неё, подвинулся:

– Вставайте поближе, миледи. Отсюда лучше видно.

Янара посмотрела на Мэрита. Раскинув руки, он опирался ладонями на зубцы и внимательно следил за переговорщиками. Сантар возился возле жаровни. Его будто не интересовало происходящее за стенами крепости.

– Я не верю ему, – прошептала Янара. – Он что-то задумал.

– Не волнуйтесь, миледи, – еле слышно произнёс господин Монт. – Ваш отец сделает всё от него зависящее.

– Почему лучники целятся?

– Для острастки. Наверное, так положено.

Янара запахнула на груди одеяло и вжала подбородок в кулаки.

Переговорщики остановились в трёх шагах друг от друга. Флос долго говорил, а рыцарь взирал на него сверху вниз и не двигался. Даже конь его словно врос копытами в землю. Янара глядела отцу в спину, переводила взгляд на рыцаря и мысленно твердила: «Кивни, пожалуйста, кивни…» Пасмурная погода и большое расстояние не позволяли рассмотреть лицо воина: хмурился он или был доволен.

Наконец рыцарь толкнул коня каблуками в бока и направился к войску герцога Хилда. Отец почему-то пошёл за ним. И вдруг опустился на колени. Воин обернулся.

Стало тихо. В этой могильной тишине Янара услышала звон тетивы. В сумрачном воздухе медленно, словно сквозь мутный кисель, пролетел сгусток пламени и врезался отцу в спину. Стёганый гамбезон загорелся. Отец силился дотянуться до стрелы. Хотел подняться. Его ноги подкосились, и он повалился в траву. Сорняк полыхнул. Боевой конь встал на дыбы и, скинув всадника, поскакал прочь. Огонь запрыгал с метёлки на метёлку как алая саранча. Поле мгновенно заволокло желтоватым дымом.

– Что вы сделали? – закричал господин Монт истошным голосом. – Что вы сделали? Так нельзя!

– Я хотел напугать лошадь, – пробормотал Сантар, опуская лук. – Я не метился.

– Они переговорщики! – орал секретарь-нотарий. – Вы нарушили рыцарский кодекс чести!

– Я выпустил стрелу не глядя! Клянусь! В доспехах невозможно стрелять метко!

Лорд Мэрит захохотал. Лучники уставились на него, переглянулись, опустили луки.

Ветер подхватил огонь и помчал его по полю к крепости. Крестьяне заголосили и опять полезли на земляной вал. Началась давка. Задние ряды напирали. Передний ряд не удержался на гребне. Люди кубарем покатились по крутому склону, ломая себе шеи, руки, ноги.

– Господи! Что вы наделали? – сокрушался секретарь-нотарий. – Я доложу Знатному Собранию!

– Поднять мост! – приказал лорд Мэрит и, вновь разразившись смехом, похлопал Сантара по шлему.

Пламя перескочило через дорогу и, изменив направление, устремилось в сторону деревни. Загорелся стог сена. Ветер закружил искры, как стаю бабочек, и обрушил их на соломенную крышу крайнего дома. Заревела скотина. Крестьяне скинули рубахи и принялись прокладывать себе путь через пылающий сорняк.

Янара убеждала себя, что видит сон. Надо только моргнуть, и она проснётся. Моргнуть не получалось.

Из клубов грязно-жёлтого дыма вылетели, будто демоны, всадники на длинноногих жеребцах и понеслись вдоль насыпи. Подростки, стоя одной ногой в стремени, разрезали воздух щитами.

Никто на стене не успел ничего понять, как Сантар без вскрика отшатнулся назад и упал с галереи. Стрела пробила доспех на его груди. В тот же миг другая стрела вонзилась лучнику в глаз. Через секунду, размахивая руками, во двор свалился ещё один лучник. За ним ещё один… Возле хозяйственных построек завизжали бабы.

– Пускай! – приказал лорд Мэрит стрелкам.

Застонала тетива. Стрелы на мгновение застыли в воздухе и угодили в крестьян.

– Наложить стрелы! – снова раздался приказ.

– Они скачут по ветру, – прозвучал чей-то голос. – А мы…

Голос сменился бульканьем. Лучник сжал в кулаке древко стрелы, торчащей из горла, и упал как мешок.

Лорд Мэрит рухнул на колени:

– Все за укрытие!

Сидя на корточках, секретарь-нотарий схватил Янару за одеяло и потянул книзу:

– Миледи! Спрячьтесь!

Она продолжала стоять в полный рост, всматриваясь в пелену дыма.

Всадники скрылись за углом крепости.

– Доложить о потерях! – приказал лорд Мэрит.

– У нас семеро убитых.

– У нас пятеро… Нет. Шестеро.

– Тринадцать человек! – взревел Мэрит, колотя кулаком по каменной площадке. – Вашу мать! Тринадцать! За что я вам плачу?!

– Сколько у вас воинов? – прошептал господин Монт, сидя возле ног Янары.

– Было пятьдесят, – проговорил тихо мечник.

– Всего-навсего?

– Для защиты крепости достаточно. Кто ж знал, что их кони огня не боятся.

Лорд Мэрит встал на колени:

– Доложите о потерях врага… Мне скажет кто-нибудь, сколько ублюдков вы убили?

– Ни одного, – произнесла Янара. – Только своих же крестьян.

По галерее, пригибаясь, бежал лучник.

– Ты с какой стены? – спросил у него солдат.

Лучник упал и, взвыв, схватился за окровавленное плечо.

– Там все живы?.. Все?.. Чего молчишь?

– На северной стене половина раненых, – ответил лучник, морщась от боли. – В руки или в плечи. Трое убиты.

– Жёваный крот… – выругался солдат.

– Откуда они взялись? – просипел лучник, усаживаясь. – Смотрим, с вашей стороны дым повалил. Думали, опять башня горит. Или сарай. С обратной стороны ничего не видно. А тут они…

Защитники крепости долго выглядывали из-за зубцов. Трава уже выгорела, однако рассмотреть что-либо мешали дым и странная жёлтая пыль. Наконец ветер разметал остатки пелены. Взглядам воинов предстало войско, окружённое стеной щитов в три ряда. Нижние щиты были на четверть утоплены в землю. Железная преграда не позволила огню проникнуть внутрь.

До слуха долетела команда:

– По местам!

Стена распалась на множество круглых фрагментов. Подростки-щитоносцы вернулись к всадникам. Сорняк под войском весь лежал. Похоже, коней пустили по кругу, и они попросту его вытоптали. Поэтому в воздухе вместе с дымом клубилась пыль.

Янара смотрела на дымящиеся останки отца. Он часто говорил, что хотел бы погибнуть на поле боя с мечом в руке, и сетовал, что из-за ранения больше не может воевать.

– Колдовское отродье, – выдавил из себя лорд Мэрит.

Янара сбросила с плеч одеяло:

– Я хочу сдать крепость.

– Ах ты ж шваль! – прошипел лорд.

– Я вдова герцога. Этот замок принадлежит мне! Господин Монт! Подтвердите.

Тот поднялся на ноги и указал на Янару пальцем:

– Она хозяйка владений! Это говорю я! Секретарь-нотарий, клерк Хранилища грамот! Дайте госпоже флаг!

Лорд Мэрит встал в полный рост, упёр кулаки в бока:

– Ты кто такой, чтобы здесь командовать?

– Вы сказали своим людям, что колодец отравлен и в крепости нет ни глотка воды?

– Это правда? – спросил раненный в плечо лучник.

Лорд Мэрит пробежался взглядом по хмурым лицам воинов. Сел. Откинулся на стену и уставился на небо:

– И дня не продержались.

~ 22 ~

Стоя в арьергарде войска, Рэн успокаивал коня и смотрел на замок, виднеющийся сквозь желтоватую пелену. День клонился к закату. Если Мэрит не сдаст крепость до темноты, придётся ехать в деревню. Не в эту, которая догорала, а в ту, что находилась отсюда в трёх лигах. О конях воины беспокоились сильнее, чем о себе. Животным чуждо чувство долга, они не будут терпеливо переносить голод и жажду. Близость огня и дым делали коней нервными, их стало тяжело удерживать на месте.

Поглаживая конскую гриву, Рэн прокручивал в голове свои дальнейшие действия. Надо оставить здесь небольшой отряд во главе с лордом Айвилем. В ближайшей деревне напоить и накормить войско, вернуться сюда и разбить лагерь. Организовать поставку продовольствия и вывоз человеческого дерьма и навоза, иначе через несколько дней воинов скосит дизентерия.

Рэн уже сейчас отправился бы в путь, но опасался подвоха. Малые лорды утверждали в один голос, что лорд Мэрит лишился рыцарей покойного сына, а значит, замок защищают только стражники. Крепость хорошо укреплена, для её обороны достаточно тридцати-сорока солдат. На деле их может оказаться намного больше. Рэн опасался, что лорд Мэрит ждёт удобного случая для внезапной атаки. Его кони и солдаты сыты, у них достаточно воды. И они не измотаны. Поэтому надо дотянуть до ночи и под прикрытием темноты совершить перемещение войска в деревню и обратно.

– Будет мне наука, – бормотал Киаран, суетясь возле лежащего на земле командира рыцарей. – Стояли в траве по пояс. Олух-олухом. Будет мне наука. А Мэрит – сука. Ни чести, ни совести.

Рэн спешился. Бросив поводья эсквайру, склонился над переговорщиком. Сэру Ардию повезло – его, оглушённого ударом о землю, вовремя вытащили из огня. Обгорели только кисти рук и лицо. Набивная одежда, надеваемая под латы, защитила тело от горячего металла. А подшлемник уберёг волосы.

– Что это? – спросил Рэн, наблюдая, как Киаран смачивает из фляжки лоскут ткани и тонкой струйкой выжимает Ардию на безбровое лицо.

– Ячменный спирт.

Ардий приподнял веки.

– Закройте глаза! – приказал Киаран. – И не открывайте, пока я не скажу.

– Вы делаете только хуже! – встревожился Рэн.

– Это слабый спирт, крестьянский. Монастырский спирт крепче в два раза. Он обжигает глотку, а этот можно пить безбоязненно. – Киаран взял протянутую наёмником полную фляжку и плеснул из неё Ардию на руки. – Если ожог сразу же смочить крестьянским спиртом, не будет волдырей, и кожа потом не облезет. А ещё он уменьшит боль. Вот увидите, скоро ему станет легче.

– Надеюсь, вы в этом разбираетесь, – сказал Рэн с сомнением в голосе.

– Через это проходили многие Выродки. То есть сыны Стаи.

Рэн опустился на одно колено:

– Сэр Ардий, вы можете говорить?

– Подождите немного. Ещё раз смочу губы. – Киаран положил влажную тряпицу рыцарю на рот. – Не переживайте, сэр Ардий. Целоваться будете, как раньше.

Немного погодя Ардий прошептал, стараясь не шевелить губами:

– У них нет воды.

Киаран свёл брови:

– Ложь. В крепости глубокий колодец. Это я знаю точно. Вырыт в подвале господской цитадели.

– Воду отравили, – едва слышно сказал Ардий.

Рэн наклонился ниже:

– О чём ещё говорил переговорщик?

– Лорд Мэрит согласен обменять крепость на малых лордов.

Рэн посмотрел на Киарана. Прочитав в его взгляде немой вопрос, покачал головой:

– Нет! – И хотел встать.

Ардий схватил его за руку и скривился от боли:

– Он умолял спасти его дочь.

– Он назвал своё имя?

– Флос.

Рэн снова посмотрел на Киарана:

– Кто такой Флос?

Тот почесал подбородок:

– Никогда о нём не слышал.

– Я думал, вы всё знаете, – иронично подколол Рэн.

– В круг моих интересов входят титулованные дворяне. А мелких дворян всех не упомнишь. Этот и на дворянчика не похож. И на стражника не похож. Скорее, наёмник. Странно, конечно. Солдатам, слугам и прочему простому люду запрещается вести переговоры от имени господина. Поэтому я в растерянности.

– Он рыцарь, – прохрипел Ардий. Каждое слово давалось ему с большим трудом.

Рэн сжал ладонью его плечо:

– Вы сказали достаточно, сэр Ардий. Отдыхайте. – Отозвал Киарана в сторону. – Вы узнали этого Флоса?

Киаран кивнул:

– Он заходил в харчевню. Искал свою блудную дочь.

– Я тоже его узнал. Расспросите о нём наших пленников.

Не успел Киаран сделать и шага, как послышались голоса:

– Смотрите! Смотрите! Они снимают флаг с надвратной башни!

Рэн и Киаран сели на коней и двинулись в авангард войска.

Штандарт с башни убрали, но более ничего не происходило. Шло время. Решив, что это очередная уловка Мэрита, Рэн отдал распоряжение отправить отряд в деревню и привести сюда подводы с провиантом, водой и сеном. И опять – не успели сыны Стаи отъехать, как со стороны крепости донёсся лязг цепей. Подъёмный мост стал медленно опускаться.

В этот раз открылись ворота, а не дверца в створе. Из крепости вышел человек. Разглядеть его никак не получалось. В воздухе ещё кружила жёлтая труха, над полем стелился дым, приносимый ветром от горящей деревни. Вдобавок к этому вечерело.

Человек прошёл по мосту. Замешкался возле крестьянских баб, неизвестно чего ожидающих возле земляной насыпи, и двинулся по колее.

– Женщина, – проговорил Киаран.

Рэн прищурился. Действительно женщина! На ней ни плаща, ни накидки. Только платье. В такой-то холод! Простоволосая… Значит, незамужняя.

– Мэрит над нами насмехается, – прошипел Киаран. – Сначала не пойми кто, рыцарь или наёмник, теперь крестьянская девка.

Ветер подул в другую сторону, унося с собой остатки дыма. Удалось рассмотреть в одной руке женщины флагшток – она волочила штандарт древнего рода по земле. В другой руке…

– Меч, – подсказал Киаран.

Рэн удивился: ну и глаза! И напряг зрение. Женщина сжимала рукоять меча задом наперёд. Клинок, как и флаг, бороздил дорогу позади неё.

– Они не сдают замок, – заключил Киаран и принял расслабленную позу. – Очередная хитрость. Они прицепили к флагштоку зелёную тряпку.

– Они открыли ворота! – возразил Рэн.

– Пока мы доскачем, ворота успеют закрыть, а мост поднять.

Женщина замерла возле убитого переговорщика. Рэн хмыкнул: девице приказали остановиться в поле досягаемости стрел. Надо быть простофилей, чтобы поехать к ней – после происшествия с беднягой Флосом.

Крестьянка или служанка вдруг бросила флагшток, опустилась на колени и вложила рукоять меча покойнику в руку.

– Она его дочь, – выдохнул Рэн. – Она его дочь! Она хочет, чтобы он лежал как воин, убитый в бою!

Движением бёдер послал коня вперёд. Киаран железной хваткой вцепился в луку его седла:

– Нет! Я отвечаю за вашу безопасность!

Женщина поднялась на ноги, взяла флагшток и поволочила полотнище по обугленному полю.

Наконец она приблизилась к войску. Молодая, почти девочка. Растрёпанные волосы. Лицо чёрное от копоти. Грязное платье. Разорванный рукав. В прорехе просматривались глубокие царапины на предплечье.

– Я…

Рэн подбодрил девушку:

– Продолжай. Тебя никто не обидит.

Она судорожно вздохнула:

– Я, дочь рыцаря Флоса, вдова герцога Мэрита, сдаю крепость. Это моё желание и моя воля. – Выпустив из руки древко, вскинула голову. – Ваша светлость, прошу вас, смилуйтесь над крестьянами. Они ничего плохого вам не сделали. Прошу пощадить воинов, они исполняли свой долг. Заберите замок, но не забирайте их жизни. Разрешите мне отвезти отца домой. Если видите во мне угрозу, убейте. Потом. А сейчас позвольте мне забрать…

Она умолкла на полуслове. Стиснула зубы. В глазах только боль. Места слезам в них не нашлось.

– Слишком хорошо говорит для дочери Флоса, – едва слышно сказал Киаран.

– Не забывайте, она была герцогиней, – произнёс Рэн, рассматривая молодую вдову.

– Сомневаюсь, что Холаф Мэрит нанимал для неё учителей.

Спрыгнув с коня, Выродок поднял штандарт великого дома Мэритов. Рыцарь повязал на навершие пурпурную ленту и, перехватив флагшток, вытянул руку вверх.

Рэн перевёл взгляд на крепость. Из ворот выходили стражники, миновали мост и бросали мечи подальше от себя.

~ 23 ~

На землю опускались сумерки. Герцог Хилд и лорд Айвиль стояли в окружении рыцарей посреди поля и ждали, когда сыны Стаи закончат осматривать замок. Рэн чувствовал себя птенцом, которому не дают вылупиться из яйца. Ему не нравилась излишняя опека, но Киаран настоял на предварительном обыске крепости и упросил держаться от неё подальше. Он знал, на что способен лорд Мэрит, а Рэн чужак и полагался только на трёхголосье своего существа. Тело просило снять латы, размять ноги и руки, смыть пот и грязь. Разум требовал проявить осторожность и не подвергать себя опасности. Душа тоже говорила… Её голос Рэн заглушал мыслями о герцоге Лагмере. Чем он занят? Уговаривает Знатное Собрание короновать его?

И вновь зазвучал голос разума: страна раздроблена, нет единства, и не соблюдаются законы чести, ибо нет короля и некому следить за порядком; каждый озабочен охраной только своих владений и защитой только своих интересов. Этот бедлам в королевстве, однозначно, посодействует Рэну в достижении целей. Слух о том, что его войско захватывает земли, долетит до Фамаля, и лорды вместе с вассалами ринутся в родовые замки. Этого Рэн и добивался: очистить столицу от вооружённых отрядов и войти в город без кровопролития.

Он снял шлем, закрепил его на луке седла и посмотрел на стреноженных коней сынов Стаи. Щитоносцы сновали между стадом и деревней, таская вёдра с водой и охапки соломы. Селение сгорело почти полностью, на дальней окраине каким-то чудом уцелели сараи и дома. Там же подростки обнаружили стога. И там же, неподалёку от деревни, протекала Ленивая река.

Рэн нарушил молчание:

– В замке должны быть телеги и рабочие лошади.

Киаран проследил за его взглядом:

– Пусть бегают.

– Им предстоит бежать до Фамаля. И если честно, я не понимаю такого отношения к детям. У вас отличные кони, они выдержат двух… трёх седоков.

Киаран всем телом повернулся к Рэну:

– Вы считаете, что я излишне жесток?

– Это всего лишь мальчики.

– Постоянные тренировки сделают их сильными и выносливыми. Когда они возмужают и выйдут на поле боя с мечами в обеих руках – им не будет равных. Я хочу, чтобы они выжили. Хочу, чтобы все вернулись в Стаю. Поэтому они будут бегать, носить воду, кормить и чистить коней, спать лягут позже всех, а встанут раньше петухов.

– Вернутся не все, – вымолвил Рэн.

– Не все, – согласился Киаран. – Но за наше войско я спокоен, в нём нет крестьян и нет плохо обученных наёмников. Наспех собранное войско выглядит организованным на марше. В сражении – это дезорганизованная толпа. Добавьте рыцарей, которые презирают лучников, не подчиняются военачальнику и зачастую срывают его планы. Им нужна слава, нужны легенды об их героизме, а на стратегию и тактику им плевать.

Рэн не стал спорить. Если в Шамидане все рыцари пренебрегают кодексом чести, как это сделал лорд Мэрит, приказав убить переговорщика, то Киаран, по всей видимости, прав.

Оглянувшись на своих рыцарей, сынов горных лордов, – вот с кого надо брать пример шамиданским воинам! – Рэн потёр лицо. Отросшая щетина неприятно колола ладони. Мужчины отпускали бороду и избавляли себя от необходимости бриться каждый день, тем более что это не всегда получалось. Рэн как-то носил бороду – ему не понравилось. С ней он выглядел намного старше и походил на дикарей из горных племён. Скорее бы добраться до бани…

Наконец из крепости сообщили, что обыск подходит к концу. Отряд двинулся к воротам.

Возле хозяйственных построек скучился замковый люд. Убитых солдат сложили в кучу посреди двора. Воин, выпустивший стрелу переговорщику в спину, лежал отдельно. Им оказался рыцарь – ещё одно подтверждение слов Киарана.

– Слуги все здесь, – доложил командир Выродков и указал на солдат, сидящих на земле. – Одного не хватает. Подполье в постройках обыскали. Заканчиваем обыск подвала господской башни. Возможно, он там.

– Или разделся, смешался с крестьянами и сбежал, – предположил Рэн и слез с коня. – Воду проверили?

– Да. Вода в колодце мутная. Секретарь-нотарий сообщил, что туда высыпали известь. Я уже распорядился доставить воду из деревни.

– Секретарь-нотарий? – удивился Рэн.

– Он и лорд Мэрит в гостевой башне. Под стражей. Сэра Ардия отвели на кухню. Вдова герцога в кузнице.

– Почему в кузнице?

– Она захотела быть рядом с отцом.

Рэн обратился к дворовым работникам:

– Среди вас есть лекарь или коновал?

Вперёд выступил бровастый мужик:

– Я конюх и коновал. Меня зовут Халик.

– Обработай стражникам раны, – велел Рэн и кивнул двум бабам. – Помогите ему.

Сыны Стаи вытащили из господской башни солдата и бросили к ногам Рэна.

– Еле нашли, – сказал один.

– Там настоящий лабиринт, – добавил другой.

– Что ты там делал? – спросил Рэн, глядя на перепуганного до смерти человека. Одет как мечник – в кирасу, а перевязи с мечом нет.

Эта деталь натолкнула на мысль, что мечник выполнял в подвале какую-то работу, и ножны ему мешали. Мелькнула ещё одна мысль: с мечом в руке или ножнами на поясе неудобно ползти. Неужели воин прятался, вместо того чтобы защищать замок?

Солдат словно не слышал вопроса. Приподнимаясь на локтях, изумлённо смотрел на Рэна. Складывалось впечатление, что он вообще не знал о сдаче крепости.

Выродок заехал ногой ему в бок:

– Отвечай герцогу Хилду!

Прикрыв рукой голову, солдат протараторил:

– Я заблудился. Мне приказали охранять в подвале склад, а я заблудился.

– Где твой меч? – спросил Рэн.

– Там узкие лазы. Он цеплялся за стены.

– Под стражу его, – велел Рэн и забегал глазами по постройкам. – Где кузница?

– Ваша светлость, – отозвался Киаран. – Надо бы допросить лорда Мэрита.

Рэн и сам знал, что необходимо сделать в первую очередь. Однако голос души теперь звучал громче голоса разума.

– Идите к нему. Я скоро присоединюсь к вам, – произнёс Рэн и последовал за командиром к каменному строению, возле которого у открытой двери стояли караульные.

Большое помещение с холодным очагом освещала масляная лампа. Либо работы здесь никогда не велись, либо сыны Стаи предусмотрительно вынесли всё, что представляло опасность: цепи, молоты, заготовки оружия. На полу лежало накрытое тряпкой тело. Рядом меч, вложенный в ножны. Вдова герцога сидела на скамье, уронив руки на колени и опустив голову. Что-то подсказало ей о присутствии постороннего человека: может, Рэн шаркнул подошвой сапога или под его ладонью скрипнула дверная балка. Вдова выпрямила спину и вжалась в стену.

– Не бойтесь, миледи, – проговорил Рэн и подошёл к скамье.

Вдова подняла голову. На лице следы копоти. Волосы непонятного цвета, утратившие яркость голубые глаза.

– Ваш человек жив?

– Какой человек? – не понял Рэн.

– Который разговаривал с моим отцом.

– Сэр Ардий. Командир моего отряда. Да, жив.

– Это хорошо, – сказала вдова и уставилась на труп.

– Как вас зовут?

– Янара. Можно мне взять телегу и забрать лошадь отца?

– Конечно. Вы здесь хозяйка.

– Я никогда не была здесь хозяйкой. Я не имела права сдавать крепость, но всех обманула и сдала. Я лгунья. Ложь – большой грех. Так говорили в монастыре. Но мне уже всё равно.

– Смеркается, – вымолвил Рэн. – Не лучшее время, чтобы отправляться в дорогу. Поедете утром.

– Я хочу уехать сейчас. Я больше не могу здесь находиться.

Рэн вернулся к двери, приказал запрячь лошадь в повозку. Янара продолжала неотрывно смотреть на тряпку, повторяющую изгибы тела покойника. Рэн хотел уйти, не мешать её горю – но как оставить её с горем наедине?

Скинув с себя меховую накидку, он сел на скамью:

– Помогите мне снять доспехи.

Янара посмотрела на него отстранённо:

– Я не умею. Я никогда этого не делала.

Рэн приподнял руку:

– Видите на боку ремешки?

– Да, вижу.

– Их надо развязать.

Янара сбросила с плеч грязное лоскутное одеяло:

– Как это делается?

– Начните снизу.

Она подёргала ремешки, поморщилась от досады. Опустилась перед Рэном на колени и принялась развязывать узлы зубами.

– Мой отец умер, когда мне исполнилось пять лет, – проговорил он.

Янара подняла голову и, бросив на него безразличный взгляд, вновь вонзила зубы в узел.

– Простите… Я не хотел сравнивать ваше горе с моим. Горя не было. Я не понимал, что произошло. Мать сказала мне: «Рэн, у тебя больше нет отца». Мне стало грустно, и всё. Моя мать держалась, как вы. Не кричала, не плакала, разговаривала со мной и со слугами, словно ничего страшного не случилось. И только потом, в постоялом дворе, я понял, как ей больно. Наши комнаты находились рядом, и я услышал какой-то странный звук. Вошёл к ней комнату. Мама рыдала, уткнувшись лицом в подушку. Это случилось один раз, больше она никогда не плакала. Во всяком случае, при мне. Знаю, вы хотите казаться сильной. Когда выедете из крепости – поплачьте. Вам станет легче. Так говорят.

В кузню заглянул эсквайр:

– Ваша светлость! – Заметив стоящую на коленях Янару, пробормотал: – Простите. – И попятился.

Рэну хотелось, чтобы он ушёл, однако вдова оказалась в щекотливой ситуации.

– Сними с меня латы, Амма.

Эсквайр приблизился, покосился на Янару и расплылся в улыбке:

– Это делается намного проще, леди.

– Миледи, – поправил Рэн.

Эсквайр отвесил низкий поклон:

– Миледи.

– И хватит улыбаться!

Зыркнув на труп, эсквайр придал себе скорбный вид:

– Разрешите, миледи.

Янара села на скамью, отряхнула подол платья и, сложив руки на коленях, уставилась в пустоту.

Быстро управившись, эсквайр удалился, сгибаясь под тяжестью доспехов. Рэн подвигал плечами, размял шею и откинулся на стену. Его ждал лорд Айвиль, ждал лорд Мэрит, ждал какой-то секретарь-нотарий, а он не находил сил встать и уйти. Тайком поглядывал на Янару и злился на себя. Рядом лежит труп, под крепостными стенами плачут крестьяне, вытаскивая погибших из глубокого рва. Деревня сгорела. Воины той и другой стороны изнывают от жажды и голода и валятся с ног. А он любуется женщиной, которая десятью днями раньше потеряла мужа и два часа назад – отца.

Так они и сидели молча. Янара – глядя на труп, Рэн – глядя на Янару.

Выродки доложили, что телега готова. Подхватили тело и вынесли из кузницы.

– Пойдёте в склеп? – спросил Рэн.

Янара повернулась к нему. Её глаза наконец-то ожили, в них появилось удивление.

– Зачем?

– Попрощаться с мужем.

Ничего не ответив, она принялась заплетать косу. Пальцы не слушались и путались в волосах.

– Вы любили его? – вновь спросил Рэн.

– Разве кто-то женится по любви?

– Я женюсь по любви.

Янара покачала головой:

– Желаю вам счастья.

– Сейчас принесут воду из деревни. Кухари приготовят ужин. Оставайтесь.

Она встала со скамьи:

– Мне далеко ехать. Не хочу, чтобы от отца плохо пахло. – И накинула на плечи одеяло.

– Где ваши вещи? – спросил Рэн, поднимаясь. – Я помогу вам донести.

– У нас недавно случился пожар, – произнесла Янара, силясь завязать углы одеяла в узел на груди.

– Я знаю.

– В окно влетела огненная стрела и угодила в шкаф с одеждой. Вторая стрела попала моей служанке в плечо.

– Мне очень жаль, – сказал Рэн и подумал, как, должно быть, нелепо они выглядят. Один устроил пожар, вторая от него пострадала, а разговаривают так, словно делятся новостями.

– Было очень страшно.

– Представляю.

– Я думала, что мы сгорим, а сгорел мой отец.

– Мне очень жаль, – повторил Рэн. Отвёл руки Янары от одеяла и затянул узел. – У вас есть деньги?

– Нет.

– С вами едут слуги?

– У меня нет слуг. Были две служанки – теперь они не мои. Тем более что одна ранена.

– Я дам вам провожатых.

– Я не сбегу. – Янара опустила голову. – Скажите куда и когда прийти – я приду.

Рэн пальцем приподнял её подбородок:

– Я сам приеду.

Выйдя из кузницы, он дал двум сынам Стаи деньги, велел найти что-то тёплое: плащ или ещё одно одеяло. Приказал в первой же харчевне накормить вдову. И поднялся на крепостную стену.

Повозка выехала за ворота, прогромыхала по мосту. Немного проехав по колее, остановилась. Янара перебралась с облучка на телегу, легла рядом с отцом и укрылась одеялом с головой. Плачет… Один из сынов Стаи бросил поводья своего коня приятелю, забрался на облучок и стегнул лошадь вожжами. Та понуро побрела по выжженному полю.

~ 24 ~

Рэн переступил порог гостиной. В камине развели огонь, но каменное помещение без ковров и гобеленов не успело прогреться, в нём было холоднее, чем в поле. Видать, здесь нечасто принимали гостей.

За длинным столом сидели лорд Айвиль, лорд Мэрит и незнакомый Рэну человек городской наружности, одетый в шерстяную куртку со стоячим воротником и накидку из добротного сукна с круглой застёжкой под горлом. На соседнем стуле лежала шляпа с завязками. Если бы Рэну не доложили, что в замке гостит секретарь-нотарий, он бы и сам сообразил, что перед ним клерк.

Киаран кутался в меховой плащ и постукивал каблуками сапог по полу. Мэрит, облачённый в доспехи, неотрывно смотрел на гору поленьев перед очагом. Секретарь-нотарий потирал колени; его волнение было скорее радостным, чем тревожным.

При виде герцога присутствующие встали.

Рэн приказал вывести из зала секретаря-нотария, чем несказанно его огорчил. Разрешил лордам сесть и расположился в хозяйском кресле:

– Вот и встретились, лорд Мэрит.

Тот покачал головой:

– Ваши люди застали нас врасплох, а мои люди меня предали. Только поэтому вы греетесь у моего очага.

– Крепость не ваша. Её хозяин мёртв.

– Не хочу быть грубым, но… Не ваших ли рук дело?

– Не моих, – заверил Рэн. Положил ногу на ногу и откинулся на спинку кресла. – Почему не сдали замок по первому требованию?

– Там, – Мэрит вялым кивком указал на окно, – под угловой башней склеп. В нём лежат все бывшие владельцы крепости. Среди них покоятся моя жена и мой единственный сын. – Лорд прочистил горло. – Я не хотел, чтобы ваши солдаты справляли нужду на их могилах.

– Что произошло с колодцем?

– Один говнюк сбросил горшки с известью. Мои люди не успели его найти. Если найдёте, скажите ему спасибо.

Рэн нахмурился. Так вот от кого прятался мечник без меча…

– Обитатели замка остались без воды. На что вы надеялись?

Мэрит пожал плечами:

– Ни на что. Я хотел умереть.

– А ваши люди хотели?

– Я надеялся умереть первым. – Мэрит провёл рукой по лицу. Пригладил русую бороду с проседью. – На флаг вымершего рода не цепляют ленту чужой славы. Флагшток бы сломали, а полотнище сожгли вместе со мной.

– Я предлагал вам спасти честь вашего дома.

Мэрит направил на Рэна тусклый взгляд:

– Дома больше нет. – Потёр шею. – Мне не разрешили снять доспехи. Меня утомила эта тяжесть.

Рэн дал знак караульным. Сыны Стаи проворно развязали ремешки и освободили лорда от металлических пластин и щитков.

Раскинув руки, Мэрит потянулся:

– Стар я для этого убранства.

Рэн усмехнулся. В свои пятьдесят три лорд Мэрит выглядел достаточно крепким мужчиной. Под набивной курткой чувствовалась мощь его тела. Жилы на шее свидетельствовали о постоянных тренировках. Не соверши Мэрит низкого и подлого поступка, он вызвал бы уважение: и своим видом, и тем, как стоял на защите крепости, хотя прекрасно знал, чем закончится осада.

– Значит, вы хотели умереть, – проговорил Рэн. – Поэтому вы убили своего переговорщика?

Мэрит недовольно крякнул:

– Каюсь, не уследил. Его убил мой племянник, Сантар. Спросите любого. Его несдержанность постоянно меня злила, я ничего не мог с ним поделать. Это у него в крови. И он не хотел никого убивать. Рыцарь не может стрелять из лука так же метко, как лучник. То, что стрела попала в переговорщика, – нелепая случайность.

Скинув ногу с ноги, Рэн грудью навалился на стол:

– В этом вы правы. Вы не хотели убивать своего человека стрелой в спину. Вы хотели сжечь обоих переговорщиков. А ваш человек промахнулся и, вместо того чтобы поджечь траву, попал в стёганую куртку Флоса.

Мэрит набычился:

– Зачем мне это?

– Флос знал вашу тайну, и вы испугались, что он вас выдал.

Киаран бросил на Рэна удивлённый взгляд.

– Нет у меня тайн, – стушевался Мэрит.

– Я видел вашего Флоса в харчевне, – продолжил Рэн. – Возле Тихого ущелья.

– Понятия не имею, что он там делал.

– Он шпионил за мной.

Мэрит вспыхнул:

– За кого вы меня принимаете? Я лорд, граф! Моего сына убили! Я стоял у погребального костра и хотел умереть. Казните меня, и покончим с этим!

Рэн вновь откинулся на спинку кресла и принял расслабленную позу:

– Почему ваш сын, герцог, взял в жёны простую девушку?

– Она дочь рыцаря. Её отец дал за неё богатое приданое.

– Вы вернёте ей деньги?

Мэрит нервно потёр ладони:

– Я бы с радостью, но мой сын перевёл их в именные векселя. Они хранились в его опочивальне и благодаря вам превратились в пепел. Векселя выписал какой-то купец. Я не помню его имени. И кто отдаст мне деньги без бумаг?

Рэн подвигал плечами. Тело гудело, желудок сжался в кулачок.

– Последний вопрос, лорд Мэрит.

Тот устало кивнул:

– Конечно. Я слушаю.

– Почему Флос просил спасти его дочь?

Мэрит закатил глаза к потолку:

– Да что тут непонятного? Крепость в осаде. Господская башня сгорела. Воды нет. Любой отец просил бы спасти своего ребёнка.

Рэн приказал наёмнику отвести Мэрита в гостевые покои и не оставлять его без присмотра. Выбрался из кресла и принялся вышагивать по залу, разминая ноги.

– Я об этом даже не подумал, – признался Киаран. – И ведь точно! Не зря Флос появился в харчевне. Вполне возможно, что Мэрит приказал ему убить вас, а Флос не сумел подобраться. Как накануне сдачи крепости избавиться от ненужного человека? Отправить его в поле и сжечь.

Поворошив кочергой угли в камине, Рэн переставил кресло поближе к огню и велел привести секретаря-нотария.

Пока клерк, довольно улыбаясь, усаживался на стул и расправлял полы накидки, сын Стаи наполнил два бокала. Вино нашли в складском помещении и сразу дали попробовать пленным. Времени прошло достаточно – будь вино отравлено, пленники уже отправились бы к праотцам.

Рэн взял протянутый воином кубок:

– Я бы с большим удовольствием выпил воды.

– Эль, сидр и вино намного безопаснее, – сказал Киаран и, сделав глоток, почмокал губами. – Сносно.

– Вы не пили из горных источников.

Киаран сделал круговое движение кистью, рассматривая потёки напитка на стенках кубка:

– У нас нет горных источников. Есть реки, болота и колодцы. А ещё есть поля, которые удобряют дерьмом.

Рэн вытянул ноги к очагу и, пригубив бокал, спросил:

– Чему радуетесь, господин секретарь-нотарий?

– Мне не придётся есть собственную лошадь, – ответил тот, не в силах сдерживать улыбку. – Зовите меня Монт, ваша светлость. Я служу в Хранилище грамот.

Его лицо светилось, глаза сияли. Может, секретарь-нотарий по долгу службы и был хитрецом – сейчас он излучал искренние чувства.

– Господин Монт, что вас привело в замок?

– Я приехал напомнить лорду о законе. Видите ли, графу Мэриту не принадлежат эти земли и крепость. Ими владел его сын – герцог Холаф Мэрит. Он умер, не оставив наследника. По закону, владения усопшего должны перейти к короне. Однако же у герцога осталась бездетная вдова. В таких случаях законом предусмотрены два месяца для выяснения, носит вдова ребёнка или нет. Лорд заявил, что его невестка в тягости.

– Она ждёт ребёнка? – смешался Рэн.

– Нет-нет, – замотал головой Монт. – Мы воспользовались заблуждением лорда и сдали крепость.

Рэн свёл брови:

– Мы?

– Вдова. С моей подачи.

– Значит вы, секретарь-нотарий, блюститель закона, обманули дворянина?

Монт поднялся. Трясущимися руками одёрнул куртку:

– Я никогда в своей жизни не лгал! – Его голос звенел от обиды. – Мы всего лишь утаили правду от лорда. Это не обман.

– Не обман, – поддакнул Киаран.

Монт поклонился:

– Благодарю вас, лорд Айвиль! – Обратил взгляд на Рэна. – Осада – это война на изнурение. Голод – это тоже орудие войны. Уже молчу о жажде. Я хотел выжить. У меня семеро детей. Кто о них позаботится? И почему я должен выкладывать правду человеку, который нарушил рыцарский кодекс чести? Не лично, но руками своего племянника, рыцаря Сантара.

Рэн указал на стул:

– Присядьте. – Подождал, когда секретарь-нотарий сядет и успокоится. – Вы говорили о законе.

Монт провёл ладонью по застёжкам куртки, проверяя, все ли застёгнуты.

– В сущности, я всё сказал.

– Если вдова носит ребёнка – она становится хозяйкой владений?

– До появления ребёнка на свет. Если родится мальчик, вдова управляет землями до его совершеннолетия. Если девочка – вдова с младенцем возвращается к своим родственникам.

– Почему?

– Герцог не удосужился составить завещание и оговорить в нём возможность передачи титула и владений дочери.

– Так она ещё не родилась, – пришёл в замешательство Рэн.

– Неважно. Таков закон. В любом случае лорд Мэрит остался бы ни с чем. Он надеялся, что невестка успела понести. А я выразил надежду, что вдова его не прогонит.

Рэн допил вино, поставил кубок на пол:

– Представляю, как он разозлился.

– Не то слово! Лорд был вне себя от ярости.

Эсквайр сообщил, что ужин готов. Рэн велел накрывать на стол и предложил секретарю-нотарию отужинать.

Монт засветился как масляная лампа:

– Для меня это великая честь.

Слуги принесли жареное мясо со специями, сыр, ломти хлеба. От сыра пахло дымом – наверное, хранился в подвале сгоревшей башни. А хлеб испекли недавно: тёплый, мягкий, ноздреватый.

После бокала вина Монт захмелел. Рэн и Киаран, переглядываясь, стали аккуратно задавать ему вопросы. Секретарь-нотарий не имел допуска к секретным документам и говорил только о тех о бумагах, что проходили через его руки, – никакого предательства в словах клерка не прослеживалось, лишь сухая информация. После третьего кубка он потерял осторожность и начал делиться слухами, которые смаковали в главном городе королевства. Сообщённые им сплетни показались Рэну довольно познавательными. Когда секретарь начал клевать носом, воины взяли его под руки и повели в гостевые покои.

Рэн распорядился приготовить ванну, перебрался к камину и, потирая подбородок, уставился на огонь.

Помещение нагрелось, и Киаран скинул плащ. Его кожаный наряд с медным отливом в свете огня походил на изящные доспехи.

– Какой замок возьмём следующим?

– Фамальский, – ответил Рэн.

Поставив стул напротив него, Киаран сел:

– Предлагаю потеряться.

– В смысле?

– Можно поехать такой дорогой, что никто не будет знать, где мы и куда направляемся.

Представив, какой поднимется переполох среди дворян, Рэн тихо посмеялся. Изучив карту и проработав маршрут, вышел во двор, приказал привести мечника, отравившего колодец, и толкнул его к пленным солдатам, сидящим кружком:

– Ваш товарищ оказался предателем. Судите его по совести.

На рассвете мечник с вздувшимся от воды брюхом болтался в петле над воротами.

~ 25 ~

Половину жизни Янара провела в небольшой женской общине при мужском монастыре. Монашки и девочки-прислужницы ни разу не видели монахов: их обитель находилась в конце сада за высоким каменным забором. Настоятельница раз в неделю носила наставнику какие-то бумаги. Когда она уходила, старшая из монахинь собирала девушек в одной келье и заставляла молиться, чтобы святая мать вернулась. Она говорила, что мужчинам нельзя верить, даже если на мужчине ряса и он дал обет целомудрия. Говорила, что надо обходить солдат стороной, а при виде наёмников бежать куда глаза глядят. И обязательно подкрепляла свои слова какой-нибудь душераздирающей историей о том, как наёмники насилуют женщин и детей, как измываются и в конце концов убивают.

Низкое происхождение не позволяло Янаре принять монашеский обет, и она исполняла обязанности прислужницы. Невестами Бога становились только дворянки. Родители, богатые или не очень, не желали дробить приданое между несколькими дочерьми и отдавали младших в монастырь. Янара же оказалась там по прихоти отца. Флос надеялся, что она придётся настоятельнице по душе, и её оставят. И очень огорчился, когда Янара вернулась домой.

Семья еле сводила концы с концами и к появлению лишнего рта оказалась не готова. Янару и раньше отпускали из монастыря – на день или два – увидеться с родными. И всякий раз она чувствовала себя дома ненужной. Теперь, по её возвращении, домочадцы и вовсе превратились в глухонемых. Даже мать, рассеянная и задумчивая, избегала разговоров с Янарой.

Флос отвёл четырнадцатилетнюю дочь в деревню к зажиточному крестьянину и отдал в наймитки. А крестьянин на следующий день привёл её обратно, мол, дикарки ему не нужны. Янара не сумела объяснить расстроенному отцу, что произошло. Как признаться, что она панически боится мужчин? И отца боится тоже. Он бывший наёмник и этого никогда не скрывал, а наёмники насилуют, измываются и убивают. Монашка на протяжении восьми лет рассказывала истории, от которых стыла кровь, – не станет же невеста Бога лгать! Янара знала эту девушку, а отца совершенно не знала. Он был чужим.

Наверное, Флос что-то рассмотрел в её глазах. Он больше не пытался куда-то пристроить дочку и поручил ей ухаживать за козами. Занятие несложное: кормить, поить, доить. Только резать она отказывалась.

Целых два года Янара привыкала к отцу и брату. Не оставалась с ними наедине, не разговаривала и, перед тем как лечь в постель, подпирала дверь табуретом. Потом задумалась. Они не походили на насильников. И приятели брата не походили. Даже пастух, бывший солдат, с которым Янара иногда сталкивалась на лугу, всегда улыбался ей и кланялся. Может, свои истории монашка взяла с потолка?

Встречаясь с отцом на кухне или во дворе, Янара мысленно твердила: «Он рыцарь. Он рыцарь. Рыцарем становится только хороший человек. Так написано в хрониках!» В монастыре хватало книг с описанием жития прославленных воинов; Янара много читала. Грамоте она обучилась вместе с теми, кому прислуживала и оказывала посильную помощь в подготовке к занятиям.

Когда она начала думать об отце как о доблестном рыцаре и потянулась к нему – её отдали замуж. Три года унижений Янара пережила благодаря вере: если она будет покорной мужу, если примет горести со смирением, то обязательно попадёт в рай. Там она встретится с Богом и попросит наказать всех, кто её обижал.

…В воздухе кружил снег. Под копытами коней потрескивала промёрзшая земля. Как несколько лет назад, Янара снова возвращалась в отчий дом. Кутаясь в одеяла, она смотрела в стылое небо и с трудом вспоминала об осаде крепости и смерти отца. Всё казалось выдумкой, кошмарным сном. Труп, лежащий рядом, тоже казался ненастоящим. Иногда перед внутренним взором возникал образ черноволосого молодого мужчины, и Янара спрашивала себя: она видела его наяву или он ей приснился? Скрип колёс, звон кольчуг, храп лошадей время от времени выдёргивали её из состояния потерянности, и она понимала: ей ничего не привиделось, это не сон. И тогда разумом завладевал хаос: горечь утраты смешивалась со страхом перед будущим и с радостью – она вырвалась из замка!

Дни и ночи проплывали словно в тумане. Янара то бродила по закоулкам своего разума, то изводила себя мыслями о предстоящей встрече с братом и сестрой, то задыхалась от горя.

Порой воины делали остановки, чтобы она умылась, поела или просто погрелась в жарко натопленной таверне и отдохнула от тряски на телеге. Если бы они знали, как у неё болит живот…

Янара старалась не думать о спутниках. И вдруг в одной харчевне послышался шёпот за соседним столом: «Это же Выродки… Наёмники, они самые… Душегубы проклятые…»

Наёмники! Это слово вернуло Янару в реальность. Их двое, а она одна. Они вооружены, а у неё нет даже ножа, чтобы перерезать себе горло. У неё ничего нет… У неё ничего нет! Только миска с похлёбкой и ложка.

Мелькнула мысль: меч!

Выйдя из харчевни, Янара забралась на телегу и первым делом нашла отцовский меч. Он всегда лежал рядом, замотанный в тряпку, поэтому не попадался ей на глаза. Укрывшись одеялами с головой, Янара сжала рукоять в кулаке и затаила дыхание. Сколько дней они едут? Куда её везут? Она не говорила, куда ехать! Или говорила?..

В полдень наёмники предложили ей снова перекусить. Не получив ответа, решили, что их пленница спит, и продолжили путь. А она представляла, как вытаскивает меч из ножен. И кусала губы, чтобы не расплакаться: ей не поднять тяжёлый клинок. Видать, такая у неё судьба – покончить с собой и вместо рая отправиться в ад.

Тряска прекратилась. Кто-то похлопал по ноге.

– Просыпайся. Приехали.

Выглянув из-под одеяла, Янара уставилась на дозорную вышку. Какая же она маленькая и неказистая по сравнению с замком! Сарай – развалюха. Навес над колодцем прогнил. Под открытым небом – куча хвороста.

Более ничего не сказав, наёмники пришпорили коней и полетели к горизонту как птицы.

Янара пробежала глазами по тёмным бойницам. Брат однозначно за ней наблюдает и ждёт, когда воины скроются из вида.

Снег повалил хлопьями, словно кто-то разорвал огромную пуховую перину. Брат не появлялся. Янара насилу выпрягла лошадь и повела её в добротную конюшню – единственное, что отец построил, вкладывая душу.

Из небольшого загона испуганно таращились козы. В соломе возились щенки. Собака вытянула морду и вяло махнула хвостом. Признала как гостью, которая когда-то здесь уже была.

Янара открыла ворота пошире – то ли вечерело, то ли перед глазами стоял туман. Взяла бадью и, подойдя к бочке, упёрлась рукой в стену. Что делать?

– Давай я, – прозвучал простуженный голос.

– Там отец, – сказала Янара, отдавая бадью брату.

– Видел.

Пока Бари чистил лошадь, Янара сидела на тугом валике из соломы, ожидая вопросов. А брат как воды в рот набрал.

– Замок сгорел. Мне негде жить. Мужа убили. Я не хочу быть обузой, – путанно проговорила Янара и поморщилась: ей лучше молчать. Вспомнив, что брат старше её на восемь лет, спросила: – Ты женился?

– Теперь женюсь, – ответил он, насыпая в ясли овса.

Теперь… У простолюдинов нет фамилий. Раньше брат значился в документах как «Бари, сын Флоса». Когда отца посвятили в рыцари и одарили каланчой с клочком земли, брат стал «Бари из дома Флосов». Теперь он мелкий землевладелец Бари Флос… Звучит непривычно.

– Как Рула? – спросила Янара, хотя догадывалась, что в жизни старшей сестры-бесприданницы нет никаких изменений.

Бари пропустил вопрос мимо ушей. Повозившись возле лошади, отряхнул штаны:

– Значит, герцог убит.

– Да.

– Замок сгорел.

– Да.

– А деньги? Твоё приданое. Монеты же не горят.

Янара опустила голову:

– Не знаю, Бари.

– Утром съезжу в деревню, продам пару коз и куплю дров для погребального костра, – проговорил брат, закрывая решётчатую дверь стойла. – Идём, поможешь мне укрыть тело, чтобы за ночь бродячие псы не съели.

Немного погодя Янара сидела на кухне, занимающей весь первый этаж каланчи. Наблюдала, как сестра суетится возле очага, и чувствовала себя непрошеной гостьей. Этот дом никогда не станет ей родным. Давили почерневшие стены и закопчённый потолок. Мамино кресло из лозы вызывало в горле спазм. Отцовский прохудившийся плащ, тоскливо висящий на гвозде, напоминал Янаре о сиротском детстве при живых родителях. Но они были – родители. И любили её – по-своему. Жаль, что ничего нельзя вернуть.

Поставив меч в угол, Брат соскоблил с сапог грязь. Подбросив в очаг хворост, сполоснул руки в ведре:

– По закону я обязан содержать тебя, Янара. Мне горько признаваться… Вас двоих я не потяну.

Рула бросила половник в казанок и резко обернулась. Её миловидное лицо исказилось от злости.

– Я в наймитки не пойду!

Бари поспешил её успокоить:

– Я говорю не о тебе.

Янара прижала ладонь к животу. Когда же эта боль прекратится?

– Пусть идёт в свой монастырь, – продолжила Рула, разливая похлёбку по мискам. – Она теперь у нас вдова герцога. Будет монашкой.

– Монашкой – это хорошо, – кивнул Бари, присаживаясь к столу. – Я хочу жениться, а денег особо нет. Заеду завтра в холостяцкий дом, договорюсь, чтобы её взяли. Мужиков, правда, сейчас там немного, зато это лучше, чем сидеть у брата на шее.

– Я не хочу в холостяцкий дом, – пробормотала Янара.

Бари ударил кулаком по выскобленной доске:

– Тебя никто не спрашивает! Разбаловалась у своего герцога. Я тебе не герцог, сюсюкаться с тобой не стану.

– Может, на мельницу? – робко предложила Янара.

– Там ребята ушлые. Придавят тебя мешком, а мне потом возиться. – Бари потёр лоб. – Мне самому не нравится холостяцкий дом. Грязь, вши… Пойми, отдать тебя больше некуда.

Янара посмотрела на узкие окна, забитые досками. Перевела взгляд на стоящий в углу отцовский меч:

– Почему вы не расспрашиваете об отце?

– Потому что… – Бари запрокинул голову и уставился в потолок. – Не надо говорить о смерти. Пусть он немного побудет живым.

Рула шмыгнула носом:

– Я сейчас. – Схватила тряпку и побежала вверх по каменной лестнице.

Хлопнув ладонью по столу, Бари вышел во двор.

Янара смотрела на огонь и слушала доносящиеся сверху рыдания.

~ 26 ~

Войско герцога Хилда двигалось по королевскому домену, не видя ничего, кроме безлюдных деревень и брошенных полей. Эти земельные владения переходили от короля к королю – как трон, корона и прочие атрибуты верховной власти. Целых двадцать лет у домена не было истинного хозяина. Никто не препятствовал произволу разбойничьих отрядов, никто не наказывал за насилие и мародёрство.

К концу третьего дня Рэн пожалел, что прислушался к совету лорда Айвиля. Сыны Стаи охотились, и воины не испытывали голода – в полноценном питании нуждались кони. Они обгладывали ветки кустарников, слизывали с земли и стволов деревьев заиндевелый мох, на лесных полянах щипали пожухлую траву. Благо не требовалось искать воду: путь лежал вдоль бойкой речушки с каменистым дном.

Наконец войско добралось до королевского охотничьего замка, рассчитанного на многочисленную свиту и большое количество гостей. И хотя Рэн не являлся королём, ворота открыли перед ним без пререканий. Кастелян исполнял свои обязанности на протяжении многих лет и нередко принимал великих лордов, желающих поохотиться на чужих землях. А лорды заботились, чтобы в замке было достаточно вина, съестных припасов, овса и сена.

Купание в бане, плотный ужин и ночлег в чистых палатах подняли воинам настроение и придали сил.

Следующие два дня всадники скакали к столице под прикрытием леса и цепи холмов. Феоды и открытые пространства пересекали ночью. На дозорных вышках загорались сигнальные огни. Доносились крики крестьян, спешно покидающих деревни. Тем не менее ни дозорные, ни дворяне не знали точно, кто нарушил границу: наглый сосед, разбойники или войско герцога Хилда.

Перед тем как выехать на тракт, ведущий в Фамаль, Рэн сделал остановку во владениях своего сторонника, великого лорда Пялы. При его содействии численность войска приблизилась к тысяче. Можно сделать крюк и пополнить ряды ещё двумя-тремя сотнями рыцарей, однако Киаран торопил Рэна: теперь, когда они раскрыли своё местонахождение, времени терять нельзя.

Над землёй зависли предрассветные сумерки. На горизонте появилась неровная линия огней – факелы на городской стене. Выродок дважды протрубил в боевой рог, извещая о приближении к столице вооружённого отряда. Издалека донёсся ответный сигнал.

На восходе солнца всадники подъехали к главным воротам. На стене – лучники. Внизу, у закрытых створ, выстроились мечники. Никто не проявлял враждебности.

Командир защитников города выступил вперёд. Посмотрел на штандарт с двумя лебедями. Чуть дольше задержал взгляд на флагах с пурпурными лентами.

– Мы ждали вас, ваша светлость. Но меня не предупредили, что с вами прибудет целая армия.

Рэн глядел сверху вниз и молчал. Оказавшись в сложной ситуации, командир нервничал, хотя старался не показывать вида. Лорды – в том числе члены Знатного Собрания – сбежали в свои феоды и тем самым лишили командира военной поддержки. Королевская гвардия подчиняется королю, а короля нет, и нет тех, кто его замещает. Более того, гвардейцы охраняют Фамальский замок, на жителей столицы им плевать. А городских стражников не так уж и много – по сравнению с войском гостя.

– Ваша светлость, – вновь заговорил командир. – Когда мне доложили, что вы уже на подъезде к столице, я хотел вооружить горожан. Потом подумал, что это неправильно. Фамаль – мирный город. Я хочу верить, что и вы приехали с миром.

– Я приехал с миром, – заверил Рэн.

Командир вскинул руку. Стражники распахнули ворота.

Разбуженные цокотом копыт и ржанием коней, жители Фамаля высунулись из окон. По улицам двигалась колонна рыцарей, наёмников, щитоносцев, эсквайров… Люди, разбирающиеся в военном деле, позже скажут, что насчитали под тысячу воинов. Рядовые горожане, не знающие, что такое боевая единица, возразят: «Их намного больше!»

Рэн смотрел вперёд, а хотелось смотреть по сторонам. Ведь когда-то он проезжал по этим улицам. Давно, слишком давно, чтобы помнить.

Войско пересекло площадь, примыкающую к храму Веры. Обогнув это мощное здание, двинулось к Фамальскому замку, окружённому высоким каменным забором. К воротам вёл барбакан – фортификационная постройка в виде узкого прохода, ограждённого с двух сторон стенами с бойницами. Чтобы проехать по барбакану, войску надо растянуться, а всадникам перестроиться по трое в ряд. Защитники замка, стоя на стенах, занимали заведомо выигрышную позицию.

Рэн приказал своим людям оставаться на месте и послал коня вперёд. Не доезжая до ворот, натянул поводья. Из калитки вышел мечник в белой длиннополой накидке и представился коннетаблем королевской гвардии. Известил, что члены Знатного Собрания в отъезде, поэтому Фамальский замок закрыт для посещений.

– Королевская гвардия несуществующего короля! – крикнул Рэн, бегая глазами по бойницам. – За кого вы готовы отдать свои жизни? Назовите его имя, и я сообщу этому человеку о вашей смерти.

– Ваша светлость… – начал коннетабль.

– Ни одна вещь в этом замке не стоит того, чтобы за неё умереть! – прокричал Рэн. – На трон вы не сядете, корону не наденете, потому что трон и корона принадлежат мне по праву. Я хочу знать имя человека, за которого вы будете биться до своего последнего вздоха.

Рыцари Рэна принялись бить мечами по щитам, стучать древками копий о землю и орать во всё горло: «Рэн Хилд! Рэн Хилд!» К рыцарям присоединились сыны Стаи: «Рэн Хилд!» Воины лорда Пялы, сторонника Рэна, стали размахивать вымпелами: «Герцог Хилд!» Знаменосец поднялся на стременах и резким движением поднял пурпурный штандарт, удерживая его одной рукой: «Рэн Хилд!»

– Герцог Хилд! – донеслось со стены.

– Герцог Хилд! – прозвучало из бойниц.

И тут королевские гвардейцы гаркнули в один голос:

– Герцог Хилд!

Коннетаблю ничего не оставалось, как открыть ворота. Это не считалось сдачей замка, который всегда был и всегда будет собственностью короля. Ну а кто станет королём – не его, коннетабля, дело.

Оставив войско возле казарм, Рэн взял с собой несколько воинов и направил коня вслед за коннетаблем гвардейцев.

Фамальский замок представлял собой удивительное белокаменное сооружение. Двенадцать различных по размеру и высоте башен, замысловатые павильоны и террасы образовывали гармоничное целое. Из стен выпирали балконы, в скупых лучах солнца переливались окна. В таком замке приятно жить и принимать гостей. Для укрытия от врагов предназначалась Королевская крепость, возведённая за пределами столицы. В неё из замка вёл подземный туннель.

Подъехав к главной башне, называемой Престольной, Рэн спешился. Немного постоял под портиком, скользя взглядом по величественным строениям, возвышающимся тут и там. Опять-таки в сопровождении коннетабля и своих людей проследовал в Тронный зал. Сел в кресло, обитое алым бархатом, и осмотрелся. Под потолком бронзовые люстры, рассчитанные на сотни свечей. Вдоль стен чёрные шандалы. На мощных колоннах вымпелы с гербами всех знатных домов Шамидана. Мрачно и торжественно.

Наблюдая, как сыны Стаи раскладывают в центре зала флаги сдавшихся на его милость дворян, Рэн снял шлем и подшлемник, взъерошил волосы. Мелькнула мысль: а не провозгласить ли себя королём прямо сейчас?.. Нет. Он не самозванец.

– Что здесь происходит? – прозвучал резкий голос.

Через зал шёл, зыркая на рыцарей и наёмников, старый человек. Голова не покрыта ни капюшоном, ни колпаком. Седые длинные волосы спадали с плеча на грудь. На бесформенном чёрном одеянии позвякивали серебряные кольца.

Старик посмотрел на штандарты, разложенные на полу. Обменялся непонятными знаками с коннетаблем гвардейцев и приблизился к возвышению:

– Ваша светлость! На троне может сидеть только король.

Рэн положил руки на лакированные подлокотники:

– Вы кто?

Незнакомец растерялся:

– Я… Я Святейший отец.

– Из храма, который стоит неподалёку?

– Это храм Веры, ваша светлость, – произнёс священнослужитель назидательным тоном.

– Старой веры или новой? – спросил Рэн, прекрасно зная, какую веру насаждают в Шамидане.

Святейший отец раскраснелся от возмущения:

– Вера одна! Всё остальное ересь! Прошу вас, встаньте с трона!

– Хотите сказать, что я не король?

– Не король, ваша светлость! На вашей голове нет короны.

Выпрямив спину, Рэн сжал подлокотники кресла:

– Осул носил корону, хотя не являлся законным королём. Он украл корону у моего деда.

– Вы плохо знаете историю, ваша светлость.

– История – не всегда то, что происходило на самом деле. Зачастую это то, что нам навязали.

Святейший склонил голову – не для того, чтобы выказать смирение, а желая спрятать злость в глазах.

– Не хочу с вами спорить, ваша светлость.

– Если бы в Шамидане соблюдались законы, я бы давно взошёл на престол. Мой отец был бы жив. Моя мать не провела бы двадцать лет в изгнании. Я хочу взять то, что принадлежит мне по праву. Посмотрите, Святейший отец, на моём мече нет ни капли крови. Я ни с кем не вступил в заговор и никого не предал. Если королевству нужен другой король, скажите прямо.

– Не я решаю, – растерялся Святейший.

– Для меня верность и честь не просто слова, а смысл моей жизни. Стране нужен такой король, как я? – напирал Рэн.

Святейший оглянулся на коннетабля.

– Ну же! Отвечайте! – настаивал Рэн.

– Да. Нужен.

– Если завтра вы скажете обратное, коннетабль королевских гвардейцев и мои доблестные рыцари будут считать вас лжецом и предателем. – Рэн принял расслабленную позу. – Созывайте лордов на коронацию, Святейший. Всех! Великих и малых!

– На это потребуется время. Королевство большое.

– Я подожду.

Отвесив поклон, Святейший отец неровной походкой направился к выходу. Рэн смотрел ему в спину и думал: он нажил себе врага, который никогда не выступит против него открыто. Интересное противоборство намечается.

~ 27 ~

Выехав на вершину холма, Киаран натянул поводья и окинул взглядом низину. На ветвях плакучих ив сверкала изморозь. Гладь Немого озера будто покрылась слюдой. Солнечный морозный день идеально подходил для прогулки, однако Лейзы нигде не было: ни на причале, ни в крохотном дворике монастыря. Лишь старуха-настоятельница возилась возле кучи хвороста.

Решив привести себя в порядок и только потом предстать перед матерью герцога Хилда, Киаран отпустил сопровождающих его Выродков в военный лагерь, называемый логовом, и углубился в лес. Дорога петляла между оврагами и взгорьями. Впереди над макушками деревьев возвышалась серебряно-чёрная крепость. Над господской башней развевался коричневый флаг.

Послышался топот копыт. В просветах между мохнатыми елями замелькали силуэты всадников. Из-за спутанных зарослей появился Гилан на гнедом иноходце. За ним скакала дюжина подростков. Вместо щитов за их спинами виднелись луки и колчаны со стрелами.

Поприветствовав хозяина, Выродки отъехали в сторону.

– Куда собрались? – спросил Киаран.

– Хотим поохотиться на белок, – ответил сын и прошёлся растопыренной пятернёй по конской гриве. – Тихо, Шакал. Тихо!

Иноходец раздувал ноздри и грыз удила. Не конь, а зверь! Кусал всех: лошадей, людей, одного Гилана не трогал. Такого пусти на поле брани – зубами дорогу проложит.

– Охота отменяется, – проговорил Киаран.

– Что-то случилось?

– Ты едешь со мной в Фамаль. На коронацию.

На лице Гилана промелькнуло удивление.

– Я? С вами?

– Посмотришь столицу, увидишь короля. Познакомлю тебя с лордами.

– Неожиданно, – произнёс сын, робко улыбаясь. – Кто будет проводить ритуал с отказниками, пока нас нет?

– Я что-нибудь придумаю, – сказал Киаран уклончиво.

Он уже решил поручить это дело кому-то из своих незаконнорождённых дочерей. Из всех бастардов только у них наблюдались какие-никакие колдовские способности.

Гилан свистнул подросткам:

– Возвращайтесь в лагерь! – Поглаживая иноходца, вздохнул. – Не хотел вас расстраивать… Мать в монастыре.

Киаран нахмурился:

– Что она там делает?

– Не знаю. Она ходит туда через день. Я говорил ей, что неприлично навязывать своё общество вдове графа Хилда. Она меня не слушает.

Киаран развернул коня и поскакал обратно.

С пригорка, на котором он недавно стоял, не просматривался парадный вход в обитель. Если бы Киаран объехал монастырь с другой стороны, то увидел бы у коновязи серую кобылу и сообразил, где его супруга. С трудом сдерживая злость, он спешился. Бросил поводья подбежавшему слуге. Силясь взять себя в руки, потоптался на крыльце, сбивая с сапог комочки грязи. Склонить Лейзу к близости будет крайне тяжело, если она проникнется симпатией к Ифе. Недаром он не хотел их знакомить.

Греясь возле жаровни, Ифа и Лейза повернули головы на звук открывшейся двери. Переступив порог кельи, Киаран на миг пришёл в замешательство. В этом намоленном и забытом богом месте встретились тьма и свет. Ифа темноволосая, темноглазая, полногрудая. Лейза – её противоположность: белокурая, с серыми прозрачными глазами. Огонёк масляной лампы за её спиной создавал вокруг хрупкой фигуры туманный ореол. Внешний вид обманчив, эта женщина и есть тьма.

Ифа спохватилась, вскочила со стула и низко присела:

– Милорд.

– Подожди меня снаружи.

Супруга попрощалась с вдовой, взяла с кровати плащ и удалилась.

Лейза сцепила на коленях руки:

– У вас такой сердитый вид, что я боюсь даже спрашивать.

– Коронация через три недели.

– Слава богам, – прошептала Лейза.

Странная семейка. Рэн верит в сущность с тремя голосами. Его мать славит несколько богов. Святейший отец, поборник истинной веры, будет «счастлив».

В душе впервые зашевелился червячок сомнений. Если Лейза обладает способностью находиться в двух местах одновременно – почему она не побывала в Фамале и не проверила лично, как обстоят дела у сына? Почему не проникла к нему в сон и не расспросила о походе? Неужели никакого дара у неё нет? Сердце упорно стучало: мы одной породы!

– Когда выступаем, лорд Айвиль?

– Как только вы будете готовы, – ответил он, осматриваясь.

Обшарпанные стены, облезлый потолок, прогнивший пол. Окно закрыто ставнями и завешено одеялом. К узкой кровати придвинут хлипкий стол. Не келья, а каземат.

– У вас найдётся лишняя лошадь? – спросила Лейза. – Моя кобыла чертовски пугливая, шарахается от собственной тени.

Киаран невольно улыбнулся. Мужицкое словечко, слетевшее с губ благородной дамы, позабавило.

– Да, конечно.

– И мужское седло.

– Зачем?

– Какой же вы непонятливый! Я раздвину ноги и поеду по-мужски.

У Киарана отвисла челюсть.

– Говоришь как леди – тебя не понимают. Говоришь с мужчинами на их языке – они теряют дар речи. – Лейза подошла к столу и принялась складывать бумаги. – Я не хочу плестись со слугами. Они сами доберутся до Фамаля. Вы же дадите им охрану?

Киаран прочистил горло:

– Да, конечно. Хотя можно не торопиться. Герцог Хилд уехал из города.

Лейза обернулась:

– Уехал? Куда?

– Я не вправе это обсуждать. Вам не стоит беспокоиться, миледи. В столицу прибыли ваши сторонники. Выродки патрулируют улицы. Святейший отец лично занимается подготовкой к коронации. Всё идёт своим чередом.

– Меня беспокоит герцог Лагмер. Вы знаете, где он? Знаете, что он замышляет?

– Он ничего не замышляет.

Перед тем как заплатить за убийство герцога Мэрита, Лой Лагмер мог бы спросить у Киарана, на чьей он стороне. Лагмер этого не сделал и теперь оказался на крючке. Чтобы его тайна ушла в могилу, он будет очень осторожен в словах и в поступках.

Покинув монастырь, Киаран сел на коня и поскакал в крепость. Ифа на своей серой кобыле еле поспевала за ним.

Когда обитель осталась позади и лес укрыл всадников, Киаран поехал медленнее:

– Я разрешал тебе покидать замок?

Жена потупила взгляд:

– Нет.

– Я разрешал тебе встречаться с вдовой?

– Нет.

– Я говорил, что в моё отсутствие Гилан остаётся за старшего?

– Да. – Ифа подняла голову. – Я хотела узнать, что она ест, на чём спит, в чём нуждается. Я не понимала, почему ты поселил вдову графа в обветшалом монастыре, где нет ни каминов, ни ковров. Там даже посуды нормальной нет.

– Поняла? – спросил Киаран тоном, от которого самому стало не по себе.

– Поняла, – огрызнулась Ифа. – Она красивая, умная…

А ты глупая, подумал Киаран. Разве можно нахваливать женщину, к которой ревнуешь мужа? И унижать эту женщину нельзя – муж встанет на её защиту.

– …дама с деревенскими манерами, – продолжила Ифа. – Я предложила принести из замка пуховые подушки и перину – она сказала, что может спать под открытым небом, в солдатской палатке, на телеге и даже на лавке в таверне. Она этим гордится! Представляешь? Она чистит зубы порошком из угля. Как можно? Она же дворянка, а не забитая холопка. А как-то я застала её на лошади. Без седла, в мужских штанах. Срам-то какой! Спасибо, что избавил меня, наших девочек и Гилана от общества этой «леди».

Последнее слово прозвучало с издёвкой.

Развернув коня, Киаран преградил жене дорогу:

– Мне придётся отдать наших дочерей твоей кузине на воспитание.

– Что на тебя нашло? – побледнела Ифа.

– Ты рассуждаешь как трактирная баба. У тебя нет ни чувства такта, ни уважения к тем, кто выше тебя. Ты не умеешь ценить и оберегать то, что имеешь. Чему ты можешь научить наших девочек? Не повиноваться мужу? Унижать его гостей? Насмехаться над матерью короля?

Ифа замотала головой:

– Киаран… Пожалуйста… Этого больше не повторится.

Он качнулся в седле, конь понёс его в замок.

Когорта слуг и охранников выдвинулась в путь после полудня. Глядя на гружённых тюками лошадей, Киаран лишний раз убедился в здравомыслии Лейзы. Плестись с неповоротливой толпой им не хватило бы никаких душевных сил.

Второй отряд, малочисленный и привилегированный, полетел к столице напрямик: через чужие феоды и королевские владения. Ветер полоскал штандарт дома Айвилей, трепал суконные накидки Выродков, развевал плащ Лейзы и приподнимал подол её платья, открывая взору шерстяные штаны и кожаные сапоги со шпорами. С хлыстом в руке, в шляпе с пером вдова выглядела как лихая наездница.

Немного погодя начался заболоченный участок. Кони перешли на шаг. Под копытами крошилась тонкая корка льда. Грязь шипела и чавкала.

Лейза придержала лошадь и поехала рядом с Гиланом.

– Нас не представили друг другу. Я Лейза из дома Хилдов.

Тот покраснел от смущения:

– Я Гилан из дома Айвилей, миледи.

Она бросила взгляд на Киарана:

– У вас взрослый и очень обаятельный сын, лорд Айвиль.

– Скоро мне исполнится тринадцать, миледи, – сказал Гилан с гордостью в голосе.

– Моего сына опоясали мечом в четырнадцать лет.

Гилан посмотрел изумлённо:

– В четырнадцать?

– Он много тренировался.

– Я тоже много тренируюсь. Правда, милорд?

Глядя на дозорную вышку, стоящую неподалёку от дороги, Киаран кивнул:

– Правда, Гилан.

Наблюдающие за ними стражники не торопились разжигать сигнальный огонь. Кучка Выродков, сопровождающих даму, не вызывала у них опасений.

– Я тренируюсь в латах, – вновь заговорил Гилан. – Умею садиться на коня без посторонней помощи. Если меня сбили с ног, я быстро поднимаюсь. И это всё в тяжёлых латах. Конным или пешим владею мечом и копьём. Хотя мне больше нравится стрелять из лука. Я хочу быть рыцарем и хочу быть лучником. И не знаю, как это совместить.

– Вы удивительный человек! – сказала Лейза с неподдельным восхищением.

Гилан и вовсе смутился. Украдкой покосился на отца, погладил коня по шее:

– Учитель словесности говорит, что я сложный человек. Говорит, что надо быть проще.

– Никого не слушайте! – воскликнула Лейза. – Сложного человека окружают только сильные люди. Вам ведь не нужны слабые друзья?

– Не нужны, – улыбнулся Гилан. – Где учился ваш сын? В королевском корпусе?

– В Дизарне нет королевского корпуса. Тем не менее у моего сына было много учителей. Например, географию преподавал Тадеска.

– Тадеска?!

– Вам знакомо это имя?

Гилан аж подпрыгнул в седле:

– Конечно! Знаменитый путешественник и первопроходец! Я читал его книги.

– Какие? – поинтересовалась Лейза.

– «Бескрайний свет», «Пряное Заморье». Как же вашему сыну повезло!

– Повезло. Тадеска приезжал в Дизарну лечиться. Там целебный горный воздух, источники живой воды и таинственные соляные пещеры.

– Целые пещеры соли?

– Я попрошу короля взять вас с собой, если он поедет к горным лордам в гости.

Гилан с мечтательным видом уставился в небо:

– Я буду сопровождать короля…

Отряд тем временем выбрался на сухую землю.

Лейза вскинула руку:

– Давайте, кто первый до того бугра.

– У вас хорошая кобыла, миледи, – откликнулся Гилан. – Молодая, резвая. Но мой конь лучше.

– Чур, не поддаваться! – крикнула Лейза и пустила лошадь с места в карьер.

Гилан помчался за ней, подгоняя коня свистом. Киаран дал Выродкам знак, и всадники полетели следом с гиканьем и улюлюканьем.

~ 28 ~

Закон Шамидана предусматривал возврат бездетной вдове части приданого. Размер части оговаривался в брачном договоре. Вдобавок к этому, супруг мог упомянуть жену в завещании. Герцог Холаф Мэрит не оставил завещания, все документы, им подписанные, сгорели во время пожара. Лорд Мэрит-старший гол как сокол: без замка, земель и ценных бумаг. Янара осталась ни с чем по вине герцога Хилда…

Эта мысль, не дающая Рэну покоя, заставила его покинуть столицу и приехать сюда, к стоящей посреди пустыря дозорной вышке.

Вид ветхой каланчи не вязался со словами Мэрита о богатом приданом Янары. Две недели назад его слова опровергал и вид её отца, рыцаря Флоса. Он выглядел как нищий наёмник, промышляющий разбоями и убийствами. Рэн решил, что Флос маскировался под бедного вояку, исполняя приказ Мэритов. Оказывается, он на самом деле был нищим. Будь у него деньги – он бы воздвиг большой дом, купил у соседа крестьян и превратил клочок земли в сельскохозяйственные угодья. А Флос лишь построил добротную конюшню для своей лошадёнки.

– Ты уверен, что это именно то место? – спросил Рэн.

– Уверен, – отозвался сын Стаи.

Рэн дал знак, и небольшой отряд выехал из пролеска на пустошь.

Из конюшни появилась женщина в платье из грубого полотна и в шерстяном платке, прикрывающем голову и плечи. Увидев вооружённых всадников, выронила из руки бадью – молоко расплескалось лужей – и остолбенела от страха.

– Не бойтесь, леди. Я не причиню вам зла, – проговорил Рэн. Приказал сынам Стаи не двигаться с места и, отпустив поводья, позволил коню неторопливо идти вперёд. – Вы здесь живёте?

Незнакомка молчала и не шевелилась.

Из дозорной башни показался человек. Одет как крестьянин, в руке меч.

– Иди в дом! – хлёстко прозвучал его голос.

Женщина метнулась через двор, взлетела по лестнице и, прошмыгнув мимо мужчины, юркнула в постройку.

Рэн присмотрелся к хозяину вышки. В его облике сквозило что-то знакомое. Не брат ли Янары?

– Вы, должно быть, сын рыцаря Флоса.

Хмурое лицо мужчины разгладилось.

– Всё верно, милорд. Я Бари Флос. Вы знали моего отца?

– Не совсем. Я видел его один раз, и то издали. – Рэн движением бёдер заставил коня остановиться. – Я не хотел напугать вашу супругу.

– Я не женат. Это моя сестра. – Бари качнул в руке меч. – Простите, что так встречаю. Живём на отшибе, люди разные бродят. А вы кто?

На одежде Рэна отсутствовали знаки родового дома. Его высокое положение выдавали боевой конь и свита наёмников, которые выглядели как благородные воины, облачённые в кожу и кольчуги. Чутьё подсказало Рэну, что покажи он хозяину каланчи штандарт, тот всё равно не поймёт, кто перед ним стоит. Не все малые лорды разбирались в геральдике, что уж говорить о простых смертных.

– Я проверяю состояние пограничных дозорных вышек, – произнёс Рэн.

Он не солгал – схитрил. Его действительно интересовала охрана границ. Но проверкой Рэн хотел заняться позже, после коронации.

Бари вновь нахохлился:

– Что вас интересует?

– Всё. – Рэн спешился. Развязав ремень, прикрепил перевязь с мечом к луке седла и стал неторопливо подниматься по ступеням к вышке. – Почему лестница каменная? Деревянная на канатах – безопаснее. Канаты обрубил, и башню никто не захватит.

– Дверь крепкая, – сказал Бари, настороженно наблюдая за Рэном. – Обита железом изнутри и снаружи.

– Сколько ей лет? – спросил Рэн, рассматривая стены, покрытые плесенью и ржавым мхом.

– Не знаю. Больше ста – точно.

И это правда. Сейчас башни принято строить с круглым сечением, эта же – квадратная. Такие постройки хуже выдерживают удары стенобитного оружия и легко разрушаются с помощью подкопов. Понятно, что главная задача дозорного – зажечь сигнальный огонь и тем самым предупредить ближние деревни и замки о нарушении границы вражеским войском. Безопасность самого дозорного и его семьи, похоже, никого не заботила.

Рэн остановился напротив хозяина. Они оба примерно одного роста и возраста. Отличались телосложением, цветом волос и глаз. От Бари пахло собственным потом и элем, от Рэна – потом коня. Бари неумело сжимал в кулаке рукоять меча, направляя остриё в каменную плиту. А Рэн знал, что справится с хозяином голыми руками.

– Я могу осмотреть местность сверху?

Очередная хитрость. Рэн хотел увидеть, в каких условиях живёт Янара, и, возможно, увидеть её саму. Признаваться с ходу, зачем он приехал, Рэн не торопился.

Бари кивнул. Войдя внутрь, поставил меч сбоку от двери.

Трапезная комната на первом этаже, она же кухня и гостиная, произвела удручающее впечатление. Серо, убого. Масляная лампа отбрасывала свет на гору грязных мисок возле очага. На верёвке развешаны тряпки. На полу ушат с мутной водой. На скамье в углу подушка и лоскутное одеяло. Её одеяло… Неужели она здесь спит? Сидя за столом, сестра Бари лущила бобы.

Винтовая лестница, минуя несколько тёмных помещений, привела на смотровую площадку, посреди которой под навесом стоял каменный чан с поленьями.

Рэн встал между зубцами. До линии горизонта простиралась степь. Солнце пряталось за рваными облаками, роняя на землю редкие косые лучи.

– До границы четверть лиги, – объяснил Бари. – Ночью зажигаю огонь, если слышу шум с той стороны. Днём – когда вижу тёмное пятно. Оттуда свои не приходят. Только чужие.

– Кто же несёт дозор, когда вы отлучаетесь с обзорной площадки?

– У меня уговор с соседними вышками. Дежурим по очереди.

– Дикари часто нападают?

– Чем засушливее лето или холоднее зима, тем чаще. Пробегутся с краю, соберут дань и уходят.

Рэн повернулся к Бари:

– Какую дань?

Тот пожал плечами:

– Обычную. Раньше скот вырезали, дома сжигали, людей убивали. Старосты деревень решили им дань платить. Накладно, конечно, зато все целы.

– А что же лорды? – нахмурился Рэн.

– А что лорды? – усмехнулся Бари. – Их замки далеко. И какой дурак на замки пойдёт? А эти земли королевские.

– Эта вышка тоже королевская? – спросил Рэн и понял, что выдал себя. Как проверяющий он обязан знать, кому принадлежит стратегическая постройка.

Занятый своими мыслями, Бари не заметил в вопросе неувязки. Глядя вдаль, поставил ногу на парапет и опёрся сложенными руками на колено. Ветер прошёлся по его волнистым волосам, пригладил неаккуратную бороду.

– Вышку подарил моему отцу король Осул. Отец радовался. Мол, теперь он рыцарь, землевладелец. А потом понял. Я тоже понял, когда вырос. Раньше здесь несли службу дозорные, им за это платили. А мой отец зажигал огонь за спасибо. И дрова сам покупал, а дрова дорогие. Хотели на хворост перейти, но он сгорает быстро, надо всё время подкладывать. Я надумал продать всё к чёртовой матери и перебраться с сёстрами в город. Сунулся к местному богачу. А он: «Зачем мне твоя каланча?» Действительно, зачем? – Бари вытянул руку. – Видите колышки?

Рэн кивнул:

– Вижу.

– За ними королевский домен. – Бари указал в другую сторону. – Видите лес?

– Вижу.

– С него начинается феод соседа. А у меня земли – шиш, сплошной суглинок.

– Как же вы живёте?

– Держим коз. Молоко и мясо меняем на крупу и муку. Бобы там всякие, лук, репу, сельдерей сами выращиваем. Если сильно прижмёт, продам доспехи отца. Новенькие, ни разу не надёванные. После ранения он больше не мог сражаться. Это король Осул посвятил его в рыцари. А какой же он рыцарь без лошади и белых доспехов? Отец выложил за них всё, что в боях заработал. На лошадь деньги занял у купца. Потом много лет отрабатывал, охранял его подводы. А иначе нельзя.

– Нельзя, – кивнул Рэн.

Лучше бы король одарил воина деньгами. А так получается, что он обрёк Флоса на нищету. Рыцарь обязан иметь хорошего коня и латные доспехи. Недаром рыцарство – удел избранных. Чтобы стать элитным воином, надо родиться в богатстве или иметь богатого покровителя.

Рэн поднял воротник мехового плаща:

– Странно всё это.

Вынырнув из размышлений, Бари посмотрел на него непонимающе:

– Что странно?

– Я слышал, что ваш отец дал дочери богатое приданое.

Бари помрачнел:

– Так и есть. Мой отец нашёл клад. В этой самой каланче. В подвале. Целый сундук золотых монет. Монеты диковинные, с тремя острыми углами.

– Треугольные, – подсказал Рэн.

– С тремя углами и дыркой в середине.

– И все монеты отдал Мэритам?

– Не все. Налог заплатил. На строительство какого-то храма дал. Священник сказал, что так положено. Новую конюшню отстроил. Двух Выродков нанял, чтобы богатство охраняли. Вы тоже наняли Выродков. Знаете, сколько они стоят.

Рэн хмыкнул. Брат Янары, оказывается, не так прост. Всё подмечает.

– Остальное отдал Мэритам, – продолжил Бари. – Они обещали, что мой отец станет кастеляном их родового замка, когда Холаф станет королём и они переберутся жить в Фамаль. Обещали взять меня в королевскую гвардию. Они много чего обещали. Мой отец им поверил.

– А вы?

– Чтобы попасть в королевскую гвардию, надо быть рыцарем. Чтобы стать рыцарем, надо тренироваться с детства, а я всё детство стоял здесь и смотрел туда… – Бари указал на горизонт. – Мой удел – глазеть туда, пока не ослепну.

Рэн сделал круг по вышке, разглядывая сверху колодец, сарай, конюшню. Сыны Стаи сидели в сёдлах неподвижно, и кони их не двигались.

– Где леди Янара?

Бари выпрямил спину и направил на Рэна настороженный взгляд:

– В деревне.

– Что она там делает?

– Работает в холостяцком доме.

Рэна бросило в пот.

– Где?

– Это не то, что вы подумали! – воскликнул Бари. – В холостяцком доме живут безземельные крестьяне, батраки. Зимой многие подаются в города, просят милостыню или грабят. Весной возвращаются. А некоторые остаются зимовать.

– Кем она работает?

– Янара-то? Прачкой.

Рэн стиснул кулак:

– Вы в своём уме? Вдова герцога – прачка?!

– Мне это тоже не нравится, – начал оправдываться Бари. – Но что делать-то? Я должен наблюдать за этой треклятой границей, хотя мне за это не платят. Я привязан к этой вышке, как телёнок к дрючку. На моей шее две сестры. Их никто не возьмёт замуж, потому что я не дам им хорошего приданого. И я тоже человек, я хочу жениться, хочу детей. Хоть бери верёвку и вешайся. Янару примут в монастырь. А Рула? Что с ней будет?

Рэн спустился на первый этаж и вышел во двор.

– Поговорите со своим главным, – прозвучало за спиной. – Вдруг у него получится платить мне за службу. Хоть немножко.

Рэн оглянулся. Стоя в дверях, Бари комкал в руках край заношенной куртки.

– Вообще-то я приехал вернуть приданое леди Янары.

Бари округлил глаза:

– Она сказала, что лорд Мэрит теперь нищий. Выходит, обманула?

– Нет, не обманула, – произнёс Рэн и дал знак своим спутникам.

Двое наёмников выехали вперёд, держа за поводья боевого коня и иноходца. Их и ещё восемь лошадей, отошедших сынам Стаи в качестве трофея, забрали из конюшни Мэритов.

– Это мне? – спросил Бари недоверчиво.

– Вам, – кивнул Рэн, – если пообещаете, что леди Янара ни в чём не будет нуждаться.

– Можно к ним подойти?

– Вы не ответили.

Не дожидаясь разрешения, Бари сбежал с лестницы и приблизился к коню:

– Это же боевой конь! Самый что ни на есть настоящий боевой конь! Бог мой! Отец говорил, что такой конь стоит как три тысячи овец. Господи! – Бари перешёл к иноходцу. – Стоит как десять мулов! Не меньше!

– Обещайте! – потребовал Рэн, спустившись во двор.

Бари обернулся: лицо раскраснелось, глаза горят.

– Она будет жить как королева!

Рэн окинул взглядом каланчу. Как королева… Вряд ли.

Завязав ремень с мечом на поясе, забрался в седло и послал коня прочь от каланчи. Немного проехав, остановился. Душа не на месте.

Услышав топот копыт, Бари выглянул из конюшни.

– Где находится холостяцкий дом? – крикнул Рэн.

Бари махнул рукой:

– Деревня там. В двух лигах.

– Чей это феод?

– Ничей. Королевский.

~ 29 ~

Тропинка бежала между молодыми соснами. Сочная зелень, столь непривычная для глубокой осени, и весёлый щебет птиц совершенно не радовали. Глядя перед собой, Рэн мысленно твердил: «Ничей. Королевский. Ничей». Всё, что принадлежит королю, в этой стране считается ничьим. Никто не охраняет его владения, старосты его деревень платят разбойникам дань, граница королевства – всего лишь условная линия на карте.

Впереди показалась большая деревня, растянувшаяся по пологому склону холма. В долине узкой лентой текла река и чернели поля, размежёванные рядами колышков. Крестьянские наделы. Королевские земли, скорее всего, находились с другой стороны взгорья и, по всей видимости, были покрыты сухими сорняками.

Рэн не хотел проверять, верны ли его догадки: этим он займётся, когда станет королём. В голове спутались все мысли. Он не понимал, зачем сюда приехал. Не знал, о чём будет говорить с Янарой. Решив посмотреть на неё издалека и уехать, немного успокоился и стал с любопытством озираться.

Зажиточным считался лошадный крестьянин. Обычно таких двое или трое на всю деревню. Они нанимали батраков, разрешали споры бедноты и следили за порядком в крестьянской общине. В этом селении Рэн насчитал семь богатых дворов: с конюшнями, коровниками и собственными колодцами. По соседству с ними теснились лачуги под соломенными крышами цвета гнилых яблок, без окон либо с окошками, затянутыми бычьими мочевыми пузырями.

Все, кто встречался Рэну на пути, катили тележки с хворостом: крестьяне готовились к зиме. Детвора испуганно выглядывала из-за плетней.

Рэн спросил у сидящего на крыльце старика, где находится холостяцкий дом. Опасливо косясь на сынов Стаи, старик указал клюкой поверх крыш. Отряд двинулся в непонятном направлении. Чуть позже Рэн обратился с этим же вопросом к мужику, нёсшему на загривке плотный валик сена.

Тот сбросил валик на землю. Вытер суконным колпаком лицо:

– Вам нужен холостяцкий угол, милорд?

– Холостяцкий дом, – уточнил Рэн.

– Угол, дом… У нас по-всякому его называют. Он на окраине деревни, у запруды.

Извилистая речка с зеркальными водами, огибая подножие холма, пряталась в белёсых зарослях камыша. Течение перекрывал частокол. Вода возмущённо бурлила и с трудом просачивалась сквозь листву и ветки, собравшиеся возле преграды. Мужики вытягивали тони. Здесь же, на берегу, потрошили рыбу. Они вряд ли платили промысловый налог, а значит, занимались воровством, уверовав в свою безнаказанность: река ведь королевская – стало быть, ничья. В противном случае при виде всадников мужики бросили бы невод и разбежались.

Рэн заставил себя промолчать – сейчас он никто – и свернул на тропинку, которая вывела к бревенчатому дому. На верёвках трепыхались мужицкие рубахи и исподнее. Над ушатом, стоящим на табурете у колодца, склонилась женщина в чёрном платке. Рэн не видел её лица. Сердце подсказало: это Янара.

– Миледи! – позвал он, забыв, что хотел только увидеть и уехать.

Она вздрогнула. Помедлив, подняла голову.

Рэн спешился и подошёл к ней:

– Вы меня не узнаёте?

Янара вытерла нос тыльной стороной ладони; руки красные от ледяной воды. Мизинцем заправила льняную прядь под крестьянский вдовий платок – в отличие от простолюдинок, вдовы-дворянки носили чёрное платье и белый головной убор.

– Нет? Не узнаёте?

– Узнаю, – тихо проговорила Янара и потупила взгляд.

Рэн посмотрел по сторонам. Из холостяцкого дома высыпали мужики. Возле сарая скучились бабы. За плетнём затих скрип тележек.

– Где мы можем поговорить? – спросил Рэн.

– О чём?

Простой вопрос поставил Рэна в тупик. О чём обычно говорят незнакомые люди?

– Вы расскажете, как живёте.

На обветренных губах промелькнула улыбка.

– Я вас насмешил?

– У меня ещё никто не спрашивал, как я живу, – ответила Янара, продолжая глядеть в землю. – У меня всё хорошо. – И вновь принялась за работу.

– В деревне есть харчевня?

– Есть.

Рэн выдернул из рук Янары тряпку и швырнул в ушат:

– Идём!

В харчевне было холодно и безлюдно: посетители собирались здесь ближе к вечеру. Хозяин заведения окинул Рэна оценивающим взглядом, метнулся к очагу и застучал дровами. Запухший ото сна кухарь, прикрывая зевок ладонью, подошёл к столу и поинтересовался, что подать: тёртую репу с постным маслом, пшённую кашу со шкварками или чечевичную похлёбку с воробьями.

– Я не голодна, – сказала Янара.

– Выбирайте! – настаивал Рэн.

Она вскинула голову:

– Я не хочу, чтобы за меня платили, а сама я заплатить не могу.

Перечисленные блюда не внушали доверия. Рэн велел принести сыр, копчёный окорок, поджаренный хлеб и вино. Кухарь с озадаченным видом поплёлся на кухню.

– Снимите платок, миледи, – попросил Рэн.

– Холодно.

– Пожалуйста.

Она развязала концы платка, стянутые в узел на шее сзади, и стащила его с головы.

– Я хочу к вам притронуться, – сказал Рэн, бегая взглядом по бледному лицу, обрамлённому волнистыми волосами. – Можно?

Янара подняла на него глаза:

– Милорд, вы рыцарь?

– Рыцарь.

Она заметно расслабилась. «Начиталась историй о доблестных воинах, стоящих на защите вдов и сирот? – подумал Рэн. – Если бы это соответствовало действительности…»

– Обращайтесь ко мне на «ты». Хорошо? Я неудобно себя чувствую. Прачкам не говорят «вы».

– Вы не прачка, – возразил Рэн и повторил вопрос: – Можно к вам прикоснуться?

Не дожидаясь ответа, потянулся через стол. Янара отпрянула от его руки.

– Вам не нравится, когда вас трогают? Или вы боитесь мужчин?

– Среди тех, кого я знаю, были хорошие люди. Я думаю… что хорошие. Пастух, который пас коров. Я пасла коз, и он мне улыбался. Иногда даже кланялся. Мой отец. Брат. Сейчас вспомню ещё кого-нибудь… Простите, милорд. У меня что-то с памятью.

От очага потянуло приятным теплом. Рэн снял плащ.

– Вы сегодня без доспехов, – произнесла Янара.

– Я ни с кем не собираюсь воевать.

– Господин Монт!

Рэн свёл брови. Она спутала его с секретарём-нотарием. Обидно. Только секретарь-нотарий не носит латы.

– Я вспомнила его имя! – радостно прощебетала Янара. – Господин Монт приказал служанкам укрыть меня одеялом. Он очень хороший человек.

Хозяин поставил на стол две кружки с вином, зачем-то сообщил, из какого винограда оно изготовлено и чем этот виноград лучше всех остальных.

Рэн сделал глоток. Кислятина. Если это лучшее вино, то какое на вкус худшее?

Наблюдая за ним, Янара улыбнулась:

– Не нравится?

– А я хороший человек?

Из глаз Янары исчезло веселье.

– Хороший.

– Я захватил ваш замок.

– Он не мой.

– Сжёг ваши вещи.

– Твои, – поправила Янара.

Рэн хлебнул вина и, отставив кружку, налёг грудью на стол:

– Я хочу к тебе прикоснуться. – Вытянув руку, провёл пальцами по щеке, притронулся к подбородку. – Ты красивая.

Янара отклонилась назад.

– И пахнешь зимой, – добавил он.

Кухарь установил на стол тарелки с хлебом и сыром. Сказал, что мяса нет, и начал нахваливать похлёбку.

Рэн велел ему уйти и вновь обратился к Янаре:

– Сколько лет ты состояла в браке?

– Три года, – ответила она, отламывая от ломтя сыра кусочек.

– Почему у вас не было детей?

Янара смутилась:

– Говорить на эту тему неприлично.

– Мы с тобой взрослые люди, и нас никто не слышит.

– Ладно, – кивнула она и пригубила кружку. Наверное, для храбрости. Слизнула с нижней губы каплю вина.

Не сводя с неё глаз, Рэн откинулся на бревенчатую стену и скрестил на груди руки. К голосу души присоединился голос тела. Как же не вовремя…

– Мать моего покойного мужа была ведьмой.

Рэн изобразил на лице удивление:

– Да ну?

– Честно. Я ничего не придумываю. Так сказали мне мои служанки. Они жили в Мэритской крепости с самого рождения и прислуживали герцогине, пока она не умерла. Они сказали, что об этом знают все: и дворовые работники, и челядь, и крестьяне. Герцогиня наколдовала себе беременность, а за это расплатилась с дьяволом способностью сына иметь детей.

Запрокинув голову, Рэн рассмеялся от души.

– Ну вот… – опечалилась Янара. – Вы мне не верите.

Рэн вскочил на ноги, резко наклонился вперёд, обхватил ладонью затылок Янары и впился губами ей в губы. Кисло-сладкие, как самое лучшее вино, которое он когда-либо пробовал.

Опустившись на скамью, подпёр подбородок кулаком:

– Поехали со мной.

– Куда? – спросила Янара, прижимая пальцы к губам.

– В Фамаль. У меня скоро коронация.

– Простите. Я не могу, – проговорила она и надела на голову вдовий платок.

Рэн бросил на стол несколько медяков и вышел из харчевни. Постоял возле коня, перебирая шелковистую гриву. Кивнул наёмнику:

– Скачи к хозяину дозорной вышки. Скажи ему, что его сестра отныне будет жить в столице. Забери у него иноходца и найди дамское седло.

Он купил бы другого коня, да только где в этой глуши его найдёшь? А иноходец выносливый, в меру резвый, и главное, послушный.

Вернувшись в харчевню, Рэн застал Янару стоящей перед очагом.

– Обещаю вести себя как рыцарь.

– Я хочу уйти в монастырь, – произнесла она, глядя на жаркое пламя.

– Глупости! Используй то, что тебе подарила мама.

– Жизнь?

– Красоту.

Янара надсадно вздохнула:

– У меня нет вдовьего платья. У меня ничего нет. Вам будет за меня стыдно. И я вас совсем не знаю. Не хочу думать о вас плохо. Оставайтесь в моей памяти хорошим.

– Можно тебя обнять?

– Ну вот, – сникла Янара. – А обещали вести себя как рыцарь.

– Я всегда выполняю свои обещания, – рассмеялся Рэн и бережно обнял её за плечи.

~ 30 ~

В религиозные праздники нельзя работать, и настоятельница отправляла девочек-прислужниц домой. Эти несколько дней в кругу семьи были для Янары серьёзным испытанием. Она всегда не там сидела, не там стояла и всё делала не так. Единственным местом, где Янара никому не мешала, стал сеновал под крышей конюшни. Если ей не поручали пасти коз, она забиралась наверх, пряталась в сено и спускалась поздно вечером. Отец ворчал, что дочка совсем одичала в своём монастыре, и брал её с собой в деревню: обменять козье молоко на муку или купить что-либо у странствующего коробейника. Сажал Янару на свою лошадь в мужское седло, а сам шёл рядом и говорил, как надо держать спину, как натягивать и попускать поводья. Это всё, что она узнала о верховой езде.

Сейчас Янара ехала в дамском седле. Точно такое же она видела у супруги лорда, в чьих владениях находился монастырь. Дворянка иногда проведывала свою шестую по счёту дочь, которую отдала Богу в невесты, едва та научилась ходить.

Вызывая из памяти образ грациозной леди, Янара изо всех сил старалась держать правильную осанку и не показывать вида, с каким трудом ей даётся каждая лига. Ныли ноги и руки, в спину будто вгоняли кол, и он медленно двигался вдоль позвоночника к шее. Вдобавок к этому Янару смущали наёмники. Она избегала на них смотреть: вдруг кто-то неправильно расценит её взгляд? А потом успокоилась: рядом с ней рыцарь, он не даст её в обиду. Холаф тоже был рыцарем, но его не рыцарское поведение объяснялось тем, что Янара его жена, его собственность, он вправе делать с ней всё, что ему вздумается. И лорд Мэрит – рыцарь. Однако в его обязанности входило держать челядь, и в том числе невестку, в чёрном теле. Теперь она вдова и пополнила ряды тех, кто находился под защитой доблестного воинства. Во всяком случае, так написано в книгах. В монастыре не хранили бы рукописи с заведомой ложью.

В одной из деревень им повстречался купеческий обоз. Рэн купил Янаре перчатки для верховой езды, сапоги на меху, плащ на подкладке и с капюшоном, вязаный шарф и платье из толстого сукна. Она не противилась, понимая, что в своей старой одежде походит на нищенку, и не беспокоилась о том, чем будет расплачиваться. Под ней иноходец – Рэн сказал, что это часть её приданого. Она отдаст ему жеребца.

Небольшой конный отряд делал остановки: после полудня, чтобы перекусить, и вечером, когда всё вокруг исчезало в темноте и редкие звёзды, мелкие как горошины, тоскливо смотрели вниз. Трапезы проходили в молчании. Молчали и посетители – те немногие, кто не сбежал из харчевни при виде наёмников. Наверное, им некуда идти. Они глотали похлёбку или кашу, запивали элем или сидром и, вытянув ноги, ковырялись в зубах, тайком поглядывая на воинов.

Янара начала сомневаться: а наёмники ли сопровождают их с Рэном? Вот её отец был чистейшим наёмником, несмотря на то что в его опочивальне хранились рыцарские доспехи. Ни зимой, ни летом он не снимал стёганую куртку и штаны из нескольких слоёв материи, прошитых крупными стежками. Не любил стричься, и волосы спадали на плечи нечёсаными прядями. Бороду подравнивал большими ножницами; ими мать резала крапиву на оладьи. Не умывался утром и не мыл руки, садясь за стол. От него пахло дымом, конским потом и навозом. С его сапог грязь отпадала лепёшками. В разговоре он вворачивал такие словеса, что Янара от стыда давилась воздухом. А однажды отец до полусмерти избил бродячего трубадура, приняв за любовника жены.

Спутники Рэна совсем другие. И Рэн другой.

Забывая о ноющих ногах, Янара с любопытством смотрела по сторонам. Она никогда не путешествовала и ничего толком в своей жизни не видела. Холмы ей казались горами, озёра – морями, сосны – исполинскими великанами, небо – огромными воротами в рай; к ним вела дорога, сливаясь с небесами на горизонте.

Янара не хотела думать, что ожидает её там, за горизонтом, что прячет в себе эта мнимая обитель блаженных. В постоялом дворе она запирала дверь своей комнатушки на засов, забиралась на кровать и, не замечая холода замёрзшей постели, пыталась разобраться в своих чувствах к Рэну.

У него тёплый взгляд и тёплые руки. Когда он прикасается к ней, будто невзначай, поправляя капюшон, помогая сесть в седло или придерживая поводья её коня при переходе через ручей, – внутри становится тепло. И неважно, что дует промозглый ветер, а тело цепенеет от неудобной позы, – стоит Рэну посмотреть на неё, как в жилах начинает бурлить горячая кровь. Вечера возле очага в тавернах… Она никогда их не забудет. Они садились на табуреты, лицом к лицу. Её ноги между его ног. На полу две покорные тени. Рэн что-то рассказывает. Смеётся. Постукивает пальцами по её колену. Ему кажется, что она не слушает, витает мыслями где-то далеко. Она не далеко. Близко. Так близко, что слышит, как бьётся его сердце, как сбивается его дыхание. А она боится шевельнуться и вынырнуть из сна.

Если бы он притянул её к себе – она бы обняла его крепко-крепко, прижалась к нему сильно-сильно. Это ведь сон, вымысел разума. Пусть разум придумывает сказку, в которой рядом с мужчиной – ей хорошо. Ведь на самом деле – с мужчиной плохо.

Рэн брал Янару за руку и провожал до комнаты. Согревал прощальным взглядом и отправлялся к себе. Он тоже не хотел её будить. Переступи он порог покоев, сними с себя и с неё одежду – она проснётся. Пробуждение будет таким болезненным, что после него не захочется жить.

Через пять дней отряд остановился на последний ночлег, хотя до столицы оставалось всего несколько лиг. С наступлением темноты городские ворота запирали, и запоздалые путники проводили ночь в различных заведениях, натыканных вдоль дороги на каждом шагу. В выбранной Рэном харчевне крестьян набилось так много, что хозяин велел прислужникам принести из кухни ещё один стол и выделил герцогу и его спутнице по комнате в хозяйской части постоялого двора.

Рэн не явился к ужину. Не пришёл он и позже, когда посетители разбрелись по каморкам, а те, кому не хватило кровати, улеглись на полу и на скамьях, пристроив под головы мешки. Янара сидела за столом и смотрела на два табурета, установленных по её просьбе возле очага. Табуретам – тепло. Ей – холодно.

Далеко за полночь кухарки перестали греметь посудой, потушили масляные лампы – оставили только одну, на крюке возле входной двери – и отправились по домам.

Огонёк с трудом пробивался сквозь покрытое нагаром стекло, пламя в очаге теряло силу. Янара глядела на спящих людей и пыталась понять, что она здесь делает. Не в харчевне, а за границей своего мира. Без денег, без вещей, без планов на будущее. За последние дни разум впервые стал задавать вопросы: куда она едет, к кому и зачем? Янара искала ответы и не находила.

Под утро она вышла во двор, хотела вернуть себе спокойствие, глядя на тающие звёзды. Раньше это помогало. Послышались тихие шаги. Сбоку замерла тень. Наёмник. Значит, побыть одной не получится. Янара вернулась в харчевню и села возле потухшего очага.

На рассвете явились кухарки. Из кухни потянуло приятным теплом. Проснулись мужики. Одни подхватили баулы и поспешили в столицу. Другие потолкались возле рукомойника и расположились за столами. Наёмники отправились седлать коней.

Хозяин не стал разжигать очаг: кому он нужен днём? Он растопит его на закате, когда закроют городские ворота.

Наконец пришёл Рэн. Опустился на табурет напротив Янары. Лицо утомлённое, взгляд рассеянный.

– Ты выглядишь обеспокоенной, – проговорил он. Его голос звучал тоже устало. – Что тебя мучает?

Янара обхватила себя за плечи:

– Не знаю, почему мне так страшно.

– Ничего не бойся. Я всё решил, пока ты спала. У тебя начинается новая жизнь, в которой есть я.

Янара хотела сказать, что этой ночью она не сомкнула глаз и старая жизнь вряд ли её отпустит. Но в голове эхом звучали удивительные слова, возымевшие волшебную силу. Ей не надо бояться. Рэн её защитит.

Ближе к полудню они добрались до Фамаля и, миновав военный палаточный лагерь, въехали в городские ворота.

Столица поразила и оглушила Янару. Она даже не предполагала, что в одном месте может собраться такое количество людей. Казалось, сюда съехались со всего света. Толпа гудела, кричала, смеялась. Слышался говор на незнакомом языке. Важно вышагивали купцы в расшитых кафтанах. Торопливо семенили церковники в серых и чёрных одеяниях. Проезжали рыцари в сверкающих доспехах. На перекрёстках стучали топоры и молотки: возводились помосты для выступления менестрелей и прочих бродячих артистов.

Откуда-то донеслось: «Рэн Хилд!» Толпа подхватила и принялась скандировать: «Хилд! Хилд!» Янаре, не привыкшей к подобному шуму, хотелось закрыть уши ладонями.

К путникам отовсюду стекались всадники в коричневых кольчугах. Янара сообразила: эти воины тоже наёмники. Взяли её и Рэна в плотное кольцо. Кони с диким ржанием встали на дыбы, вынуждая ротозеев освободить дорогу.

Отряд покружил по улицам и двинулся вдоль мрачного здания с высокими глухими стенами. Острые шпили втыкались как копья в угрюмое небо. Янара сжалась. Неужели это Фамальский замок? Увидев нищих, усеявших широкую лестницу, успокоилась: это храм. За ним находился парк; над безлиственными кронами возвышалась белокаменная громада.

От волнения всё плыло перед глазами. Янара вцепилась в поводья. Лишь бы не упасть, лишь бы не упасть… Воздух сотрясали скрипы, бряцанье, лязг, цокот. Резкие голоса звучали как лай, разобрать слова не получалось. Сквозь туман удалось рассмотреть дворянина: на груди медальон с изображением стрел, на меховом берете брошь с крупным коричневым камнем. Рэн что-то говорил ему, свесившись с седла, а лорд беззастенчиво разглядывал Янару.

Кто-то помог ей слезть с иноходца и сунул в руки её котомку с немногочисленными пожитками.

Откуда-то появилась пожилая женщина в строгом платье и чепце с атласными лентами:

– Миледи! Я смотрительница женских покоев. Прошу вас следовать за мной. – Кутаясь в короткую накидку, пошла вперёд.

Перебирая подрагивающими руками ремень котомки, Янара посмотрела на Рэна, ожидая, когда он спешится.

Рэн подбодрил её улыбкой:

– Скоро увидимся.

Лорд взял его коня под уздцы и повёл в другую сторону.

~ 31 ~

Сбросив плащ, Рэн положил перевязь с мечом на каминную полку и развалился в кресле. Слуги подкинули в камин дров, принесли вина и стали готовить ванну. В Башне Гербов (так называли постройку, отведённую для проживания именитых гостей) в каждых покоях имелась купальня – облицованное мрамором помещение с жаровнями для подогрева воды. На первом этаже находилась общая баня с парилкой и бассейном. Сейчас все палаты пустовали – великих и малых лордов, приехавших на коронацию, временно поселили в Башне Молчания. Само название говорило о том, чем занимались там владельцы феодов: они молчали.

Об этой традиции, принятой несколько веков назад, Рэну поведал Святейший отец. Перед важным событием влиятельных людей собирали в одном месте и, во избежание споров и проявления недоброжелательности, запрещали им общаться. Идея отличная, однако Рэн обладал хорошим воображением. Перед внутренним взором рисовались картины, как из рукавов извлекаются записки и исчезают в других рукавах. Башню Молчания оплетала невидимая глазу паутина заговоров и интриг, изжить их с помощью тишины невозможно.

– Оставьте нас, – прозвучал голос матери.

Рэн оторвал взгляд от окна, обрамлённого лепными вензелями. Отставил кубок и принялся расстёгивать куртку:

– У тебя что-то срочное? Я хочу сперва помыться.

Лейза дождалась, когда слуги выйдут. Опустилась перед Рэном на пол и, вцепившись в сапог, потянула на себя:

– Я вся извелась! Ты поступаешь очень неосмотрительно.

– Ты же знаешь, я всегда смотрю по сторонам.

– Мне сейчас не до шуток.

Высвободив ногу из сапога, Рэн осторожно пошевелил пальцами. Из-за старой травмы голени, полученной на тренировке, в стопе иногда застаивалась жидкость. Чтобы спала отёчность, приходилось периодически снимать обувь и массировать ногу. За последние пять дней Рэн ни разу этого не делал, опасаясь, что без чужой помощи не сумеет обуться, а просить наёмников он не хотел. О болезнях короля позволено знать только верным слугам, личному лекарю и матери.

– Болит? – спросила Лейза.

– Ноет. Сейчас пройдёт.

Отбросив сапог, мать взялась за второй:

– Я не верю местным шарлатанам. Поговори с лордом Айвилем. У него наверняка есть хороший лекарь. Или хочешь – я сама поговорю.

– Ты доверяешь ему?

– В Шамидане он держит всех на крючке, поэтому его не любят. То, к чему он стремится, можешь дать только ты. Он это знает и будет всячески доказывать тебе свою верность. Единственное, что меня беспокоит…

Отряхнув руки, Лейза поднялась и, осмотрев комнату, скрылась за спиной Рэна.

– Что тебя беспокоит? – спросил он, выгнув шею.

Мать поставила перед ним низкий табурет, обитый бархатом.

– Когда-нибудь тайны, которые уходят в могилу, сведут в могилу его самого.

– Рядом с ним всегда сыны Стаи.

Лейза с сомнением покачала головой. Села на табурет и, умостив больную ногу Рэна у себя на коленях, стала массировать стопу:

– Здесь герцог Лагмер.

– Знаю. Лорд Айвиль доложил.

– Лою было десять, когда я видела его последний раз. За двадцать лет он ничуть не изменился.

– Такой же желторотый птенец? – усмехнулся Рэн.

– Такой же жестокий, трусливый и хитрый. В детстве он убил крестьянскую девочку, прибежал в соплях и слезах к отцу и сказал, что нашёл в камышах труп. Кто-то из крестьян видел их вместе у реки. Но Лой божился, что весь день читал в беседке и его с кем-то перепутали. За лжесвидетельство крестьянам отрезали языки. В убийстве ребёнка обвинили пастуха и отправили на плаху. Дело не получило бы огласки, если бы девочку не изнасиловали палкой. Ей разорвали все внутренности.

Рэн скривился:

– Зачем ты это рассказываешь?

– Хочу, чтобы ты знал, с кем тебе придётся иметь дело. Я уверена, что именно он убил Холафа Мэрита. Их видели вместе на сожжении тела королевы Эльвы.

– Это не доказывает его вину.

– Мне не нужны доказательства. Я прочла признание в его мерзких глазах.

– Мама, – проговорил Рэн с досадой. – Дай мне самому сложить мнение о людях.

Лейза провела ладонями по его ноге:

– Ну вот, покраснела. Уже лучше?

Он встал, потоптался на месте:

– Совсем другое дело! Я в купальню.

– Подожди. Потом ты не найдёшь для меня времени. А завтра у тебя важный день.

Важный… Лорд Айвиль сообщил, что Знатное Собрание пожелало выслушать претендентов на престол, чтобы решить, кто станет королём. Семёрка великих лордов вознамерилась показать всем, кто в королевстве главный. Только Рэну плевать на их показное величие. К этому разговору мать готовила его целых двадцать лет.

– Как ты сюда доехала? Надеюсь, без происшествий? – спросил Рэн и выругался про себя. Какой же он невнимательный! Следовало поинтересоваться раньше.

– Нам повезло с погодой.

– Лорд Айвиль не сильно докучал?

Лейза почему-то уклонилась от прямого ответа.

– Я познакомилась с его сыном. Кстати, он тоже приехал на коронацию. Очень воспитанный и умный молодой человек.

– А его отец? – допытывался Рэн. В голове билась мысль: надо что-то делать с сыновьей ревностью.

– Лорд Айвиль сдержал обещание. Его люди привезли в монастырь узника с поля Живых Мертвецов.

– Фаворита королевы Эльвы?

– Он оказался довольно разговорчивым, – ответила Лейза, поднимаясь с табурета. – Сразу всё выболтал.

– Ты нашла стихотворение отца?

– Оно спрятано в Королевской крепости. Туда никого не пускают. Я подожду.

– Всё, хочу помыться, – сказал Рэн, расстёгивая куртку.

– Подожди.

– Что ещё? – спросил он, уже сообразив, о чём пойдёт разговор.

В дверь постучали. Лейза оправила платье и состроила недовольную гримасу.

Получив разрешение войти, порог переступил лорд Айвиль, держа под мышкой несколько тетрадей в кожаных переплётах. Взглянув на мать Рэна, усмехнулся:

– Понял. Зайду позже. – И удалился.

Лейза набрала полную грудь воздуха и выпалила на одном дыхании:

– Мне доложили, что ты привёз в замок вдову герцога Мэрита.

– Да, привёз.

– Зачем?

– Я влюбился.

– Рэн! Не шути так!

– Я не шучу. – Он подошёл к столу и наполнил кубок. – Выпьешь?

За спиной гудела тишина.

Рэн обернулся:

– Тебе нужны какие-то объяснения?

– Да, я твоя мать и жду объяснений.

Он осушил бокал. Вытер губы:

– Ты любила моего отца?

Лейза вспыхнула:

– Это запрещённый приём!

– Почему? Ты лезешь в мою личную жизнь, я тоже хочу покопаться в твоей. Ты вышла замуж в четырнадцать.

– Почти в пятнадцать.

– В двадцать два стала вдовой. Ты знала моего отца восемь лет!

– Семь.

– Ты говорила, что он был безупречным мужчиной, добрым, заботливым, внимательным. Рассказывала, как он тебя баловал и оберегал. Но ты никогда не говорила, что любила его. Назови хотя бы одну причину, почему он не удостоился твоей любви.

Лейза молчала.

Рэн подошёл к ней и взял за руки:

– Что в нём было не так? Тебе мешала большая разница в возрасте?

– Я не замечала её. Я очень скучаю по твоему отцу. Это правда.

– Но… Продолжай!

– Но рядом с ним моё сердце всегда билось ровно.

– А моё колотится в груди так, что болят рёбра.

Лейза пожала плечами:

– И что?

– Тот, кто за восемь лет не сумел полюбить безупречного мужчину, никогда не поверит, что можно влюбиться в незнакомку с первого взгляда. Ты никогда не поймёшь меня, а я не пойму тебя. И если честно… понимать не надо. Достаточно знать, что такое возможно. – Рэн выпустил ладони матери. – Она дочь рыцаря, вдова герцога. Никто не скажет, что я выбрал безродную девицу.

– Я надеялась, что ты возьмёшь в жёны невинную девушку, которая не будет сравнивать тебя с другим мужчиной.

– Пусть сравнивает. Пусть видит, что я лучше.

– Дома объединяются, чтобы стать сильнее, – упорствовала Лейза. – Что даст тебе этот брак? Ты пополнишь ряды своих воинов? Получишь обозы с зерном, чтобы накормить свой народ? Или брак расширит границы твоей страны? Нет, нищая вдова ничего тебе не даст. Мало того, она лишит тебя поддержки святых отцов. Новая вера предписывает вдове носить траур два года.

– Это не твоя вера! – вскричал Рэн. – И не моя! Мы поженимся с ней по горскому обычаю. А через два года заключим брак в храме.

– Отлично! Только ваши дети будут считаться незаконнорождёнными.

– Я попробую договориться со Святейшим. – Рэн взял мать за плечи, заглянул ей в лицо. – Познакомься с ней. Ты же мечтала о дочери. Она тебе понравится.

Лейза мягко высвободилась:

– Иди мойся. Вода остынет. – И, покачивая головой, покинула комнату.

~ 32 ~

Янара не сводила глаз с дубовой двери. Из коридора не доносилось ни звука. Смотрительница женских покоев велела ждать, но не объяснила – кого или чего. Янара покорно ждала, пока не заподозрила, что о ней забыли.

Окинула взглядом гостиную с дорогой обстановкой. Поставила возле порога котомку и сапоги. Нервно потирая ладони, на цыпочках прошла по натёртым до блеска каменным плитам и заглянула в смежную комнату. Опочивальня и ещё одна дверь…

Янара качнулась, намереваясь шагнуть вперёд, но так и не осмелилась пойти дальше. Любопытство боролось с воспитанием, полученным в монастыре.

Отсутствие чьих-либо личных вещей – расчёски, зеркальца, домашних туфель – подсказывало, что в этих покоях никто не живёт. На кровати покрывало без единой складки. На пушистом ковре нет следов. Почему её, чужого человека, привели в эти роскошные палаты и оставили одну? Не потому ли, что отныне она здесь хозяйка?

Янара набралась смелости, пересекла опочивальню и очутилась в купальне. Железная ванна-корыто. Чан с водой. Ковши, котелки, пустые жаровни. В очаге тихо гудел огонь.

За спиной прозвучало:

– Миледи!

Янара обернулась.

Полная женщина в таком же наряде, как у смотрительницы, присела в неглубоком реверансе:

– Меня зовут Найла. Простите, миледи, что заставила вас ждать. Мне сказали, что вы прибыли без поклажи и вам нужна сменная одежда. Я бегала к портнихе.

Придирчивый взгляд служанки и недовольное выражение лица производили отталкивающее впечатление. Будто это Янара должна извиняться, а не она.

– Я приготовлю вам ванну, – произнесла Найла и принялась щипцами перекладывать угли из камина в жаровню.

Янара вернулась в опочивальню и обнаружила на кровати длинную рубашку, несколько нижних юбок и вдовий чёрно-белый наряд, напоминающий бесформенное одеяние монахинь.

– Это на первое время, – донеслось из купальни.

Вздрогнув, Янара посмотрела через плечо. Служанка за ней подглядывает? Нет, не подглядывает. Было слышно, как угли с тихим шорохом устилают дно жаровни.

– Я не знала вашего размера, – звучал голос Найлы, – поэтому взяла монашеское платье. Оно всем к лицу и всем по фигуре. Вечером придёт швея и снимет мерки. Где остановилась ваша компаньонка?

– У меня нет компаньонки, – ответила Янара и подошла к окну.

– У знатной леди должна быть компаньонка! И не одна. Ваш супруг о вас не заботился?

Служанка решила, что нищая вдова раскроет перед ней ворота своей прошлой жизни, впустит её в потаённый уголок души, – и ошиблась. Янара смотрела на пустынные аллеи и белые павильоны, на дым, клубящийся над хозяйственными постройками, и молчала. Пытаясь вызвать её на откровенный разговор, Найла задала ещё пару вопросов. Не получив ответов, умолкла.

Наконец ванна была готова. Янара выставила служанку из купальни и, скинув одежду, забралась в горячую воду. Мысли ворочались с трудом. Бессонная ночь давала о себе знать. Янара то погружалась в полудрёму, то открывала глаза, силясь сообразить, где находится, и вновь проваливалась в тревожный сон. Вдруг почувствовала, как кто-то перебирает её волосы.

– Что ты делаешь?! – возмутилась она, запрокинув голову.

– Ищу вшей, – ответила Найла с невозмутимым видом.

Янара вскочила. Внутри всё клокотало от возмущения. У неё нет вшей! В монастыре её научили ухаживать за волосами и одеждой. В кармане накидки всегда лежал мешочек с травами, терпкий запах которых отпугивал паразитов. Для мытья волос она использовала уксусную воду с добавлением щепотки монастырской соли, прозрачной, без вкуса и запаха. «Служанка этого не знает, – прошептал внутренний голос. – Не надо на неё злиться».

Найла помогла Янаре выбраться из ванны, накинула ей на плечи ворсистую простыню. Проводив в опочивальню, сказала, что скоро вернётся, и ушла.

Порывшись в своей сумке, Янара достала гребень, опустилась на кровать… и повалилась навзничь. Зачем она сюда приехала?

– Миледи, к вам гости, – послышался голос служанки.

Янара рывком села. От волнения и восторга перехватило дыхание. Стоящая перед ней дама была воплощением величия и женской красоты.

– Меня зовут Лейза. Я мать герцога Хилда.

Стягивая на груди и бёдрах края простыни, Янара слезла с кровати:

– Простите, миледи, я не слышала, как вы вошли. – Сделала неуклюжий реверанс. – Меня зовут Янара. Я вдова герцога Мэрита.

И потупила взгляд, кляня себя за то, что не успела одеться. Щёки и уши пылали.

– Снимите простыню, леди Янара.

Внутри всё похолодело. Янара затряслась в ознобе:

– Зачем?

Лейза выпроводила служанку и произнесла приказным тоном:

– Пожалуйста!

Сгорая от стыда, Янара стянула с плеч влажную ткань.

Мать герцога провела пальцами по её животу, бокам и спине:

– Кто это сделал?

Желая поскорее прикрыть наготу, Янара впопыхах надела рубашку задом наперёд:

– Если я назову его имя, что будет с этим человеком?

– Вы хотите, чтобы его наказали?

– Хочу. – Янара потянулась к платью. Ощутив слабость в ногах, уселась на кровать и уронила руки на колени. – Его не накажут.

Лейза села рядом:

– Это ваш свёкор, лорд Мэрит? Верно?

Её догадливость не удивила Янару. Из вопросов-ответов любой бы понял, что обидчик жив-здоров. Поблёклые рубцы от плётки-шестихвостки едва заметны, синяки почти сошли – то и другое вряд ли оставил брат: у него Янара прожила всего несколько дней, а шрамы не бледнеют так быстро. Муж мёртв. Остался только свёкор.

– Простите его, – сказала Лейза.

– Он не нуждается в моём прощении. И я… – Янара проглотила ком в горле. – Я слабая. Мне не хватит сил, чтобы простить.

Молчание затянулось. Янара несмело посмотрела на Лейзу. В серых глазах растаял лёд, на губах играла лёгкая улыбка.

– Мне рассказали, как вы сдали крепость. Я бы побоялась выйти к вражескому войску.

– Я боялась, что кони растопчут моего отца. Он лежал посреди поля, как бездомная собака. Отец не заслужил такой смерти. Он рыцарь и хотел погибнуть с мечом в руке.

– Ваш отец был хорошим человеком?

– Он отдал мне всё, что имел.

– А ваша матушка?

Янара прижала к губам сложенные ладони. Перед внутренним взором возникла сухощавая женщина с усталым лицом. Следом появился мрачный подвал дозорной башни, отведённый отцом под склеп; на земляном полу холмик с одним большим камнем и пятью поменьше: дань памяти умершим младенцам. Где на самом деле похоронены её сёстры и братья – Янара не знала.

– Мою маму убили степные дикари. Она возвращалась из соседней деревни. Наверное, не заметила сигнальный огонь на вышке. Или перепутала огонь с солнцем. Стояла жара, и солнце палило вовсю. Она была на сносях и не могла быстро бегать.

Янара провела рукой по глазам, прогоняя видения. Если бы мать не погибла, её жизнь, жизнь младшей дочери, проходила бы на сеновале под крышей конюшни и таяла, как убывающая луна, безболезненно и незаметно. Не это ли счастье?

– У вас есть ещё родственники? – продолжила расспрашивать Лейза.

– Брат Бари и сестра Рула. Они живут на востоке, на границе Шамидана.

– Вот как… Это же рядом со степями клана Кай-Хин. Вы об этих дикарях говорили?

Янара кивнула.

Лейза задала ещё несколько вопросов о детстве, о монастыре и, поднимаясь, произнесла:

– До коронации герцога Хилда вам лучше не покидать покоев. В замке много посторонних людей. Я не знаю, как они относились к вашему покойному супругу и как отнесутся к вам.

– Спасибо, миледи.

Оправляя юбку, Лейза улыбнулась:

– За что вы меня благодарите?

– За вашего сына. Он хороший человек. Я очень рада, что он будет королём.

Когда Лейза удалилась, в опочивальню заглянула Найла:

– Миледи, если что, я в гостиной. Если понадоблюсь, зовите. – Свела брови на переносице. – Вы неправильно надели рубашку.

Янара поманила её пальцем:

– Ты и правда служанка?

– Служанка.

– Служанки оберегают тайны господ. А ты побежала к матери герцога доносить о шрамах на моей спине. Будь я мужчиной, я бы приказала отрезать тебе язык.

– Миледи, – пробормотала Найла.

– Иди к смотрительнице. Скажи ей, что я не нуждаюсь в твоих услугах.

Найла вышла из Женской Башни – постройки, предназначенной для проживания придворных дам из знатных семей и титулованных дворянок, прибывших в гости к королю.

Под портиком между колоннами прохаживалась Лейза. Внизу лестницы стоял воин в бронзовой кольчуге.

Озираясь по сторонам, Найла приблизилась к матери герцога Хилда:

– Миледи, она меня прогнала.

– Иди за мной.

Лейза спустилась во двор, обогнула павильон, свернула за беседку:

– Стой здесь. – И скрылась за деревянной изгородью, увитой засохшими плетями ползучих растений.

Найла посмотрела на хмурое небо. Согрела руки дыханием, вспоминая, где оставила свой тёплый платок. Кто-то обхватил её сзади за плечи и зажал рот ладонью. Последнее, что она услышала, это хруст собственной шеи.

~ 33 ~

Поступок герцога Хилда привёл Киарана в замешательство. Вместо того чтобы отдать коней вдове и вычеркнуть её из памяти, Рэн привёз вдову в столицу. «Это ваша будущая королева, лорд Айвиль, – прошептал он, свесившись с седла. – Отвечаете за неё головой».

Проще лишиться головы. Янару поселили в Женской Башне, куда мужчинам вход запрещён. Это строение пустовало много лет. Подбором служанок толком никто не занимался. Те немногие, кто следил за чистотой в палатах, обленились и распоясались. Киаран и Лейза проживали в замке на правах гостей и не вмешивались в дела смотрительницы женских покоев.

Киарану повезло. В одном из дворов, коими изобиловал Фамальский замок, он столкнулся с пышнотелой служанкой. На её поясе болталась тряпичная монетница. Киаран посоветовал ей спрятать кошелёк за пазуху или в чулок, если она идёт в город. Предложил взять охранника (конечно же Выродка) и услышал в ответ: «Вы так любезны, милорд». Он не был любезным. Люди часто путают хитрость с заботой.

Польщённая его вниманием, служанка сказала по секрету, что прислуживает нищей вдове. У той нет даже сменного платья! И пожаловалась на смотрительницу, отправившую её к портнихе. Мол, в обязанности комнатной работницы беготня по городу не входит.

Киаран с заговорщицким видом попросил служанку сообщать Лейзе обо всём странном, недопустимом или подозрительном. Вложил в пухлую ладонь две серебряные монеты. И поспешил в Башню Гербов, надеясь, что Рэн уже побеседовал с матерью, привёл себя в порядок и готов принять своего помощника.

Семь великих лордов, именуемых Знатным Собранием, ярились и лопались от злости. Им не терпелось поставить герцога Хилда на место. Он обвёл их вокруг пальца, заставив разъехаться по феодам. Их единомышленник – Святейший отец – вдруг перешёл в стан врага. Со всего королевства в Фамаль стянулись титулованные дворяне. На улицах народ только и говорил о Хилде.

Знатное Собрание торопилось вернуть контроль над ситуацией. А Киаран торопился доложить Рэну об итогах расследования, которое он вместе с Лейзой провёл в архиве. Туда им открыл доступ Хранитель грамот – должник великого дома Айвилей. С этой информацией Рэну надо «переспать», чтобы утром идеи и мысли раскрылись в голове боевым веером.

Дождавшись, когда Лейза покинет покои сына и Рэн примет ванну, Киаран вошёл в гостиную, разложил на столе тетради, прихваченные из Хранилища грамот, и, не желая терять время, сразу приступил к делу.

К сведеньям, заслуживающим внимания, Рэн проявлял вялый интерес. То ли его вымотала дорога, то ли расстроил разговор с матерью. Замечая его взгляд, обращённый внутрь себя, Киаран умолкал. Рассматривая задумчивое лицо, мысленно твердил: «Прикажите отправить Янару домой. Прикажите!» Конфликт с церковниками сейчас совсем некстати. Среди лордов однозначно найдутся те, кто расценит брак с вдовой как надругательство над памятью герцога Мэрита. Зачем молодому знатному человеку брать в жёны женщину, познавшую другого мужчину?

Киаран не осмелился сказать это вслух, а Рэн ни словом не обмолвился о Янаре.

Обсудив все детали завтрашней речи Рэна, Киаран прошёл на балкон верхнего этажа и окинул взглядом полусонную столицу. В тёмном воздухе парили редкие снежинки. Ветер доносил запах дыма. Где-то стучали колотушками ночные сторожа, вышагивая по городским улицам.

– Милорд…

Киаран повернулся к Выродку, в чьи обязанности входила охрана Лейзы. И опять-таки, обязанности есть, а исполнять их не получается из-за нелепых правил о раздельном проживании женщин и мужчин. В Женской Башне Лейза находилась под присмотром нерадивых служанок, а её телохранитель вынужден топтаться во внутреннем дворике и глазеть на окна.

– Леди Хилд ждёт вас на Овальной площади, – доложил Выродок. И добавил еле слышно: – По её приказу я прикончил служанку.

– Хорошо спрятал тело?

– Наоборот, уложил возле лестницы. Служанка толстая, неуклюжая. Выглядит как несчастный случай.

«Это только начало», – подумал Киаран и поспешил на встречу с Лейзой.

Овальная площадь – не самое удобное место для тайных встреч. Она просматривалась из окон Башни Молчания, где сейчас собрались все лорды, и в тёмное время суток освещалась факелами. Но Киаран оценил находчивость Лейзы. Если они встретятся «случайно» и побеседуют у всех на виду – никто не обвинит их в плетении интриг.

Покружив по лабиринту аллей, Киаран замер вне досягаемости света факела и озадаченно поскрёб щетину на подбородке. В своём хитроумии Лейза зашла ещё дальше! Ей составляли компанию Хранитель королевской печати, Хранитель грамот, Главный казначей, он же Хранитель казны, и герцог Лагмер.

Хранитель печати шутил, что было ему несвойственно. Киаран несколько раз общался с ним лично, сановник производил впечатление угрюмого и замкнутого человека, а тут он прямо искрился шутками и растекался комплиментами. Лейза смеялась и, всплёскивая руками, кивала Лагмеру. Тот хмыкал в кулак.

Хранитель грамот вворачивал между шутками коллеги мудрёные словечки, чем вызывал новую вспышку веселья.

Главный казначей шлёпал ладонями себя по ляжкам, делая вид, что замёрз. Находясь в сильном волнении, он заикался – а рядом с Лейзой сложно сохранять спокойствие. Поэтому сановник не произносил ни слова.

Киаран понаблюдал за Хранителями, столь непохожими на себя, и вышел на свет.

– Лорд Айвиль! – воскликнула Лейза. – Прошу вас, присоединяйтесь к нам. Мы решили подышать перед сном свежим воздухом.

Её спутники натянули на лица привычные маски, обменялись с Киараном вежливыми фразами, вспомнили о незаконченных делах и оставили его наедине с Лейзой.

– Что натворила служанка? – спросил он, бегая взглядом по окнам башни и пытаясь определить, за каким из них находится комната его сына Гилана.

– Глупая женщина. Глупая! – Лейза подставила ладонь снежинкам. – Из-за неё я оказалась в неприятном положении. Она прибежала ко мне: «Идите, миледи! Идите! У неё на спине такое…»

Киаран усмехнулся:

– Крылья?

Крылья подошли бы молоденькой вдове ангельской внешности. Лишь бы этот ангел не оказался падшим.

– Мне следовало подождать немного и потом пойти, – продолжила Лейза, не оценив шутку Киарана. – Я пошла сразу. Думала, что случилось нечто ужасное. Думала, она ошпарилась кипятком. Или её спина в язвах.

– Так что с её спиной?

Лейза отряхнула ладони, подняла воротник мехового плаща:

– Тайны уходят в могилу?

– И никак иначе.

– Мэриты били эту девочку. Глупая служанка увидела следы побоев.

Киаран поджал губы. Судьба служанки, случайно узнавшей тайны будущей королевы, была предрешена. Судьба Янары – теперь под вопросом. Захочет ли Рэн жениться на вдове, которую истязал муж? И кто ему об этом скажет?

– Вы сообщите сыну?

– Нет! – наотрез отказалась Лейза.

– Хорошо. – Киаран потоптался, глядя себе под ноги. – Тогда я. Скажу, что до меня дошли слухи…

– Даже не вздумайте! Вы совершенно не знаете моего сына! Он тут же вызовет лорда Мэрита на поединок.

– М-да… И что же нам делать?

– Мне нужен лекарь, – проговорила Лейза.

– Сходите в Просвещённый монастырь. Там полно лекарей.

– Мне нужна целительница.

Бегая глазами по окнам, Киаран наигранно рассмеялся:

– Вы же знаете, что женщинам запрещено заниматься врачеванием. Обратитесь к настоятелю Просвещённого монастыря.

– Вы издеваетесь? – разозлилась Лейза. – Я не хочу, чтобы об унижении этой несчастной женщины говорили на каждом углу. Не хочу, чтобы осуждали выбор моего сына. Не хочу, чтобы над ними смеялись!

– Я не подумал, – пошёл на попятную Киаран.

– Вы обо всём подумали! – Лейза подтянула на руках перчатки. – Нужна целительница. Срочно! Молодая, исполнительная, чистоплотная. И главное, умеющая держать язык за зубами.

– Где же взять такую? Из деревень изгнали всех знахарок. Знаете, где они живут? В лесах. Вряд ли эти бабёнки чистоплотные. И как проверить их на болтливость? К тому же срочно. Я не волшебник.

Лейза подошла к Киарану вплотную, поправила брошь на его берете:

– Мне надо знать, здорова ли вдова. Вдруг Мэриты отбили ей печень или почки. Вдруг она повредилась головой. Королю нужны здоровые наследники. Понимаете?

– Конечно, – прошептал Киаран, впитывая кожей лица жаркое дыхание Лейзы.

– Мне понравилась помощница настоятельницы вашего монастыря.

Он выдавил улыбку:

– У меня нет монастыря.

– Хватит! – Лейза отступила на шаг. – Извините. Я вся на нервах… Я видела, как девушка поила старуху каким-то отваром, и решила, что она разбирается в болезнях.

– Она не целительница.

– Но кто-то же сделал отвар?

– Есть у меня одна на примете, – сдался Киаран.

– Ну вот! – обрадовалась Лейза.

– Под видом кого провести её в замок? У стражей возникнут вопросы. Не говорю уже о смотрительнице женских покоев.

– Всё просто! Янаре нужна камеристка.

– Вы меня не слушаете? Служанок отбирает смотрительница.

– Придумайте что-нибудь. Вы великий мыслитель, а не я. Не медлите, лорд Айвиль. Сейчас же пошлите за ней своего человека.

– Городские ворота закрыты.

Лейза скроила обиженную гримасу:

– Как же тяжело с вами разговаривать.

Киаран проводил её до Женской Башни. Дождался, когда за ней закроется парадная дверь, и, глядя в звёздное небо, шумно выдохнул. Он не сказал, что целительница – его внебрачная дочь Таян и ей всего девять лет. Теперь надо решить, кто приедет с девочкой: безжалостная убийца Игла или мастерица по ядам Миула? Кто больше подходит для роли комнатной служанки?

Вернувшись к Башне Молчания, где Киарану наряду с другими лордами выделили временные покои, он увидел под портиком герцога Лагмера.

– Вы что-то хотели, ваша светлость? – спросил Киаран, поднимаясь по лестнице.

– У вас найдётся пара свободных минут?

– Разве что пара.

– Так получилось, что нас связывает общая тайна. Хочу предупредить вас.

Киаран постучал носками сапог о ступени, сбивая комочки грязи:

– Слушаю, ваша светлость.

– Если вы начнёте поливать меня помоями, я скажу, что герцога Мэрита убил ваш человек.

– Если вы будете меня шантажировать, я скажу, что вы хотели нанять убийцу, но я вам отказал. Мои люди перевернут королевство и найдут человека, который признается, что выполнял ваше задание.

Лагмер недобро ухмыльнулся:

– Непохоже, что у меня есть выбор.

– Извините, ваша светлость. Устал, хочу спать.

– Тайны уходят в могилу?

– И никак иначе, – заверил Киаран и вошёл в здание.

~ 34 ~

Приезжая в столицу по различным делам, лорды и их сыновья обычно останавливались в Фамальском замке. Король зависел от вассалов сильнее, чем они от него, поэтому, как щедрый и благодарный хозяин, он предоставлял знатным гостям кров и место за столом. Дворяне могли провести при дворе и несколько дней, и несколько лет.

Фамальский замок, по сути, являлся единственным местом, где встречались владельцы неприступных цитаделей. Если пахарю или кузнецу хватало отцовского опыта, то дворяне должны иметь более широкий кругозор. При дворе они оттачивали изящные манеры, обретали светский лоск, заводили друзей и плели интриги, преследуя интересы своих домов.

Последние двадцать лет гостей привечала в замке не королевская чета, а семёрка великих лордов, которые воспользовались узколобием овдовевшей королевы Эльвы и узурпировали власть. Они давно решили, что после смерти правительницы на трон взойдёт один из них – сорокадвухлетний потомственный дворянин Атал; в своё время он сменил на посту главы Знатного Собрания своего престарелого отца. Вот такая получилась узурпаторская династия. Теперь заговорщикам оставалось только разобраться с претендентами на корону.

Чтобы беседа с герцогами Лагмером и Хилдом носила официальный и легитимный характер, семёрка лордов пригласила на встречу Хранителя грамот, Хранителя королевской печати, Главного казначея, Святейшего отца и нескольких столичных сановников.

Атал подготовил каверзные вопросы, намереваясь дискредитировать герцогов и выдвинуть свою кандидатуру. Продумал каждое слово, взгляд, жест, но ему так и не удалось убедить себя, что всё пройдёт без сучка и задоринки. Башня Молчания, где разместились сторонники двух противоборствующих сторон, походила на раскалённый котёл. Если сейчас объявить, что королём станет человек, в чьих венах нет ни капли королевской крови, – пар из котла вырвется наружу с шипением и чадом, против Атала выступят все, кто до этого враждовал. И всему виной Рэн Хилд! Никогда прежде в замке не собиралось столько людей с разными взглядами и предпочтениями. Приехали даже владельцы отдалённых феодов, которые уже забыли, когда последний раз посещали столицу.

Члены Знатного Собрания и приглашённые сановники явились в Престольную Башню чуть раньше назначенного времени. В гостином зале, где обычно трапезничали гости замка, слуги загодя разобрали столы: дощатые столешницы сложили штабелями, сбитые крест-накрест опоры свалили в кучу. Скамьи придвинули к стенам. Сняли с возвышения королевский стол, установили его в центре опустевшего помещения и притащили из других палат стулья.

Мужи расселись вокруг стола и, не зная, чем себя занять, принялись рассматривать на колоннах вымпелы знатных домов королевства, а их ни много ни мало почти четыре сотни. И все эти великие и малые лорды, впервые за долгие годы собранные вместе, ждут решения тех, кто, если уж быть предельно честным, не имел права решать. Невесёлые мысли витали в головах присутствующих.

В окна заглядывало скупое солнце. В каминах жарко горел огонь, пахло смолой и обугленными дровами. А гробовая тишина – наперекор чудной погоде и усилиям слуг – выстуживала в зале воздух.

Хранитель грамот нарушил молчание:

– У герцога Лагмера со дня на день родится первенец. Слышали, наверное?

Атал нахмурился. Он недавно беседовал с герцогом, тот ни словом не обмолвился, что его супруга на сносях.

– Кто вам сказал?

– Он сам. Мы виделись с ним вечером.

– Зачем?

– Да низачем. Леди Лейза пригласила нас на прогулку. Подышать воздухом.

Атал внутренне сжался. Коннетабль королевской гвардии не доложил ему, что Лейза с кем-то встречалась. Неужели и он перешёл на сторону Хилда?

– Если герцогу Лагмеру повезёт, – примкнул к разговору Главный казначей, – на свет появится ещё один претендент на корону. Лично я держал кулаки за Мэритов. Жаль, что их род прервался.

Святейший отец поёрзал на стуле. Серебряные кольца на чёрном одеянии возмущённо звякнули.

– Чем больше претендентов, тем меньше в стране порядка. После смерти короля Осула творится настоящий бедлам. А выжил бы хоть кто-то из его сыновей, о других претендентах никто бы не вспомнил.

– Наследник дарит королю спокойствие, а королевству – уверенность в завтрашнем дне, – отозвался Хранитель печати.

– Чем больше сыновей, тем лучше, – заметил кто-то из сановников. – Дети часто умирают. Сия чаша не минует и королевских отпрысков. Осул произвёл на свет четверых. И где они?

– Не согласен, – покачал головой Святейший отец. – Сыновья грызутся из-за наследства, что кобели из-за течной сучки. Смотреть тошно.

Хранитель грамот сморщил лоб:

– Где вы такое видели, Святейший? Наследником становится только старший сын. Уж я-то знаю.

– Вы редко приходите на церковный суд, господин…

– Янта, – напомнил Хранитель грамот.

– Господин Янта. Вы редко приходите, а зря. Иначе знали бы, на что способны младшие братья. И вот что я скажу. Достаточно произвести на свет одного сына, направить его на путь истинной веры, и Бог будет хранить отпрыска как зеницу ока.

– Надеюсь, герцог Хилд не станет затягивать с выбором супруги. Уверен, что его сыновья станут достойным продолжением отца.

– Господин Янта, – процедил Атал сквозь зубы, – вы говорите так, будто герцог Хилд уже король.

Хранитель грамот облокотился на стол и подпёр кулаком острый подбородок:

– Ваша неприязнь к нему удивляет, лорд Атал. Вы ведь с Хилдами чуть ли не родственники.

– Не говорите ерунду! Какие мы родственники?

– Ну как же? Вы были женаты на младшей сестре леди Лейзы. Как её звали? Флария?

– Всё-то вы знаете, – буркнул Атал. – И не лень вам было рыться в архиве. Или вы тоже дышали воздухом с Лейзой Хилд?

Главный казначей вновь вмешался в разговор:

– Нашумевшая история. Её все помнят. Вашей жене в ту пору едва исполнилось одиннадцать. Не знал, что вам нравятся маленькие девочки.

Атал вспыхнул:

– Нет! Мне не нравятся маленькие девочки! И что значит «маленькие»? Мне, как вы выражаетесь, в ту пору едва исполнилось пятнадцать. Для меня она была почти ровесницей, но никак не маленькой девочкой. Мой отец, можно сказать, пошёл навстречу герцогу Дирмуту. Тот находился при смерти, хотел определить дочерей и умереть со спокойной душой. Ну и что, что Фларии одиннадцать? Выгодные для великих домов браки заключают и в более раннем возрасте. Я поклялся не консумировать брак, пока Флария не окрепнет как женщина. Поступил, так сказать, благородно.

– А она взяла и умерла, – усмехнулся Главный казначей. – В тринадцать лет.

– От лихорадки, – уточнил Атал, еле сдерживая злость.

Пока он предавался мечтам и мысленно примерял корону, эта чертовка Лейза Хилд сплела под его носом тугую паутину заговора. Теперь каверзные вопросы к её сыну будут выглядеть как попытка отомстить ей за то, что вчера вечером она распустила язык.

– Флария умерла во время родов, – подал голос Хранитель грамот.

На спине Атала взмокла рубаха. Одержимый желанием испробовать девочку, он не сумел утихомирить плоть. Ему так понравилось, что он приходил в опочивальню малолетней супруги чуть ли не каждую ночь. Флария понесла, но в силу своего возраста не разбиралась в женских делах и молчала, пока у неё не начал расти живот. Пришлось навесить на двери её покоев замок, чтобы никто не зашёл и не увидел. Об этом знали только он, его ныне усопший отец и двое верных слуг. Кто же из них проболтался?

Атал гневно сверкнул глазами:

– Кто вам сказал такую чушь?

– Леди Лейза видела в гробу сестры мёртвого младенца.

– Леди Лейза лжёт! Мы никого не приглашали на похороны.

Хранитель грамот потёр подбородок:

– Гроб заказали из дуба?

– Нет. Из сосновых досок.

– Изнутри обили красным плюшем?

– Нет. Серым шёлком, – выдохнул с облегчением Атал. Никто его не предавал, иначе Хранитель грамот не ошибся бы в деталях.

А тот никак не успокаивался, всё сыпал и сыпал вопросами:

– Фларию одели в тёмно-зелёное платье и кружевной чепец?

– Нет. Серое платье, а на голове серая вуаль.

– Младенца замотали в пелёнку?

– Нет! – повысил голос Атал и чуть не сказал: «В покрывало», но вовремя спохватился. – Не было никаких младенцев. Флария умерла от лихорадки.

– Молитву над ней читал священник?

– Мой отец. – Атал принял расслабленную позу. – Лейза Хилд бессовестная лгунья. Боюсь даже представить, каким она воспитала сына.

Хранитель грамот умолк. Похоже, выдохся. Ему на помощь пришёл Главный казначей.

– Значит, вы утверждаете, что леди Лейза не присутствовала на похоронах сестры, – вымолвил он и хитро прищурился.

Атал посмотрел на одного Хранителя, на другого, не понимая, чего они добиваются. Ведь всем уже ясно, что Лейза гнусная интриганка, как и её сынок.

– Утверждаю. Не присутствовала. И похорон как таковых не было. Фларию положили в гроб, прочли над ней молитву и отнесли в склеп, потому что…

– Стояла невыносимая жара, – закончил фразу Главный казначей.

– Да, солнце жарило как никогда, – кивнул Атал и насторожился. – А вы откуда знаете?

Главный казначей посмотрел на него с сочувствием и отвернулся.

– Разрешите мне ответить, – проговорил Хранитель грамот. Вытащил из-за манжеты рукава сложенный лист с обтрёпанными краями. Расправил в местах сгибов. – Это прошение Лейза Хилд написала двадцать шесть лет назад. Ей не поверили, подумали, что она помешалась в уме от горя. Прошение валялось в королевской канцелярии, потом его сдали в архив.

И протянул документ соседу.

Мужи читали текст и, хмурясь, передавали лист дальше. Наконец бумага оказалась в руках Атала. Он пробежал глазами по строчкам: от кого, кому, дата. Опустил взгляд ниже и похолодел.

«…Везде кровь: на полу, на постели, на изголовье кровати. Флария лежала в гробу из неотёсанных сосновых досок, как простая крестьянка. Спасибо, что не уложили её на голые доски, а обили гроб изнутри серым дешёвым шёлком. И сама она во всём сером. Когда с её век убрали монеты, глаза открылись. С головы отвернули край серой вуали и накинули ей на лицо. Под левой рукой, поближе к сердцу, лежал младенец, замотанный в покрывало. Кощунство… Ведь стояла нестерпимая жара. Даже мёртвому ребёнку, даже в гробу – должно быть уютно. Свёкор моей сестры прочёл молитву и сказал: «Зря мы не позвали повитуху». Супруг Фларии ответил: «Зато никто не узнает, что я нарушил клятву». Свёкор сам накрыл гроб крышкой и сам забил гвозди».

Атал не мог сделать вдох. Перед внутренним взором стояло лицо девочки-подростка, в широко распахнутых глазах застыл укор.

– Как видите, слова леди Лейзы не расходятся с вашими, – вновь проговорил Хранитель грамот. – Выходит, вы нас обманули. Она приходила на похороны.

– Не было её. – Атал сжал кулак. – Не было!

И оцепенел, охваченный суеверным страхом. В его памяти опочивальня жены, залитая кровью, краснела как поле маков. Отец, набожный человек, разрезал покойнице живот и достал младенца: вера запрещала хоронить ребёнка в лоне матери. Младенец ещё дышал… Чтобы скрыть правду, Атал с отцом сами омыли тела, одели и уложили в наспех сколоченный гроб. А потом тащили его по винтовой лестнице, кляня каждый виток, жару, покойницу и плотника, не успевшего как следует обтесать доски. Этот кусочек жизни Атал проживал во снах сотни раз. Пятна крови как уродливые маки. В бадье красное озеро. Во рту привкус железа. В ушах стук молотка по крышке гроба. В ладонях занозы. Снова и снова, одно и то же. Но один сон отличался от других. В нём присутствовала юная Лейза. Она стояла за окном и наблюдала за происходящим в опочивальне. Она не могла там стоять! Окно находилось на высоте тридцати футов над землёй. Сон был настолько реальным, что, проснувшись, Атал выбежал из башни и уставился на стену без выступов и углублений, силясь сообразить, как Лейзе удалось на неё забраться.

– Почему не сожгли покойницу? – прозвучал чей-то голос.

– Потому что они хотели скрыть и лишение Фларии невинности, и рождение ребёнка, – ответил кто-то. – Согласно новой вере, девственниц не предают очищающему огню.

– Да уж… Невинная дева с младенцем…

– Лорд Атал! Вы позволите нам вскрыть могилу?

Он поднял голову:

– Что?

– Нам нужны доказательства, что вы не нарушили клятву, данную отцу вашей малолетней супруги, – произнёс лорд Кламас, один из членов Знатного Собрания. – Мы должны убедиться, что в могиле нет скелета младенца. Вы позволите нам вскрыть могилу?

Атал сложил бумагу и отдал её Хранителю грамот:

– Вы выбрали удачное время, господин Янта.

– Позволите вскрыть могилу или нет? – настаивал Кламас.

– Нет.

– Вы клятвопреступник, лорд Атал, – произнёс Кламас авторитетным тоном. – Мы отстраняем вас от участия в голосовании.

– Мне уйти?

– Как хотите.

Атал вяло усмехнулся: семёрка великих лордов стала шестёркой. Привстал, намереваясь удалиться. В этот миг из передней комнаты донеслись голоса. Распахнулись двери.

~ 35 ~

Герцоги Лагмер и Хилд одновременно вошли в зал. Лой сел на свободный стул. Рэн садиться не стал.

– Герцог Хилд, присаживайтесь, – проговорил Кламас, своевольно взяв на себя обязанности главы Знатного Собрания.

Рэн обвёл мужей взглядом. Первым поднялся Хранитель грамот, его примеру последовали остальные.

Лагмер, продолжая сидеть, поаплодировал:

– Наконец появился хоть кто-то, кто научит их хорошим манерам.

Рэн расположился за столом и жестом разрешил присутствующим занять свои места.

– Мы стоим на пороге важного события… – начал Кламас.

Лагмер пригладил курчавую бороду:

– Знаете, с кем я столкнулся возле конюшни?

Кламас выдавил вежливую улыбку:

– С кем, ваша светлость?

– С последним фаворитом королевы Эльвы.

– С этим белобрысым эсквайром?

– С ним, – кивнул Лагмер.

– Я думал, что он гниёт на поле Живых Мертвецов.

– К вашему сожалению, нет.

– К моему? – удивился Кламас. – Почему – к моему?

– Потому что королева Эльва любила предаваться воспоминаниям. В своих рассказах она отводила вам особое место.

– Не думаю, что сейчас подходящее время…

– Оказывается, вы принуждали её к соитию.

Мужи зашушукались.

Кламас сморщился с омерзением:

– Меня не возбуждают старухи. Господи! Да она мылась всего два раза в жизни: когда родилась и перед первой брачной ночью.

– Двадцать лет назад она была довольно привлекательной, – возразил Лагмер. – Вы надеялись, что она понесёт от вас…

– Двадцать лет назад ей было сорок девять!

– …вы на ней женитесь и станете королём.

– В таком возрасте невозможно понести!

– Балаганщина, ей-богу, – пробормотал Святейший отец и прикрыл глаза ладонью. Кольца на его одеянии звякнули брюзгливо.

Поруганный и униженный лорд Атал решил воспользоваться случаем и отыграться на коллеге. Еле скрывая злорадство, он всем телом повернулся к Кламасу:

– Это правда?!

– Кого вы слушаете?

– Меня! – произнёс Лагмер угрожающим тоном. – Не забывайтесь, лорд Кламас!

Тот встал и склонил голову:

– Простите, ваша светлость. Я имел в виду фаворита, а не вас.

– Подождите-подождите! – раскраснелся Атал. – Вы отвечали за порядок в Королевской крепости. Вы встречались с королевой и следили, чтобы она ни в чём не нуждалась.

– В чём вы меня обвиняете?! – вскричал Кламас. – В том, что я исполнял прихоти сумасбродной старухи? Никто из вас не хотел этим заниматься.

– Вы запугивали её и насиловали! – рявкнул Лагмер. – Я прикажу разыскать всех фаворитов и бывших слуг королевы и допросить их с пристрастием. Если это окажется правдой, вас ждёт виселица, лорд Кламас.

Тот сделался серым, как домотканое полотно:

– Не было ничего. Клянусь!

– Как так случилось, что завещание сгорело? – не успокаивался Лагмер.

Кламас провёл ладонью по лбу:

– Душеприказчик упал, ударился головой о жаровню. Жаровня опрокинулась.

– Кто отвечал за порядок в Королевской крепости и за безопасность её обитателей?

– Я не охранник! Я великий лорд! Я член Знатного Собрания!

Атал откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди:

– Как я понимаю, лорд Кламас тоже не участвует в голосовании.

– Не участвует, – друг за другом подтвердили собравшиеся.

Кламас сел и, выражая оскорблённым видом своё несогласие, уставился в окно.

– Ну а вы почему молчите, ваша светлость? – обратился Святейший отец к Рэну. – Наверняка припасли за пазухой ком грязи.

Рэн пробежался взглядом по присутствующим:

– По какому поводу мы собрались? Мне кто-нибудь напомнит?

Хранитель грамот поднял руку:

– Если никто не возражает, я исполню обязанности главы собрания. – Выдержав паузу, произнёс: – Герцог Лагмер, вам слово.

– Говорить особо нечего. Меня все знают. Скажу только, что скоро я стану отцом. Повитухи пророчат мальчика. – Лагмер достал из кармана лист бумаги и пустил его по кругу. – Здесь написано, сколько денег я отправил в казну, сколько отстроил церквей, в каких походах участвовал. Решать вам, кто станет королём: ваш соотечественник, который с честью исполняет свой долг перед короной, или человек, который забыл о родине.

Хранитель грамот подождал, когда лист, исписанный размашистым почерком, окажется в его руках, и обратился к Рэну:

– Слушаем вас, герцог Хилд.

– Я имею преимущественное право на трон. В Осуле не текла королевская кровь. Он был приёмным сыном короля и сводным братом моего деда, герцога Дирмута, законного и единственного наследника престола. Почему-то это не помешало Осулу надеть корону.

– Я знал вашего деда, – отозвался кто-то из сановников. – Больной человек. Он не сумел бы лично командовать войском и подавать своим воинам личный пример храбрости. Какой же из него король?

– Верно, верно, – закивали мужи. – Власть не ходит на хромых ногах.

Рэн помолчал, глядя на стол. Вскинул голову:

– О покойниках говорят либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Сейчас как раз тот случай… Осул опаивал моего деда.

– Кто вам такое сказал? – подал голос один из членов Знатного Собрания.

– Герцог Дирмут делился своими подозрениями с женой. Она и сама видела, как тают его силы. Видела, как рыцарь, который одержал в турнирах множество побед, наутро после семейных ужинов с трудом вставал с постели, не мог поднять меч и сесть на коня.

– Женщины вечно что-то придумывают.

– Мой дед сменил слуг, ни к чему не притрагивался за королевским столом, за что не раз выслушивал укоры отца. Он поделился с ним своими подозрениями, но тот ему не поверил. Герцог Дирмут продолжал терять силы. Перестал участвовать в турнирах, не упражнялся с оружием, не охотился. Он понял, что Осул отравил его неизвестным ядом замедленного действия.

– Больных людей часто посещают больные мысли, – вставил Святейший.

– Пиком его позора стали похороны короля. Герцог Дирмут упал с лошади.

– Когда ехал за носилками с телом отца, – кивнул Святейший. – В этот же день он отправился на лечение. Куда-то к морю. Герцог Дирмут, по сути, не вынес позора и сбежал. Поэтому королём стал его сводный брат Осул. Он не являлся носителем королевской крови, зато славился умом, силой и отвагой.

– Никуда мой дед не уезжал. Осул заточил его в подземелье собственной крепости, где продержал его несколько лет. К нему пускали только жену. Ей под страхом смерти запретили покидать крепостные стены, и все думали, что она уехала вместе с мужем.

Святейший покосился на Рэна с сомнением:

– Я читал хронику. Там ничего не говорится о подобном.

– Рукописи хрониста нашего дома пропали. Пока жил мой дед, жила правда. Он умер, и «правду» о нём сочинили в угоду королю Осулу.

– Охотно верю, – вымолвил кто-то из сановников.

– Благодарю вас, – кивнул Рэн и продолжил: – Своих дочерей мой дед впервые увидел, когда заболел чахоткой и его выпустили из каземата. Чахоткой заразилась его жена. Дочерей Лейзу и Фларию спешно выдали замуж и отдали им в приданое все земли и замки. Половина огромного состояния моей семьи перешла к вам, лорд Атал. Другая половина досталась моему отцу, а когда его несправедливо обвинили в подлоге документов, эту половину разбили на куски и растащили. Моя мать стала нищей. Более того, у неё хотели забрать меня. Поэтому мы были вынуждены жить на чужбине.

Рэн посмотрел на Лагмера:

– Вы исполняете свой долг перед короной – с честью. Мой род исполнил свой долг перед родиной – с лихвой.

– Касательно вашего деда… – несмело начал староста Фамаля. – То, что вы сказали, тяжело проверить, ваша светлость.

– А проверять ничего не надо, – пожал плечами Рэн. – Всем известно, что Осул, приёмный сын короля, не имел права садиться на трон. Он украл корону у законного наследника. Я хочу её вернуть.

Хранитель грамот постучал пальцами по столу:

– Приступаем к голосованию.

– Ещё один вопрос, господин Янта – проговорил староста Фамаля и обратился к Рэну: – Зачем ваш отец подделал завещание короля Осула? Я понимаю, вы были маленьким ребёнком и не знаете причину. Но у вас есть какие-то предположения?

– Есть. Двадцать лет назад все использовали чернила, сделанные из перемолотых ульев. Эти чернила имеют коричневый оттенок. И только король использовал чернила, сделанные из металла. Они блестят на солнце.

В зале повисла тишина.

Святейший отец с обескураженным видом почесал за ухом:

– Текст завещания блестит?

Рэн кивнул.

– У вас зоркий глаз, ваша светлость.

– Не у меня. У моей матери. Это она за несколько дней просмотрела сотни документов, написанных в то время.

Хранитель королевской печати помрачнел:

– Вы хотите сказать, что король Осул сам составил завещание, но изменил почерк, чтобы обвинили вашего отца?

– Всё, что я хотел, уже сказал.

Хранитель грамот похлопал ладонью по столу:

– Голосуем, господа!

Спустя некоторое время герцог Рэн Хилд вышел из Престольной Башни. В притихшей толпе сторонников и противников, собравшихся перед лестницей, нашёл взглядом Лейзу. Вытащил из чехла на поясе родовой кинжал и поцеловал рукоять, инкрустированную драгоценными камнями. Фамальский замок утонул в радостных криках.

~ 36 ~

В шандалах и люстрах горели все свечи. На возвышении, справа и слева от трона, стояли попарно Хранитель печати и Хранитель казны, Хранитель грамот и Святейший отец. Им предстояло вручить новоизбранному королю атрибуты верховной власти.

Рэн шёл через Тронный зал. За ним следовали два рыцаря в пурпурных накидках. Отныне и вплоть до смены правящей династии этот цвет является символом королевского дома Шамидана.

Распорядитель церемонии, по чьей инициативе проводилась репетиция торжества, следил, чтобы доблестные воины не наступали на тень короля и чтобы их собственные тени не падали ему на спину. Довольно сложная задача: огни многочисленных свечей озаряли три фигуры то спереди, то сзади, то сразу со всех сторон, тени двоились, троились, раскрывались веером, заставляя воинов соблюдать необходимую дистанцию.

Подойдя к помосту, рыцари повернулись к пустому залу лицом. Рэн посмотрел на штандарт своего рода, растянутый на стене. Занёс ногу, намереваясь встать на приступок… оступился и рухнул на колени. Хранители и Святейший отец вытаращили глаза. Падение короля – дурной знак!

Рэн мог упереться руками в пол и поцеловать каменную плиту. Так целуют горные лорды родную землю после возвращения издалека. Однако в некоторых королевствах подобный ритуал совершают монархи, отрекаясь от престола. Рэн мог сделать вид, что по собственной воле преклонил колена, желая вознести богу благодарственную молитву. Только он не верил в бога, как не верил в знаки и приметы – наверное, поэтому на ум ничего дельного не приходило.

Выручил распорядитель церемонии.

– Невезучие сапоги, – изрёк он, выпячивая подбородок и наматывая на палец клок бороды. – Завтра наденьте другие, а от этих избавьтесь.

– Они своё отслужили, – согласился Рэн.

Поднялся на ноги и взошёл на помост.

Со словами «укрываю короля Шамидана от бед и невзгод» Хранитель грамот накинул Рэну на плечи пурпурную мантию, расшитую золотом, но не успел защёлкнуть застёжку на вороте – тяжёлое бархатное облачение на шёлковой подкладке соскользнуло со спины Рэна на пол.

Усмотрев в этом очередной дурной знак, мужи помрачнели. Не дожидаясь, пока распорядитель церемонии придумает нелепое объяснение, Рэн сам надел мантию, щёлкнул застёжкой и сел на трон.

Святейший отец прочёл молитву на церковном языке и закончил её ослиным рёвом.

Рэн почувствовал, как лицо стянула нервная гримаса. Его учитель географии Тадеска, будучи сыном священника, получил образование в закрытом учебном заведении, где учились дети религиозных служителей. Вместо того чтобы посвятить себя служению богу, Тадеска отказался от сана духовного наставника и променял тихий монастырь на ветер странствий. Он-то и занёс путешественника в Дизарну. Тадеска рассказывал Рэну о религиях и верованиях разных народов. Зная церковный язык, он перевёл тексты самых странных духовных песнопений, которые завершались рёвом осла или криком петуха из уст священника. Тогда это казалось Рэну смешным, сейчас – оскорбительным.

– Можно заменить молитву? – спросил он.

– Чем вам не нравится эта молитва? – растерялся Святейший отец.

– Я не понимаю, как можно в такой торжественный момент восхвалять ослиный труд и восхищаться смирением, с каким животное сносит побои.

– Вы знаете церковный язык?

– Я знаю перевод молитвы про осла.

– Это одно из важнейших духовных песнопений, – объяснил Святейший отец. – Осёл – символ мудрости, терпеливости и скромности.

– Найдите другую молитву! – настаивал Рэн. – О мудрости, терпеливости и скромности, но без осла.

– В священных землях, откуда пришла к нам истинная вера…

– Коронация состоится завтра, – перебил Рэн. – Вопрос в том, будете ли вы на ней присутствовать? Раньше короля короновал представитель древнейшей фамилии королевства. Можно вернуть старую традицию. Думаю, лорды будут только рады.

– Я прочту другую молитву, – вымолвил Святейший отец и со словами «венчаю короля Шамидана на долгое царствие и связываю с Богом» возложил на голову Рэна широкий золотой обруч, усыпанный драгоценными камнями.

Хранитель печати протянул серебряный поднос с лежащим на нём золотым перстнем, оттиск которого скоро появится на королевских указах и предписаниях.

– Передаю королю Шамидана печать, придающую мудрым решениям законную силу, – подобно колоколу прозвучал его голос.

Рэн взял печать, и дворяне вновь нахмурились. Перстень соскальзывал с безымянного пальца и не налезал на средний. Распорядитель церемонии предложил вызвать золотых дел мастера и подогнать печать по размеру. Рэн отказался и надел перстень на указательный палец.

Со словами «вверяю королю Шамидана абсолютное право влиять на судьбы и события» Хранитель казны вручил ему длинное копьё с золотым наконечником и треугольный щит, окантованный золотом.

Держать символы кары и защиты сидя и при этом сохранять величественную осанку – оказалось непросто. Рэн придвинулся к краю сиденья и согнул в локтях руки, распределяя напряжение мышц по всему телу. В такой позе ему предстояло провести час или два, пока дворяне не пройдут мимо него чередой, целуя перстень и прикасаясь лбом к щиту и копью. В этом заключался ритуал принесения клятвы верности, после которого малые лорды, не имеющие сюзерена, и все великие лорды становились вассалами короля.

– Вам необходимо что-то сказать подданным, – напомнил Святейший отец. – Продумайте короткую, но ёмкую речь.

Хранители забрали у Рэна атрибуты верховной власти и, негромко переговариваясь, пошли через зал к выходу. Слуги опустили люстры, заменили оплывшие свечи новыми. Поднимать люстры не стали, и они висели на длинных цепях над самым полом.

Наконец Рэн остался один. В полумраке и тягучей тишине сердце стучало непозволительно громко. Мысли кружили как снег за окном.

В уплату за свою помощь Киаран Айвиль запросил должность коннетабля королевской гвардии, в чьи обязанности входит охрана Фамальского замка и его многочисленных обитателей. Рэн хотел усложнить ему задачу: сократить количество гвардейцев с двух тысяч до сотни, а оставшихся не у дел воинов отправить в королевские крепости, разбросанные по всей стране. Но передумал. Фамальский замок был огромным, без фортификационных линий обороны, отделённый от города только высокой каменной стеной. На территории уйма хозяйственных построек, павильонов и галерей. Двенадцать башен, у каждой – свой двор. В башнях – палат и коридоров великое множество. И везде должен стоять караул. И столица была огромной. В мировой истории известны случаи вероломства недовольных лордов. Они подговаривали или подкупали горожан, и те захватывали и более укреплённые крепости. Рэн надеялся, что сия чаша его минует, тем не менее он обязан предусмотреть всё.

Этим утром мать вдруг заявила, что лорд Айвиль достоин более весомой благодарности, и попросила дать ему другую должность. Обладая природной наблюдательностью, Рэн давно понял, что закалённым нервам Лейзы чужды мелкие чувства: если она привязывается к человеку, то всем сердцем, если ненавидит, то всем существом. Мать презирала тупое плотское влечение, сама мысль о порочной связи с женатым мужчиной вызывала у неё отвращение. А значит, лорд Айвиль нужен ей не как любовник, а как защитник, советник и друг. Рэна беспокоило другое: Киарана вряд ли устроит роль друга. Блеск в его глазах при виде Лейзы и жар в голосе выдавали в нём любвеобильного мужчину, не привыкшего к отказам.

От раздумий отвлекло появление Святейшего отца. Он шёл между опущенными люстрами, глядя себе под ноги. Капюшон на его голове вяло колыхался. Подол чёрного одеяния подметал пол. Серебряные кольца, соприкасаясь, сопровождали каждый шаг скорбным перестуком.

– Вы что-то потеряли, Святейший? – спросил Рэн.

Иерарх подошёл к помосту и встал на приступок коленями:

– Я вёл себя непозволительно дерзко. Простите, ваша светлость.

Его раболепная поза и раскаяние во взгляде навели Рэна на мысль, что сейчас самый удачный момент для разговора о женитьбе. Рэн открыл рот, но Святейший отец опередил его.

– Я хочу поговорить с вами о лорде Айвиле, – сказал он, поднимаясь в полный рост. – Вы совершенно его не знаете, а мы о нём наслышаны.

Рэн досадливо поморщился:

– Не люблю сплетни.

– Лорд Айвиль очень опасный и хитрый человек. Он никому не помогает по доброте душевной. У него нет души. Там, где должно быть сердце, у него зияет чёрная дыра. Вы сами не заметите, как окажетесь в его власти.

– Вы когда-нибудь прибегали к его услугам?

Святейший вскинул голову:

– Я?! Нет! Никогда! Набожный человек не братается с дьяволом.

Рэн облокотился на подлокотник трона и подпёр щёку кулаком:

– Я изо всех сил стараюсь делать вид, что верю в вашего бога. Но притворяться, что я верю в дьявола, – не буду.

Святейший сложил руки на груди и, засунув ладони в широкие рукава, превратился в ворона со сломанными крыльями.

– Сегодня нас ознакомили с прошением вашей матери. В нём указана одна очень странная и пугающая деталь, на которой почему-то никто не заострил внимания.

Рэн напрягся. Он ненавидел разговоры о матери с посторонними людьми.

– Что же вам показалось странным и пугающим?

– Свёкор её умершей сестры сказал: «Надо было позвать повитуху». На что супруг сестры ответил: «Зато никто не узнает, что я нарушил клятву». Никто! Как же «никто», если ваша мать там присутствовала? Значит, её там не было. В таком случае откуда она узнала о происходящем?

– В чём вы её обвиняете? – спросил Рэн, не меняя расслабленной позы, хотя каждая жила звенела от возмущения.

– Думаю, что ваша мать, убитая горем, обратилась к пособнице дьявола: ворожейке или провидице. Читать прошлое и заглядывать в будущее – большой грех.

– Моя мать описала свой сон. Она говорила об этом, когда подавала прошение установить истинную причину смерти её сестры. Над ней только посмеялись. Как оказалось сегодня, сон удивительно похож на реальность. Не бог ли показал ей эти ужасные картины, чтобы суд человеческий осудил и покарал виновного?

– Возможно, – уклончиво ответил Святейший. – К сожалению, доказать вину лорда Атала не представляется возможным. Церковь запрещает вскрывать могилы.

– Это вы сейчас придумали?

– Нет. Если вы хотите поквитаться с лордом Аталом, уличите его в другом преступлении.

Рэн изогнул бровь:

– Например?

– Не могу знать, ваша светлость. Я просто предположил: если человек с лёгкостью нарушает клятвы – ему ничего не стоит нарушить законы. – Святейший переступил с ноги на ногу. – Человеку тяжело жить без веры в Бога.

– Исходя из канонов вашей религии, человек слышит голоса бога и дьявола. Я слышу трёхголосье тела, разума и души. Тело эгоистично. Разум изворотлив. Душа – судья, защитница, покровительница, советчица… Она не имеет границ. Душа и есть мой бог. Разве это плохо?

– Не хочу, чтобы наша беседа закончилась спором, – сказал Святейший и потупил взгляд.

Рэн тихо побарабанил по подлокотнику трона. Ему придётся ломать себя, заботясь о людях с иным мерилом ценностей. Придётся ходить в храм и слушать рёв осла, поддерживать церковь в борьбе с еретиками и потворствовать распространению чуждой ему веры. За это ему должны заплатить!

– Я хочу жениться, Святейший отец.

Иерарх расплылся в улыбке:

– Похвальное желание. Только не забывайте, жена – это кот в мешке. Она раскрывает свой характер только после свадьбы.

– Моя избранница – вдова.

– Когда умер её муж?

– Почти два месяца назад.

Святейший переменился в лице. Ему однозначно доложили, что в замке находится вдова герцога Мэрита, и он, по всей видимости, надеялся, что король всего лишь проявил милосердие и взял нищую дворянку под своё покровительство.

– Вдове нельзя выходить замуж два года. В течение этого времени она должна скорбеть, плакать от горя и читать молитвы за упокой супруга.

Рэн усмехнулся:

– Вдовы нередко плачут от счастья.

– Женщины не понимают, что такое счастье. – Святейший вздёрнул подбородок и произнёс тоном, не терпящим возражений: – Подождите два года.

– Церковь запрещает браки между родственниками. Почему же она одобряет женитьбу королей на двоюродных сёстрах и вдовах старших братьев? Ваша вера считает прелюбодеяние великим грехом, однако смотрит сквозь пальцы на любовниц священников и мирится с развратом в монастырях. Она признаёт бастардов законнорождёнными…

– Мы боремся с этим и искореняем, – перебил Святейший.

Рэн выпрямил спину и проговорил, растягивая слова:

– Я могу вернуть не только старые традиции, Святейший отец, но и старую веру, которая обязывала вдов носить траур всего два месяца.

Иерарх посмотрел на него с печальной улыбкой:

– Нам лучше жить в мире, ваша светлость.

– Я предлагаю вам мир – вы от него отказываетесь.

– Я обдумаю условия вашего мира, – произнёс Святейший и пошёл между люстрами.

Когда утих звон серебряных колец, Рэн закинул руки за голову, потянулся и поймал себя на мысли, что после ухода иерарха зал, не освещённый ни свечами, ни солнцем, вдруг утратил мрачность и стал удивительно светлым, наполненным невесомой, воздушной тишиной.

~ 37 ~

Снег шёл не переставая уже несколько часов. День в самом разгаре, а казалось, что наступил вечер. Белокаменные башни слились со снежной пеленой, и замок словно растворился. Лишь размытые прямоугольники тёмных окон висели в пустоте.

Издалека доносились голоса глашатаев, ликующие крики и смех. Столица праздновала победу герцога Хилда, хотя обывателям было всё равно, кто победил. Их радовали погода и бочки с вином на каждом перекрёстке. Лёгкий морозец бодрил кровь и вытравливал из города запах нечистот, снег устилал изгаженные плевками и лошадиным навозом улицы, вино лилось в глотки за счёт казны.

В ожидании сына Киаран топтался возле оружейной, прячась от снега под навесом.

Следуя заведённым правилам, всякий входящий в ворота Фамальского замка сдавал оружие в хранилище. Только лордам разрешалось иметь при себе фамильный кинжал. Форма рукояти и клинка, монограмма и драгоценные камни ничего не говорили о положении и вкусе хозяина – ценная реликвия доставалась ему от основателя рода. Тут уж выбирать не приходилось.

Стилет носили немногие. Именно он стал причиной раздора между дворянами и королём Осулом. Небольшой кинжал с тонким и острым трёхгранным клинком называли протыкателем доспехов. Пройдя особую подготовку, стилетом можно проткнуть даже рыцарские латы в их сочленениях. Это не могло не обеспокоить королевских рыцарей: одно дело – получить удар стилетом в честном бою, и другое дело – погибнуть от удара, нанесённого исподтишка. Доблестных воинов заботила не своя жизнь, а безопасность государя. Кто защитит его, если заговорщикам удастся устранить телохранителей? Командир рыцарей обратился к королю, и тот запретил ношение кинжалов на территории Фамальского замка.

В знак протеста именитые дворяне прекратили приезжать на приёмы и турниры, неохотно предоставляли людей для участия в военных кампаниях правителя, игнорировали его решения. И король Осул сдался: отменил запрет. Правило, предписывающее сдавать в хранилище иное оружие – мечи, луки со стрелами, кастеты… – осталось нерушимым.

…Киаран прошёлся вдоль стены постройки, борясь с желанием войти внутрь и выяснить, всё ли с Гиланом в порядке. Излишняя отцовская забота досаждала Гилану, и Киаран старался не лишать его самостоятельности ни в Ночной крепости, ни здесь, в Фамальском замке.

Обычно сыновья дворян проходили закалку при дворе дальнего родственника или в школе-интернате Благого Рода – в народе это заведение называли королевским корпусом. Мальчиков отправляли туда в семилетнем возрасте. Домой возвращались образованные и выносливые юноши. Гилан же обретал навыки в логове Стаи, знания об окружающем мире перенимал от домашних учителей. Его закалка была суровой, но неполноценной. Ему не хватало полезного опыта: умения приноравливаться к чужой обстановке и незнакомым людям. Пребывание при дворе короля стало для него таким же испытанием, каким является для плохого пловца быстрая река с опасными порогами и водоворотами.

…Ожидание затянулось. Киаран заглянул в окно оружейной. Свет настенного факела очерчивал фигуры людей, стоящих в глубине помещения. Между длинными, узкими столами сновали гвардейцы, явно что-то разыскивая. Не ремень ли Гилана? Ремень необычный, с метательными ножами в специальных гнёздах.

Злясь на безответственных воинов, отвечающих за сохранность чужого оружия, Киаран подпрыгнул, стряхивая с себя снег. Сделал шаг к двери и замер на месте. Из хранилища вышел герцог Лагмер в сопровождении своих вассалов.

– Лорд Айвиль! – воскликнул он. – Неожиданная встреча! А я уж подумал, что ваш сын научился обходиться без няньки.

И, закинув плащ за плечи, под тихие смешки спутников стал завязывать на поясе перевязь с мечом.

На пороге хранилища появился Гилан. Обойдя весёлую компанию, приблизился к отцу.

– Почему так долго? – прошептал Киаран.

Застёгивая подбитую мехом куртку, сын покосился на герцога:

– Всё-то ему надо знать. Как мне живётся в Ночной крепости, есть ли у меня друзья. Расспрашивал, кто сделал мне ножи. Рассматривал каждый и проверял, правильно ли они заточены и отцентрованы.

– Метал, что ли? – опешил Киаран.

Гилан кивнул:

– В стену.

Будь Киаран в хранилище, герцог не позволил бы себе подобной вольности.

– Не хотите выпить с нами, лорд Айвиль? – крикнул Лагмер. – Отпразднуем вашу победу. Или вы празднуете только захват ничейных крепостей?

Его приятели издали утробные смешки, как девки на представлении нахального трубадура.

– Будь осторожен, – прошептал Киаран сыну.

– Всё сделаю как надо, – заверил Гилан, поднимая воротник куртки.

– Деньги взял?

– Взял.

– Повтори адрес.

– Не надо обращаться со мной как с ребёнком, – буркнул сын и побежал к воротам.

Проводив его взглядом, Киаран повернулся к Лагмеру, делающему вид, что возится с перевязью.

Ремень для ношения меча крепился не с помощью пряжки, а специальным узлом. Дёрнув конец ремня, воин мгновенно сбрасывал пустые ножны на землю – в ближнем бою они мешали хозяину. Завязывать такой узел учились до тех пор, пока пальцы не начинали двигаться сами по себе. Сейчас герцог тратил на перевязь непозволительно много времени, и это вызвало у Киарана подозрение. Несостоявшийся король наверняка вознамерился втянуть его в какое-то дерьмо.

– Мы хотим отобедать в Пастушьей таверне, – проговорил Лагмер. – Там подают вкуснейшие потроха и превосходный эль. Присоединяйтесь.

– Я не голоден.

– Чем же вас соблазнить? Может, пригожей девицей? Или слезами мака? Вы пробовали слёзы мака, лорд Айвиль?

– Не пробовал.

Слёзы мака дарили ни с чем не сравнимое чувство эйфории, облегчали боль и делали смерть лёгкой. Киарану давали несколько капель в детстве, когда из его бедра извлекали зазубренный нож.

– Вы многое потеряли, – хмыкнул Лагмер, оправляя полы плаща. – Решайтесь. Я плачу. За слёзы мака и за юную девственницу.

– Желаю хорошо повеселиться, – сказал Киаран и, поигрывая желваками на скулах, пошёл размашистой походкой по аллее. Его уже тошнило от притворства. Он устал изображать из себя беззубого пса.

Престольная Башня встретила Киарана привычной тишиной. Лестницы и коридоры привели к королевским палатам. Караульный, получивший приказ впускать лорда Айвиля в любое время, открыл перед ним дверь.

Рэн ходил вокруг стола, мелом расчерчивая столешницу на квадраты.

– За Бари Флосом послали?

Занятый своими мыслями, Киаран не сразу вспомнил, кто такой Бари Флос. Бари Флос… Бари Флос… Брат вдовы герцога Мэрита!

– Ещё вчера. Он прибудет в замок через неделю.

Рэн вскинул голову:

– Через неделю? Так долго?

– К сожалению, я не умею договариваться с погодой, – улыбнулся Киаран.

– Хорошо, что не умеете. Вам бы захотелось большего.

– Человеку свойственно желать большего.

Рэн упёрся руками в стол и уставился на расчерченное поле:

– Я знал одного человека. Он умел успокаивать ветер и вызывать дождь.

Киаран вздёрнул брови:

– Серьёзно?

Сердце гулко забилось. Не о даре ли матери он говорит? Если о ней – то сколько же скрытых способностей прячет в себе Лейза?

– Серьёзно, – кивнул Рэн, не сводя взгляда с квадратов. – Не знаю, как это у него получалось. Я был уверен, что это простое совпадение, а он смеялся и говорил: «Вот подожди, я вызову снег среди лета. Подожди! Мне осталось найти главное слово».

– Ну и как? Вызвал?

– Посреди лета с гор сошла снежная лавина. Под ней он и погиб. – Рэн посмотрел на Киарана исподлобья. – Не буди то, с чем не можешь справиться.

И написал в центральном квадрате: «Фамальский замок».

«Намёк понял», – подумал Киаран, а вслух спросил:

– Что вы делаете?

– Расписываю статьи расходов из казны. В записях Главного казначея чёрт ногу сломит. – Рэн потёр лоб. – Я не верю в чёрта, но эта фраза живёт в моей голове как дома. Там живёт много фраз, которые я не приемлю. Как думаете, они передались мне по наследству? – И вывел в пустом квадрате: «Королевская гвардия».

– Не знаю, – пожал плечами Киаран. – Вы запачкали лоб. И щёку.

Отложив мел, Рэн с демонстративным видом вытер ладони о куртку на груди:

– Вот такой я король, а меня хотят завтра одеть в шелка и бархат. Будто я шут какой-то. Я рыцарь! Я воин! А не шут!

Киаран – сначала разозлённый герцогом Лагмером, потом сбитый с толку рассказом о повелителе ветра и дождя – только сейчас заметил, что Рэн не в духе и с трудом держит себя в руках.

– Мне посоветовали надеть другие сапоги, – продолжил Рэн. – Если я надену другие сапоги, это будет означать, что я верю в приметы. Вот вы – верите в приметы?

– Если верить в приметы, пророчества и прочую ерунду, они обязательно сбудутся. На них лучше не обращать внимания. – Киаран взял мел и вписал в центр пустого квадрата: «Дозорные башни. 23». Именно столько вышек на границах королевства. – Что-то произошло на репетиции?

– Я растянулся перед троном, потерял мантию, еле нашёл палец для перстня-печати. – Рэн забрал мел и вывел в квадрате: «Крепости. 17». – Они сказали, что у меня сапоги невезучие. С ходу заменили одну примету другой!

Его злость на досадные ляпсусы при свидетелях и волнение перед коронацией были понятны Киарану. Желая поддержать Рэна, он рассмеялся:

– Ерунда какая. В этих сапогах вы преодолели Суровый перевал, взяли замок Мэрита, вошли в Фамальский замок. Я вижу вас на троне в латах и в этих сапогах. А на пир, если вы захотите, можете надеть шелка и бархат.

Рэн сделал глубокий вдох, с шумом выдохнул и написал в пустом квадрате: «Храм Души».

Киаран свёл брови на переносице:

– В Шамидане есть такой храм?

– Нет, но будет. – Рэн повернулся к Киарану и превратился в себя прежнего: спокойного и уверенного в своих силах. – Хочу, чтобы будущая королева присутствовала завтра на празднике своего короля.

– Вдовам нельзя посещать торжественные и увеселительные мероприятия.

– В Тронном зале много балконов и лож. Найдите укромное место, где никто её не увидит.

– Вдове придётся покинуть женские покои, пройти через два двора, под окнами, у всех на виду, и войти в эту башню. В замке почти четыре сотни дворян и три сотни рыцарей. Слуги, эсквайры. Придут священники и… – Умолкнув на полуслове, Киаран вперил взгляд в стену. После недолго молчания щёлкнул языком. – Кажется, я знаю, как это сделать.

– Вот и замечательно, – сказал Рэн и написал в пустом квадрате: «Суды».

– Суды?

– Людей будут судить мировые судьи, а не церковники и лорды.

– То есть крестьян, которые являются собственностью лорда, будет судить не их хозяин, а мировой судья?

– Да.

Киаран поскрёб щетину на подбородке. Сколько же желчи и яда выльется из уст дворян! Как бы с судами не получилось как с кинжалами.

В гостиную вошёл гвардеец:

– Леди Хилд покинула замок, ваше величество.

– Сообщите, когда она вернётся, – произнёс Рэн и отпустил воина.

Киаран посмотрел в окно:

– Не лучшее время для прогулок по городу. На улицах одна пьянь. И погода не балует.

– Она поехала в Королевскую крепость. Кстати, надо придумать ей название. Теперь у меня их семнадцать, и все королевские.

На самом деле Рэну принадлежало больше замков. Великий лорд Хилд и герцог Дирмут оставили своему единственному сыну и внуку огромное наследство. Правда, это наследство разделили и раздарили кому-то члены Знатного Собрания, и Рэну предстоит «пободаться» с новыми владельцами. Киаран подозревал, что «бодаться» придётся именно ему. А эти семнадцать крепостей, о которых говорил Рэн, являлись собственностью королевского дома и переходили от короля к королю, как трон, корона и прочие атрибуты верховной власти.

– В названиях можно отразить особенности ландшафта, – произнёс Рэн, постукивая мелом по столу. – Или какое-нибудь архитектурное отличие.

Киаран пропустил его слова мимо ушей:

– Почему же она ничего мне не сказала?

– Кто? – не понял Рэн.

– Леди Лейза. В крепость ведёт подземный туннель. По нему можно проехать на лошади.

– Моя мать не любит подземелья.

– До крепости по такой погоде два часа пути. Обратно ей придётся ехать в темноте. Скоро закроются городские ворота. Где ей ночевать? В поле? В таверне?

Рэн посмотрел с хитрецой во взгляде:

– Ну так идите. Проследите, чтобы она не заблудилась и стражники открыли перед ней ворота. – И снова склонился над столом.

~ 38 ~

Киаран выстоял очередь в хранилище оружия, забрал свой меч, запрыгнул на коня и в сопровождении Выродков с трудом выехал из города: на улицах царило настоящее столпотворение. Когда он догнал отряд гвардейцев, до Королевской крепости оставалось не более лиги.

Появление Киарана ничуть не удивило Лейзу. Она кивнула ему и ошпарила кобылу хлыстом. Киаран поскакал следом, испытывая странное чувство: смесь восторга и беспокойства. Снегопад, дорога только угадывается, а лошадь несёт галопом всадницу, похожую на зимний ветер. За спиной развевается плащ из белой шерсти, из-под берета из меха белой лисицы выбились белокурые волосы. И только кожаный костюм для верховой езды напоминал, что это не ветер, а женщина, рискующая свернуть шею – себе и лошади.

Перехватив из рук Лейзы поводья, Киаран осадил кобылу.

Соскочив с седла, Лейза рассмеялась:

– Как же мне этого не хватало!

Киаран зыркнул со злостью на её телохранителя – тот сделал вид, что ничего не заметил, – спешился и пошёл рядом с Лейзой, а она всё говорила и говорила, как соскучилась по свободе, как устала ждать и волноваться. Она отвыкла от Шамидана и от того образа жизни, который вела двадцать лет назад. Как не хватало ей подруг, с кем она коротала бы время. А с Янарой не хочет сближаться, потому что пока неизвестно, будет ли та королевой.

Вдруг прямо перед ними из пелены снега возник всадник.

– Стоять! – крикнул гвардеец и выехал вперёд. – Убрать руку с меча!

Солдат раскинул руки:

– Я ничего такого не делаю. Я еду себе и еду.

– Ты не знаешь, кто перед тобой стоит?

– Знаю. Лорд и леди.

– Тогда почему ты сидишь верхом? Почему смотришь на них сверху?

Воин слез с лошади. Одёрнув стёганый гамбезон, дважды поклонился:

– Простите, милорд. Простите, миледи. У меня задница примёрзла к седлу, вот и сидел.

– Куда держишь путь? – спросил Киаран, всматриваясь в обветренное лицо солдата.

– В Фамаль.

– На праздничные гулянья?

– Нет, милорд. К Святейшему отцу. Мне велели сообщить ему, чтобы он не ждал из Хлебной долины пожертвований к новому году. Обоз разграбили, сборщиков подаяний искромсали.

Лейза прижала руку к груди:

– Кто это сделал? Разбойники?

– Нет, миледи. Крестьяне. Обоз остановился на ночь в деревне. Сборщики, похоже, не знали, что там живут фанатики старой веры.

– Много людей погибло? – спросил Киаран.

– Полсотни сборщиков и пятеро детей хозяина холостяцкого угла. Когда началась эта катавасия, сборщики взяли их в заложники.

– Езжай, – разрешил Киаран солдату и подсадил Лейзу на лошадь.

Остаток пути они проделали в молчании.

Наконец сквозь снежную поволоку проступили очертания Королевской крепости. Ворота закрыты. На башне не успели установить флаг избранного этим утром короля. Пурпурный штандарт торчал из бойницы, оповещая о том, что новость сюда уже долетела.

Под слабеющим снегопадом Лейза и Киаран осторожно прошли по узкому мостику-трапу, перекинутому через ров. Миновали низкую калитку и ступили во двор замка. Ничего не объясняя кастеляну, Лейза потребовала показать ей опочивальню королевы Эльвы.

Обставленная старой мебелью комната находилась на верхнем этаже господской башни. Узкое окно почти не пропускало света. В спёртом воздухе до сих пор витал запах смерти. В полумраке чудилось движение теней.

Кастелян предложил принести факел или лампу. Лейза отказалась и велела кастеляну уйти. Обогнув кровать с выцветшим атласным балдахином, перевернула напольный шандал вверх основанием и вытащила из полой стойки свёрнутый в трубочку лист бумаги.

Отряд незамедлительно отправился в обратный путь.

На землю опускались ранние сумерки. Следы припорошило, но кони уверенно двигались рысью в нужном направлении. Оказавшись в роще, перешли на шаг, прядая ушами и недовольно фыркая, когда с крон деревьев падали с шелестом снежные шапки.

Киаран поглядывал на Лейзу. Чего она ждёт? Почему не проверяет находку? Вдруг это не то, что она искала, и придётся возвращаться. Словно прочтя его мысли, Лейза осадила лошадь, спешилась и побрела, утопая в сугробах, между молочными стволами берёз. Киаран приказал воинам оставаться на месте и, спрыгнув с коня, двинулся следом.

Она шла неровной походкой, как человек, поднявшийся с постели после продолжительной болезни. Подол плаща лизал снег, припорашивая углубления, оставленные её сапогами. Тихий снегопад укутывал ей плечи, покрывал берет белой вуалью. Лейза спотыкалась, и снежинки осыпались с одежды, как тополиный пух.

Киаран смотрел ей в спину и пытался понять, чей голос он слышит: тела, разума или души. Рэн быстро бы с ними разобрался, а для Киарана было всё внове: бурлящая в жилах кровь, что-то острое и нежное в сердце и беспомощность рассудка перед притяжением этой женщины.

Лейза уселась в сугроб и вытащила из манжеты рукава сложенный вчетверо листок. Сообразив, что она хочет прочесть стихотворение супруга одна, без свидетелей, Киаран остановился. Секунды складывались в минуты, а Лейза смотрела на лист, будто ожидая, когда его засыплет снегом. Затем легла навзничь, прижимая находку к груди.

Киаран потоптался на месте. Собравшись с духом, сел рядом с Лейзой, избегая смотреть ей в лицо. Она зубами стянула с руки перчатку и мазнула пальцами по глазам.

Он тихо спросил:

– Вы плачете?

– Снег, – так же тихо ответила Лейза.

– Воспоминания, – произнёс Киаран, впервые в жизни испытывая ревность. К кому? К человеку, умершему двадцать лет назад! С ним точно творится что-то странное.

– Лучше бы я этого не видела, – сказала Лейза и скомкала бумагу в кулаке.

– Что вы делаете?! – Киаран разжал её пальцы и забрал лист.

Бумага намокла, буквы смазались, но текст удалось прочитать.

 
Белую кость проверяя на прочность, Жизнь истязала упрямое тело. Тьмой окружённая, злобой и ложью, Изнемогала душа и слабела. Щедро омытая кровью пурпурной, Ввысь воспарила птицей свободной. И засверкали золотом крылья,
Мрак превращая в свет первородный.
 

– Обычное стихотворение. Чем оно вам не понравилось?

Лейза протяжно вздохнула:

– Человек, обречённый на смерть, зачастую обладает двойным зрением. Он видит прошлое и будущее одновременно.

– Думаете, это пророчество? – Киаран пробежал глазами по строчкам. – Ничего пророческого не вижу.

– Смысл предсказания познаётся только после того, как оно сбудется.

– Пророчества сбываются, если в них верить. Ваш сын не верит. И вы не верьте! – Сложив листок, Киаран спрятал его в карман и склонился над Лейзой. – Вы похожи на тающего снеговика.

Она прошептала:

– На снежную бабу.

– На снежную леди.

– Как скажете. – Лейза сомкнула веки.

Киаран вытер ладонью бисеринки-капли с её щёк:

– Ну вот… Так-то лучше. – И, не совладав с внезапным порывом, коснулся губами её губ. – Это сложно назвать поцелуем, но, если хотите, дайте мне пощёчину.

Лейза посмотрела на него тоскливо:

– Странно… Вы не обросли корой. С вашим родом занятий вы должны были стать железным деревом с корнями-цепями. Все ваши предки были прикованы к Ночному замку, а вы…

– Я рядом с вами, – прошептал Киаран и впился ей в губы.

Она упёрлась руками ему в грудь.

– Вам неприятно?

– В вас слишком много жара и слишком мало света, – проговорила Лейза и, выскользнув из-под Киарана, протянула руку. – Отдайте бумагу.

Спрятав листок за манжету рукава, встала и, отряхивая плащ, направилась к отряду. Сидя в сугробе, Киаран не сводил с неё глаз. В таких делах не бывает слишком много жара. Мало света… Какой ей нужен свет?

На подъезде к Фамалю Лейза придержала лошадь и повернулась к Киарану:

– Мы друзья или враги?

Ему не понравился холодный тон и требовательный взгляд. Желая направить беседу в шутливое русло, Киаран произнёс:

– Огласите весь список вариантов, миледи.

– Их только два. – Тон ничуть не потеплел, взгляд не сделался мягче.

Киаран стёр с лица игривое выражение:

– Друзья, леди Хилд.

– Это хорошо, – кивнула она и послала кобылу к закрытым городским воротам.

~ 39 ~

Двери открыла дородная женщина.

– Чего тебе, мальчик? – спросила она улыбаясь. Её голос утонул в смехе праздной толпы, заполонившей улицы города.

Гилан задохнулся от возмущения. Кто мальчик? Он?! К нему ещё никто так не обращался.

– Язык отморозил или дверью ошибся? – поинтересовалась женщина и перевела взгляд на мужика, поливающего сугроб струёй мочи. – А ну пошёл отсюдова! Пьянь трактирная! Совсем стыд потерял?

Гилан прокашлялся в кулак:

– Вы швея?

– Ну да, швея, – кивнула она. – Заходи, а то комнату выстудим.

Не дожидаясь, пока незваный гость переступит порог, схватила его за рукав, втянула в дом и закрыла дверь. Вмиг стало тихо.

Очередная наглость незнакомой тётки вызвала у Гилана желание достать нож и перерезать ей горло. Он затолкал ладонь под куртку и сжал в кулаке рукоять без гарды. Силясь успокоиться, пробежался взглядом по комнате. Мебель убогая, потолок низкий, в окнах пергамент, в воздухе запах горящего масла. На стенах углём нарисованы женские фигуры в нарядах.

– Мне велели забрать платье для вдовы.

– Тебя прислали из Фамальского замка? – уточнила швея.

– Оттуда.

– Чего ж Найла не пришла?

– Кто такая Найла?

Швея посмотрела с подозрением:

– Ты что ж, не знаешь, как зовут личную служанку вдовы?

– Не знаю. Зачем мне знать её имя?

– Может, ты и вдову не знаешь?

– Знаю. Леди Янара Мэрит.

– Это она прислала тебя за платьем? – допытывалась швея.

– Нет. В Женскую Башню мужчины не ходят. Меня попросил кастелян. А Найла, или как её там, не придёт. Служанкам запретили покидать замок. Не видите, что на улицах творится?

– Мне осталось пришить застёжки, – произнесла швея с сомнением в голосе. – Как платье будет готово, сама принесу.

– Коннетабль королевской гвардии приказал чужих в замок не впускать. Завтра коронация. Или вы не знаете, по какому случаю народ празднует?

Швея пожевала мясистые губы:

– Ладно. Приходи утром.

Гилан передёрнул плечами. Такое простое задание, а он не может с ним справиться. Вот же упёртая тётка!

– Мать короля пригласила вдову на ужин. И в чём пойдёт леди Янара? В платье монашки? Она не монашка!

Швея сдалась:

– Хорошо. Иди, погуляй чуток.

– Я здесь подожду, – сказал Гилан и сунул женщине в руку две медные монеты.

– Праня! – крикнула она. – Освободи лавку у жаровни! И принеси тряпку господину под сапоги. – Завязав на груди концы платка потуже, принялась раскладывать на столе чёрно-белое платье.

Гилан удивлённо хмыкнул. Ну и дела… За два медяка мальчик превратился в господина. Странный народец – эти горожане.

Наверху раздался грохот. То ли жильцы на втором этаже что-то уронили, то ли Праня расшибла лоб. Швея никак не отреагировала на шум. Значит, жильцы…

Из смежной комнаты выплыла круглолицая девушка. Сверкая лукавым прищуром, убрала со скамьи побитый молью кафтан, постелила на пол тряпку. Гилан снял берет и, расположившись у жаровни, уставился на тлеющие угли.

***

На столицу опускались сумерки. Кукловоды складывали на помостах декорации. Канатные плясуны сматывали канаты. Трактирные работники закатывали пустые бочки в склады. Из окон непотребных домов кричали шлюхи, зазывая клиентов. Праздная толпа растекалась ручьями по притонам и тавернам.

В жарко натопленной харчевне тускло горели грязные от нагара лампы. К ароматам еды примешивался запах подсыхающей одежды. На лестнице, ведущей к съёмным комнатам, шушукались продажные девки, ожидая, когда посетители набьют желудки и освободят руки. Мужики, вдоволь нахлебавшись дармового вина, с жадностью рвали зубами мясо, грызли кости, облизывали пальцы, блестящие от жира, и поглядывали на двух молоденьких девиц, приютившихся за столом в углу помещения. Одной на вид лет шестнадцать, вторая совсем юная. Обе темноволосые, темноглазые. По всей видимости, сёстры, уж очень много общего просматривалось в их внешности.

Подобные заведения порядочные горожанки посещали с мужьями или ухажёрами. Эти девушки явились без спутников. Чистые, опрятные, с милыми лицами, они не походили ни на шлюх, ни на крестьянок. Из-под подолов суконных платьев выглядывали сапоги для верховой езды, на вбитых в стену гвоздях висели шерстяные плащи.

Из-за соседнего стола поднялся мужик в рубахе из заморской крапивы – даже при слабом свете рубаха блестела как шёлк. Вещь дорогая и явно с кого-то снятая пузырилась на плечах и обтягивала торчащий живот. Расчёсывая пальцами бороду и отвечая колкостями на шутки приятелей, мужик направился к проёму, ведущему в кухню. Исчез из виду ненадолго. Вернулся, держа в руке глиняную чашку с леденцами. Сопровождаемый любопытными взглядами посетителей, пересёк зал и поставил чашку перед девушками.

– Откушай, милое дитя, – обратился он к младшей. – Это очень вкусно.

Девочка бросила конфету в рот и с хрустом раскусила.

Мужик скривился, как от зубной боли:

– Кто же так ест леденцы? Их сосать надо. Ты умеешь сосать?

– Я умею, – отозвалась с лестницы шлюха.

Её приятельницы по ремеслу затрещали как сороки:

– Я тоже умею… И я… И я…

Мужик оглянулся:

– Да цыть вы, шалавы! Не с вами разговариваю.

Не отвлекись он на продажных девок, то заметил бы, как девушка, которая постарше, вытащила из клапана на сапоге нож и, положив его на стол, накрыла руками.

– Попробуй ещё раз, – попросил мужик младшую.

Не сводя с него немигающего взгляда, девочка взяла леденец и снова раскусила.

– Ну что же ты делаешь? Никакого удовольствия: ни себе, ни леденцу, – сокрушался он. – Хочешь, научу тебя сосать? У меня есть огромный леденец.

– А тарелкой в лоб не хочешь? – откликнулась старшая.

Мужик вытаращил глаза:

– Чего?

Его приятели прыснули со смеху.

– Эй! Майса! – прозвучал резкий голос. – Оставь девчонок в покое.

Без лишних слов Майса схватил глиняную кружку и запустил в говорившего, но промазал. Кружка разбилась о стену вдребезги. Тогда Майса схватил табурет и замахнулся.

Посетители сорвались с мест. Шлюхи радостно заверещали.

– Раздвигай столы! – прозвучала чья-то команда.

По половицам заскрежетали ножки.

Девочка прошептала подруге:

– Миула, давай уйдём.

– Сиди! Гилан велел здесь ждать.

Из кухни выбежал хозяин харчевни:

– Что здесь происходит?

– Не вмешивайся, старик! – крикнул кто-то.

– Я сейчас стражников покличу! – пригрозил хозяин.

Майса вытащил из кармана горсть медяков и швырнул на пол:

– Это за разбитую посуду. – И обернулся, услышав ритмичный стук.

Прижимая к столешнице растопыренную ладонь, Миула втыкала нож в просветы между пальцами, постепенно ускоряя темп.

Обращаясь непонятно к кому, Майса воскликнул:

– Вы только гляньте, что она делает! Во даёт девка! – Забыв о предстоящей драке, поставил табурет и подсел к столу. – Где ты такому научилась?

– Там, где я живу, все умеют это делать, – ответила Миула, наращивая темп. Стук острия ножа о столешницу превратился в дробь.

К ним стали подтягиваться посетители харчевни и шлюхи.

– Где ты живёшь? – спросил Майса, не успевая следить за клинком.

– За Глухим лесом.

– Не знаю такого.

– Ты много чего не знаешь, – сказала Миула и воткнула нож в доску сбоку от своей руки. – Хочешь узнать, что такое настоящее удовольствие?

Майса оглянулся на приятелей. Те подзадорили его кивками.

– А кто ж не хочет? Хочу.

– Клади руку и растопырь пальцы.

Он посмотрел на Миулу с сомнением.

Она рассмеялась:

– Что? Струсил?

– Ничего я не струсил! – взъерошился Майса и прикрикнул на девочку: – Не грызи леденцы! Их сосать надо!

– Тогда клади руку, – сказала Миула и поднялась с табурета.

Майса вытер ладони о рубаху и прижал к столу растопыренную пятерню.

– Что вы говорите невинным девочкам? – спросила Миула и выдернула нож из столешницы.

– Кто это – вы?

– Вы, мужики, когда затаскиваете их в койку.

– Ничего не говорим, – нахмурился Майса.

Миула посмотрела на шлюх:

– Что они говорят?

– Да разное говорят. Расслабься. Не дёргайся. Не ори, – прозвучали голоса вразнобой.

Миула воткнула остриё клинка в просвет между большим и указательным пальцами Майсы:

– Ну что? Готов?

– Готов, – подтвердил он.

– Расслабься, – произнесла Миула и принялась гонять клинок между крепких пальцев, ускоряя темп.

Лоб Майсы покрылся испариной.

– Бляха муха! У меня мурашки аж в заднице!

– Смотри не усрись, – хохотнул кто-то.

– Не дёргайся! – гаркнула Миула.

– Она закрыла глаза! – вскричала шлюха. – Ядрёна вошь!..

– Да тихо ты! – шикнули на неё. – Сейчас промажет.

Майса метнул взгляд на Миулу, сомкнувшую веки, и уставился на нож в её кулаке. Он двигался с такой скоростью, что убрать руку со стола и при этом не лишиться пальцев не представлялось возможным. Оставалось надеяться, что девушка быстро выдохнется. Вопреки ожиданиям, время шло, а Миула не открывала глаз и не сбавляла темпа. Окоченевшую тишину в харчевне нарушал только дробный стук клинка.

Стиснув зубы, Майса тоненько заскулил. Скулёж перешёл в утробный вой. Достигнув пика напряжения, Майса заорал во всё горло, боясь пошевелиться и не зная, как всё это прекратить.

– Не ори! – рыкнула Миула и молниеносно приставила клинок к его горлу. – Не липни к маленьким девочкам.

Майса хватал ртом воздух и не мог оторвать ладонь от стола.

Кто-то притронулся к плечу Миулы. Знакомое прикосновение…

Она оглянулась на Гилана и погладила подругу по спине:

– Идём, Таян.

Мужики и шлюхи, обступив белого как мел Майсу, молча наблюдали, как девушки надевают плащи и идут с мальчиком-подростком к выходу из харчевни.

Вздрогнув от хлопка двери, Майса пробормотал:

– Едрить твою через коромысло…

~ 40 ~

– Это мне? – опешила Янара, принимая пухлый свёрток из рук миловидной девушки. – Вы ничего не перепутали?

Швея приходила к ней вчера, в полдень. Женщина сняла мерки и радостно сообщила, что в её мастерской лежит платье нужного размера. Муж заказчицы вдруг пошёл на поправку, и вдовье одеяние не пригодилось. Надо только кое-где ушить и кое-что переделать. Янара никак не ожидала получить платье уже на следующий день.

Девушка присела:

– Вам, миледи. – И толкнула локтем свою подругу (или младшую сестру?). Та не пошевелилась.

Янара невольно поёжилась под немигающим взглядом девочки. Отложив свёрток, достала из сундучка монетницу. В ней хранилась горстка медяков, полученных за работу в холостяцком доме.

– Швее уже заплатили, – сказала девушка.

– Кто бы сомневался, – пробубнила Янара под нос, выуживая из мешочка две монеты. – Завтра праздник. Купите себе сладостей.

– Меня от сладкого тошнит, – поморщилась девочка. Голос у неё не по-детски низкий и тягучий, как мёд.

Её старшая подруга взяла монетки, сжала в кулаке:

– Меня не тошнит. Спасибо. А вы примерьте платье. Вдруг надо что-то переделать.

Янара подхватила свёрток и направилась в опочивальню.

– Давайте я вам помогу, – предложила девушка.

Ничего не ответив, Янара переступила порог комнаты и закрыла за собой дверь.

В свёртке лежало обычное вдовье одеяние. Девственно-белый воротничок и такие же белоснежные манжеты были примётаны; при необходимости их можно легко спороть и постирать. К наряду прилагалась белая пелерина с капюшоном. Янара как-то поинтересовалась у монашек: почему накидка не чёрная? Ведь сердце вдовы наполнено беспросветной печалью, а белый – цвет чистоты, лёгкости и радости. Монашки произнесли заумные речи о божественности, духовности и самообладании. Янара ничего не поняла. Лишь потеряв мужа, она подумала, что цвет вдовьей пелерины как нельзя лучше гармонирует с состоянием её души: ей легко и радостно.

Надев платье, Янара попыталась расправить плечи. Посмотрела в вогнутое зеркало. Яркое, но искажённое отражение на оловянной поверхности не позволило понять, что с нарядом не так.

– Ну как? – донёсся из гостиной голос помощницы швеи.

– Тесное, – крикнула Янара. Провела ладонями по груди и рассмеялась.

– Тесное? – Девушка заглянула в опочивальню. – В каком месте?

– Никогда не носила таких платьев, – произнесла Янара, давясь смехом. – Надела задом наперёд. Я думала, застёжки должны быть спереди. Иначе как их застегнуть?

– Застёгивают служанки. У вас есть личная служанка?

– Мои верные служанки остались в крепости моего покойного мужа. Правда, от них не было никакого толку.

– Что же это за служанки такие?

– Две старушки-близняшки. Они жили в моих покоях, и каждое утро я помогала им одеваться. Умывала их, причёсывала, а они возмущались. Мол, зачем нам прихорашиваться? Замуж поздно, к Богу рано.

Девушка улыбнулась и, скинув плащ на пол, подошла к Янаре:

– Давайте я помогу, миледи.

Янара позволила стянуть с себя платье, поправила нижнюю рубаху и снова затолкала руки в рукава.

– Я Миула, – представилась девушка. – Мою приятельницу зовут Таян.

– Я думала, вы сёстры.

– Сёстры по несчастью. Мой отец погиб, сражаясь за лорда, а мать умерла от лихорадки. Родители Таян утонули.

– Прискорбно, – вздохнула Янара и просунула голову в ворот платья.

– Эти истории сочинила Таян. На самом деле мы не видели своих родителей и не знаем, кто они. Не хочется думать, что наши матери шлюхи.

– И не надо так думать! Ваши родители были хорошими людьми. Просто с ними приключилась какая-то беда.

– Наверное… Повернитесь, пожалуйста. Я застегну платье.

Янара нехотя встала к Миуле спиной. Рубаха на лямках не закрывала шрамы на плечах.

– Нас подобрал один человек, – звучал тихий голос. – Сначала меня. Потом Таян. Принёс к себе домой. Выкормил, вырастил.

– Мир не без добрых людей.

– Потом у него родились свои дети: мальчик и две девочки. Мы почувствовали себя лишними и ушли. – Миула одёрнула подол вдовьего платья, поправила воротничок и манжеты. – Вот и всё. Теперь нормально?

– Вроде бы. – Янара повела плечами. – Кусается.

– До первой стирки. – Миула посмотрела на неё с мольбой. – Возьмите нас к себе.

– Куда?

– Служанками.

– А как же швея?

– Мы целыми днями сидим в маленькой комнате. Нам не нравится шить. Мы привыкли ухаживать, заботиться. С нами не скучно. Мы умеем хранить тайны и не знаем страха.

– Совсем-совсем? – усмехнулась Янара, окидывая девушку недоверчивым взглядом.

Невысокая, худенькая. Длинная шея, милое лицо, обрамлённое тёмно-каштановыми волосами. Нежный цветочек. Но глаза… В них сквозило что-то звериное.

– У нас острые зубы, – произнесла Миула. – Мы за вас горло перегрызём.

Такого ещё никто не говорил Янаре. Она взяла пелерину, помяла ткань в руке:

– Сомневаюсь, что мне разрешат взять девушек с улицы.

– Вы только скажите, к кому обратиться. Мы сами к нему сходим.

– К кастеляну замка. Или к смотрительнице женских покоев. Я сама точно не знаю. – Янара присела на кровать. – Таян ещё маленькая. Её вряд ли возьмут.

– Скажите только, что вы согласны. – Миула соединила перед собой ладони. – Пожалуйста! Я всегда мечтала прислуживать благородной даме, носить наряд служанки и смешной чепец. У меня руки чешутся сделать что-то по-настоящему полезное. Мы будем смеяться вместе с вами и грустить будем тоже с вами. Обещаю не мозолить вам глаза. Что же ещё пообещать?.. Мы расшибёмся в лепёшку и сделаем всё, что вы пожелаете!

После недолгих раздумий Янара кивнула:

– Я согласна.

Красть у неё нечего, а единственную тайну девушка уже узнала.

Миула раскраснелась, принялась обмахивать лицо руками:

– Боже… Вы не представляете, как я рада. – Упала на колени и поцеловала подол вдовьего платья. – Спасибо!

Смутившись, Янара взяла её за плечи:

– Сейчас же встань! И больше так не делай.

Миула вскочила на ноги. Подбежав к двери, сгребла с пола плащ:

– Я к кастеляну или к этой… как её… смотрительнице. – Переступив порог, оглянулась. – Не ложитесь спать! Мы приготовим ванну и поможем вам раздеться.

Когда в гостиной затихли голоса, Янара отложила пелерину и подошла к окну. Снегопад прекратился. Небо тёмное, но во дворе светло от снега. В Престольной Башне светятся окна. Прислуга наводит лоск перед коронацией. За каким-то окном покои короля. Вспоминает ли он о вдове, сдавшей ему замок? Вряд ли… Зачем она здесь?

***

Рэн пробежал глазами по полуразмытым строчкам:

– Странное прошение о помиловании. Не находишь?

Поворошив в камине угли, Лейза приставила кочергу к стене и протянула руки к огню.

Рэн положил лист на стол и откинулся на спинку кресла:

– Почему ты раньше о нём не говорила?

– Потому что прежде я его не видела. И не слышала, как его зачитывали. Мне не разрешили прийти на суд. Ты же это знаешь.

Рэн считал, что благодаря рассказам матери знает всё о событиях двадцатилетней давности. Отца заточили в темницу, Лейзе под страхом смерти запретили покидать замок. Потом судебный исполнитель принёс ей постановление королевского суда: великого лорда графа Лавери Хилда четвертовать, пятилетнего Рэна Хилда отправить на воспитание к назначенному судьями опекуну, леди Лейзу Хилд изгнать из королевства. Рэна увезли из отчего дома тем же вечером. Мать должна была уехать после казни.

Странно, конечно. Король умер, а королевский суд состоялся. Быстро же семёрка лордов учредила Знатное Собрание и взяла в оборот королеву Эльву.

Росчерк пера судьи перевернул жизнь Лейзы с ног на голову. Хранительница титула и носительница королевской крови в один миг лишилась семьи, чести и огромного состояния. Другая женщина опустила бы руки, но только не Лейза. Она похоронила мужа, внезапно умершего в каземате, выкрала сына, нашла пристанище в Дизарне при дворе могущественного лорда. Наладила переписку с теми, кто не верил в виновность её супруга. Заручилась поддержкой хозяина Выродков и привела сына к трону.

Рэн знал эту историю с самого начала и стал свидетелем окончания трудного этапа жизни его семьи. А теперь смотрел на мать и слушал голос разума, который упорно твердил: «От тебя скрыли главное».

– Кто тебе рассказал о прошении?

– Судебный исполнитель. Судьи решили, что Лавери помешался рассудком: написал не прошение, а стишок. Стишок… – Лейза скривилась. – Козопасы…

Рэн кивком указал на бумагу:

– Белой костью отец назвал себя.

– Думаю, да.

– Пурпурный – цвет нашего дома. Непонятно, почему кровь. Наверное, он имел в виду свою казнь, на ней пролилась бы кровь рода.

– Наверное, – пожала плечами Лейза.

– Золотые крылья… Не знаю, как связать их с нашим гербом. Лебеди-то белые.

– Может, это верность и честь? Наш девиз?

– Верность и честь… Два крыла. – Рэн побарабанил пальцами по подлокотникам кресла. – Почему отца судило Знатное Собрание? Великих лордов судит только король.

– Король Осул умер.

– Надо было дождаться избрания короля! Новоизбранный король не начинает правление с казни. Он бы помиловал отца. Кто доверил его судьбу козопасам?

– Твой отец.

– Отец? – опешил Рэн.

Лейза села в кресло напротив него:

– Лавери находился в темнице. Меня стерегли как узницу. Я не понимала, что происходит, и была напугана. Королева Эльва приехала ко мне и сообщила, в чём обвинили твоего отца. Я, как и ты, возмутилась: «Великого лорда судит только король!» Она посмотрела на меня с сочувствием и сказала: «Репутация вашего дома подмочена. Вы не обладаете достаточной силой и поддержкой. Ваш сын не взойдёт на престол. Королём изберут Лагмера или Мэрита…»

Рэн стиснул подлокотники кресла:

– Зато отец остался бы жив!

Лейза жестом попросила его помолчать и продолжила:

– И Лагмеру, и Мэриту на тот момент исполнилось девять. Ты же понимаешь, что это значит? Королю назначили бы регента. Королева сказала: «Судить вашего мужа будет беспощадный регент, а не малолетний король. Либо…» – Лейза умолкла и пристально посмотрела на Рэна.

– Либо суд отложат до совершеннолетия короля, – закончил он фразу и прижал ладони к вискам. – Отец провёл бы в Башне Изменников много лет, а в итоге его всё равно казнили бы. Лагмеру и Мэриту чуждо милосердие.

– Перед тем как приехать ко мне, королева Эльва побывала в темнице. Лавери догадывался, какое будущее его ожидает. Он попросил Эльву сохранить корону для тебя и сказал, как это сделать.

Мать говорила ровным голосом, словно это произошло не с ней, а с кем-то другим. Её спокойствие задевало Рэна. Ведь речь шла о человеке, с которым она прожила семь лет. Неужели отец не заслужил хотя бы крупицы её сожаления, что его нет рядом?

– Я не знаю деталей, – продолжила Лейза. – Королева Эльва меня в них не посвящала. Одно я знаю точно: благодаря ей в королевстве двадцать лет не было короля.

Рэн потёр лицо. Услышанное не укладывалось в голове.

– Я считал её недалёкой и безвольной женщиной. А она – хитроумный паук. Под носом у всех сплести такую паутину! Почему она благоволила нам?

– Осул украл у твоего деда не только корону, но и возлюбленную.

– Эльва и мой дед любили друг друга?!

– Они были даже помолвлены.

Не справившись с волнением, Рэн вскочил и принялся ходить из угла в угол:

– Почему я раньше этого не знал?

– Потому что раньше ты задавал другие вопросы.

– Ты больше не виделась с моим отцом?

– Виделась. Накануне казни. В его последнюю ночь. Начальник темницы спросил, есть ли у него последнее желание. Лавери сказал: «Хочу женщину». Я пришла к нему под видом шлюхи.

Рэн налил себе вина. Пригубил кубок:

– Он хотел увидеть тебя?

Лейза улыбнулась:

– Да. Он не мог сказать прямо. Нас бы ограничили во времени. Подслушивали бы и подглядывали.

– Тебе опять посодействовала королева Эльва.

– А кто же ещё?

Допив вино, Рэн отставил бокал:

– О чём вы с ним говорили?

– Ни о чём.

– Мама!

– Мы занимались любовью.

– Всю ночь?

– Всю ночь.

Рэн подошёл к Лейзе и присел перед ней на корточки:

– Мама…

– О чём говорить с человеком, которого видишь последний раз в жизни? Просить прощения за то, что уже не важно? Мы наслаждались каждой минутой, отведённой нам в этом загаженном, заплёванном, прогнившем и прокисшем мире. Мы знали, что наше прошлое, будущее и настоящее оборвётся на рассвете, и остановили время.

– Ты любила моего отца.

– Я поняла это слишком поздно.

Рэн сжал руки матери:

– Ты его отравила?

– Нет. Нет! Я ушла, когда он спал.

– Хочешь сказать, что над ним сжалился кто-то другой?

– Он спал, – повторила Лейза.

Рэн провёл пальцами по её щеке:

– Он умер в тишине пьяным от счастья, а не под рёв оголтелой толпы на залитом кровью эшафоте. Спасибо тебе за это. – Поцеловал Лейзу в лоб и вернулся в кресло.

На стенах замерли тени. В камине потрескивали дрова. В окна таращилась луна. Женская Башня, стоящая неподалёку от королевской резиденции, тянулась к небу грязно-белой свечой. Завтра… Он увидит Янару завтра.

В двери постучали.

– К вам Святейший отец, – доложил караульный.

Рэн и Лейза переглянулись. Визит иерарха ночью ничего хорошего не сулил.

Войдя в гостиную, Святейший дважды поклонился и, сложив перед собой руки, спрятал ладони в рукава. Золотистые отблески свечей на серебряных кольцах расцветили его одеяние. И только капюшон, прикрывающий седую голову, оставался скорбно-чёрным.

– Вам тоже не спится? – спросил Рэн.

– Не спится, милорд… Не знаю, как вам сказать.

– Говорите как есть.

– Народные гулянья по случаю вашей коронации отменяются.

– Почему?

– Утром во всех молитвенных домах святые отцы проведут панихиду. Потом траурный ход пройдёт по улицам города. Это затянется до вечера.

Лицо Лейзы потемнело.

– Кто умер?

– Две сотни паломников. Они направлялись в Фамаль. Кстати, они шли по королевскому домену, по вашим землям, милорд. Ваши крестьяне убили их за то, что они жили по божьим законам.

Рэн прижал палец к вздувшейся на лбу жиле.

– Вы не волнуйтесь, – поспешил успокоить Святейший отец. – Коронация состоится, не будет только праздника.

– В стране объявляют траур, когда умирает король, – заметила Лейза.

– Мы не объявляем траур. Мы будем оплакивать набожных людей.

Рэн сжал-разжал кулак, борясь с желанием отдать сынам Стаи приказ загнать всех церковников в храм Веры и заколотить двери.

– Перенесём коронацию. Не хочу надевать корону под похоронные песнопения.

– Мы дольше ждали, – согласилась Лейза. – Подождём ещё пару дней.

Святейший вновь отвесил поклон:

– Как вам будет угодно, ваша милость. – Попятился к двери и вдруг замер на месте. – Если бы Бог вложил мне в руки не молитвенник, а меч, я бы наказал убийц. К сожалению, священнослужителям нельзя прикасаться к оружию.

Уловив в словах иерарха скрытый смысл, Рэн решил не поддаваться на провокации и кивнул матери:

– Надо предупредить поваров, что пир переносится.

Сообразив, что намёками он ничего не добьётся, Святейший проговорил елейным голосом:

– Если бы кто-то пообещал покарать виновных, мы бы поплакали завтра тихонько, за закрытыми дверями. Пусть люди радуются и веселятся, о нашем горе они узнают потом.

– Им в любом случае будет весело, – вымолвил Рэн. – Не каждый день проводится траурный ход.

Святейший вытащил ладони из рукавов и произнёс холодным тоном:

– Мы одобрим ваш брак с вдовой.

– Я сообщу вам о своём решении.

Когда иерарх покинул гостиную, Рэн придал лицу недовольное выражение, хотя внутри всё пело и плясало, и повернулся к Лейзе:

– Чувствую себя канатным плясуном.

– Ряса не исправит лжеца. Я всегда это знала. Убили не паломников, а сборщиков подаяний. И не две сотни, а пять десятков. Мы с лордом Айвилем разговаривали с гонцом. И если честно, я понимаю крестьян. Подушный налог они платят раз в год, а пожертвования на храм у них выклянчивают чуть ли не каждый месяц. Тут любой озвереет.

Еле сдерживая улыбку, Рэн заложил руки за голову и потянулся:

– Вот и разрешился вопрос с женитьбой.

– Если ты уступишь ему сейчас, тебе придётся всё время идти на уступки, – предупредила Лейза.

– Виновных действительно надо наказать. Ты видела, сколько безлюдных деревень и брошенных полей? На дорогах хозяйничают разбойники. Лорды хоть как-то следят в своих феодах за порядком, а на королевских землях царит произвол. С этим надо что-то делать.

– Смотри, чтобы наведение порядков не превратилось в насаждение новой веры.

Бросив взгляд на темнеющую за окном Женскую Башню, Рэн приказал караульному догнать и вернуть Святейшего отца.

~ 41 ~

Послышался скрежет ключа в замке. Скрипнула дверь.

– Это они, – прошептал Киаран, поправляя перекинутую через руку белую рясу.

– Надеюсь, – откликнулся сэр Ардий и поднял факел над головой. Это не помогло: в свете пламени просматривался только низ винтовой лестницы.

– Это они! – повторил Киаран. – Служанки сюда не суются. Хранитель подземелья запугал их рассказами о призраках.

По стенам в солевых разводах запрыгали блики огня масляной лампы. Кристаллики соли засверкали самоцветами. Под подошвами захрустела каменная крошка. Шаги неуверенные, неровные. При строительстве замков каменщики зачастую делали лестницы со ступенями разной высоты и ширины. Домочадцы и защитники крепости знали каждую ступеньку, а захватчики в пылу битвы не смотрели под ноги, спотыкались и падали, создавая помеху своим же товарищам по оружию.

– Осторожно, миледи, – послышался голос Миулы.

– Они, – выдохнул Киаран и мысленно проделал обратный путь.

Его и сэра Ардия сюда привёл младший сын Хранителя подземелья, но ждать девушек не стал, опасаясь, что отец хватится его и вместе со старшими сыновьями пойдёт обыскивать подземный лабиринт. Киарану предстояло самому провести людей от одной башни до другой.

– Здесь холодно, – пробубнила Таян. – Миледи, возьмите мой платок.

– Мне жарко от страха. Боюсь упасть и сломать шею.

Киаран сморщил лоб. Вроде бы Янара… При сдаче Мэритского замка она волновалась: не говорила, а сипела. Сейчас её голос звучал как мелодия. Страх в нём совершенно не чувствовался.

– Коленки ссадите, это да, – откликнулась Миула. – А чтобы сломать шею, надо перелететь через меня. Вы умеете летать?

Янара рассмеялась:

– Не умею.

Наконец девушки спустились.

Киаран шагнул им навстречу и склонил голову:

– Разрешите представиться, миледи. Я лорд Айвиль. – Указал на своего спутника. – А это сэр Ардий, командир королевских рыцарей.

Придерживая юбки, Янара присела:

– Я вас помню, лорд Айвиль. – Перевела взгляд на лицо рыцаря, покрытое тёмными пятнами от ожога. Ни бровей, ни ресниц. – Я рада, что вы живы, сэр Ардий.

Он удивлённо приподнял надбровные дуги.

– Вы разговаривали с моим отцом, рыцарем Флосом, – поторопилась объяснить Янара. – Или я ошиблась?

– Не ошиблись, миледи, – поклонился Ардий.

Киаран снял с руки одеяние из плотной шерстяной ткани:

– Наденьте это, миледи.

– Так нельзя, – попятилась Янара. – Такие рясы носят Чистильщики душ.

– Вы хотите побывать на коронации?

– Хочу! Очень хочу!

– Иного способа провести вас в Тронный зал я не вижу. Решайте, миледи. Либо вы надеваете рясу и идёте со мной, либо служанки отведут вас в ваши палаты.

Янара с растерянным видом смотрела на рясу. Киаран терпеливо ждал.

Чистильщики душ, они же белые монахи, являлись членами древнего ордена. Их не коснулась метла новой веры, и тому имелась причина. Вступая в орден, монахи принимали обет пожизненного молчания и общались друг с другом только им понятными знаками. Молча странствовали по королевству и молча выслушивали предсмертные исповеди. Снимали с души умирающего самый страшный грех и добавляли звено в железную цепь на своей шее. Святейший отец, как светоч Единой веры, не видел в белых монахах угрозу. Во-первых, молчуны не способны устроить бунт среди верующих. А во-вторых, при их виде людей охватывал суеверный страх.

Киаран намеренно выбрал для Янары такое одеяние. Если она появится в Престольной Башне под видом белого монаха, к ней никто не подойдёт и с ней никто не заговорит. Ну а встреча с настоящим Чистильщиком душ маловероятна.

После недолгих раздумий она кивнула:

– Хорошо.

Сняла вдовью пелерину, отдала её Таян. С помощью Миулы надела рясу поверх платья, подпоясалась верёвкой, накинула на голову широкий капюшон. Киаран повесил ей на шею короткую цепь и велел служанкам ждать госпожу здесь, возле лестницы. Девушки поставили лампу на землю и сели плечом к плечу на ступени.

Янара и её спутники шли по мрачному подземелью, провожая взглядами ответвления туннеля. Чудилось, что оттуда за ними кто-то наблюдает. Под высоким сводом еле заметно покачивались чёрные грозди. Было сложно понять: это летучие мыши или почерневшая от времени паутина, или обманчивая игра пламени факела и дыма.

Сначала лорд, рыцарь и вдова старались производить как можно меньше шума. Потом стали шаркать подошвами, желая избавиться от гудящей в ушах тишины. Свернув в одно из ответвлений, поднялись по узкой винтовой лестнице и оказались в помещении, заставленном бочками и ящиками. Миновав ещё две кладовые, где хранилась хозяйственная утварь, они вновь взошли по ступеням и очутились в заброшенном коридоре. Везде обломки стрел и копий, глиняные черепки, битый камень. Слева глухая стена – тупик. Справа окованная железом дверь.

– У вас хорошая память, лорд Айвиль, – отметил сэр Ардий. – Запомнили дорогу с первого раза. А мне постоянно хотелось свернуть не туда.

Киаран взглянул на Янару. Она согревала руки дыханием. Пальцы мелко дрожали.

– Не волнуйтесь, миледи.

Её губ коснулась лёгкая улыбка.

– Я немножко замёрзла.

– В подземелье и правда жутко холодно, – отозвался сэр Ардий.

Киаран наклонился к Янаре и прошептал:

– Если вас кто-то обидит, только намекните мне, и этот человек пожалеет.

Она посмотрела из-под капюшона. Глаза глубокие-глубокие, утонуть можно.

– Где же вы раньше были? – Приподняла подол рясы вместе с юбками. – Ведите, лорд Айвиль.

По галереям и палатам двигался нескончаемый поток людей, одетых в яркие наряды. Янара была единственным белым пятном, если не считать королевских гвардейцев, носивших белые накидки. На «члена тайного ордена» поглядывали искоса. Про Чистильщиков душ, хранящих молчание даже под пытками, ходило много слухов. Якобы они гипнотизировали взглядом и заставляли плакать самых злостных преступников. Поговаривали, что в комнату умирающего, как правило, входит один монах, а выходят всегда двое. Однако лорд Айвиль не нашёл никого, кто бы сказал: «Я видел это собственными глазами».

Вынырнув из толпы, Янара в сопровождении лорда и рыцаря проследовала в ложу, расположенную на втором ярусе Тронного зала.

За окнами серело утро. В шандалах и люстрах горели все свечи. Возле трона стояли Хранители и Святейший отец. Публика глазела по сторонам, обменивалась последними сплетнями и тушевалась под суровыми взглядами королевских гвардейцев.

Заметив около помоста Лейзу, Киаран оставил Янару с Ардием и, спустившись в зал, присоединился к матери короля. От её волос, прикрытых вуалью, исходил аромат корицы и кедра. От фигуры, закутанной в пурпурные шелка, веяло холодом.

– Прекрасно выглядите, миледи, – прошептал Киаран и посмотрел на белый силуэт в ложе.

Он выбрал удачное место для Янары. Обзору ничто не мешает. Рэну надо только поднять глаза, чтобы увидеть даму своего сердца.

– Спасибо, лорд Айвиль. Вы тоже. – Ответ Лейзы прозвучал как вздох. – Вам нравится вдова герцога Мэрита?

Киаран сжал рукоять кинжала. Лейза его ревнует! Наконец-то дело сдвинулось с мёртвой точки.

– У вашего сына отменный вкус, миледи.

– Вы будете скрывать от меня её тайны?

– Кроме того, что над ней измывался муж, у вдовы нет тайн.

Лейза встала к Киарану вполоборота и незаметно для других провела пальцами по его руке:

– Ваши дочери сказали…

Он отшатнулся:

– Мои дочери?

Лейза улыбнулась уголками губ и повернулась к трону лицом:

– Они сказали, что леди Янара почти здорова. Мне не понятно слово «почти». Что оно означает?

Киаран смахнул пот, выступивший над верхней губой:

– Женщина, которую избивали три года, не может быть абсолютно здоровой. Почти – это значит, что скоро леди будет в полном порядке.

– Скоро – это когда?

– В ближайшем будущем.

– В ближайшем будущем она понесёт наследника короля. Если бы ваши… целительницы обнаружили у неё серьёзное заболевание, они бы вам доложили?

– Да, – произнёс Киаран без раздумий.

Лейза посмотрела на него:

– А вы доложили бы мне?

– Конечно, – ответил он, с трудом выдерживая жалящий взгляд. – Как вы поняли, что они мои дочери?

– Никак. Вы сами только что сказали.

Киаран подавился воздухом и закашлялся. Какой же он дурак!

Лейза похлопала его по спине и, замерев, проговорила:

– А вот и наш король…

В тот же миг гвардейцы, стоящие по бокам двери, ударили древками копий о пол.

В сопровождении почётного караула в зал вошёл Рэн. Вместо бархата и шёлка – кожаные штаны и куртка. Грудь и спина закрыты стальными пластинами с орнаментом из латуни. На плечах пластинчатые наплечники, покрытые геральдикой. И сапоги, в которых герцог Хилд впервые ступил на землю королевства.

Рэн не упал перед помостом и не потерял мантию. Святейший отец торжественно прочёл молитву и отточенным движением, словно делал это сотни раз, возложил ему на голову корону.

Получив от Хранителей атрибуты верховной власти, король Рэн произнёс:

– Клянусь поддерживать хорошее и изживать плохое. Клянусь оберегать старые традиции и не препятствовать новым, если оные направлены на мир и процветание Шамидана.

Присутствующие одобрительно зашумели.

– Перед тем как принять от вас клятву верности, – вновь проговорил Рэн, – хочу закрыть один вопрос. Великий лорд Мэрит!

Тот приблизился к возвышению:

– Я весь внимание, ваше величество.

– Я возвращаю вам штандарт вашего дома. Вы правы, он должен сгореть в погребальном костре вместе с последним потомком великого рода.

Королевский гвардеец внёс в зал зелёный флаг с двухголовым волком. Отвязал с навершия пурпурную ленту и вручил штандарт лорду.

– Благодарю, ваше величество, – произнёс Мэрит, сжимая в кулаке флагшток с такой силой, словно это был меч.

– Я бы вернул вам и замок, лорд Мэрит. К сожалению, порадовать вас не могу. Во время переговоров ваша сторона нарушила рыцарский кодекс чести. Надеюсь, ваши родственники или друзья обеспечат вам пристанище, где вы проведёте безбедную старость.

Мэрит попятился и смешался с толпой. Только флаг выдавал его месторасположение.

Рэн вызвал бывших вассалов покойного герцога Мэрита – тех, кто сдал ему свои крепости.

– Господа! Я возвращаю вам феоды и штандарты ваших домов. Выберите себе достойных сюзеренов, способных не только защитить вас в лихое время, но и помочь вам окрепнуть и увеличить состояние.

Под аплодисменты и одобрительные выкрики дворян гвардейцы внесли флаги и вручили их владельцам. Поступок, достойный короля, привёл к нужному результату: великие лорды и малые, не имеющие покровителей, с энтузиазмом начали выстраиваться в очередь, чтобы принести клятву верности.

Киаран одним из первых присягнул королю. Отойдя в сторону, поискал взглядом Лейзу – она куда-то исчезла. Решив отвести Янару к служанкам, пока есть свободное время, Киаран двинулся к выходу из зала. Ритуал принесения клятвы затянется на час-полтора. Потом состоится переназначение потомственных Хранителей печати, казны, сокровищницы, грамот и подземелья. Официальная часть церемонии завершится назначением коннетабля королевской гвардии, после чего король вместе с гостями отправится на пир. Киаран, тешивший себя надеждой получить обещанную должность, не мог пропустить эти мероприятия.

Пробираясь через толпу, он краем глаза заметил сбоку белое пятно. Неужели Янара? Повернув голову, увидел Чистильщика душ. Лицо закрывал капюшон. На шее множество железных цепей, заставляющих монаха сутулиться под их тяжестью. Сморщенные руки перебирали нанизанные на нить белые бусины.

– Наконец-то на троне сидит законный король, – прозвучал шипящий шёпот.

Киаран оторопел: член тайного ордена нарушил обет?.. Наклонился к старику:

– Мне показалось или вы что-то сказали?

– Король знает, что его деда отравили вы?

Киаран потянулся к кинжалу. В голове барабанило: не здесь, не здесь.

– Я был сопливым мальчишкой, когда герцог Дирмут умер от чахотки, – проговорил он, ненавязчиво подталкивая монаха к двери.

– Вы и ваш род – одно целое, милорд. За вами тянется кровавый шлейф прегрешений всех предков. Ваш отец превратил герцога Дирмута в развалину, поэтому Осул сел на трон. Вам ли этого не знать?

– Кто вам сказал эту ерунду? – прошептал Киаран, озираясь. Не дай бог, кто-то услышит. Не дай бог!

Дворяне шумели и подгоняли друг друга, желая поскорее присягнуть королю. Им не терпелось покончить с торжественной частью и сесть за праздничный стол.

– Лорд Айвиль! – окликнул кто-то. – Не уходите! Лорд Айвиль!

Он оглянулся. Определить, кто кричал, не удалось. Посмотрел вперёд и не увидел монаха. Рывком повернулся влево, вправо. Завертелся на месте. Белые накидки гвардейцев цепляли взгляд и мешали сосредоточиться. В груди разрасталась паника.

Киаран выскочил в коридор. Бывшие вассалы Мэрита скручивали флаги.

– Вы не видели белого монаха?

– Нет, милорд.

Киаран кинулся к караульным:

– Из зала выходил белый монах?

– Нет, милорд.

Он поднялся на балкон, окинул толпу взглядом. Перешёл на другой балкон… Выйдя во двор, велел Выродкам перекрыть выходы из замка, обыскать постройки и подвалы, вылезти из кожи вон, но найти Чистильщика душ.

Вернувшись в башню, Киаран вновь расспросил караульных и встал в дверях Тронного зала. Кто выдал этому старику тайну, связывающую род Айвилей с королём Осулом? Только сам король Осул. Кому король Осул выдал тайну? Только безмолвному Чистильщику душ. Никому другому он не признался бы в содеянном.

Вокруг продолжали толкаться и возбуждённо шуметь дворяне. Очередь к трону становилась короче. Если Янару не отвести в женские покои сейчас, то ей придётся томиться в укрытии до вечера.

– На вас лица нет! – воскликнул Ардий, когда Киаран вошёл в ложу. – Что случилось?

– Потерял фамильный перстень.

– Не расстраивайтесь. Люди перейдут в другой зал, и перстень найдётся.

– Я тоже так думаю… Леди Янара, вам пора. Сэр Ардий, вы оставайтесь. Незачем ходить друг за другом.

Проводив вдову и препоручив её служанкам, Киаран долго сидел на корточках в тишине подземелья, силясь остыть. Хаос в голове сменился чёрной пустотой. Ни одной мысли. И вдруг забрезжила надежда. У монаха нет никаких доказательств. Ни документов, ни свидетелей. И заговорит ли он открыто? Нарушение обета молчания ляжет несмываемым пятном на репутацию древнейшего ордена. А если заговорит? Рэн знает, что род Айвилей не пользуется народной любовью, и, скорее всего, расценит слова монаха как бред полубезумного старика или как клевету.

Киаран вернулся в Тронный зал, когда ритуал клятвы верности подходил к концу.

– Где вы были?

Он посмотрел на Лейзу:

– Отводил вдову.

– Ей понравилась церемония?

– Я не спрашивал.

– А я разговаривала с вашим сыном. Вы совсем забыли о Гилане.

– Каюсь, забегался, – кивнул Киаран и посмотрел на малого лорда, присягающего королю последним.

Рэн отдал атрибуты власти Хранителям и объявил о своём решении оставить на высоких постах тех же людей.

Услышав это, Киаран скривил губы. С Хранителями всё понятно. Они получали свои должности по наследству и не играли в политические игры. Не поддерживали ни короля, ни его противников и соблюдали полный нейтралитет во всех вопросах, поскольку присоединение к какому-либо лагерю равносильно потере престижного места при смене власти. Их мало волновало, кто сидит на троне. Они служили не королю, а королевству. И при любом правителе исполняли одни и те же задачи.

Не испытывая ни досады, ни злости, Киаран смотрел на сияющего от гордости коннетабля королевской гвардии. В ушах звучали аплодисменты дворян и голоса гвардейцев, поздравляющих командира.

«Вот и всё, пора домой», – подумал Киаран и сделал шаг назад.

Лейза схватила его за рукав:

– Вы куда?

– Пойду поищу Гилана.

Пальцы Лейзы, сжимая ткань его куртки, побелели от напряжения.

– Подождите!

– Мне здесь больше нечего делать.

С помоста прозвучало:

– Великий лорд Айвиль!

Киаран обернулся. Хранитель грамот протянул королю серебряный поднос, на котором лежал свиток, обвязанный золотым шнуром.

– Я назначаю вас лордом Верховным констеблем. Даю вам широкие судебные полномочия и возлагаю на вас исполнение высших функций военного управления. – Рэн взял свиток с подноса. – Ваша охранная грамота, лорд Верховный констебль. На днях будет готов ваш охранный жетон.

Киаран не верил своим ушам. Лейза не раз говорила, что её благодарность удивит его. Назначение не удивило – поразило! Особое удовольствие доставляли вытянутые лица лордов. Хозяин Выродков, хранитель сотен ужасных тайн, стал правой рукой короля!

Рэн пригласил гостей к праздничному столу и вместе с Лейзой покинул зал. Прижимая свиток к груди, Киаран наблюдал, как дворяне друг за другом исчезают в распахнутых дверях. Торопятся запить яд зависти и заесть горечь негодования и тревоги.

– Вы рады, милорд? – спросил Гилан.

Киаран взъерошил ему волосы:

– Рад.

– По вам не видно.

– Мне не верится. – Киаран повертел в руке свинцовую печать, прикреплённую к золотому шнуру. – Сходи во двор. Узнай, Выродки нашли то, что я просил?

– Хорошо, – кивнул Гилан. – Придержите для меня место за столом. – Ринулся в толпу и заработал локтями, пробивая себе путь.

Киаран прошёлся по залу, заглянул за колонны, надеясь обнаружить рясу. Её мог надеть кто угодно, а потом быстро снять и спрятать. Иначе старику не удалось бы скрыться за несколько секунд. Внутренний голос нашёптывал: род Айвилей перешёл тайному ордену дорогу. Монахам подвернулся случай отомстить.

Решив на рассвете отправиться в Ночную крепость и перешерстить семейный архив, Киаран поспешил в Пиршественный зал.

~ 42 ~

– Мне кажется, вы слишком радостно читаете молитвы, – проговорила Таян.

Она, как и Янара, стояла на коленях посреди маленькой молельни, опираясь локтями на низкую каменную скамью. Только перед Янарой лежала раскрытая книга, а Таян разглядывала тени на стене.

– Я не знаю церковного языка, – вымолвила Янара. – И вообще-то я молчу.

– Тогда зачем смотрите в книгу?

– Так положено. Это Книга Книг. Святое писание.

Таян села на пятки:

– Тем более странно. Не понимаете, что там написано, а улыбаетесь.

Янара оторвала взгляд от страницы, покрытой вязью как кружевами:

– Я благодарю Бога.

– За что?

– За всё, что у меня есть.

– А что у вас есть?

– Кров, еда, мягкая постель, огонь в очаге…

– Это вам дал король. Что дал вам бог? – допытывалась Таян.

– Он подарил мне жизнь.

– Подарок – это вещь, с которой можно делать что угодно. Вы можете жить, как вам хочется?

– Не могу.

– Тогда за что вы его благодарите?

– Таян! – прикрикнула Миула, удаляя ножом нагар со свечи.

Посмотрев через плечо, Янара вскочила на ноги:

– О господи! Миула! В молельню нельзя приносить оружие!

Служанка двумя пальцами очистила лезвие от воска и затолкала нож в кармашек на голенище сапога:

– Где вы увидели оружие?

– Зачем он тебе?

– Вдруг кто-то захочет срочно сбрить бороду.

– Выйди.

– Миледи…

– Выйди!

Обиженно надув губы, Миула удалилась.

Янара села на скамью. Обвела взглядом помещение без окон и с низким потолком. Замкнутое сплющенное пространство давило на плечи, заставляло сгибать спину и склонять голову. На столике у двери тоскливо горели свечи, окропляя медный подсвечник восковыми слезами.

– Не сердитесь на неё, – сказала Таян тягучим, не по-детски низким голосом.

– Я не сержусь. – Янара запахнула на груди полы плаща. – Своей жизнью распоряжаются только мужчины. Женщины повинуются. Отцу, мужу, брату, сыну.

– Ну вот… Благодарить бога не за что.

– Когда я попаду на небеса – попрошу его заступиться за женщин.

– Думаете, бог станет вас слушать? Он же мужчина.

Янара улыбнулась:

– Иди ко мне.

Таян подползла к ней на коленях. Янара обняла девочку за плечи и прижалась щекой к чепцу на её голове:

– Замёрзла?

– Нет.

– Давай пойдём в город и купим вам с Миулой шарфы и варежки. Потом найдём укромный уголок и поиграем в снежки. Ты играла когда-нибудь в снежки?

– Конечно играла.

– А я – нет.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Миула:

– Миледи! К вам пришли.

– Кто?

– Не знаю. Смотрительница сказала, что вас ждут возле Женской Башни.

Янара вышла из молельни, вместе со служанками пересекла тесный дворик и, завернув за угол белокаменного строения, споткнулась:

– Бари?..

Брат спустился с лестницы и двинулся ей навстречу важной походкой.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Янара, всматриваясь в заросшее бородой лицо.

В голове пронёсся ворох мыслей. Бари пришёл за деньгами, заработанными сестрой в холостяцком доме. Или за лошадью, которая была возвратной частью приданого, а Янара приехала на ней в Фамаль. Или он упросил настоятельницу монастыря приютить нищую вдову?

Брат вытащил из-за пазухи тулупа рукавицы. Надев их, взял Янару под локоть:

– Проводишь меня до ворот?

Значит, он явился не за деньгами. Ну и слава Богу. Не хотелось оставаться с пустой монетницей за десятки лиг от дома.

Они пошли по дорожке, проложенной между сугробами. Сзади, оскальзываясь и посмеиваясь, следовали Миула и Таян. Слева и справа звучали голоса работников, занятых уборкой снега. Рядом надсадно дышал брат.

– С Рулой всё в порядке? – не выдержала Янара.

– В порядке. – Бари посмотрел на неё как-то странно. – Хорошо выглядишь. Посвежела. И одета прилично.

– У тебя какие-то дела в городе?

– Дела. – Бари оглянулся. – Вы можете не идти за нами? – Дёрнул Янару за локоть. – Скажи им.

Она обернулась к служанкам:

– Всё хорошо. Это мой брат. Подождите меня здесь.

– Настырные какие, – проворчал Бари, увлекая её дальше.

Янара озиралась, силясь понять, где они находятся. Дорожки пересекались и разбегались в разные стороны. Вокруг какие-то строения с портиками и галереями, лестницы и террасы, занесённые снегом. Там и тут над постройками возвышались башни.

– Ну всё! Дальше не пойду, а то заблужусь. – Янара выдернула локоть из руки брата. Поправила сползший на затылок капюшон, запахнула на груди полы плаща. – Говори, зачем приехал.

Бари вытер рукавицей нос:

– Ты выходишь замуж.

Янара похолодела:

– Нет…

– Уже всё решено. Я подписал договор.

Забыв о правилах приличия, не думая о том, что кто-то может их увидеть, Янара со злостью вцепилась в воротник тулупа, притянула брата к себе и прошипела ему в лицо:

– Ты не можешь так со мной поступить!

– Могу.

– Я лучше лягу в могилу, чем в чью-то постель!

Заметив, как брат поднимает руки, зажмурилась. Сейчас ей выбьют зубы…

Брат мягко высвободил воротник из её пальцев:

– А если это постель короля?

Из глаз Янары брызнули слёзы.

– Зачем ты это делаешь?

Бари взял её за плечи и хорошенько встряхнул:

– Ты слышишь меня или нет? Ты станешь женой короля.

– Не хочу!

– Дура! Ты станешь королевой!

Янара без сил опустилась в сугроб:

– Я не хочу.

Бари присел на корточки, стал поглаживать её колени:

– Этого хотел наш отец. Он сейчас смотрит с небес и радуется.

– Господи… – Янара закрыла лицо ладонями. – Я только начала дышать.

– Я дал тебе в приданое свою землю вместе с каланчой.

Янара уронила руки:

– С ума сошёл… Где вы будете жить?

Бари наклонился к ней и прошептал:

– Король назначил меня кастеляном Мэритского замка. Представляешь?! Мы с Рулой переберёмся жить в настоящий замок! – Восторженность в его глазах сменилась лихорадочным огнём. – У меня будут слуги, стражники. Склады с провизией, конюшня с лошадями. Твоя сестра наконец-то выйдет замуж и слезет с моей шеи. Я не смел о таком мечтать! Как ты его захомутала?

Янара хотела подняться, но руки проваливались в снег, и она погружалась в сугроб ещё глубже. Брат схватил её за отвороты плаща и поставил на ноги.

– Иди, Бари.

– Ты же не наделаешь глупостей?

– Иди.

– Если сорвёшь сделку, я от тебя отрекусь.

Она нервно рассмеялась и побрела по дорожке.

– Я прокляну тебя и твоих детей! – ударилось в затылок.

– У меня их нет, – крикнула Янара и прибавила шаг.

– Ах ты ж дрянь… – прорычал Бари и подавился словами.

Она оглянулась. Дорогу брату загораживали служанки. Откуда они взялись? Янара видела их спины, видела вытянутое от изумления бородатое лицо. Брат почему-то смотрел куда-то вниз и боялся сделать шаг – вперёд или назад. Тайной стороной своего существа Янара хотела, чтобы Бари исчез из её жизни навсегда. Не упал в снег замертво – нет! Просто испарился, улетучился.

– Миула! Таян! – позвала она и, направив взгляд на самую высокую башню, свернула на другую дорожку.

У входа в королевскую резиденцию Янару и служанок остановил караул.

– У меня важное сообщение для короля, – произнесла она.

За спиной послышался голос Миулы:

– Миледи, может, не надо…

Не оборачиваясь, Янара жестом велела ей умолкнуть и, собрав остатки смелости в кучку, сказала воинам:

– Очень важное и очень личное сообщение.

Гвардеец проводил робкую троицу на третий этаж, где их встретил рыцарь. Проследовав за ним, девушки очутились возле двери, украшенной орнаментом из бронзы. Караульный вошёл в королевские апартаменты. Тотчас вернулся и впустил Янару в гостиную.

Она замерла перед столом, расчерченным мелом на квадраты.

Рэн оторвал взгляд от цифр, выведенных в клетках:

– Вы чем-то встревожены, леди?

– Ваше величество, я не выйду за вас замуж.

Отложив тряпку и кусочек мела, Рэн отряхнул ладони:

– Почему?

– Потому что я вдова и должна два года носить траур.

– Церковь признала ваш брак с герцогом Мэритом недействительным.

Янара потеряла дар речи и какое-то время стояла, таращась на Рэна. А он смотрел на неё и молчал.

– Как – недействительным?.. – промямлила она.

– А вот так. – Рэн присел на угол стола. – Ваш отец забыл разорвать вашу помолвку с господином… Не помню его имя. Надо спросить у Святейшего. По закону надо сначала разорвать помолвку и только потом устраивать брак дочери с другим человеком.

– Мою помолвку?.. Какую помолвку?.. – Янара стянула с головы капюшон, непослушными пальцами заправила за ухо прядь волос. – Вы что-то путаете, милорд. Не было никакой помолвки.

Рэн прищурился:

– Значит, ваш брат солгал мне?

Янара потупила взгляд:

– Я… не знаю.

Она находилась в шаге от исполнения желания: наказать Бари за нелюбовь и унижения. За обман короля его казнят или сгноят в темнице. Но… он её брат, дарованный ей Богом.

– Возможно, Бари знает намного больше, чем я. Мой отец ничего не говорил мне о помолвке. Он никогда не обсуждал со мной свои решения.

– Я вас оставлю, – прозвучал голос Лейзы.

Янара обернулась и низко присела:

– Миледи.

От волнения сердце вылетало из груди. Какая же она глупая! Вошла в комнату и не удостоверилась, что король один.

Лейза бросила на столик стопку листов. Поднялась с кресла, стоящего возле камина:

– Снимите плащ, леди. С него капает. – И покинула гостиную.

Янара сняла плащ. Перебросила его через руку. Поелозила сапогом по полу, размазывая капли:

– Это всего лишь снег. Высохнет, и следа не останется.

Рэн молча наблюдал за ней. Лицо серьёзное, а в глазах смешинки.

– Вы хотите жениться на женщине, которую едва знаете? – спросила Янара.

– Да. Загадка. – Рэн дотянулся до кубка. Сделал глоток. – Как долго вы знали Холафа Мэрита, прежде чем вышли за него замуж?

– Мы не были с ним знакомы. И это совсем другое. Вы король, у вас есть всё. А Холаф, я думаю, нуждался в деньгах.

Рэн принялся водить пальцем по ободку бокала, извлекая стонущие звуки:

– Я тоже кое в чём нуждаюсь.

– Для этого не обязательно жениться. – Янара почувствовала, как запылали щёки. – Я имела в виду не себя, а других женщин.

– Я вам не нравлюсь?.. Совсем-совсем?

– Вы можете этого не делать?

– Чего «этого»? – не понял Рэн.

– Ну вот этого. – Янара повторила за ним круговое движение пальца. – Мне не нравится скрип. Аж зубы заныли.

Рэн отставил кубок, взял мел и склонился над столом:

– У королей нет времени искать свою любовь. А вы мне приглянулись. Я подумал, зачем тянуть с женитьбой, когда есть женщина, рядом с которой даже молчание становится приятным?

– Я боюсь, что вы увидели во мне то, чего в действительности нет. Боюсь разочаровать вас.

Рэн посмотрел исподлобья:

– Постарайтесь, чтобы этого не произошло. – И стёр ладонью надпись в клетке.

Янара сделала реверанс и попятилась к двери.

Она не поняла, как оказалась под портиком. Посмотрела в стылое небо, села на ступени лестницы и умылась снегом. Служанки накинули ей на плечи плащ и сели рядом.

– Вы не будете ругаться? – спросила Миула.

– Что ты натворила?

Миула запустила руку в карман накидки и вытащила приличный клок волос.

– Что это?

– Борода вашего брата.

Янара рывком повернулась к Миуле:

– Ты что себе позволяешь?!

Та скорчила плаксивую гримасу:

– Простите, миледи, не удержалась.

Янара хмурила брови, сжимала губы, а смех рвался из груди. Закрыв рот ладонью, она погрозила Миуле пальцем, уткнулась лицом в колени и расхохоталась.

~ 43 ~

– Хорошая работа, – сказала Лейза, наблюдая, как швея расправляет на плечах Янары меховую накидку из зимнего горностая. – У тебя золотые руки.

– Благодарю вас, миледи, – поклонилась портниха и вновь принялась выкладывать мех фалдами. – Меня всему научила мать. Она была личной швеёй королевы Эльвы, а королева Эльва была очень требовательна к своему внешнему виду. Когда её отправили в крепость, швейную мастерскую при замке закрыли. Не знаю, где бы мы оказались, если бы не Хранитель грамот. Точнее, его супруга. Она приютила нас в своём доме, а потом посодействовала в выборе и покупке помещения под мастерскую.

– Вы больше не виделись с королевой?

– Нет, миледи. Нам иногда приносили её старые платья. Мы пришивали новые рукава и воротнички, латали юбки и плакали. – Швея провела ладонями по меху. – Какую приклепать застёжку: золотую или серебряную?

Лейза склонила голову к одному плечу, к другому:

– А ты как считаешь?

Портниха отступила от Янары на пару шагов, окинула её оценивающим взглядом:

– Из голубого серебра, под цвет глаз леди. Я подберу такого же цвета вуаль. И оторочу мехом подол платья.

Лейза выгнула бровь:

– Успеешь?

– У меня в запасе целая ночь, миледи, – поклонилась швея.

– Ну а вам, леди Янара, нравится ваш свадебный наряд? – спросила Лейза.

– Очень.

– Вы даже не посмотрелись в зеркало.

Янара, как послушный ребёнок, повернулась к оловянному зеркалу и уставилась на своё размытое отражение.

– Вы хорошо себя чувствуете? – вновь спросила Лейза.

– Благодарю вас, миледи. Всё хорошо. – Янара вымучила улыбку. – Сегодня мне приснился странный сон. Не могу выкинуть из головы.

– Говорят, что плохой сон надо обязательно рассказать, тогда он не сбудется.

– Сон не плохой, а странный. Снились какие-то люди. Много людей. Бегают дети. Меня кто-то толкает в спину, и я оказываюсь рядом с королём. Он снимает с моей головы капюшон и спрашивает: «Вы кто?» А я забыла, как меня зовут. Впервые в жизни я забыла собственное имя. Король смотрит на меня, я на него. Чувствую себя полной дурой и думаю: кто же я на самом деле?

– Ну и как? Вспомнили? – спросила швея, пальцами взъерошивая мех горностая.

– Вспомнила. Когда проснулась. И десять раз повторила: Янара, Янара, Янара… Теперь смотрю в зеркало, и мне хочется спросить: «Вы кто?» – Она указала на своё отражение. – Эта женщина мне незнакома. Вдруг завтра всё случится как в моём сне?

– Не случится, – заверила швея. – Мне перед свадьбой приснилось, что я пришла в молельню голой. Муж в кафтане, священник в рясе, а я – в чём мать родила.

Миула и Таян, стоя у двери, тихонько захихикали.

– Сейчас, конечно, смешно, – продолжила швея, снимая с Янары накидку. – А тогда я проснулась в холодном поту и сразу надела всё, что приготовила мне мама, хотя стояла глубокая ночь. Я так боялась, что сон сбудется.

– Подожди в гостиной, служанки вынесут тебе платье, – велела Лейза портнихе и, присев перед трюмо, стала перебирать в шкатулке украшения.

Миула и Таян помогли Янаре переодеться и оставили её наедине с матерью короля.

– Не понимаю, к чему такая спешка, – сказала Янара, заталкивая непослушные пряди в причёску.

– Какая спешка? – спросила Лейза, любуясь блеском камней в ожерелье.

– Со свадьбой.

– Вам не принесли календарь зачатия?

Янара опустилась на край перины и взяла с подушки книжицу:

– Принесли что-то. Я не успела посмотреть.

– Вы со своим мужем не придерживались рекомендаций священников?

– Мне неприятны разговоры о муже, который, как оказалось, не был мне мужем. Получается, я жила в грехе целых три года. Гореть мне в аду.

Лейза метнула взгляд на Янару:

– Вы мечтали попасть в рай?

– Надеялась.

– Не расстраивайтесь. В аду весело: все бегают, кричат. А в раю скучно: там только бог и святые. – Лейза надела на запястье браслет из красного золота. – Посмотрите, какая прелесть! Вам понравились подарки короля?

– Мне приятно его внимание.

– Ну что же вы медлите? Загляните в календарь.

Вздохнув, Янара открыла книжку. Она знала, что церковь запрещает исполнять супружеский долг в религиозные праздники, перед исповедью и после, во время поста, по средам, пятницам, субботам и воскресеньям, во время беременности и кормления ребёнка грудью. Знала, что нельзя удовлетворять плотские желания при свете дня, обнажёнными и в ином месте, кроме постели. Для Холафа Мэрита не существовало запретов, что несказанно огорчало Янару. И если сейчас она держит в руках эту книгу – значит, король готов следовать предписаниям. Их встречи на брачном ложе сведутся к минимуму.

В конце книжицы находился календарь зачатия, составленный настоятелем Просвещённого монастыря. Святой старец утверждал, что дети, зачатые в полнолуние, становятся приспешниками дьявола. Мальчику, зачатому в тринадцатый день лунного месяца, суждено стать грабителем или убийцей. Девочка, зачатая при убывающей луне, станет падшей женщиной, а мальчик родится калекой… В лунном месяце двадцать девять с половиной дней. Из них только десять благоприятны для зарождения новой жизни – при условии, что на эти дни не распространяются церковные запреты.

Янара потёрла лоб. Наследник престола появится не скоро.

– На следующей неделе полнолуние, – проговорила Лейза, складывая украшения в шкатулку. – Потом праздник Двух Единиц.

Этот праздник – 01.01 – отмечали в первый день Вьюжного месяца, иными словами, в первый день нового года. В монастыре, где обитала Янара, монахини бродили по саду, осыпая снег зерном, и распевали песни, а на закате усаживались в общей комнате в кружок и со слезами на глазах вспоминали, как они проводили этот праздник в кругу семьи. Янаре нечего было вспоминать, и она делала то, чем обычно занималась каждый вечер: мыла посуду, подбрасывала хворост в очаг, разносила по кельям ночные горшки. Затем садилась в уголок и слушала удивительные и, как ей казалось, придуманные рассказы монашек.

– Что там дальше по лунному календарю? – спросила Лейза.

Янара посмотрела в книжицу:

– После праздника Двух Единиц зачатие запрещено, иначе родится умственно отсталый ребёнок… Вы этому верите?

– Зная, как народ празднует, – верю.

Янара пробежалась взглядом по строчкам. Вернулась в начало книги. Запрет разделять ложе с мужем перетекал со всех праздников на следующие дни. Теперь понятно, на какие познания опирался святой старец, составляя календарь. Он не хотел, чтобы люди делали детей, будучи в подпитии или в состоянии похмелья.

Лейза закрыла шкатулку, постучала ногтями по крышке и обернулась к Янаре:

– Что вы знаете об обязанностях супруги короля?

– Ничего. Но я быстро учусь.

– У супруги короля всего одна обязанность: производить на свет здоровое потомство. А главное – подарить ему наследника.

Янара опустила голову:

– Понятно.

Лейза пересекла опочивальню и села рядом:

– И это меня сильно беспокоит. Вы жили с герцогом Мэритом три года. Срок достаточный для того, чтобы подарить супругу сына или дочку. Этого так и не случилось. У него были бастарды?

– Мне не разрешали покидать башню. Я ни с кем не виделась, кроме двух старых служанок. Они говорили, что герцог Мэрит бесплоден. Я не знаю, они говорили правду или хотели меня утешить.

– Вы мне симпатичны, леди Янара. Мне нравятся ваши взгляды и поступки. Опыт приходит с годами, а мудрость проистекает из страданий. У вас ещё нет жизненного опыта, но толика мудрости уже есть. Поэтому буду с вами откровенна…

– Сколько вы даёте мне времени?

Лейза хмыкнула:

– Я в вас не ошиблась. Тем более будет жалко с вами прощаться. – Забрала у Янары книжицу и, подойдя к камину, швырнула в огонь. – Король не верит в эту ерунду. Но! Близятся праздники и запретные дни, церковь не проводит обряды бракосочетания. Поэтому свадьба состоится завтра.

Янара вскинула голову:

– Сколько у меня времени?

– Думаю, года достаточно.

– Не проще мне сбежать прямо сейчас?

– Вы хотите опозорить короля? Хотите, чтобы вашего брата и вашу сестру заточили в темницу?

Внутренняя дрожь перекочевала в пальцы. Янара сцепила ладони в замок:

– Что произойдёт со мной через год?

– Господи! – воскликнула Лейза с наигранным удивлением. – Откуда у вас такие мысли? Я вам не враг, милая Янара. Сделайте короля счастливым, подарите ему сына. А потом подарите дочь и ещё одного сына. Дайте династии Хилдов продолжение, чтобы никто и никогда не посмел оспаривать наше право на трон. А я буду взывать ко всем богам, чтобы для вас придержали место в раю.

Взяла с кресла плащ и, бросив прощальный взгляд, покинула опочивальню.

Янара подошла к окну. Стены стоящей неподалёку Престольной Башни скрывали от неё то, что происходило внутри. А память отчётливо рисовала гостиную, расчерченный мелом стол и склонившегося над ним правителя Шамидана.

***

Глашатаи оповестили столицу о предстоящей женитьбе короля всего за несколько часов до обряда бракосочетания. К тому времени большинство дворян, побывавших на коронации, разъехались по феодам, заезжие купцы разобрали торговые палатки, с перекрёстков исчезли бродячие комедианты и трубадуры. Горожане сообразили, что празднество будет скромным, и заговорили о Рэне Хилде как о рачительном правителе. Очередной грандиозный пир опустошил бы казну. Чтобы её наполнить, Главный казначей, столь нелюбимый народом, снова придумал бы какой-нибудь налог. Люди помнили, как после череды рыцарских турниров и королевских охот платили налоги на полоскание белья, на тень, на дождь, на окна, выходящие на улицу… Лишь немногие знали истинную причину «бережливости» правителя. Хотя его избранница теперь не считалась вдовой герцога Мэрита – церковь попросила короля проявить уважение к памяти усопшего и не устраивать пышных гуляний.

Приглашение на торжество получили великие лорды, верхушка церковной иерархии, сановники, занимающие высокие посты, и рыцари, прибывшие с Хилдом из Дизарны. Король обделил вниманием потомков трёх древних фамилий: нарушителя рыцарского кодекса чести лорда Мэрита, бывшего главу Знатного Собрания лорда Атала, обвинённого в клятвопреступлении, и его коллегу лорда Кламаса, подозреваемого в насилии над королевой Эльвой. Если двое последних проглотили горькую пилюлю молча, то Мэрит вскипел от злости и устроил скандал в храме Веры. Потом промчался на коне по улицам, будоража людей криками: «Бари Флос! Я найду тебя, и ты за всё ответишь!» Стражникам пришлось сопроводить скандалиста до главных городских ворот и проследить, чтобы он не вернулся в столицу через другие ворота.

День, на который была назначена церемония, выдался студёным и солнечным. На окнах домов переливалась изморозь, под копытами лошадей и подошвами сапог визгливо поскрипывал снег. Натягивая войлочные колпаки на уши и потирая носы, горожане толкались на перекрёстках в ожидании, когда из харчевен выкатят бочки с дармовым вином. Детвора пёстрыми стайками носилась по улицам, выпрашивая у прохожих медяки на сладости.

Фамаль шумел. Перед храмом Веры царила тишина. Сыны Стаи оцепили площадь. Королевские гвардейцы выстроились вдоль дороги, соединяющей храм и Фамальский замок. Приглашённые на торжество дворяне переступали с ноги на ногу возле широкой лестницы, на паперти столпились священники. Перед лицами мужей клубился мутный воздух, оседая инеем на усы и бороды.

На часовне загудели колокола. На площадь выехал король в сопровождении знаменосцев и рыцарей. Ветер колыхал над их головами пурпурный штандарт с белыми лебедями, перебирал тяжёлую бахрому на попонах, прикрывающих спины и бока коней. Процессию замыкала гнедая тройка, запряжённая в карету.

Перед храмом всадники спешились. Коннетабль королевской гвардии лично открыл дверцу экипажа, откинул подножку и помог выйти сначала матери короля, затем невесте. Янара расправила края вуали, спадающей на грудь. Стуча от холода и волнения зубами, посмотрела на мрачное здание, прокалывающее шпилями небесную синеву.

– Клятву не забыли? – прозвучал голос Рэна.

Янара оглянулась:

– Нет. А вы?

Он улыбнулся и взбежал по ступеням, будто ему не терпелось побыстрее со всем покончить. За ним последовала Лейза. Истекали последние минуты её единоличного влияния на короля. Совсем скоро она, занимающая первое место при дворе, станет второй и будет ходить за новоявленной королевой, глядя ей в спину.

Янара поднялась по лестнице. Ступив в священную цитадель, замерла, вдыхая запахи ладана и мёда. Так же пахло в монастыре, в небольшой молельне, где настоятельница произносила проповеди. На этом сходство храма и монашеской обители заканчивалось.

Огромный зал без окон, освещённый сотнями свечей, напоминал усыпальницу. Фрески на стенах изображали сцены из святого писания. Службы, как правило, проводились на церковном языке, который знали только посвящённые. Поэтому простым смертным ничего не оставалось, как слушать непонятные молитвы, глазея по сторонам, и получать представление о религиозном учении через картины.

На помосте возле трибуны стоял Святейший отец, похожий на зловещего ворона. За спиной иерарха возвышалось мраморное изваяние Ангела-спасителя. Его гигантские крылья и мускулистое тело говорили о непобедимости светлых сил, но символическая статуя почему-то вселяла не надежду на спасение, а страх.

Янара посмотрела на жениха, ожидающего её возле трибуны. Высокий, широкоплечий, черноволосый, черноглазый. Кожаная куртка расшита золотым шнуром. Штаны заправлены в узкие сапоги. На поясе чехол с кинжалом. В храм нельзя входить с оружием. Почему же ему разрешили? Ах да… Это же король. У другой женщины сердце зашлось бы от гордости и радости, Янара же чувствовала себя опустошённой, без проблеска каких-либо эмоций.

Дворяне создали живой коридор к помосту. Воцарилась тишина, нарушаемая далёким перезвоном колоколов. Янара пошла вперёд, подметая каменные плиты мехом горностая. Ноги ватные, тело непослушное, в голове туман. Взойдя на возвышение, уцепилась взглядом за сиренево-красный камень на рукояти кинжала.

Святейший отец открыл брачный молитвослов в белом переплёте, пропел молитву и, закрыв книгу, проговорил:

– Принесите клятвы при свидетелях таинства и перед Богом.

Рэн убрал вуаль с лица Янары. Взял её за руки:

– Я мог бы пообещать любить вас до последней минуты, отведённой мне в этом мире. Мог пообещать быть рядом с вами в болезни и здравии, в богатстве и бедности. Я мог бы пообещать вам многое, но не стану. Я знаю, что буду любить вас всю жизнь без всяких клятв. Я беру вас в жёны, леди Янара, и отдаю вам своё сердце.

Она подняла глаза. Пытаясь вникнуть в смысл сказанного, задержала дыхание. Ощутила горячие крепкие пальцы, сжимающие её ладони. Почувствовала, как жар взбегает по рукам и обвивает горло. Её любят? Неправда… Мужчины не умеют любить.

– Я буду верной женой и хорошей матерью, – проговорила Янара и не узнала своего голоса. – Я окружу вас заботой и лаской, разделю с вами светлые и тёмные дни. Я беру вас в мужья, король Рэн, и отдаю вам себя.

Они коснулись губами переплёта брачного молитвослова и обменялись невинными поцелуями в щёку. Святейший отец велел Янаре опуститься на колени, вновь прочёл молитву и возложил ей на голову золотой обруч, украшенный россыпью драгоценных камней, – обряд бракосочетания совместили с церемонией коронации.

Рэн помог Янаре встать, надел ей на палец кольцо с пурпурным бриллиантом и повёл через зал.

Смущённая и растерянная, исколотая взглядами дворян, как жалами ядовитых мух, королева Янара прошла мимо матери короля, ответив кивком на поздравление. Прошествовала с супругом рука об руку по живому коридору, покинула храм и села в карету.

Она чувствовала, как покачивается экипаж, принимая ещё одного седока. Крутила на пальце кольцо, смотрела в пустоту и молчала.

– Необычные клятвы, – произнесла Лейза, когда карета тронулась. – Придумали на ходу или приготовили заранее?

– Я учила другую клятву.

– Какую?

– Намного короче.

Лейза поёрзала на сиденье, кутаясь в меха:

– Я не услышала от вас ни слова о любви к моему сыну.

– Зато вы не услышали ни слова лжи, – сказала Янара и спрятала под накидку замёрзшие руки.

~ 44 ~

Пиршественный зал был жарко натоплен. Столы ломились от яств: мясо вяленое и жареное, рыба солёная и копчёная, дичь, фаршированная крупами и овощами. Голуби и куропатки лежали на блюдах, разведя ноги, как бесстыдные девки. Фазаны восседали на серебре, пряча наготу под ярким оперением. В вазочках мёд в сотах, приправы, соусы и специи, привезённые из заморских стран. Недаром поговорка гласила: «Чем острее еда, тем богаче хозяин». Работник кухни, отвечающий за соль, носил между столами поднос с солонками. Гости подсаливали кушанье и возвращали солонки на место.

Мужей веселили приглашённые кастеляном замка трубадуры. Они исполняли незатейливые песенки, щедро сдобренные непристойными шутками. Гости стучали кулаками по скамьям и хохотали от души. Священники, стараясь сохранить благопристойный вид, надували щёки и вытирали слёзы. Рэн после каждой словесной шалости хлопал ладонями по подлокотникам кресла и, запрокинув голову, смеялся со стоном. Лейза улыбалась, прикрывая губы рукой. А Янара, сидя между свекровью и новоиспечённым супругом, бледнела, краснела и не знала, куда смотреть.

Когда очередной трубадур покинул зал, Рэн вспомнил о жене:

– Давай в личном разговоре обращаться друг к другу на «ты».

– Я попробую, – кивнула она.

– Ты ничего не ешь.

– Я не могу есть, когда волнуюсь.

– Почему ты волнуешься?

Янара посмотрела на него как на несмышлёное дитя. Близилась первая брачная ночь! Всё, что она знала о супружеском долге, вмещалось в два слова: больно и грязно. Только в песенках постельные утехи кажутся забавными.

Рэн придвинул к ней вазу с бледно-кремовыми шариками:

– Попробуй персипан.

– Что это?

– Абрикосовые косточки и сахарный сироп.

– Моё любимое лакомство, – подала голос Лейза. – У марципана пресно-сладкий вкус, а у персипана кисло-сладкий.

Янара надкусила шарик.

– Ну как? – поинтересовалась Лейза.

– Вкусно, но много не съешь.

К королевскому столу, стоящему на возвышении, приблизился молодой человек. На подбородке курчавился пушок первой бороды. Русые волосы спадали на плечи лёгкой волной.

Прижимая к груди лютню, юноша галантно поклонился:

– Ваше величество! Меня зовут Тиер. Я бродячий менестрель.

– Бродячий? – насторожилась Лейза. – Я велела привести потомственных оседлых артистов. Выходит, ты обманул кастеляна.

– Я прибыл в столицу недавно и сразу почувствовал себя как дома.

Рэн дал знак гвардейцам:

– Выведите бродягу из замка и накажите сотней плетей.

Косясь на воинов, идущих по проходу между столами, Тиер протараторил:

– Я надеялся, что мои песни придутся вам по душе, мой король, и вы назначите меня своим придворным менестрелем.

Рэн жестом остановил гвардейцев:

– Смелое заявление. Тебе придётся меня удивить. Что будешь петь?

– Сейчас – ничего. Моё пение вы услышите, когда я сочиню канцону о любви рыцаря к замужней даме.

– Ты точно менестрель? – нахмурился Рэн.

Держа лютню под мышкой, Тиер одёрнул длинную суконную куртку, подпоясанную обрывком верёвки, и вытянулся по струнке:

– Точно.

– Трубадуры знают, что честь замужней дамы порочить нельзя. Они рассказывают о жизни простого люда.

– Эта канцона о целомудренной любви, – заверил Тиер. – Мне осталось сочинить всего несколько строф и придумать мелодию.

– Когда придумаешь, тогда и приходи.

– Но я уже пришёл. Не уходить же несолоно хлебавши.

– Так ты ещё и шут! – рассмеялся Рэн. Откинулся на спинку кресла и обвёл зал рукой. – Выбирай любое место. Садись за стол, выпей, поешь. – Пощёлкал пальцами. – Поставьте перед менестрелем солонку.

Дворяне принялись зубоскалить по поводу яда, который не отличишь от соли.

Тиер оглянулся. Покивал мужам, добродушно улыбаясь:

– Ну да, ну да, смешно. – Посмотрел с хитрецой на Рэна. – Разрешите мне сыграть с вашими гостями в весёлую игру. Она покажет, кто из них самый умный… или остроумный.

– Чем наградишь победителя?

– Кубком, в который вы лично нальёте вина.

Рэн почесал гладко выбритую щёку:

– Какое-никакое, а разнообразие. – Обратился к дворянам. – Играем?

– Играем, – прозвучало в ответ.

Тиер пощипал струны лютни, извлекая чарующие звуки:

– Первый вопрос. Что портит бочку мёда?

– Ложка дёгтя, тупица! – крикнул кто-то из гостей и запустил в него костью.

Менестрель ловко отбил кость лютней. Вытер инструмент рукавом:

– Следующее задание. Закончите фразу: «Чем чище совесть…»

– Тем крепче сон, – ответил один из сановников. – Ещё раз скажешь банальщину, и я запущу в тебя фазаном.

– Ладно, ладно, успокойтесь, – потряс рукой Тиер. – Это была разминка. Теперь начинается настоящая игра. Что самое лёгкое в мире?

«Пыль… Пух… Пар… Воздух… Облака…»

Гости выкрикивали слова – менестрель молчал. Наконец дворяне утихли.

– Ну и какой ответ правильный? – спросил Рэн.

Тиер пожал плечами:

– Не знаю. Вам решать, мой король.

– Ах ты ж! – Рэн с наигранным видом погрозил ножом. – Решил проверить моё остроумие?

– Вам надо выбрать победителя. И всего-то. Если вас никто не впечатлил, так и скажите.

– Сэр Ардий! Приз достаётся вам. – Рэн наполнил кубок. – Никогда бы не подумал, что самое лёгкое – это тень. И ведь правда! Тень замка огромная, но она ничего не весит.

Менестрель отнёс бокал победителю, вернулся к королевскому столу и вновь коснулся струн лютни; они зазвенели под проворными пальцами.

– Что могущественнее меча?

«Молот… Секира… Таран… Требушет… Слово…»

– Выбираю «слово»! – Рэн налил вина в бокал. – Хранитель грамот! Приз ваш. – Цокнул языком. – А мне игра нравится.

Довольно улыбаясь, Тиер отнёс кубок Хранителю и извлёк из лютни приятные слуху звуки:

– Чем длиннее язык болтуна…

– Тем короче жизнь, – выпалила Лейза.

Рэн наклонился, чтобы увидеть мать, сидящую за Янарой, и поаплодировал:

– Браво, миледи!

Она протянула чашу:

– Всегда мечтала, чтобы за мной поухаживал король.

Тиер давал задания, постепенно их усложняя. Гости старались перещеголять друг друга в остроумии и бурно обсуждали каждый ответ. Дурашливая на первый взгляд игра выявляла из толпы людей, способных мыслить оригинально.

Не смея побороть робость, Янара в уме заканчивала фразы и радовалась, когда её вариант казался ей самым удачным. Украдкой посматривала на Рэна, открывая для себя доселе неведомые черты характера супруга. Оказывается, он азартный человек с хорошим чувством юмора.

Менестрель вытер со лба пот:

– Заморился. Последняя фраза. Чем выше дерево…

«Тем крепче ствол… Тем глубже корни… Тем больше света… Тем больнее падать…»

Дворяне выкрикивали варианты, пока не выдохлись. Рэн наполнил кубок, покрутил его в руке, оценивая в уме ответы.

Янара не выдержала:

– Чем выше дерево, тем ближе к молнии.

Рэн посмотрел на неё удивлённо и обратился к залу:

– Выношу на всеобщее голосование.

Лорд Айвиль, сидевший весь пир молча, поднял руку:

– Фраза с молнией самая меткая.

– Я тоже так думаю, – отозвался сэр Ардий.

– Ответ с намёком, – подал голос Хранитель королевской печати.

– Молния обычно попадает в высокие деревья, – откликнулся темноволосый дворянин, поглаживая курчавую бороду. – В Шамидане их пятьдесят. Как бы уберечься?

Он говорит о великих лордах, догадалась Янара. Странно, что именно так трактуют её слова. Она не имела в виду людей.

После недолгого обсуждения присутствующие решили отдать приз королеве. Рэн начал наливать в бокал яблочный сидр, но отставил кувшин, наклонился к Янаре и поцеловал её в губы.

– Нельзя целоваться на людях, – прошептала она.

– Больше не буду. – Рэн провёл пальцами по её щеке. – Тебе понравился менестрель?

– Не знаю, чем он может мне понравиться, – ответила Янара, рассматривая открытое лицо юноши. – Хотя канцону о целомудренной любви я бы послушала.

Тиер пообещал не затягивать с написанием песни и, подкидывая на ладони мешочек со звенящими монетами, покинул зал.

***

Гости проводили супружескую чету до новых покоев королевы, расположенных в этой же башне. В опочивальню вместе с новобрачными вошли служанки, Лейза и Святейший отец. Рэн попросил всех уйти, кроме священника. Сам снял с Янары платье, стянул с себя сапоги и куртку. Супруги легли в постель и укрылись пуховым одеялом. Янара вцепилась в ворот шёлковой сорочки и прижала локти к груди.

– Господи! – проговорил Святейший, простирая над ними руки. – Благослови это ложе и тех, кто возлежит на нём. Пусть они живут своей любовью, плодятся и старятся вместе.

Задул свечу и, выйдя из комнаты, закрыл за собой дверь.

Выдержав паузу, Рэн зажёг свечу, снял рубашку и растянулся поверх одеяла:

– Сильно устала?

– Нет, ваше величество, – ответила Янара, боясь посмотреть в его сторону. Вдруг он неверно истолкует её взгляд и при свете снимет штаны.

– А я устал как лошадь. Ты прежде была в храме Веры?

– Нет, ваше величество.

– Понравился храм?

– А вам?

– Мне не понравился.

– Мне тоже.

– Ты говоришь так, чтобы мне угодить?

– Нет, ваше величество, – пробормотала Янара, сжимаясь пружиной.

Рэн лёг на бок, подпёр щёку кулаком:

– Начнём сначала. Устала?

– Устала… Я не привыкла к такому количеству незнакомых людей.

– Со временем ты познакомишься со всеми.

– Мужчины не любят разговаривать с женщинами. Они считают женщин… глупыми.

– Сегодня ты и моя мать доказали обратное.

Рэн мизинцем убрал со лба Янары прядь волос. Она невольно вдавила затылок в подушку и перестала дышать.

– Что тебе не понравилось в храме?

Янара с трудом выдохнула:

– Нет окон. Мрачно. На стенах страшные картины.

– Согласен, – кивнул Рэн, бегая глазами по её лицу. – В этом храме кажется, что ваш бог ненавидит чувства. Ненавидит радость. Кажется, что вера держится только на страхе перед тем, что ожидает человека после смерти.

Янара приподнялась на локтях:

– Это не так! В Книге Книг много светлых страниц, где говорится о любви и сострадании.

Рэн уставился на её грудь, обтянутую шёлковой тканью.

– Ты их читала? Эти страницы.

Смутившись, она опустилась на подушку и подтянула одеяло к подбородку:

– Нам рассказывала настоятельница монастыря.

Затушив огонёк свечи, Рэн подсунул одну руку Янаре под голову, другой обнял за плечи:

– Я хочу построить храм Души.

– И каким он будет? – спросила она, чувствуя, как от страха деревенеет тело.

– Расскажу, когда перестанешь меня бояться.

– Я не боюсь.

Рэн поцеловал её в висок:

– Спи, моя королева.

Янара не сомкнула глаз до утра. Она не знала, на что способен человек, дышащий ей в шею. Если он захочет что-то с ней сделать – то не застанет её врасплох.

На рассвете Рэн заворочался, Янара притворилась спящей. Он подоткнул одеяло ей под ноги, подкинул в очаг поленьев и ушёл.

Она спала весь день. Вечером отказалась пойти на вечернюю трапезу. Во-первых, болела голова. А во-вторых, там опять будет много незнакомых людей. Янаре успели объяснить, по каким правилам живёт королевский двор.

Так продолжалось почти неделю. А потом Рэн перестал приглашать Янару на ужин и прекратил приходить к ней. Она читала книги, гуляла со служанками на заднем дворике, стояла на коленях в молельне. Но что бы она ни делала, мысли вращались только вокруг Рэна. Ей стало его не хватать.

– Может, он заболел? – предположила Миула, расчёсывая Янаре волосы.

– Мне кажется, я ему не нравлюсь как женщина.

Миула посмотрела на её отражение в зеркале:

– Почему вы так решили?

– У нас ничего не было.

– До сих пор?

– До сих пор, – выдохнула Янара.

– И… чем же вы занимались ночами?

– Разговаривали.

– В кровати?

Янара кивнула.

– Есть болезнь, из-за которой мужчины не могут спать с женщинами, – сказала Таян, застилая постель.

– Прекрати! – одёрнула её Миула.

– Я просто…

– Вот и засунь своё «просто» в одно место.

– Он догадался, что я боюсь его, – призналась Янара.

Миула заглянула ей в лицо:

– А вы его боитесь?

– До ужаса. У меня руки и ноги сводит судорогой.

– Всё ясно. – Миула отложила расчёску. – Вы боитесь его меча. Бойтесь и дальше, это ваше право. Только потом не удивляйтесь, если меч окажется в чужих ножнах.

Янара свела брови:

– В чьих?

Миула пожала плечами:

– В чьих-то. Ножен много.

Янара целый день простояла у окна, рассматривая камень на кольце. Вечером приняла ванну, надела лучшее платье. Миула уложила ей волосы, накинула на плечи накидку и проводила до гостиного зала, предназначенного для трапез и посиделок гостей короля. Рэн всегда ужинал с дворянами, исполняя долг радушного хозяина.

Занятые едой люди не сразу заметили королеву, застывшую на пороге. А она глядела на стол, установленный на возвышении. Кресла за столом пустовали. Караульный тихо сообщил, что король сегодня трапезничает в своих палатах вместе с матерью.

Янаре, сконфуженной, растерянной, хотелось юркнуть мышкой за двери, зыбкой тенью пробежать по коридорам и лестницам и больше никогда не высовывать носа из своих покоев. И тут дворяне поднялись со скамеек и склонили перед Янарой головы. Эти знаки почтения пробудили в ней первые ростки уважения к себе. Она расправила плечи, хотя тело сопротивлялось. Ответила на приветствия изящным кивком и велела караульному сопроводить её к королю.

Рэн не ожидал её увидеть. Так и замер возле камина с кочергой в руке. Лейза поставила на стол вазочку с персипаном, молча сделала реверанс и ушла.

Прислонив кочергу к стене, Рэн сделал непонятный жест:

– Мы уже поели. Сейчас прикажу что-нибудь принести.

Его взгляд вызвал в груди пожар. Щёки Янары пылали, уши горели, во рту пересохло. Ещё секунда, и страх возьмёт верх. Она быстро подошла к Рэну и стала расстёгивать ремень, стягивающий куртку на поясе. Пальцы не слушались, Янара упорно дёргала пряжку, злясь на собственную трусость, на Холафа Мэрита, который отбил в ней желание быть женщиной. На отца и брата, превративших её в товар. На мать, не научившую её любить. Она злилась на весь мир, и от этой злости ей становилось легче.

Отбросив ремень, Янара принялась расслаблять шнуровку на штанах мужа. Ей вбивали в голову, что нельзя исполнять супружеский долг обнажёнными и при свете. Она разденется догола и будет отдаваться мужу и в темноте, и при свечах. Ей говорили, что это надо делать в постели. Постелью ей станет стол, пол… – любая поверхность. А то, что близость – это больно, она потерпит.

Рэн уложил её на ковёр, в два счёта снял с себя куртку и рубашку. Сорвал с Янары платье и навалился сверху. Она мысленно твердила: только не сжимайся, сожмёшься от страха, и он уйдёт. Готовилась к боли и думала: какой же он тяжёлый и горячий. Поцелуи Рэна вызывали странную дрожь – не ту дрожь, к какой она привыкла, снося звериные ласки Холафа. В висках стучало: почему он не смачивает член слюной? И вдруг почувствовала, как что-то двигается внутри неё. Янара схватила ртом воздух и выгнулась с надрывным стоном. Впилась пальцами в бёдра мужа. Ещё… Ещё!

– Дирмут! – выкрикнул Рэн и рухнул рядом с Янарой. Немного отдышавшись, поцеловал её плечо. – Так назовём нашего первенца.

Она согнула ноги и обхватила колени руками, стараясь удержать в себе тепло супруга и его семя. Дирмут… Красивое имя.

~ 45 ~

Киаран испытывал глухое раздражение. Отныне великий лорд Айвиль не принадлежал сам себе и полностью зависел от желаний короля. Сразу после коронации он намеревался поехать домой, в Ночной замок, – поездку пришлось отложить из-за королевской свадьбы. После пира он вновь собрался в дорогу – король приказал ему отправиться в деревню, где якобы убили паломников, и покарать виновных. Раньше Киаран сам организовывал заказные убийства и обучал исполнителей, теперь должен преследовать и наказывать тех, кто убивает. Он не желал быть карающей рукой Святейшего отца, не хотел иметь дел с церковниками – вера сама по себе, лорд Верховный констебль сам по себе, – но был вынужден подчиниться. Столь резкий поворот судьбы выбил Киарана из колеи. Его прежний образ жизни утратил значимость, а новый жизненный путь представлялся смутно.

Деревня, где учинили расправу над странствующими богомольцами, находилась к югу от Фамаля. Дорога в Ночной замок лежала на северо-восток. По ней и поехал Киаран, покинув столицу. Ему не терпелось побывать дома, просмотреть родовой архив и найти хоть что-то, связывающее Айвилей с тайным монашеским орденом. Тот, кто подослал к нему Чистильщика душ, вероятнее всего, решил, что теперь сможет управлять лордом Верховным констеблем. Сейчас Киаран уже не боялся разоблачения, он придумал, как опередить шантажистов. Его злила сама ситуация: члены монашеского братства знают одну из его тайн, а он не знает о них ничего.

Архив располагался в подвале господской башни. В нём хранились финансовые книги, договоры, личная переписка и сведения о заказчиках убийств и нанимателях Выродков для участия в военных кампаниях. Архивом заведовал сын Стаи, искалеченный в боях и чудом выживший после серьёзного ранения в живот. Он отвечал не столько за сохранность секретных досье, сколько за их уничтожение, если вдруг неприятель захватит Ночной замок и ворвётся в господскую цитадель.

По приказу Киарана архивариус-самоучка извлёк из тайника коробки, помеченные волнистой линией. Лежащие в них документы относились к годам религиозных распрей. По сравнению с общим количеством бумаг, этих документов кот наплакал, тем не менее даже на беглый просмотр записей Киаран потратил три дня. Непозволительная трата времени при нынешних обстоятельствах. Король и Святейший отец с нетерпением ждали отчёта о поездке в злополучную деревню, а Киаран, вместо того чтобы поскорее выполнить их приказ и вернуться в Фамаль, перебирал манускрипты и чувствовал себя человеком, который ловит собаку за хвост. Хвост был, но собаки не было…

Наконец упрямство иссякло. Киаран засобирался в дорогу.

– Странно, что никто из дворян не подсуетился и не познакомил его со своими дочерьми, – произнесла жена, складывая в сумку тёплые вещи.

– Не успели, – отозвался Киаран, надевая сапоги на меху. – Он очень быстрый и напористый. Я встретил его возле Тихого ущелья всего три месяца назад, а сейчас он уже коронованный женатый король.

– Почему он женился на нищей вдове?

– Приглянулась.

– Приглянулась… – с сомнением в голосе повторила Ифа, утрамбовывая вещи кулаками. – Даже малые лорды предпочитают брать в жёны невинных девиц с хорошим приданым.

– В жизни всякое случается. Жеребец порой женится на овце, у овцы иногда рождается лев. – Киаран ударил каблуками в пол, чтобы сапоги сели на ноги как влитые, и, глядя в тёмное окно, принялся застёгивать куртку. – Через пару лет никто не вспомнит, что леди Янара была замужем. Церковь уже признала её брак с герцогом Мэритом недействительным. Ещё через пару лет все забудут, что она была нищей. Хронисты напишут удивительную историю о благородной даме, которая сдала крепость, чтобы спасти своих людей от голодной смерти. Опустят тот факт, что замок ей не принадлежал и она не имела права его сдавать. И обязательно отметят, что герцога Хилда поразили её отвага, милосердие и красота.

– Она на самом деле красивая? – покосилась Ифа.

– Красивая. Надеюсь, леди Лейза поможет ей стать мудрой королевой. Не такой, как королева Эльва. Вот уж кто был настоящей овцой.

Затянув на сумке ремни, Ифа села на сундук, стоящий в изножье кровати:

– Ты часто с ней видишься?

– Что значит – видишься? Она избранница короля!

– С леди Лейзой.

Завязывая на поясе перевязь с мечом, Киаран зыркнул на жену:

– Не начинай.

– За последние три месяца мы виделись с тобой в общей сложности неделю. Я завидую женщине, которая видит тебя чаще, чем я. Мне одиноко и тоскливо, Киаран.

– Займись чем-нибудь.

Ифа грустно улыбнулась:

– Чем?

– Откуда я знаю? Шитьём или вышиванием. Чем ещё занимаются леди?

– Я чувствую себя ненужной.

– Глупости!

– Послезавтра праздник Двух Единиц. Впервые в жизни я проведу его одна.

– Почему же одна? С тобой дочери и Гилан, – сказал Киаран, надевая плащ.

– Они не заменят мне мужа, – уныло проговорила Ифа. – Я хочу встретить новый год с тобой. Останься.

Её слова вызвали у Киарана чувство досады. Жена не догадывалась, какой разлад царит в его душе. Прежде она улавливала настроение супруга по звучанию его голоса, дыханию, жестам, а сейчас будто ослепла и оглохла.

– Когда ты приедешь?

Надевая поверх плаща цепь с охранным жетоном, Киаран буркнул:

– Не знаю.

Эту ночь они провели порознь. Под утро Ифа пришла помочь ему собраться в дорогу, хотя он не просил; для этого есть слуги. Она будто бы в спешке забыла застегнуть парчовый халат. Шёлковая сорочка туго обтягивала полную грудь. Волосы, поднятые вверх и заколотые на затылке, открывали взору длинную шею. В воздухе витал аромат лавандового масла; Киаран ощутил его только сейчас. Супруга надеялась напоследок побывать в постели мужа, а ему не терпелось скорее уйти.

Он поцеловал Ифу в лоб:

– Слушайся Гилана. – И, подхватив сумку, вышел из опочивальни.

На рассвете конный отряд покинул Ночной замок и выехал на тракт, пролегающий по границе между владениями дворян. Вымпел цвета королевского дома и охранная грамота позволяли Киарану беспрепятственно перемещаться по землям лордов, но он не решился срезать путь: снег скрывал ложбины, бугры и замёрзшие реки. Зато тракт был укатан обозами купцов и санями странствующих коробейников.

Поля чередовались с деревнями. На дозорных вышках отбивали чечётку продрогшие стражники. На горизонте виднелись блёклые очертания особняков и тёмные громады крепостей, похожих на скалы.

Дорога ныряла в лес. Под тяжестью белых шапок кряхтели деревья. Сороки перекликались с щеглами. Из лунок в снегу вспархивали тетерева, поднимая облака снежинок. Изредка доносился лай собак – поблизости находилось селение либо со своей дружиной охотился лорд.

Ночи путники проводили в тёплых придорожных тавернах. В одной из них отметили праздник Двух Единиц. Кухарь порадовал наваристой чечевичной похлёбкой с салом, зажаренной на вертеле зайчатиной, медовыми пирогами с клюквой и превосходным ячменным вином.

Наконец отряд двинулся по домену короля. Вместо тракта нити-тропинки. Купцы редко совались в эти земли, здесь хозяйничали разбойничьи шайки, браконьеры и обозлённые батраки, оставшиеся зимой без работы. Кони выдыхались, тараня рыхлые сугробы, и приходилось делать частые привалы. В деревнях ни харчевен, ни постоялых дворов. При виде всадников крестьяне разбегались кто куда. Они не разбирались во флагах, а жетон на груди лорда им ни о чём не говорил. Можно было войти в любую хижину и взять всё что душа пожелает, только брать нечего.

С наступлением темноты Выродки разбивали лагерь, разжигали костры, обдирали белок и ощипывали куропаток. Прислушиваясь к жалобному вою волков, кони обгладывали ветви кустарников. А Киаран сидел у огня и, глядя на языки пламени, думал, как ему совместить новую должность и старое ремесло.

Через несколько дней путники добрались до нужной деревни. Не успели кони спуститься с холма и взрыхлить копытами снег на крайней улице, как раздался звук набата. Бабы выскочили из лачуг и вереща бросились врассыпную. Выродки с гиканьем и свистом помчались вниз по склону, щёлкая хлыстами.

Селение большое и наполовину вымершее. В каждом втором доме заколочены окна и заметены снегом двери. Посреди улиц брошены сломанные телеги. Кое-где чернели развалюхи-сараи. В некоторых дворах лежали кучи хвороста, с верёвок свисало заледеневшее бельё. На крышах топорщились, как ежи, гнёзда, ожидая прилёта аистов.

Киаран спросил у провалившейся в сугроб девки, где живёт староста, а та, онемев от страха, лишь открывала-закрывала рот. Киаран приподнялся на стременах, надеясь увидеть над лачугами каланчу или часовню; таковых в селении не наблюдалось. Молчал и колокол, пять минут назад предупредивший крестьян об опасности.

– Одни женщины, дети и старики, – проговорил командир сотни.

– Обыщите подполья и чердаки, – приказал Киаран и медленно поехал вперёд, рассматривая убогие жилища.

Возле постройки без окон топтался мужик в вытертом тулупе. Комкая в руках колпак, поглядывал на визжащих баб и зажмуривался, когда мимо него проносились разгорячённые кони. Заметив Киарана, опустился на колени.

– Кто такой? – рявкнул командир сотни, натянув поводья.

– Живу тут. – Мужик указал себе за спину. – Это холостяцкий угол. Моё хозяйство. Можете остановиться, если хотите. Кормить – не накормлю, но лавку выделю.

– На постое кто-то есть?

– Есть, господин. Шестеро наймитов. Испужались набата, в чулан залезли.

– А ты, значит, нас не боишься, – сказал командир и дал знак Выродку. Тот соскочил с жеребца и вбежал в дом.

– Я своё отбоялся, господин. Бояться больше нечего.

– Ишь ты какой выискался! – Командир стиснул в кулаке рукоять меча. – Сейчас проверим, какой ты смелый.

– Только спасибо скажу.

Киаран отделился от сопровождающих его телохранителей:

– Где дом старосты?

Содержатель холостяцкого угла махнул колпаком:

– Там, ваша милость.

Киаран оглянулся:

– Где – там?

– Там, куда бабы бегут.

Киаран послал коня вдоль прогнившего забора, наблюдая, как наёмники вытаскивают из лачуг детей и стариков. Крестьянки спрятали их в закутках, а сами побежали прочь, надеясь увести воинов от домов подальше. Глупые курицы…

На перекладине между столбами висел надтреснутый колокол, чей тревожный звон взбаламутил деревню. Верёвка, привязанная к языку, покачивалась словно облезлый коровий хвост. Возле колокола стоял старец, таращась по сторонам, как подслеповатая сова. Ветер трепал подол шерстяного кафтана, перебирал седые космы, перекидывал бороду с плеча на плечо. Вокруг него сгрудились бабы. Увидев, как воины гонят по улице детей, кинулись к ним, заголосили. Рассекая воздух плётками, Выродки заставили крестьянок сесть на землю.

Киаран подъехал к старцу и развернул коня мордой к рыдающей толпе. Кто из них причастен к убийству богомольцев? Баба в залатанном платье? Или курносый малец? А может, тощий старик в исподнем? Киаран смотрел на сирых и убогих и не видел среди них убийц.

– Где ваши мужчины? – обратился он к старосте.

– Нет таких, ваша милость. Только деды старые. Некоторые здесь. Остальные не встают с полатей, смерть ожидают.

– Правду говорит, – подтвердил командир сотни.

– Есть мертвецы, хоронить надобно, – продолжил староста, глядя перед собой. – Земля промёрзла. Ждём, когда потеплеет.

Командир указал на почерневшую избу:

– Трупы в сарае за этим домом. Два старика, одна баба и пятеро детей.

– Где мужчины? – спросил Киаран.

– Одни пошли в наёмники и не вернулись, – ответил староста. – Других прирезали лесные разбойники, третьи подались в город, четвёртые… а хрен его знает, где они. Нет мужиков, и всё тут.

– Мужиков нет, а малые дети откуда? Аисты принесли?

– Так это безотцовщина. Баб пилят все кому не лень. Идут солдаты – пилят. Наскакивают лиходеи – пилят. Монахи и те пилят! Вот и вы – зачем пожаловали? Уж наверняка не крыши чинить.

– Ладно, – протянул Киаран. – Кто паломников убил?

Староста взглянул на него с удивлением:

– Не знаю никаких паломников. Не было здесь таких.

– Может, были сборщики подаяний?

– А-а-а, эти… побирушки… – Староста отвернулся.

– Кто их убил?

– Бабы.

– Бабы?

– Они самые.

Киаран слез с коня:

– Идём, поговорим без свидетелей.

Старик пожал плечами:

– Как изволите. – И побрёл к избе.

Проходя мимо повозки, Киаран взялся за борт и резко присел. Девочка пяти лет прижалась к колесу. В глазах обречённость и готовность к тому, что сейчас произойдёт. Ей не впервой лежать на снегу босой, в одной рубахе, и ждать, когда её вытащат из-под телеги за волосы.

– Простудишься, – произнёс Киаран. – Беги к мамке.

Вслед за старостой поднялся на крыльцо и вошёл в дом.