Read the book: «Звездный волк. Истории о космосе»

Истории о космосе

Пространство за пределами Земли называется космическим пространством. Довольно большое количество людей побывало там, поэтому рассказы и повести, действие которых происходит в космосе, считаются научно-фантастическими. Хотя что там научного – ума не приложу. Однако традиция вещь упрямая, поэтому скажем: в сборник «Звездный волк» входят научно-фантастические рассказы, короткие повести и миниатюры, действие которых происходит в космосе или каким-либо образом повествует о космосе.

Тема космоса в фантастике чрезвычайно популярна, рассказы и повести исчисляются сотнями, подавляющее большинство из них относится к скучному сюжету: «А еще в нашей Галактике был случай». Случаи в моей Галактике я стараюсь выбирать оригинальные и героев-космопроходцев также ищу не слишком стандартных. И все же иногда я пишу произведения не самостоятельные, а подражающие любимым авторам. В данном сборнике это повести «Зеленый купол» и «Статуя великой богини». Первую я писал в подражание «Стальной крысе» Гарри Гаррисона, вторую – рассказам Роберта Шекли. Если кто-то захочет осудить меня за это – пусть осуждает.

Дорога, изобильная водой

После томительного тягуна, перемежаемого осыпями, бездорожье стало таким, что даже вездеход пройти не мог. Пришлось останавливаться и думать, что делать дальше.

Соло здесь никогда не показывалось из-за горизонта, но было близко, отчего небо сияло заревом, освещавшим окрестности, а теплый ветер хотя и не мог растопить лед, но позволял дышать. Будь иначе, даже разведчик не мог бы сюда проникнуть.

Катарин сбросил на камни поклажу, и вездеход тут же улегся рядом. Инстинкт подсказывал ему, что здесь он не отыщет ни былиночки, и животное берегло силы.

Путь, казавшийся самым перспективным, обернулся тупиком. Оставалось надеяться, что одна из развилок, которых позади встречалось немало, приведет не к сплошному завалу, а откроет путь на север. «Дорога, изобильная водой», как говорится в обугленных пророчествах. Но, чтобы пророчества сбылись, нужно как следует побродить в холодных сумеречных землях, не жалея ни себя, ни вездехода, отыскивая обетованную дорогу, чтобы внукам было куда отходить, когда Соло приблизится к счастливым землям и сожжет их.

О том, что случится, если дорога не отыщется, Катарин старался не думать. Хотя думай не думай – всякому ясно: если не удастся отступить от надвигающегося Соло, в живых не останется никого. Каждый народ отступал своим путем, кому-то должно было повезти, а другие народы, иной раз сильные и многочисленные, оказывались прижаты к непреодолимым горам и гибли после того, как Соло глянет на них в упор.

Дед рассказывал Катарину, что в годы его молодости или даже раньше перед людьми стоял большой выбор, куда отступать от надвигающейся жары. Именно тогда они обрели счастливые земли, а народы, не сумевшие завоевать себе этого права, расточились по узким ущельям, где тоже много воды, но меньше плодородных земель и склонов, годных под пастбища. Некоторое время с этими людьми можно было встречаться, но затем Соло выжгло проходы, и с тех пор никто уже не приходил, чтобы вторгнуться в счастливые земли. Если потомки тех людей живы, они также ищут путь на север, и может быть, им повезло больше. Кто знает, вдруг узкие расщелины, показавшиеся некогда ни к чему не пригодными, куда оттеснили противника, упираются в пологий ледник, который даст земле воду, а когда растает, на его месте откроется долина – покуда бесплодная, но готовая стать новой счастливой землей. Только жить там станут чужаки, которые помнят, как сильные соседи гнали их на верную смерть.

Малость передохнув, Катарин поцокал вездеходу и, выбирая дорогу среди обледенелых камней, начал спуск. Без вездехода не так просто удалось бы одолеть этот маршрут, но вышколенное животное умудрялось держаться на таких склонах, где, казалось бы, цепляться вовсе не за что.

Довольно много времени ушло на то, чтобы спуститься на тягун, где можно было бы вскочить на вездеход и ехать, ни о чем не заботясь, но Катарин продолжал путь пешком, не желая мучить животное. Здесь уже местами встречались лишайники, способные расти, если мороз не слишком силен. Временами вездеход приостанавливался и соскребал с валунов зеленеющие пятна лишайников или хрустел льдом, белеющим меж камней. Катарин не торопил вездехода. Он хотел проверить еще одно ущелье, а для этого вездеход должен быть сыт.

Вокруг заметно стемнело. Ведь это только кажется, что Соло неподвижно висит в небесах и требуются годы, чтобы заметить его движение. Но есть и небольшие колебания, которые называются прецессией. Соло чуть-чуть отходит, потом делает шажок вперед. По этим колебаниям отсчитываются ночные и дневные часы. Будь иначе, люди потеряли бы всякое представление о времени. Есть и годовая прецессия, с которой сообразуются земледельцы.

Разгуливать по горам в темноте не следует даже на вездеходе. Катарин тоже перекусил, сунул в рот ледышку и улегся, прижавшись к теплому вездехожьему боку.

Когда кругом развиднелось, Катарин поднялся, взнуздал вездехода и двинулся вниз, стараясь не загадывать, какую из боковых расщелин попытается он исследовать сегодня. У разведчиков существовал сложнейший ритуал выбора пути, но Катарин не верил в мистические приметы и не слушал никого, кроме собственной интуиции, что не мешало ему числиться самым удачливым следопытом.

Черные, шелушащиеся окалиной камни ясно говорили, что когда-то, бессчетное число поколений назад, здесь была раскаленная пустыня и Соло, висящее в зените, сжигало самые камни. Потом из огненной смерти горы ушли в ледяную смерть, а теперь вновь возвращаются к свету. Предки знали, как и почему это происходит, а Катарин просто верил старшим, поскольку все, что он видел, подтверждало их слова. Соло неуклонно надвигалось, оттесняя людей к горам, и скоро в счастливом краю станет попросту невозможно жить. Зато в горах из-подо льда высвобождалась пленная земля, и там порой находили развалины селений, принадлежащих неведомым народам. Катарин частенько пытался представить, каково живется там, где на людей надвигается не зной, а мрак и холод. Люди бросают дома и пашни и откочевывают вслед за уходящим Соло. А как они обходятся с водой, ведь там нет тающих ледников? Где берут начало их реки и есть ли они вообще? Странные люди живут на той стороне земли, недаром они зовутся антиподами.

Знают ли они о нас и как нас себе представляют? Мы находим развалины их домов, остатки дорог, даже сложенные из камня и глины могилы – лед сохраняет все. А что останется от наших селений, когда их как следует прожарит Соло? Скорей всего, не будет ничего, кроме шелушащихся окалиной камней. И конечно, будут возвышаться гробницы древних – над ними не властны ни лед, ни Соло.

В начале спуска обожженные камни были покрыты тонкой наледью, невероятно затруднявшей движение. Идти по ним без вездехода было бы страшно трудно, зато ноги вездехода одинаково прочно держались на камне и льду, на крутых подъемах и не менее крутых спусках. Даже сейчас Катарин не стал забираться вездеходу на спину, просто пошел, держась за густую гриву. Хороший вездеход – не вьючное животное, это друг, он знает, что человек не станет напрасно нагружать его работой: везде, где можно, свою долю трудностей он возьмет на себя.

В одиночку спуск занял бы вдвое больше времени и сил, а так Катарин довольно быстро оказался в небольшой долинке, где начинались пути в разных направлениях. Здесь было довольно тепло, хотя Соло из-за горизонта не показывалось. Однако теплый ветер с жаркой стороны успевал напитаться влагой, и камни, к удовольствию вездехода, густо пятнали лишайники. Катарин позволил вездеходу малость подкормиться, сам тем временем выбирая дальнейший маршрут.

Трудность состояла не в том, чтобы успешно перевалить через горы: всем народом это можно будет сделать. Опытные скалолазы одолеют любую крутизну, а затем, спустив вниз веревки, поднимут в плетеных люльках женщин, детей, стариков и не слишком тяжелый скарб. Даже стада ко всему привычных барашей и табуны вездеходов можно провести через горы без заметных потерь. Беда в другом: за перевалом – царство льда, и Соло согреет те места через пару десятков лет после того, как оно же спалит счастливую землю. За это время народится новое поколение, и ему надо будет где-то жить и кормиться. Долинка, которую отыскал Катарин, хороша, но слишком мала. Дорога, которую он ищет, должна быть не только проходимой, но и кормной.

Есть множество примет, по которым можно выбирать будущую дорогу, но главная из них – следы водных потоков. В неведомые времена здесь текли реки и ручьи. Никто не скажет, было ли это во времена антиподов или даже много эпох назад. Но раз вода была некогда, значит, может быть и сейчас.

Катарин взял немного пепла, растер его на ладони. Когда здесь появится вода, пепел быстро превратится в плодородную почву. Хорошая долинка, уютная, всем изобильная, и склоны не слишком крутые, лавин можно не бояться. Жаль, что мала долинка, весь народ не вместит, и выходы из нее покуда не разведаны; как бы симпатичная долинка не обернулась ловушкой, куда легко зайти, но трудно выбраться.

Особых затруднений при выборе маршрута Катарин не испытывал: так или иначе придется исследовать все возможные варианты, речь идет лишь об очередности. Катарин поцокал, подзывая вездехода, навьючил на него торбы и направился к расщелине, которая показалась ему привлекательней других.

Вновь начался выматывающий силы тягун. Полей и огородов здесь ждать не приходилось, а пастбища будут приличные. Тягун, как и в прошлый раз, закончился сплошным бездорожьем. Справа и слева вздымались изъеденные скалы, у подножия которых кучились осыпи. Казалось бы, никакого пути между ними не сыскать, но вездеход природным чутьем находил дорогу. Долго и тяжело ползать по таким местам, но только живущие в горах обретают счастливые земли. На равнинах слишком мало воды, с гор она не дотекает, и Соло, когда приходит его время, выжигает равнину слишком быстро. Потому народы и сражаются за право отступать по укромным ущельям. Но когда ущелья оказываются тупиками, недавние победители погибают первыми, ведь вернуться и избрать новый путь уже нельзя – там властвует Соло, и человек сгорит немедленно, словно брошенный в печь. Чтобы этого не случилось, Катарин и другие следопыты бродят по мерзлым землям, разведывая пути безопасного отхода.

Главное для человека – не только земля, но и вода. Не будет полива – погибнут посевы, не окажется водопоев – сгинут стада. А водные потоки потекут с гор, когда Соло начнет растапливать ледники. Так образуются счастливые земли. Их орошают прохладные ледниковые воды и умеренно согревает чуть выглядывающее из-за гор Соло.

Но постепенно Соло поднимается выше, жара и духота охватывает край, еще недавно казавшийся земным раем. Поначалу это не так плохо, жару и яркий свет можно перетерпеть, а урожаи в такое время снимаются небывалые. В ущельях тоже становится тепло, и льют непрерывные дожди, которые приносят возвратные ветра. К сожалению, оползни и лавины в такую пору сходят едва не каждый день. Пройдет еще несколько лет, и долины придется покидать, ничего живого там не останется.

Поднявшись на увал, Катарин остановился, пораженный открывшимся зрелищем. Обширная котловина была целиком заполнена льдом. Оценить глубину будущего озера не удавалось, но зеркало превышало размерами самый большой ледник, что приходилось видеть Катарину. Поверхность льда не была гладкой – хотя лед нигде не был взломан, но за нескончаемые мгновения вечной ночи кристаллики инея на некогда блестящей поверхности бессчетное число раз подвергались холодной возгонке и вновь кристаллизовались в большем размере. Теперь они напоминали ножи и иглы длиной в локоть. Пройти по этой поверхности не смог бы даже вездеход. Когда с дневной стороны потянет теплым ветром, иглы начнут слезиться и потеряют остроту, но пока здесь пути нет ни для кого, кроме Катарина и его вездехода.

Следуя изгибам невидимого карниза, Катарин прополз вдоль обрыва, и верный вездеход проследовал за ним, не потеряв поклажи.

За будущим озером оказался небольшой увал, а затем дорога пошла под уклон. Собственно, это был привычный тягун, просто двигаться пришлось не в гору, а на спуск. Если вода из озера хлынет в эту сторону, тут будут отличные пастбища. Жаль, что пахотных земель Катарин так толком и не нашел. Всюду, сколько видит глаз, – камни, спаянные льдом. И на этом вымороженном фоне – пятно, чуть выделяющееся, но вполне заметное наметанному взгляду. Туда Катарин и направил вездехода. Если что-то показалось странным, разведчик не должен проходить мимо.

Прежде Катарину не приходилось видеть такое, но он сразу понял, что перед ним. Гробница древних! Легенды рассказывают, что где-то на равнинах стоят две гробницы, огромные, как самая большая скала. Встречались и гробницы поменьше, но о такой маленькой сказки не говорили. К тому же стояла она в горах, а это дело вовсе небывалое.

Была гробница приземиста, не достигая в высоту и двух человеческих ростов. Длина составляла около десяти шагов, ширина – чуть меньше пяти. Глубоко ли она уходит в почву, Катарин сказать не мог: щебень слежался, плотно схваченный морозом, а сколько его нанесло с ближайших осыпей, можно только гадать. Никаких углов и выступов на гробнице не было: этакая вытянутая капля, лежащая на боку. Говорили, что самый твердый камень не оставляет следа на стене гробницы, и Катарин не преминул проверить это утверждение. Так и вышло: острый кристалл безвредно скользнул по неразрушимой поверхности.

Касаясь пальцами холодной стены, Катарин обошел гробницу. Очень хотелось разгрести щебень и посмотреть, что внизу, каково основание постройки, но Катарин понимал, что одному такая работа не под силу. Но было не избавиться от ощущения, что никакого основания у гробницы нет, что внизу она так же скруглена, как и с боков, – не выстроена, а просто положена на склоне, принесенная неведомой силой.

Уже обойдя гробницу кругом, Катарин обнаружил вход. Трещина или щель, плотно забитая пылью, была тем не менее хорошо заметна. Можно ли ее расширить, Катарин не знал, но, вытащив нож, принялся выскребать слежавшуюся пыль. Спустя несколько минут дверь удалось поддеть ножом, после чего она не распахнулась, а выдвинулась вперед, а затем легко отъехала в сторону.

Открылся проход. В вечной полутьме предутренних сумерек он казался черным провалом.

В своих путешествиях Катарину не раз приходилось осматривать узкие расщелины и разломы, куда не проникал рассеянный свет скрытого за горизонтом Соло. На такой случай в заплечном мешке хранилось несколько светцов, скрученных из просмоленных волокон. Катарин выбил искру и, подняв факелок повыше, заглянул в отверстие. Перед ним было крошечное помещеньице, неясно зачем устроенное. Здесь нельзя было лежать и не на чем сидеть. У стены стояли два горшка, низких и широкогорлых; свои таких не лепят. В одном было зерно, во втором что-то намертво смерзшееся – скорей всего, какая-то еда. Вряд ли антиподные жители устроили в гробнице кладовку, Катарин и его соплеменники порой находили брошенные жилища закатных и знали, как они живут. Это закатным от людей Катарина не достается ничего: Соло сжигает все следы, а мороз сохраняет.

Скорей всего, в горшках были подношения предкам. Среди своих некоторые считали, что мертвых надо кормить, так почему бы закатным не думать так же?

Сам Катарин ни в какую мистику не верил, странно было бы разведчику верить в духов и прочую ерунду. Но, отколупнув в горшке несколько зерен, Катарин подумал, что надо бы проверить, не сохранили ли семена всхожесть. Такие находки порой бывают очень полезны. Надо будет сегодня же наскрести пару пригоршней зерна, но прежде следует взглянуть, что ждет его в гробнице дальше. Очертания второй двери четко виднелись на противоположной стене.

Вторая дверь отъехала в сторону так же легко, как и первая. Вздев просмоленный жгут, Катарин шагнул вперед. Глаза, привыкшие к полумраку предутрия, различали все прекрасно. Перед ним в самом деле была гробница, и в ней был похоронен всего один человек. Ни на миг Катарин не усомнился, что видит останки хозяина усыпальницы.

Раз за разом несокрушимая гробница оказывалась под прямыми лучами Соло, когда сами камни рассыпаются в прах, затем уходила в тень – и внутрь пробирался немыслимый мороз. То, что некогда было плотью, давно пересохло и обуглилось, но то, что осталось, по-прежнему напоминало человеческую фигуру, сидящую в кресле пилота.

«Кресло пилота» – так называется подставка, на которую усаживают умерших родичей. Живые люди отступают перед жарой, а кладбища остаются, и Соло испепеляет тела и кресла, на которые усажены мертвые. Только несокрушимые гробницы древних остаются стоять, будто вчера выстроены, и хрупкие кости предка сидят в кресле пилота.

Катарин молча отшагнул назад и вернул на место дверь, плотно закрыв вход. Он нашел подтверждение обугленным легендам, и старики будут довольны, но главное все же – отыскать дорогу на полночь, а тут до сих пор заметных успехов нет. Значит, надо идти дальше.

Вездеход, оставленный возле гробницы, отошел немного в сторону, разгребал ногой щебень и что-то грыз. Катарин подошел глянуть. Под слоем щебня и плотно слежавшихся пыли и песка, нанесенных ветром, обнаружились остатки кустов, накрепко высушенные морозом, но годные в пищу неприхотливому вездеходу. Вообще, древесина плохо сохраняется даже на холодной стороне, вымороженное дерево ветра легко истирают в пыль, но погребенные под небольшим слоем песка ветки кустарников могут храниться сколь угодно долго. И раз закатные люди не вырубили кустарники для своих нужд, значит, места эти были богаты всяким произрастанием. Хорошая примета. Теперь бы найти долину, где можно не только пасти скот, но и по-настоящему пахать. Сюда потом можно вернуться, разжечь костерок, обогреться, подкормить вездехода, а пока надо идти дальше.

Плато в этом месте полого спускалось, нагромождений камней не было – значит, можно ехать верхом. Катарин подозвал отдохнувшего вездехода и поехал не слишком торопясь, но куда быстрее, чем прежде. Со спины зверя видно хорошо, и Катарин издали заметил, что плоскогорье круто обрывается вниз. Спешился, подошел к обрыву. Внизу расстилалась долина. Не ущелье, слегка сглаженное временем, а настоящая долина, о каких только сказители песни поют. Когда-нибудь внизу потечет река, чей исток будет в замерзшем озере, на ее берегах станет колоситься хлеб. Спуститься вниз всем народом – не проблема, куда трудней преодолеть те бугры и стены, что встретились Катарину за последние два дня. А здесь… веревочные лестницы, блоки – и человеческая река вместе со всем имуществом и стадами хлынет вниз.

Катарин подошел к краю, чтобы как следует оглядеть обрыв.

Пропасть на сотню махов глубиной, и там на дне стоял развьюченный вездеход.

Чужой разведчик! Он уже здесь и, быть может, успел сообщить своим о чудесной долине, в которой безбедно проживут три, а то и четыре поколения его родичей.

Но где же сам следопыт? Катарин прищурил глаза, выглядывая соперника, и быстро отыскал его. Тот пластался по стене, медленно поднимаясь на обрыв. Все понятно, на то он и разведчик, чтобы выяснить, что находится наверху. Но он чужой разведчик и сейчас уязвим, как никогда. Один не слишком большой камень – и проблем больше нет. То есть проблемы все равно будут, ибо заселять долину начнут еще не скоро, и за это время ее сотню раз отыщут и свои, и чужие. Кровь незнакомого скалолаза станет лишь первой пролитой в грядущей войне.

Война будет идти во имя памяти предков и ради жизни потомков. Такие войны неизбежны, и ничто не может их остановить.

Вот только совсем близко, за спиной, высится гробница древних, и все люди, свои и чужие – равно потомки истлевшего пилота. Никогда прежде не случалось войн возле гробниц… во всяком случае, люди такого не помнят. Хотя и о гробницах, стоящих в горах, тоже никто не помнит.

Катарин вздохнул и принялся разматывать веревку, обмотанную вокруг пояса. Будет война или не будет, но первую кровь прольет не он.

Почувствовав прикосновение веревки, незнакомый скалолаз, ни мгновения не колеблясь, закрепил конец на поясе. Если сверху спускают страховку – значит, сбрасывать в любом случае не станут.

– Здесь гробница древних, – предупреждая расспросы, произнес Катарин, когда над краем обрыва показалось лицо чужого разведчика.

Чужак отцепил страховку, смотал и подал ее Катарину.

– Гробница далеко? – слова он произносил, странно растягивая, но в целом понятно.

– Часа за три дойдем.

Шли молча. Катарин не очень понимал, о чем можно говорить с врагом. Рядом с гробницей общего предка воевать нельзя. Можно разговаривать и торговать, но чем торговать и о чем говорить?

Шли быстро и дошли засветло. Не дожидаясь, пока чужак отыщет вход, Катарин сдвинул дверь и, затеплив светец, привычно шагнул в могильную тьму. Сзади слышалось сдавленное дыхание чужака.

– Вот значит оно как…

– Да, это кресло пилота. Настоящее.

– Я говорю о пульте.

– Пульт управления тоже настоящий.

Пультом управления называли глиняную стеночку, которую во время похорон выкладывали перед креслом пилота так, что сидящий покойник смотрел на узоры, выдавленные на влажной глине. Здесь тоже был пульт, не глиняный, конечно, а из таинственного материала древних, способного противостоять жаре и холоду. Но на нем были не рисунки, а глубокие дыры, заполненные хрустким пеплом.

– Там что-то было.

– Пульт, – недоумевающе ответил Катарин. – У вас разве не выкладывают перед креслом пилота пульт управления?

– Выкладывают. И старики чертят на пульте узоры. Но здесь что-то иное. Этот пульт явно был зачем-то нужен.

– Что может быть нужно мертвому? Только лететь к звездам. И сегодня для этого в гробницах ставят кресло пилота и пульт управления. Но полет начинается, когда все это сгорает.

– Наши старики тоже так делают. И антиподы – тоже. Только их захоронения не горят и никуда не деваются. И гробницы древних стоят нерушимо. Значит, тут что-то иное, о чем мы не знаем.

Не сговариваясь, оба вышли под потемневшее небо.

– Тут есть дрова, – сказал Катарин, подводя чужого разведчика к основательно разрытому вездеходом месту.

Мелкие веточки вездеход давно схрумкал, а те, что потолще, разведчики легко поломали на полешки и развели костерок. Пересохшая древесина горела жарко и бездымно. Нечасто в походе удавалось погреться у костра, а чтобы сидеть рядом с противником, такого и вовсе не бывало.

– Меня зовут Машок, – произнес чужак.

Хорошее древнее имя. Человек с таким именем – воин или разведчик и уж всегда настоящий мужчина. Жаль, что он не свой.

– Я – Катарин.

Вот так. Спрашивается, как им сражаться друг с другом, когда они встретятся в бою?

– Удивляет меня эта гробница, – произнес Машок. – Зачем ее тут построили и выстроена ли она вообще? Думаю, если разрыть щебень, мы не найдем внизу никакого фундамента.

Катарин кивнул, хотя Машок не мог видеть этого жеста. Ведь разговор предусматривает спор, иначе никакой истины не добьешься. И, хотя Катарин был согласен с Машком, он возразил:

– Гробница строится, чтобы умерший мог уйти к звездам, с которых пришли предки. Потому и делается деревянное кресло пилота, а из глины лепят пульт управления, и старики разрисовывают его приборами.

– Теперь мы увидели, как это должно быть на самом деле.

– Не совсем, а то, что осталось. Соло не заглянуло в гробницу, но и там то, что могло гореть, выгорело дотла.

– Это так, но я говорю о другом. Уверен, что это не гробница. Она не выстроена здесь, а прилетела со звезд, как то рассказывается в легендах.

– Пусть так, – сказал Катарин, – но что с того? Сегодня мы летаем к звездам лишь в мечтах и сказках, глиняные гробницы не могут оторваться от земли, а эта гробница, даже если летала когда-то, полностью выжжена.

– Представляю, каково там, на звездах, – задумчиво произнес Машок, – ведь там негде укрыться от Соло.

– Потому они и прилетели сюда, где есть благословенные земли.

– Жаль, что их не хватает на всех. Из-за этого вражда и войны. Мы хорошо помним, как ваши деды сбили нас с перевала и загнали в теснины. А счастливые земли достались вам.

Вот и прозвучали слова, которых ждал и боялся Катарин. Разведчик, которому он помог забраться на обрыв, оказался врагом. Да и кем он мог оказаться?

– Сейчас там почти невозможно жить, – словно извиняясь, сказал Катарин. – Еще два-три года, и Соло прогонит нас оттуда.

– У нас были очень тяжелые времена. Дед рассказывал, что тогда многие умерли от голода. Потом мы открыли долину, вышедшую из тьмы, и сейчас наш народ многочисленней и сильнее, чем был когда-то. А когда Соло приблизится, мы собираемся отступать сюда. Это тоже очень хорошая долина, она даже больше, чем та, где мы живем сейчас, хотя пока мы не нашли здесь обильных источников воды.

Богатый, попросту чудесный источник воды Катарин видел всего несколько часов назад. Когда горное озеро начнет оттаивать, воду можно будет направить в нужную сторону. Но кто скажет, какая из сторон нужная? Поставить небольшую плотину, чуть углубить будущее русло – и вода бессмысленно хлынет в ущелье, по которому утром пробирался Катарин. А можно поставить запруду с противоположной стороны и расчистить другое русло. Тогда с обрыва, у которого они сидят, заструится водопад, и долина внизу обратится в цветущий сад. Но к этому времени долину займут соплеменники Машка, а своим не достанется ничего. Значит, снова, как три поколения назад, разразится война. С обрыва на длинных веревках заскользят люди из народа Катарина – воины, которые сейчас еще играют в камушки, а то и вовсе покуда не родились. Внизу их будут ждать собратья Машка, и вряд ли многие достигнут дна живыми.

Сегодня судьбу не родившихся поколений решают два разведчика, мирно сидящие у костерка. Пока между ними мир, подкрепленный памятью древних, рядом с гробницами которых нельзя сражаться. Но когда речь пойдет о существовании народа, обугленные традиции будут забыты.

Машковцы попробуют штурмовать обрыв или начнут искать обходные тропы, чтобы подняться наверх, но у них тоже ничего не получится: сбивать ползущих на скалу всегда проще, для этого достаточно камней. Так два народа, презревшие заветы предков, и останутся впустую стоять: одни – погибая от голода, другие – от безводья.

Очевидно, и Машок думал о том же, потому что вдруг спросил:

– Как бы поступил на нашем месте древний пилот?

– Все люди, сколько ни есть, его потомки. Потому и запрещено воевать возле гробниц.

– Наверняка эта гробница поставлена здесь неспроста. Если и впрямь они могли летать по небу, то по земле тем более умели двигаться, вот старый пилот и прилетел перед смертью сюда, чтобы дать нам знак.

– Забавно получается, – проговорил Катарин, – выходит, гробницы делались не для смерти, а для жизни, ведь эта гробница не улетела к звездам, когда пилот умер. Выходит, это не могила, а что-то вроде вездехода. Хороший вездеход в случае гибели хозяина никуда не уйдет, а будет ждать, пока не погибнет сам.

– Как бы то ни было, – вернулся к прежней мысли Машок, – это знак нам, что здесь нельзя воевать.

«Что бы ты сказал, – подумал Катарин, – если бы знал, что вода, без которой долина теряет привлекательность, находится за моей спиной… Тогда ваших скалолазов будет не остановить, они полезут на штурм, но им уже никто не станет спускать веревки, чтобы помочь подняться».

Машок подкинул в костер пару источенных временем веток и сказал:

– Открой гробницу еще на минуту.

– Темно…

– Мне только первую дверь. Я и светец палить не стану, возьму только горшок, что антиподы оставили. Тот, что с зерном, – он ценный, пусть пока стоит, а я возьму другой.

– Зачем?

– Антиподы в своих могилах оставляют умершим еду. Про зерно я прежде не слыхал, а про еду старики говорят. И если она накрепко замерзла, то портиться не будет, и ее можно есть. Кто еду антиподов пробовал, тому удача на всю жизнь.

– И ты рискнешь?

– Почему бы нет? Не яд же они там положили… Тут спит наш общий предок, антиподов в том числе.

Катарин кивнул, соглашаясь. Разведчики поднялись и принесли к костру необычно низкий горшок, вылепленный в давние времена людьми, идущими вслед за Соло.

Горшок пристроили на угли, долили из фляг немного воды. На крепком холоде ничто не портится, но высыхает быстро, если нет плотной крышки. Крышечка на горшке была, но не слишком плотная.

Через несколько минут содержимое стоящего на углях горшка сытно запыхтело.

– Каша, – сказал Катарин, принюхавшись.

Машок зацепил немного кончиком ножа и осторожно попробовал.

– Каша, – подтвердил он. – Вкусная.

Катарин тоже достал нож, придвинулся к горшку.

Есть кашу с ножа не слишком ловко, да еще в компании с человеком, на которого этот нож запасен. Тут уже не думаешь, что сварена каша прорву поколений назад людьми, жившими по ту сторону мира. Вовек бы такому не бывать, если бы не чернела поблизости приземистая гробница пилота-прародителя, которая, может быть, вовсе не могила, а умерший вездеход.

Последние остаточки каши Катарин собрал со дна рукой и тихонько посвистал вездеходу. Тот сразу подошел, осторожно соскреб угощение с ладони. Зубы у вездехода вдесятеро против человеческих, ему ничего не стоит отсадить кисть руки, но еще не было случая, чтобы умное животное укусило хозяина.

Катарин похлопал ладонью по щебню, вездеход послушно улегся.

– Устраивайся на ночевку, – предложил Катарин.

Лег, прижавшись к вездехожьему боку. Машку оставил ту сторону, где дополнительно пригревал не совсем еще остывший костерок. С полминуты прошло в тишине, потом Катарин спросил:

– Ты внизу воду нашел?

– Нет, – послышалось из темноты. – Долина преогромнейшая, но сухая. На окрестных вершинах ни одного сколько-нибудь приличного ледника. И возвратные ветры тоже дождей не принесут, негде им водой напитываться. Последняя надежда была на этот обрыв, где мы встретились.

– Здесь есть вода, – сообщил Катарин то, о чем хотел промолчать. – А по ущельям, которыми я поднимался, уже сейчас текут реки. У нас возвратные ветра несут теплые дожди с благодатных земель… с бывших благодатных земель. Мы еще живем там, но это не надолго. Становится слишком жарко, урожаев почти нет. Слышал, наверное: сначала урожаи бывают огромные, а потом хлеб выгорает, не успев выколоситься. А по ущельям на север от наших поселений пахотных земель не будет. Единственная наша надежда – равнина под обрывом, где мы встретились. Тут за моей спиной огромнейшее озеро, промерзшее до дна. Когда оно начнет оттаивать, воду можно будет сбрасывать в наши ущелья или на равнину, с обрыва. Представляешь, какой тут появится водопад?

– Я знаю. На скале сохранились следы потока. Поэтому я и полез на обрыв.

– И встретил меня. А когда подойдет весь ваш народ, над обрывом уже будут стоять наши люди.

– Значит, война?

– Получается так.

– Катарин, ты хочешь войны?

– Нет. Мы встретились и не убили друг друга. Мы ели кашу из общего горшка и грелись у одного костра. Это веская причина, не говоря уже о том, что рядом поставлена гробница древних. Даже если старый пилот случайно погиб здесь, он не мог выбрать для гибели более удачного места.

– Что мы можем сделать, чтобы войны не было?

– Почти ничего. Ни ты, ни я не станем вредить своему народу, а это значит, что мой народ заселит плоскогорье и станет распоряжаться водой, а твои люди первыми войдут в долину. Это все равно случится, потому что всех нас гонит Соло. Но дальше кое-что зависит от нас. Голос разведчиков веско звучит на совете, и завет древних тоже на нашей стороне. Встретившись у гробницы, наши народы не должны вцепиться друг другу в горло. Я постараюсь уговорить своих соплеменников, чтобы они дали вам воду, ведь озеро так или иначе должно иметь сток. А вы, когда долина зацветет, дайте нам хлеб. После этого уже никто не захочет воевать. Три, а быть может, четыре поколения проживут рядом в мире, и кто знает, не станем ли мы, как встарь, одним народом.

– Нас разъединяет пролитая кровь, а объединяет древняя гробница и горшок каши, сваренной антиподами.

– Вот именно. Кровь еще не остыла, но она остынет, а старого обычая еще никто не нарушал. Мы должны попытаться помирить наших людей.

– Это будет непросто, – сказал Машок, – но я очень постараюсь. И вот я о чем подумал… Антиподы, живущие на той стороне, – что знают они о нас? Надо будет послать им подарок, сказать, что мы есть и не враги им.

– Какой подарок? Это они могут оставить горшок, полный каши, – она замерзнет в ледяной ночи и останется съедобной через тысячу поколений. А что можем оставить мы? Что может гореть – сгорит. Глина и камень рассыплются от страшного жара, бронза расплавится, железо изойдет на окалину. Холод сберегает, огонь разрушает все.

– Золото. С ним ничего не случится.

– Это верно, – согласился Катарин, – но ведь надо будет уговорить стариков расстаться с золотыми украшениями. Золота мало, далеко не у всех моих соплеменников есть золотой оберег. К тому времени, когда эта гробница уйдет под прямые лучи, мы сами станем стариками. Если вообще доживем.

Разговор иссяк, настала тишина, лишь вездеход порой шумно вздыхал во сне.

Едва начал брезжить прецессионный свет, оба разведчика были на ногах. Отнесли в гробницу пустой горшок, а зерно из второго горшка разделили на три части. Одну часть на всякий случай оставили там, где оно пролежало долгую зиму.

Затем пошли к обрыву. Ни один не проронил ни слова. Зачем? Обо всем переговорено еще вчера. Катарин принялся разматывать страховочный шнур, а Машок закрепил его у себя на поясе.

Разведчики не прощаются при расставании. Не то чтобы это была дурная примета – мало кто из следопытов верит в такую ерунду, – но просто прощаться не принято. Машок подошел к обрыву и быстро начал спускаться. Когда тебя надежно страхуют, спускаться не так трудно. Через несколько минут он оказался внизу и махнул рукой, чтобы Катарин выбирал веревку.

Рука сразу почувствовала, что шнур идет не пустой. Когда вся длина была выбрана, Катарин увидел, что на конце висит пояс разведчика с ножнами и тяжелым кинжалом. Ни секунды не раздумывая, Катарин развязал свой пояс, призывно махнул рукой, привлекая внимание Машка, и, широко размахнувшись, кинул пояс вниз. Машок сразу опоясался, а через минуту уже скрылся за нагромождением камней, пробираясь туда, где был оставлен его вездеход.

Катарин вытащил свой новый нож, попытал на пальце остроту лезвия. Хороший был нож, не хуже старого. Хотя у разведчиков и не бывает плохих ножей.

Ножами так просто не меняются. Теперь у Катарина среди вражеского народа живет побратим, и значит, надо костьми лечь, но добиться, чтобы враги стали друзьями.

Катарин вернулся к гробнице. Вездеход ждал его, готовый отправиться в обратный путь. Но Катарин прежде вновь открыл неплотную дверь гробницы, скинул верхнюю одежду и снял с груди драгоценный оберег. Когда-нибудь в эти края придет тепло, а следом – неистовый жар Соло. Гайтан, на котором висит святыня, сгорит, а сам оберег, отчеканенный из чистого золота, уцелеет и принесет людям, живущим на той стороне мира, весть о народе Катарина. Только куда его пристроить, чтобы его непременно нашли и у нашедших не было ни малейшего сомнения, что это не случайная потеря, а знак, адресованный им?

Катарин откатил вторую дверь и положил крошечную золотую ракету на пульт управления перед телом предка, вечно сидящего в кресле пилота.

Взгляд долу

– Пожалуйста, – сказал Яфмам, – прошу!

Он наклонился над столом, навис, широко расставив руки с растопыренными пальцами. Сонд напрягся, но все же не сумел заметить того момента, когда стол украсился десятками тарелок, подносиков, блюдечек, горшочков и соусников. В некоторой растерянности Сонд созерцал дымящееся и благоухающее великолепие.

– Начинать можно с чего угодно, – пояснил Яфмам, – и на чем угодно заканчивать. Неужели вы еще не заметили, что у нас можно все? В разумных пределах, разумеется.

Сонд осторожно придвинул к себе ближайшую салатницу, попробовал. Вкусно. Даже слишком вкусно, как и все здесь. «Еще неделя, – подумал Сонд, отодвигая вторую тарелку, – и я не влезу в космошлюпку, корабль уйдет без меня, меня оставят худеть, а здесь я никогда не похудею. А вот Яфмам умудряется быть тощим. Хотя ему все это давно приелось».

Яфмам сидел напротив, склонившись над зеленым желейным брусочком. Воткнув в него соломинку, Яфмам лениво посасывал, и брусочек потихоньку уменьшался, почти не изменяя формы.

На улице с шумом и криками носилась ребятня. Обычные детишки, совсем такие же, как на Земле. Хотя одно отличие есть: всемогущее родительское внимание явно оберегает детей – ни у кого не видно царапин, не найти разбитого носа, ободранных коленок. И костюмчики новенькие, чистые, словно их владельцы не валялись только что в пыли или не мчались сломя голову по кустам.

Иногда по дороге проходил кто-нибудь из взрослых. Они тоже были до изумления похожи на землян, но одного взгляда на них было бы достаточно, чтобы схватиться за голову любому земному врачу. Взрослые были неестественно сутулы, попросту горбаты. Шеи сгибались дугой, подбородки упирались в грудь, словно прохожий рассматривал пыль под ногами. Сонд уже знал, что такая «осанка» вызвана не анатомическими различиями, которых у землян и местных жителей почти не было. Странное уродство специально вырабатывалось долгими мучительными упражнениями. «Взгляд долу» был обязательной принадлежностью любой ритуальной позы.

– Яфмам, – сказал Сонд, – я гощу у вас уже четвертый день, многие мои товарищи тоже гостили у ваших соплеменников, а вот из вас почему-то никто не побывал на нашем корабле. Я приглашаю вас сегодня одного или с друзьями, как покажется удобным.

– Это совершенно невозможно, – отозвался Яфмам.

Изогнувшись вопросительным знаком, он одним движением ладони стер со стола ужин, потом, опустившись на подушки, пояснил:

– Я не суеверен и не думаю, что вы занимаетесь зеркальной магией, но боюсь, что ваши дела все же опасны и могут оказаться заразными.

– Зеркальная магия? – переспросил Сонд. – Что это? У нас на Земле кое-кто пытался заниматься зловредной черной магией. Но у них ничего не получилось.

– А что такое черная магия?

– Это магия, нацеленная на то, чтобы причинять вред другим.

– Похоже, – признал Яфмам. – Но зеркальная магия опасна прежде всего для самого мага.

– Тогда почему же…

– Болезнь, – коротко объяснил Яфмам. – И довольно заразная. Больной начинает применять свои способности для запретных дел и гибнет. В крайнем случае становится калекой и уродом. Чаще всего больной пробует летать – говорят, этого можно добиться с помощью зеркала. Отсюда и название: зеркальная магия. Конечно, он падает и разбивается. Потому-то большинство считает ваши полеты вредным и пагубным соблазном.

– Вот оно что! – воскликнул Сонд. – Почему же вы не сказали об этом раньше? Мы бы немедленно запретили все полеты.

– Как можно запретить другому? – удивился Яфмам.

– Мы бы попросили прекратить полеты, – поправился Сонд.

– Вы добры и отзывчивы. – Яфмам поклонился.

Сонд знал, что обмен любезностями может продолжаться часами, и поспешил сменить тему разговора.

– Яфмам, – сказал он, – а вы не могли бы продемонстрировать ваше умение перед приборами? Вы же знаете, что в них нет ничего злого. А нам это, возможно, помогло бы освоить магию…

– Нет-нет, я боюсь, – отказался маг. – Но я мог бы попробовать обучить вас. Согласны?

– Согласен! – быстро сказал Сонд. – Что для этого нужно?

– Ничего. Сядьте поудобнее, расслабьтесь. Теперь примите позу и начинайте думать о предмете ваших желаний… Только думайте так, словно никогда в жизни ничего не желали сильнее…

На мгновение у Сонда вспыхнула невозможная надежда: вдруг получится? Но тут же погасла, убитая трезвой мыслью: что пожелать? О чем он мечтал в своей жизни до самозабвения, истово и безнадежно? Полететь к звездам? Он этого добился безо всяких чудес. Первая любовь? Сонд представил, как на столе материализуется женская фигура, и усмехнувшись потяс головой. Нет, живой человек – это не чашка кофе. Так, наверное, нельзя, это из области зеркальной магии. Что еще? Подлинная гравюра Дюрера? Но они все известны специалистам, а еще один подлинник вряд ли сможет создать даже магия. Ладно, не надо подлинников! Копии гравюр, венское издание конца прошлого века! Это, конечно, тоже не чашка кофе, но объект для мечты подходящий.

Сонд изогнулся, распластал над столом руки и сосредоточился. Он добросовестно, страница за страницей представлял себе венский альбом, воображал себя его владельцем. Мурлыкающий голос Яфмама доносился к нему словно сквозь вату:

– …огонь в мозгу сливается с огнем солнечного сплетения, жар в ладонях – готово!

Сонд открыл глаза. На столике стояла чашечка, полная черного кофе.

– Вот видите! – шумно радовался Яфмам. – Сначала затраты кажутся неправдоподобно большими, но потом будет легче. Главное – не забывать о позе. Голова должна быть опущена всегда, энергия начнет накапливаться, и материализации можно будет проводить безо всякой подготовки. Не распрямляйтесь!.. Ну зачем вы?.. У вас получилось с первого раза, хотя считается, что взрослого человека обучить невозможно…. Зря вы стерли позу…

Сонд помассировал затекшую шею, потом взял чашку, отхлебнул. Оказалось вкусно, но это был не кофе.

– Простите, Яфмам, – сказал Сонд. – Дело в том, что получилось у вас, а не у меня.

– Мне очень хотелось вам помочь, – признался Яфмам.

Они поднялись, вышли на улицу. Там уже почти никого не было, дело шло к вечеру. Совсем земное солнце клонилось к пологим верхушкам холмов, которые тоже казались совершенно земными. Перистые облака над головой подсвечены розовым, предзакатное небо отливает зеленью.

«А ведь они этой красоты не видят, – вдруг подумал Сонд. – Сидят, уставившись на пуп. А что с того имеют, кроме вкусностей? Даже искусство у них мелкое: тонкая резьба, орнаменты, безделушки да украшения». Сонд искоса глянул на Яфмама. Тот шагал, сосредоточенно глядя под ноги. «И люди красивые, – эта мысль легла еще одним доводом в пользу созревающего недовольства, – жаль, горбатыми кажутся, а все из-за позы… – Но тут же Сонд устыдился собственного антропоцентризма. – А ты подумал, – одернул он себя, – что сам кажешься Яфмаму младенцем-переростком? А он возится с тобой, старается помочь, хотя наверняка боится, что ты все-таки заразный. Что же это за штука такая – зеркальная магия? Вдруг земляне на самом деле заразны, потому и не владеют колдовством?»

Громкий крик прервал его мысли. Сонд вскинул голову и увидел отпечатавшуюся на фоне неба черную человеческую фигуру. Широко раскинув руки, она парила в зените, и оттуда доносился вопль, полный торжества, смешанного со страхом.

Яфмам, заслышав крик, согнулся, словно его ударили, спрятал лицо в ладонях, и два или три человека, бывшие на улице, повторили этот жест, стараясь укрыться от того, что происходило наверху. Один Сонд стоял, вскинув голову, и смотрел на парящую фигуру. В следующую секунду он понял, что человек не летит, а падает. Далее Сонд действовал автоматически, словно это кто-то другой мгновенно активизировал скрытые под одеждой антигравы и взмыл вверх, а сам Сонд лишь отмечает мелькнувшую землю, скорчившихся людей, фигуру, выпустившую блестящий круг, и тысячеосколочный звон, когда круг коснулся камней. Человек падал медленнее тяжелого зеркала, и Сонд успел на последних метрах настичь его, вцепиться и затормозить, прежде чем они ударились о землю.

Потом Сонд взглянул на спасенного. Это был совсем молодой парнишка, один из тех, кто, несмотря на увещевания старших, постоянно вертелся вокруг землян. Теперь он растерянно смотрел на Сонда и, видимо, не вполне понимал, что с ним происходит.

Сзади подошел Яфмам.

– Зачем ты это сделал, Ииас? – печально спросил он.

– Я хотел летать, как они, – сказал Ииас. – Но я не мог увидеть неба, не мог представить его, ведь я почти не помню, как был маленьким и смотрел на небо. Поэтому я сотворил зеркало. Я не колдовал с ним, я только хотел увидеть в зеркале небо. Я сам не знаю, как очутился наверху.

– Это и есть зеркальная магия, – Яфмам покачал опущенной головой. – Ты заболел небом, Ииас, это не вылечивается.

– Но вы говорили про инфекционную болезнь… – пробормотал Сонд.

– Я здоров! – воскликнул Ииас. – И я все равно буду летать!

– Ты уже ничего не будешь делать, – возразил Яфмам. – Посмотри, как ты стоишь! Энергия ушла из тебя, ты обессилел. Сотвори что-нибудь, попробуй. Сделай цветок!

Ииас согнулся, лицо его залила краска напряжения. Потом он со стоном распрямился.

– Идем, – сказал Яфмам. – Теперь тебе нельзя в поселок, ты будешь жить с больными.

Он пошел прочь от домов, Ииас покорно поплелся за ним. Сонд быстро догнал уходящих. Яфмам, заметив его, негромко сказал:

– Это действительно заразная болезнь. Но заболевают только молодые. Болезнь неизлечима. Если даже заболевший останется жив, он теряет свои способности, становится беспомощным, как младенец. Мы заботимся о них, но просим никуда не уходить из карантина: люди, умеющие видеть небо, заразны, их примеру обязательно следуют другие. Рядом с поселком живут четверо таких. Ииас будет пятым. И все-таки источником инфекции были вы, земляне.

Они подошли к домику, стоявшему в стороне от поселка. Зеленеющий холм закрывал его от остальных домов. Плотный забор в рост человека окружал дом. Яфмам отворил калитку и отступил, пропуская юношу.

– Ты будешь жить здесь, – сказал он. – У тебя будет все, что нужно для жизни, но я прошу тебя никогда не выходить в поселок. Да ты и сам этого не захочешь.

– Я хочу летать, – прошептал Ииас.

– Там есть зеркала, – сказал Яфмам, – там много хороших зеркал, но они тебе не помогут: небо ты теперь видишь и без зеркала, а вот магические способности к тебе не вернутся.

– Не отчаивайся, Ииас! – сказал Сонд. – Завтра я приду к тебе. Ты еще будешь летать. Для нас ты не больной, ты просто человек.

Юноша ушел к дому не оглянувшись, но Сонд видел, как его голова, которую он старательно опускал, поднялась выше.

Яфмам проводил Сонда к станции. Станция и посадочная площадка космошлюпок располагались по другую сторону поселка. Их тоже окружал глухой забор с незапирающейся калиткой. Теперь Сонд понимал, зачем нужна эта ограда. Она должна уберечь молодых от опасных соблазнов землян. Около калитки Сонд и Яфмам раскланялись.

– Люди больше не будут летать над поселками, – сказал Сонд, – и вообще не будут летать без крайней нужды.

Яфмам поклонился.

– Еще я хотел спросить, – продолжал Сонд, – можно ли нам забрать ваших больных к себе?

– Разумеется, если они согласятся на это. Некоторые раскаялись в своей глупости и хотели бы вновь стать магами. К сожалению, это невозможно. Вам, Сонд, тоже придется смириться с неизбежным. Когда вы пытались овладеть искусством, я не заметил никакой концентрации энергии. А ведь когда-то у вас были великолепные задатки, это видно даже сейчас. Ваши дети могут стать настоящими магами. Присылайте их к нам, я сам буду с ними заниматься.

– Спасибо, – сказал Сонд, – но у меня пока нет детей.

«А когда они появятся, – добавил он про себя, – то я не пущу их сюда, пока они неизлечимо не заболеют небом».

Долететь до Эпсилон Тукана

Колумб был огородником. Не слишком подходящая профессия для человека с таким именем, но что делать, если вся Земля давно открыта, освоена и поделена, так что на долю Колумба достался крохотный участок плодородной земли, на котором только и можно выращивать овощи. Участок расположен на окраине небольшого городка, дальше которого Колумб не выезжал. А ведь человеку по имени Колумб следовало бы стоять на носу каравеллы с подзорной трубой в руках и вести корабль в неизвестность, ориентируясь по свету далеких звезд. Ветер бьется в парусах, свистит в вантах: «О Санта-Нинья!.. Санта-Нинья!»

Колумб-огородник плохо разбирался в ночных светилах. Вид звездного неба вызывал у него восторженный трепет, а это состояние, в котором трудно изучать эпициклы и параллаксы планет. Но все же Колумб знал, что где-то среди небесных бриллиантов светит лучшая из звезд – Эпсилон Тукана. Там под зеленым небом текут реки с сиреневой водой, и пестрые большеклювые птицы высматривают с веток рыбу. Там, на Эпсилон Тукана, живет черноокая красавица Санта-Нинья. Каждый день она выходит на берег моря, и бирюзовый ветер свистит, играя черными волосами. Санта-Нинья смотрит вдаль и ждет. Она еще не знает, что ждет огородника по имени Колумб, но все равно стоит на берегу, и это придает силы обоим. О Санта-Нинья!.. Санта-Нинья!

Настоящий Колумб привез из Америки, которую он считал Индией, картофель и табак, а у Колумба-огородника есть клочок тучной земли, где все это можно выращивать. Но табак нещадно портит почву, поэтому Колумб выращивает картошку. Он мечтает накопить денег, купить космический корабль и отправиться на Эпсилон Тукана. Он привезет прекрасной Санта-Нинье свою любовь и свою картошку. Любовь – не картошка, но и без нее нельзя. «Без нее» – значит без любви. И без картошки тоже.

Из газет огородник знает, что на мысе Канаверал построен космический корабль многоразового использования «Колумбия». Это хорошее название для его корабля, хотя неизвестно, сможет ли «Колумбия» долететь до Эпсилон Тукана, все-таки добираться туда очень далеко и нужен самый лучший из космических кораблей. Кроме того, однажды газета сообщила, сколько стоит такой корабль. Сумма была такой огромной, что со страху Колумб забыл ее. Впрочем, есть надежда, что шаттл продадут ему со скидкой, ведь он уже не будет совсем новым, а подержанные вещи стоят дешевле. А покуда Колумб копит деньги, «Колумбия» пусть полетает вокруг Земли.

Продажа картошки больших доходов не приносит, вырученного едва хватает на жизнь, но все же Колумб откладывает средства для покупки шаттла. Жаль, что деньги накапливаются очень медленно. А ведь время идет, и никто на свете не молодеет, даже красавица Санта-Нинья. Зачем старушке Нинье дряхлый огородник Колумб? Дряхлый огородник нужен только той женщине, что прожила с ним долгую жизнь. Значит, нужно поспешить, иначе времени на долгую жизнь почти не останется.

Если вместо картошки сажать табак, то денег будет больше. За табак платят хорошо. Но как улететь на Эпсилон Тукана, оставив после себя истощенную, загубленную землю? Санта-Нинья этого не поймет.

Санта-Нинья – чудесная девушка. Ей недаром дано два имени, ибо в ней одной умещаются все женщины мира. Вот она тиха, нежна и задумчива, какой может быть только та, что носит имя Нинья. И вдруг словно звуки пламенной румбы взорвались, разрушив тишину, и вместо скромницы Ниньи предстает страстная и ревнивая Санта – живое воплощение южного темперамента. С такой женщиной не соскучишься, и, когда она рядом, человеку уже ничего не нужно, даже картошки.

Колумб перекапывает землю и думает о нежной Нинье. Потом он сажает картофель под лопату и мечтает о страстной Санте. Скоро, совсем скоро он прилетит на Эпсилон Тукана.

Картошка, которую выращивает Колумб, – экологически чистая. Колумб не использует на своей делянке никаких удобрений, только золу, которую получает, сжигая старые картофельные ящики и перепревший компост. На компост идет ботва, сорняки, кухонные отходы и палые листья. Осенью в городском парке сгребают и жгут листву. Вернее, раньше сгребали и жгли. Теперь листву сгребает Колумб и увозит ее на тележке, чтобы высыпать на кучу. Лиственный перегной, как утверждает справочник огородника, самый лучший. Кроме того, за уборку парка Колумбу немножко платят, что тоже приближает день, когда он улетит на Эпсилон Тукана.

Кто-то может сказать: «Фи, какая пошлятина! Любовь – и компостная куча!»

Что ответить такому? Пусть этот чистоплюй попробует вырастить цветы для своей девушки. Уверяю вас: если он не озаботится компостом, девушка останется без цветов.

Еще Колумб понемногу добавлял в землю известь, потому что она улучшает структуру почвы. Когда-то слой плодородной земли на делянке был на штык лопаты, а теперь там чернозем на два штыка глубиной. Это потому, что Колумб ухаживает за землей и никогда не сажает табак.

Если расширить площадь посева, можно получить больший урожай, заработать больше денег и приблизить встречу с прекрасной Сантой. Но, к сожалению, вся земля давно открыта и поделена, новой взять негде, будь ты хоть трижды Колумбом.

Экономика учит, что в тех случаях, когда экстенсивные методы хозяйствования становятся недоступными, следует переходить к интенсивным методам, внедряя современные технологии. Если раньше Колумб дважды пропалывал и окучивал картофельные кусты, то теперь он стал проращивать их в яме, потом пропалывать и засыпать яму землей, чтобы из перегноя торчали только верхушки побегов, а затем еще дважды пропалывал и окучивал. Когда картофель окучивают, он образует боковые побеги с новыми клубнями, поэтому старательные огородники окучивают картошку дважды. Колумб, сажая картошку в яму, добивался трех окучиваний. Если слой плодородной почвы достаточно велик, это нетрудно сделать. У Колумба было много удобренной почвы; компостная куча в углу двора курилась паром, розовые дождевые черви перерабатывали компост в лучшее удобрение, приближая встречу с Санта-Ниньей.

В одной умной книге – а Колумб читал умные книжки, чтобы быть достойным своей любви, – так вот, в одной умной книге он прочел, что самым лучшим космическим кораблем оказывается вовсе не шаттл, а наша Земля. Уже миллиард лет она несется в космосе, сберегая свой экипаж – все, что есть на ней живого, – и еще ни разу с ней не случилось серьезной аварии, хотя кризисные моменты бывали.

Это осложняло ситуацию. Трудно сказать, сколько нужно продать экологически чистого картофеля, чтобы на выручку купить всю Землю.

На всякий случай Колумб решил внедрить еще более передовые технологии. Слой плодородной земли на его делянке был уже так велик, что можно стало строить картофельные башни, позволяющие собирать вдесятеро больше картошки, чем при обычной посадке. Эта суперсовременная технология была придумана тысячу лет назад индейцами Анд. Там, в горных районах, тоже остро не хватало посевных площадей, и индейцы изобрели картофельные башни. Теперь Колумб не сжигал старые ящики, а разбирал их на доски и после второго окучивания ставил вокруг каждого картофельного кустика ограду из тонких дощечек, в которую потом досыпал плодородной земли. Получалось, что он окучивает картошку не два и не три, а пять раз, и после каждого окучивания, как уже говорилось, картофель образует новые боковые побеги с новыми клубнями. А потом, когда урожай бывал собран, дважды отслужившие ящики все равно шли в костер, снабжая делянку золой.

О Санта-Нинья, знаешь ли ты, на какие ухищрения идет Колумб, чтобы поскорей встретить тебя?

У дурных вестей длинные ноги. Однажды все газеты сообщили ужасную новость: на мысе Канаверал во время запуска взорвался космический корабль «Колумбия».

Неделю Колумб горевал. Ему было жаль погибших астронавтов и жаль своей погибшей мечты. Потом в душу сошло успокоение. Трудно долго горевать о незнакомых людях, а что касается мечты, то Колумб понял: если бы он купил шаттл, то все равно никуда бы не долетел – взорвался бы вместо этих незнакомых людей. Жаль погибшей «Колумбии», жаль людей и красивого названия, но ведь ему нужно не название и даже не корабль многоразового использования. Ему важно один раз долететь до Эпсилон Тукана. А для этого нужен не шаттл, а самый лучший космолет, такой же надежный, как Земля.

К тому же газеты вновь сообщили забытые данные о стоимости проекта. Колумб выписал цифру на отдельный листок, пересчитал скопленные деньги и понял, что долгая жизнь с любимой женщиной грозит оказаться очень короткой. Если и дальше он будет торговать картошкой, то, скорей всего, они просто не встретятся.

О Санта-Нинья!

Ранним утром Колумб вышел на делянку. Близилось время сбора урожая, и участок густо покрывали ряды сколоченных из ящиков башен. Они сужались кверху, словно носы готовых к полету ракет, и на самой верхушке каждой башни зеленел цветущий куст картофеля. Колумб взял гвозди и молоток и начал приколачивать к башням тонкие доски стабилизаторов, превращая башни в ракеты. Потом он достал банки с краской: белой, черной и серебряной – и принялся раскрашивать свои ракеты. Он рисовал иллюминаторы и позиционные огни и на каждой ракете писал серебром гордое название: «Санта-Нинья». Соседи глядели через забор и крутили пальцем у виска, но Колумб не обращал на них внимания.

Поздно вечером, когда в небе высветились звезды, работа была закончена. С помощью звездного атласа Колумб отыскал на небосводе чуть заметную искру Эпсилон Тукана, забрался в самую большую из своих ракет и стартовал. Вся остальная эскадра стартовала следом.

Ракеты подымались ввысь, упрямо буравя небо. Картофельные кусты на их верхушках привыкли тянуться к свету, вопреки доскам, которые надстраивались все выше и выше. Теперь им было легко лететь, словно они и не занимались ничем другим во весь период вегетации.

Доски, из которых были сколочены башни, обугливались из-за трения об атмосферу и осыпались, словно отделившиеся ступени ракеты-носителя, но с самими картофельными звездолетами ничего дурного не происходило, ведь они были сделаны из земли, а Земля – лучший из космических кораблей.

Впрочем, Колумб не потерял головы. Он ловил падающие доски, тушил их и складывал в аккуратный штабель. Доски от старых ящиков хорошо горят и дают много тепла, а в космосе, вдали от Солнца, будет холодно. К тому же в золе можно печь картошку, и это поможет скоротать время полета.

С каждой минутой Эпсилон Тукана становилась все ближе и ближе.

О Санта-Нинья, я лечу к тебе!

Звездный волк

– Значит, хочешь к звездам?

– Так точно, сэр!

– Не торопись отвечать, вопрос был риторическим. Ты хоть понимаешь, что будет, если по истечении испытательного срока тебя спишут с корабля?

– Меня не спишут, сэр! Я выдержу испытание.

– Вопрос тоже риторический, а твой ответ неверен. Спишут тебя или нет, зависит исключительно от меня. Что я доложу капитану, так он и поступит. А теперь представь, что люк нашего корыта захлопывается за тобой, и ты остаешься на какой-нибудь задрипанной планете, номер которой не в каждом каталоге можно сыскать. После записи о списании тебя не возьмет ни один приличный корабль, остаток жизни ты будешь перебиваться на каботажных рейсах и не сможешь скопить денег даже на то, чтобы вернуться домой и заняться рыбной ловлей или выращиванием арахиса. Пойми, парень: ты провинциал, с вашей планетки пути к звездам нет. Диплом электрика – максимум, что могут дать ваши училища. Ты получил этот диплом, и даже с отличием. Я верю, что ты разбираешься в проводке и конденсаторах, но этого бесконечно мало, чтобы управлять даже такой калошей, как наша.

– Я выучусь, сэр!

– А вот самоучки на судне не нужны. Где ты возьмешь диплом навигатора? Второе образование получают только за свой счет, а нужную сумму ты скопишь как раз к пенсии.

– Не обязательно быть капитаном…

– Конечно, ведь к звездам летают и помощники электрика. А думаешь, из трюма звезды видны? Отправляйся лучше ремонтировать комбайны, а ночами любуйся звездным небом хоть до посинения.

– Сэр, я все же хотел бы поступить на ваш корабль.

– Ну, как знаешь. Нам действительно нужен помощник электрика. Я скажу капитану, чтобы он взял тебя на обычных условиях с полугодовым испытательным сроком. И не жалуйся потом, что я тебя не предупреждал.

* * *

– Что за книгу ты читаешь?

– Путеводитель по мирам Вечеры. Через день у нас посадка на Малой Вечере; мне бы не хотелось быть совсем безграмотным.

– И чем же способна порадовать туриста Малая Вечера?

– Система водопадов Центрального хребта. Тут написано, что радуга не гаснет над ними с утра до самого заката. Хвалят пляжи на пресных озерах, но этого добра и дома было в избытке. Еще энтомологический музей в столице с прекрасной коллекцией бабочек-зеркалок.

– И куда ты собираешься направиться после посадки?

– Это зависит от наличия свободного времени.

– Правильно понимаешь, потому что свободного времени у тебя не будет. Нам с тобой светит плановая проверка кабельных цепей левого двигателя. Во время полета туда не полезешь, так что все должно быть сделано сейчас. Может быть, вечерочком удастся выбраться в бар торгового терминала.

– Боюсь, сэр, что все бары на всех терминалах Вселенной одинаковы.

– Чего тут бояться? Так оно и есть. Но, если хочешь, можешь оставаться на корабле. Работа для тебя найдется.

* * *

– Что на этот раз почитываем? О, серьезная книжка: «Методы расчета квантовых возмущений при форсаже внепространственных двигателей». Интересно узнать, зачем тебе это? Электрик в двигатели не суется, его работа заканчивается там, где стоят датчики напряженности гравитационных полей. К тому же форсаж – это всегда внештатная ситуация, на форсаже летают только исследователи и вояки. Торговцам вроде нас и пассажирским лайнерам лихачества ни к чему. Так что не засоряй голову зря.

– Сэр, мне кажется, специалист не должен ограничиваться своей узкой областью. Никто не знает, что может случиться в космосе, и надо быть готовым ко всему.

– Давай, готовься. Но вообще-то ближайшая стоянка у нас Бакер-торговый. Не знаю, что написано о нем в твоем путеводителе, но в шаговой доступности от терминала расположен знаменитый публичный дом. Мне уже не по возрасту, стар я для таких развлечений, а ты можешь заглянуть туда на часок. Только не очень увлекайся: опоздаешь из увольнения – никто тебя ждать не станет.

– Сэр, меня такие развлечения тоже не привлекают. С вашего позволения, я лучше дочитаю «Методы расчета».

* * *

– Что ты можешь сказать о своем помощнике? Испытательный срок заканчивается, нам надо решать, оставляем мы его или гоним прочь.

– Что сказать? Парень толковый и добросовестный, с обязанностями справляется. В этом плане никаких претензий к нему нет.

– В твоих словах слышно явное «но».

– Так точно, капитан. Дело в том, что прошло полгода, а дурь у парня из головы так и не выветрилась. Он по-прежнему мечтает о других мирах, о подвигах, о капитанском звании. Боюсь, что хворь будет только усиливаться. Но рано или поздно он поймет не на словах, а самой печенкой, что ни капитаном, ни штурманом ему не быть, что помощник электрика может стать электриком, но не выше того. Он осознает самим нутром, что никогда иные миры не откроются перед ним иначе, чем торговыми терминалами. И тогда парень сорвется. Боюсь, он устроит какую-нибудь катастрофу, чтобы в последнюю минуту вмешаться, спасти всех и стать героем. Не знаю, как он собирается всех спасать, но серьезную аварию он может устроить уже сейчас. Я же говорю, парень умный и дело знает.

– Что ты предлагаешь?

– Списать его в ближайшем порту как не выдержавшего испытательного срока и объявить открытой вакансию помощника судового электрика.

Адреналин

– Цель вашего прибытия на Эльтон?

– Туризм, – честно ответил Берн.

– Наркотики, оружие? – продолжал опрос таможенник.

– Наркотиков нет, а оружие, разумеется, есть. Я читал, что в диких районах планеты великолепная охота.

– Сезон начнется лишь через месяц, а сейчас весна, период размножения, охота запрещена.

– Ничего, я подожду. Месяца как раз хватит, чтобы освоиться в новой обстановке.

– В таком случае приятного отдыха и отличных трофеев, – напутствовал таможенник. – Как говорится, ни пуха ни пера.

В багаж он не заглянул.

Пять звезд на фасаде унылого здания обещали ночь на чистых простынях и завтрак, который выдержит даже нежный желудок инопланетного туриста. Других услуг, насколько понял Берн, не предусматривалось. В более цивилизованных местах подобное заведение могло бы претендовать разве что на звание пансионата для пожилых супружеских пар.

На ресепшен Берну всучили проспект, воспевающий унылые красоты Эльтона, его замечательную кухню и возможность охоты на сохранившееся в лесных зонах зверье. О том, ради чего Берн прилетел на скучную планету, в путеводителе не было ни слова. Вернее, почти ни слова, хотя внимательный взгляд без труда нашел нужную информацию. Это не так трудно – найти что нужно, если знаешь, что искать.

Берн прекрасно выспался и отлично позавтракал. Шведский стол был хорош, так что Берн признал, что по крайней мере две звезды из пяти отелем заслужены.

День Берн провел, как и полагается праздношатающемуся туристу. Оглядел ратушу – невзрачное здание, возведенное еще первыми колонистами, посидел на краю фонтана, самого круглого в этой части Галактики, поскучал в картинной галерее, где имелись даже два полотна, написанные на Земле в докосмическую эпоху. Отобедал в ресторанчике, которого не было в путеводителе, и значит, там можно было оценить прелести местной кухни. Устрицы оказались выше всех похвал, а вот раковый соус мог называться соусом только со скидкой на свое инопланетное происхождение. Короче, Берн поболтался всюду, засветился перед всеми камерами и создал себе имидж скучающего бездельника.

Под вечер вернулся в отель и, когда на улице начало темнеть, вновь спустился вниз.

– Хочу пройтись по вечернему городу.

Портье протянул ему проспект.

– У меня уже есть такой.

– Город у нас спокойный, – сказал портье, – но вечером лучше держаться подальше от припортовых районов. Моряки, рыбацкие артели, рабочие с устричных отмелей – народ славный, но грубый. Отдыхают непременно в пивнушках и тому подобных местах. Поножовщины вроде бы не бывает, а на лихой кулак можете нарваться.

– Забегаловки, где отдыхает пролетариат, меня не привлекают.

Провожаемый наилучшими пожеланиями, Берн вышел в ночь, ярко расцвеченную фонарями.

Берну было скучно. Галактика вообще довольно унылое местечко. Добропорядочные граждане всюду устанавливают свои никчемные законы. Планета может быть сущим адом, но под несокрушимым куполом непременно протекает размеренная жизнь, где не может случиться ничего ужаснее разлившегося желтка яичницы, поданной к завтраку.

Разумеется, туристические проспекты предлагают прорву приключений, рассчитанных на любой кошелек, но все они при ближайшем рассмотрении оказываются нарочито сделанными и вызывают зевоту.

Приключенческие программы предлагались и на Эльтоне. Охота на летучих ягуаров, сберегаемых в джунглях Восточного континента. Жизнь на ранчо, где можно поучаствовать в скачках на баранах или проехаться на почти необъезженном жеребце. Знаем, видели, пробовали. Причем на популярных туристических планетах все то же самое сделано куда профессиональней.

И все же Берн приехал именно на Эльтон. С великим трудом ему удалось узнать, что здесь сохранилось нечто настоящее. Недаром же портье предупредил, что в портовых районах можно нарваться на лихой кулак. Нигде в Галактике о таком не предупреждают. Расписывают нестрашные ужасы и неопасные опасности, от которых зевота сводит скулы. А тут просто и буднично: лихой кулак. Ради такого стоит лететь через пол-Галактики. Кулак полирует кровь почище летучего ягуара.

Разумеется, Берн постарался обезопасить себя, чтобы в случае серьезной потасовки не лежать в больнице, отращивая новые зубы и выправляя сломанный нос. У всякой опасности должны быть разумные пределы.

Вечер был как любой ему подобный на выбранной наугад курортной планете. Где-то играла музыка, ходили компании юных бездельников, слышался смех. В молодежных тусовках всегда смеются неясно над чем. Должно быть, у входа в палеолитическую пещеру косматые юнцы тоже ржали безо всякого повода.

Над дверями заведений ненавязчиво вспыхивала реклама. Никакого гипноза, все чинно-благородно. Кто знает, что скрывается за дверями, тот и так знает, а прочим и знать незачем.

Приключение начинается со шляпы. Берн вытащил ее из кармана, расправил и надел. Только что шляпа была не больше носового платка, а очутившись на предназначенном для нее месте, превратилась в агрессивный головной убор, приличный нецивилизованному ковбою или траблмейстеру. Кроме того, в шляпу были вмонтированы кое-какие приспособления, позволяющие обмануть системы слежения, которые наверняка есть в любой забегаловке.

Теперь, когда он полностью экипирован, можно пройти в дверь, вывеска над которой гласит: «Таверна Старый Харп». Таверна – это что-то вроде ресторана. Тут можно заказать обед, а можно просто выпить и потанцевать со случайной знакомой, если, конечно, ее приятели не станут возражать. Что касается обеда, то помним, что, несмотря на внешний лоск, таверна стоит в районе трущоб, а это значит – тухлая рыба, разбавленное пиво и фальсифицированное вино. Заказ сделать можно, а употреблять принесенное лучше не стоит.

Берн толкнул вращающуюся дверь и вошел в таверну. Посетителей внутри оказалось не очень много. Берн выбрал столик поближе к стойке бара. Официант подбежал практически мгновенно, причем это был живой человек, а не андроид. И музыка была живая: какая-то местная группа старательно пыталась перекричать исполнителей модных шлягеров. В любом случае для трущобного заведения все было очень прилично.

– Что-нибудь фирменное, – сделал заказ Берн.

– Тогда, несомненно, хакито! А к нему имбирное пиво. И еще… рекомендую пересесть вон за тот столик. Оттуда вы сможете наблюдать, как хакито готовят. Во всей Галактике вам не покажут такого.

Берн благосклонно кивнул. Все складывалось как нельзя лучше. Его явно принимают за скучающего туриста, готового удовлетвориться портовыми деликатесами и туземной музыкой. Ничего более острого ему не надо. К тому же предложенное место оказалось поблизости от стойки бара, где только что примостилась шикарного вида девочка. Вокруг таких как раз и завязываются серьезные скандалы, ради чего Берн и прибыл на Эльтон.

Что может быть отвратительней современной цивилизации? Все конфликты решаются через суд. Все отношения регламентируются контрактами. Единственный вид преступления, который продолжает процветать, – мошенничества разного рода. Мошенников разоблачают, ловят, сажают, а потом выпускают на волю, и все начинается по новой. А настоящие приключения, исполненные адреналина, остались только в фильмах, которые запрещено крутить детям, не достигшим сорока пяти лет.

А еще, как шепотом поговаривают, есть Эльтон, где сохранились дикие нравы и всякий серьезный конфликт решается с помощью кулака.

Берн уселся на предложенное место ровно напротив повара. Тот коротко указал на объявление: «Деньги платим вперед».

– Хавкеры и до вас дотянулись? – спросил Берн.

– Они до всех дотянулись. Говорят, только на исследовательских кораблях их нет.

Хавкеры – неожиданная и отвратительная мода, распространившаяся в основном среди молодежи. Хавкеры «бомбят» кафе и рестораны, причем их невозможно отличить от обычного посетителя до тех пор, пока официант не приносит счет. Тогда хавкер улыбается и говорит, что денег у него нет. Самосуд в цивилизованном обществе не практикуется, приходится вызывать полицию. Полисмен требует заплатить, хавкер улыбается и говорит, что денег нет. То же самое он повторяет в суде. Судья приговаривает преступника к штрафу либо к двум неделям тюремного заключения. Штраф хавкер не платит принципиально, а сидеть за решеткой он готов всегда, тем более что решеток в современных тюрьмах нет, больше всего места заключения напоминают пансионаты.

Две недели пролетают незаметно, и вышедший на свободу хавкер готов к новым подвигам.

– Я не хавкер, – произнес Берн, бросив на прилавок купюру такого достоинства, что позволяла кутить в «Старом Харпе» неделю без перерыва.

Когда-то неумные экономисты прочили наличным деньгам скорый конец. Мол, все расчеты будут идти через банковские карты. Ничего подобного: если человек не хочет светить себя, он будет пользоваться наличкой, даже если сумма окажется велика.

Повар кивнул, и работа закипела. Тонкие полоски мяса зашипели на старомодной сковороде. Незнакомый фрукт повар нарубил кольцами и тоже кинул на сковородку. Хотя вряд ли то был фрукт, поскольку откуда-то появилось много масла. Пока мясо обжаривалось, мастер выдавил в широкий сосуд сок четырех гранатов, затем сачком зачерпнул в стоящем за его спиной подобии аквариума, изловив разом с полсотни крошечных, с полмизинца рыбешек, мельтешивших там. Весь улов он вывалил в гранатовый сок. Поверхность сока взбурлила, обреченные рыбешки метались в кислой жидкости.

– Как вы собираетесь их потрошить? – спросил Берн.

– Это излишне, они слишком малы. К тому же их сутки выдерживали в холодной проточной воде, чтобы как следует прочистить нутро. Сейчас они пропитаются соком и, прежде чем расстанутся с жизнью, попадут на сковороду. – Повар процедил ненужный больше сок, и слабо трепыхающиеся рыбки отправились в кипящее масло.

– Тут уж никто не скажет, что рыба у вас несвежая.

– Неужто кто-то может так думать? – удивился повар.

– В какой-то книжке я прочел, что в портовых тавернах непременно подается протухшая рыба и разбавленное пиво.

– Сударь, ко мне ходят рыбаки и рабочие с устричных отмелей. В чем-чем, а в рыбе и ракушках они понимают толк. Народ это честный, но простой, они не станут судиться с тем, кто вздумал накормить их тухлятиной или развести пиво. Но никакое знакомство с губернатором не спасет от кружки, летящей в голову.

– И часто здесь летают кружки?

– Ровно столько раз, сколько пиво бывало разбавленным, – то есть никогда. А что касается книжки, то, если встретите автора, плюньте ему в глаза от моего имени.

Повар говорил, продолжая взбивать густой белый соус, в который он добавил непредставимое количество разных приправ. Дождавшись нужного мгновения, он воскликнул: «Оп!» – и вылил соус на жаркое. Соус немедленно застыл, обратившись в подобие омлета, хотя, насколько можно было судить, яиц в него не добавлялось.

Лопаткой кулинар перебросил схватившееся кушанье на тарелку, украсил зеленью.

– Ваше хакито, сударь!

– Благодарю, – промолвил Берн.

Теперь предстояло заняться основным блюдом, ради которого Берн сюда заявился. Блюдо называлось «Выброс адреналина», или попросту «скандал с мордобоем». В наше пресное время это практически недоступное удовольствие.

Из-под полей шляпы Берн внимательно оглядел девушку, сидящую неподалеку. На жрицу любви не похожа, слишком скромно одета. И ничего не заказала, только в тонких пальцах дымится тончайшая дамская сигарета, из тех, что без никотина, смол и прочих вредностей. Явиться в таверну, чтобы выкурить сигаретку, – так не бывает. Значит, кого-то ждет. Вот это нам и надо. Опаздывающий на свидание с такой девушкой, несомненно, будет отличным кандидатом на скандал с мордобитием. Если, конечно, подпольная реклама не соврала.

– Тоже скучаешь? – начал разговор Берн.

Девушка оглянулась, окинула Берна оценивающим взглядом. Хотя что там оценивать, шляпа-шпионка смазывает все впечатления.

– Собираешься меня развлечь?

– Можно попытаться. Что тебе заказать?

– Тройную мелиссу, – не стала кочевряжиться собеседница.

– Бариста, тройную мелиссу даме!

Бармен равнодушно кивнул, мгновенно смешал что-то не имеющее отношения к кофе, встряхнул шейкер пару раз, щипчиками выудил из дьюара кубик сухого льда, кинул в стакан. Смесь мгновенно вскипела, поднялось облако ледяного пара. Девушка получила заказ, приникла губами к соломинке, сделала глоток.

– Бьюсь об заклад, что тройная мелисса – безалкогольный коктейль, – Берн улыбнулся, позволив улыбке выскользнуть из-под полей шляпы.

– Проиграешь, – девушка протянула стакан и новую соломинку.

Берн хлебнул и закашлялся. Встроенный под язык анализатор услужливо зашептал, какую именно отраву потребил он только что. Крепость напитка достигала семидесяти градусов, а при такой концентрации спирта углекислота практически мгновенно растворяется. То, что коктейль при этом охлаждается до без малого восьмидесяти градусов ниже нуля, не так страшно. В конце концов, спирт, замороженный в жидком азоте, можно мазать на хлеб и спокойно есть эти бутерброды. Беда в другом. Спирт, согревшись в желудке, немедленно выделяет всю растворенную углекислоту. Если глоток коварного коктейля был невелик, у дегустатора появляется совершенно неприличная отрыжка, а если хлебнуть как следует, избыток углекислого газа вызовет паралич дыхательного центра и смерть. Помереть посетителю, конечно, не дадут: раз в баре подают крепкие напитки с сухим льдом, то у бармена есть все что нужно для спасения выпивохи, но все же ничего приятного в таком повороте дела нет.

– Ну, ты даешь! – просипел Берн. – Как ты это пьешь?

– С удовольствием, – девица смотрела с легкой усмешкой, у точеного носика вился тонкий дымок – то ли от сигареты, то ли ледяной углекислотный туман.

– Потрясающе! Как тебя зовут, красотка?

– Надо же, спохватился. А то другие принимаются называть меня Бетси, хотя на самом деле меня зовут Сюзи.

– Хорошо, Бетси, я буду звать тебя Сюзи.

– Ты никак не будешь ее звать!

Возле Бетси-Сюзи стоял явившийся наконец молодой человек. Такую внешность, как у него, придают главному герою художники, иллюстрирующие комиксы. Его можно было бы обозвать «мачо», но мачо никогда не бывают блондинами, а этот был блондин до самой печени.

– Слушай, парень, что тебе здесь надо? – процедил он.

Берн встал. Даже стоя он не смотрелся рядом с блондинистым мордоворотом, который был на голову выше. Но такое неравенство ничуть не смутило Берна, именно об этом он и мечтал. Сцепиться с таким – это класс, это жизнь, это адреналин!

– Ты всегда такой любопытный?

– Нет. Просто у тебя ровно семнадцать секунд, чтобы расплатиться в баре и уметаться на все четыре стороны.

– Ну как я не захочу? Я еще не доел свое хакито.

Взгляд противника невольно задержался на тарелке, а Берн, воспользовавшись этой секундной задержкой, выдернул сигарету из пальцев Бетси-Сюзи и пустил толстую струю безвредного дыма в лицо блондину.

Дальше должна была начаться драка, и Берн был готов показать блондину, что не зря брал уроки бокса. Это будет серьезный бой, а не спортивный поединок, где механический рефери смягчает силу удара. Сейчас начнется праздник адреналина!

Народу в баре было уже полно, словно они специально сбежались поглазеть на поединок. Отлично, просто лучше не может быть!

Блондин вместо того, чтобы ударить хама или, как принято в местах цивилизованных, призвать стражей порядка, отшагнул назад, и в руке его возник нож.

Был он из черной металлокерамики, какую не регистрирует ни один детектор. Лезвие нацелено в живот Берну и через секунду, без сомнения, проткнуло бы печень.

Адреналин в организме Берна немедля сменился норадреналином – ферментом страха.

– Ни в коем случае не доставай нож, – поучал его Дженкин – подпольный экскурсовод, рассказывавший о запретных развлечениях Эльтона. – Ножом нельзя пугать, оружие достают только для того, чтобы убить, а такие вещи не поощряются даже на Эльтоне.

Но все поучения ничего не стоят, пока ножа рядом нет. Главное, Берн понял, что сейчас черное лезвие, которое не должно появляться на свет, легко и просто войдет ему в живот, потом будет мгновение боли – и смерть. О таком приключении ему не мечталось.

В следующее мгновение Берн, не особо раздумывая, выхватил пистолет. Пятидесятизарядный «Вантуз» семьдесят второго калибра, предназначенный для охоты на летучих ягуаров. Такое оружие нельзя оставлять даже в сейфе гостиничного номера, его надо носить при себе. Но палить из него в упор в переполненном баре, тем более что заметить нож не мог никто, кроме, может быть, Бетси-Сюзи… любой суд скажет, что это за пределами необходимой самообороны.

В фильмах для взрослых злодей, получивший пулю в грудь, красиво отлетает от удара. Блондин просто опрокинулся на спину. Дыра в груди была такая, что можно засунуть кулак.

Что драка, что убийство непременно сопровождается женским визгом. Берн еще успел обратить внимание, что визжит не его знакомая, а какая-то другая посетительница. Затем Берн побежал.

Народу на улице было не так много, поэтому, хотя на Берна обратили внимание, задержать его никто не пытался. Берн свернул в переулок, затем во второй. Надо же так влипнуть… Ведь ему припишут умышленное убийство, совершенное общеопасным способом. К тому же объявят, что убийство не было спровоцировано. Бетси-Сюзи наверняка приберет нож и оставит у себя на память о любовнике. А это значит, что ему грозит пожизненное заключение.

Тюрьмы во всей Галактике устроены одинаково. Преступника селят в маленьком домике со всеми удобствами. У него есть спальня и столовая, ванная комната и бассейн около дома. Имеется домашний театр, где показывают старые фильмы и спектакли. Старые – это значит те, что вышли до объявления приговора. Кормят четыре раза в день. Если у осужденного есть деньги, он может заказывать себе еду, если нет – жрет что дают. За все время отсидки преступник не увидит ни единого человека и не узнает никаких новостей. Средства связи для него запрещены, как и любой транспорт.

Он может выйти из домика и отправиться куда глаза глядят, но только пешком. Километр, пять, десять… хоть сто. Тюрьмы расположены на пустынных планетах: степь – и ни единого ориентира. Галактика большая, места хватит для всех. Вечером за беглецом прилетит коптер, механические копы возьмут бедолагу под белы руки и отвезут обратно, в теплую спаленку на чистые простыни.

Попасть в тюрьму на недельку-другую, как практикуют хавкеры, даже приятно, а если на год или десять лет? А если пожизненно?

Прежде Берн смеялся над подобными рассуждениями, повторяя, что большинство обывателей живет, не совершая даже тех путешествий, что доступны тюремному сидельцу, но сейчас отчего-то прежние рассуждения не радовали.

Очередной переулок вывел его на берег моря. Здесь было темно и безлюдно; свет, музыка и вой полицейских сирен остались позади. Берн достал крошечный наладонник, нажал заветную кнопку и горячо зашептал:

– Дженкин, забери меня отсюда!

Через минуту над галечным пляжем повисла спасательная капсула, в каких эвакуируют людей с самых опасных планет. Берн впрыгнул внутрь, и капсула растаяла в небе.

Дженкин, болтавшийся на корабле-невидимке неподалеку от Эльтона, принял на борт капсулу, и вскоре не только Эльтон, но и звезду, вокруг которой планета вращалась, было не разглядеть в самую мощную оптику.

– Быстро ты нагулялся, – заметил Дженкин при встрече. – Небось и хакито поесть не успел. Не переживай, я пробовал: гадость страшенная, как только ее аборигены лопают. Тебя не буду ни о чем спрашивать, но полагаю, что ты сцепился с городской командой по регби в полном составе. Полиция тебя ищет?

– Ищет, – буркнул Берн.

– Пусть ищет, ей полезно делом заняться, а то обленилась вконец. Если ты не оставил им свою визитку, то не найдет. А сейчас на всякий случай полетели обеспечивать тебе алиби. В местном регби-клубе игроки мстительные, и память у них хорошая.

* * *

В управлении по туризму системы Эльтон шло совещание. На столе лежало обнаженное тело застреленного блондина из «Старого Харпа». Кровь из развороченной груди была откачана, так что можно было рассмотреть покалеченный механизм.

– Эк он его… – произнес владелец гостиницы. – Боюсь, тут нечего чинить.

– Исправим, – возразила Бетси-Сюзи. – Туристы всегда стреляют в грудь, так что туда мы не ставим никаких важных деталей. Кибермачо, как диплодок, думает задницей.

– Из чего наш гость стрелял?

– Мы испытывали новую систему: Вантуз-72. Сочетание эффектности и неэффективности. Не хватало, чтобы пострадал кто-то из посетителей таверны. Они покупали билеты на представление, а не на побоище. Семьдесят второй Вантуз разработан специально для стрельбы в закрытых помещениях, хотя в проспектах пишем, что для охоты на летучих ягуаров.

– Насколько финансово оправдан проект? – спросил директор банка.

– Без нашего проекта Эльтон станет заурядной сельскохозяйственной планетой. А так мы получаем курортные сборы.

– Полтора десятка человек в год.

– Курочка по зернышку клюет. Никто из имевших дело с гостем не остался внакладе. Номер в отеле снят на неделю вперед, выручка таверны подскочила в десять раз. Но главное, что оправдывает все расходы, – это наша доля гонорара мистера Дженкина, который поставляет нам клиентов.

– Все это замечательно, – задумчиво произнес мэр города, – но где мы возьмем летучего ягуара, если вдруг к нам нагрянет настоящий любитель охоты с серьезным карабином, а не с вантузом наперевес?

Статуя великой богини

Когда Корнуэл Сэмингс начинает величать себя стариной Сэмингсом, следует держать ухо востро. Впрочем, с ним всегда следует держать ухо востро, а еще лучше попросту не иметь дел. Но попробуйте не иметь дел с Сэмингсом, если это единственный на сто парсеков тип, у которого можно заправить корабль в ту минуту, когда у тебя ничего, кроме этого корабля, не осталось. Нетрудно догадаться, что благотворительностью Сэмингс не занимается и в обмен на свою горючку обдерет тебя как липку. Сам он любит приговаривать, что делает это для твоего же блага: к липкому, мол, деньги липнут. А уж если Сэмингс принимается называть себя стариной – значит, ты будешь обобран с особым цинизмом.

Но самое опасное, если старина Сэмингс произносит фразу: «Не мне тебя учить». Такое произносится, когда Сэмингс хочет, чтобы ты совершил какое-нибудь гнусное преступление, ответственность за которое будешь нести ты, а прибыль, если она найдется, получит он.

До сих пор я, услышав такого рода предложения, вежливо (непременно вежливо!) прощался и уходил. Но сейчас уходить было некуда, разве что ночным сторожем на склад списанных звездолетов. А для настоящего звездолетчика это все равно что в петлю лезть. Поэтому мне пришлось выслушать все, что предлагал Сэмингс, вплоть до фразы, что, мол, не ему меня учить. И самое скверное, что я не понял, где именно старина Сэмингс собирается меня прищучить. Разумеется, благотворительностью он и сейчас не занимался: горючки мне давалось в обрез, а санкции за невыполнение задания были такими, что, проштрафившись, я с ходу мог прощаться со своей «Пташкой». Вот только задание казалось подозрительно пустяковым. С одной из планет Внешнего круга следовало привезти деревянную статую местной богини. Официально – для Эльсианского этнографического музея, хотя, скорей всего, просто кому-то из толстосумов очень захотелось иметь ее в своей коллекции. Вывозить предметы культа с отсталых планет, разумеется, запрещено. Это, видите ли, может нанести урон местной культуре. Какая у них может быть культура, если там культ, – не знаю, но я и прежде местных божков не касался, и впредь бы не хотел. Однако заказ есть заказ; втемяшилось толстосуму богиню иметь – надо доставить. Аборигены, конечно, своего болвана добром не отдадут, но тут уже, как говорит старина Сэмингс, не ему меня учить. Отбирать статую силком я не собираюсь, не мои это методы, а какие методы мои – распространяться не следует, особенно когда в радиусе ста парсеков ошивается старина Сэмингс.

Короче, контракт такой, что просто оторопь берет. Не вижу я, где тут ловушка, – и все.

А Сэмингс придвигает контракт и улыбается, словно крокодил перед завтраком: мол, подписывай живей, я есть хочу.

– Стоп, стоп! – говорю я. – Так дела не делаются. Я еще не знаю, что за планета, что за богиня, куда и в каком виде ее доставить…

– Это все оговорено в техзадании, – подозрительно быстро произнес Сэмингс.

– Вот и давай сюда техзадание, – ласково предложил я. – Не могу же я соглашаться на работу, не зная, в чем она заключается.

– Там конфиденциальная информация, – зажурчал Сэмингс, – с ней можно ознакомиться только после подписания контракта.

– Если угодно, могу дать подписку о неразглашении, но подписываться, не зная под чем, я не стану.

Конечно, выхода у меня не было, но в данном случае Сэмингс загнул чересчур круто. Ставить подпись под нечитаным документом равносильно самоубийству, а до этого я покуда не дошел.

– А почему не станешь? – спросил Сэмингс. По-моему, он был искренне удивлен, что я не желаю совать голову в петлю. Пришлось объяснять.

– Предположим, – произнес я тоном своей первой учительницы, – что, вскрыв пакет, я узнаю, что планета, на которую мне надлежит отправиться, называется Земля, а статуя богини – Венера Милосская. И что я, спрашивается, буду делать в таком случае?

Сэмингс даже зубами заскрипел от зависти, что не он эту штуку придумал. Готов прозакладывать любимую дюзу, что в следующий раз он предложит какому-нибудь лопуху подписать втемную подобный контракт. А покуда залебезил:

– Даю честное слово, что это не Земля. Прежде всего, Земля не относится к планетам Внешнего круга, кроме того, эта твоя Венера… она ведь не деревянная. Вроде как чугунная или еще какая, но не деревянная. Да и вообще, зачем мне это? Вложения мои пропадут, неприятностей огребу по самое что не надо. Ну, чего ты смотришь волком? Тебе моих слов мало?

– Мало, – признался я.

– Я тебя когда-нибудь обманывал?

– Ни разу. Но это потому, что я никогда не верил тебе на слово и впредь верить не собираюсь.

Короче, разругались мы на славу. Я даже забыл, что деваться мне некуда и договор все равно придется подписывать. Сэмингс, конечно, ничего не забыл, но он отлично знал мой взрывной характер и понимал, что я ведь могу и хлопнуть дверью, просто позабывши, что мне некуда уходить. Кончилось тем, что дополнительное соглашение было вытащено и показано мне.

Я прочел название планеты и понял, что лучше бы это была Земля и мне было бы предложено выкрасть Венеру Милосскую.

– Мистер Сэмингс, – сказал я, от избытка чувств переходя на хамски вежливое обращение, – я всегда считал вас жестоким, жадным и беспринципным, но деловым человеком. Однако то, что вы предлагаете сейчас, деловым предложением названо быть не может.

– Это почему же? – спросил Сэмингс тоном оскорбленной невинности.

– Потому что ни один человек в здравом уме и твердой памяти не полетит на Интоку и не станет связываться с поисками, покупкой или контрабандой лаша.

– Чушь! – загремел Сэмингс. – Я лично летал на Интоку меньше месяца назад, и если ты вздумаешь при свидетелях усомниться в моем душевном здоровье, то тебе придется до конца жизни выплачивать мне компенсацию за моральный ущерб!

Трудно сказать, какой ущерб можно нанести насквозь прогнившей морали Сэмингса, но на всякий случай я промолчал, а ободренный Сэмингс продолжал развивать наступление:

– Ты требовал показать тебе этот документ, ну так читай! Читай внимательно и не забудь показать мне, где тут написано слово «лаш». Меня не интересует, что вывозят с этой планетенки другие, я собираюсь вывезти оттуда старую деревянную статую – и больше ничего! Ну покажи, где я подбиваю тебя на контрабанду лаша! Нашел? Тогда показывай. Смелее, ну…

– Мало ли чего тут нет, – хмуро сказал я. – Любой знает, что Интока – это лаш, а все разговоры о статуях – лишь прикрытие. Таможенный крейсер сожжет мою «Пташку», едва я появлюсь на орбите.

– Будешь вести себя аккуратно – не сожжет. Сам посуди, мне никакого резона нет посылать тебя на бессмысленную смерть. Сначала мне бы хотелось, чтобы ты выполнил задание.

Порой даже Сэмингс говорит от души, и ему хочется верить. Но я поостерегся совершать такую глупость.

– Вот что, старина, – сказал я и закинул ногу за ногу. – Если лететь на Интоку так безопасно, то, может быть, ты слетаешь туда со мной? Путь недалекий, заодно посмотришь, как работают мастера.

И тут старина Сэмингс меня удивил. Он заулыбался, словно я подарил ему новенький четвертак, и проскрипел:

– Это первая здравая мысль, которую я услышал от тебя за сегодняшний день. Я с удовольствием слетаю до Интоки. Только на поверхность спускаться не буду, зачем мешать мастеру? Я подожду тебя на орбите, думаю, у таможенников найдется для меня каюта.

Ноги у меня были расположены неудачно, поэтому падающая челюсть долетела до самого пола.

– Зачем тебе это? – только и смог спросить я, когда челюсть со стуком вернулась на место.

– Видишь ли, – охотно пояснил Сэмингс, – я не уверен, что такой мастер, как ты, не захочет малость подзаработать на лаше, поэтому заранее договорился с таможенниками, что они сначала позволят перегрузить статую и только потом конфискуют твой корабль или торпедируют его, если ты вздумаешь удирать.

– Лаша не будет, – твердо пообещал я.

– В таком случае, пройдя досмотр, ты сможешь отправляться на все четыре стороны.

После этого мне ничего не оставалось, как подписать контракт. Впрочем, мне с самого начала ничего другого не оставалось.

* * *

В Галактике не так много вещей, которые было бы выгодно возить с планеты на планету. Случается порой перевозить редкие металлы; я сам не так давно доставил на Мезер шестьдесят тонн гафния. Ума не приложу, куда им столько. А так больше возим предметы роскоши: поделочный камень, канурские устрицы, редких зверей и цветы долианских лесов. Так что сама по себе поездка за деревянной богиней ничего особенного в моей карьере не представляла. Если бы только планета не называлась Интока… та самая, где покупают лаш. Или не покупают?.. Во всяком случае, оттуда его привозят. Но не вольные торговцы. Вольным торговцам лучше обходить Интоку за двадцать световых лет. Торговлей лашем занимается государственная корпорация, и миндальничать с конкурентами она не станет, патрульный крейсер будет только рад бесплатному развлечению – не каждый день появляется возможность дать залп по дурачку, вздумавшему обмануть таможенников.

Этак кто незнающий (хотя откуда взяться незнающему?) может подумать, что лаш – или наркотик сверхъестественный, или оружие бог знает какое ужасное. А лаш – это отделочный материал, во всяком случае, по слухам, на Интоке он именно так используется. Лаш – это маленькие, специально выделанные дощечки, а возможно, чешуйки какого-то дерева или чашелистики местной флоры – это ботаником надо быть, чтобы в таких вещах разбираться. Но эти пластинки, с виду такие никчемные, оказались притягательнее любого наркотика, да и оружию любому, известному во Вселенной, они могут утереть нос. Лаш умудряется отражать удар, многократно усиливая его. Кроме того, как-то он действует на психику как владельца, так и тех, кто вздумал бы на него напасть. Владеть лашем удивительно комфортно, а помещение, отделанное этими дощечками, ни разу не было ограблено. Что при этом происходило с потенциальными грабителями – меня не волнует; я не грабитель, но и охранять банки и частные коллекции не подряжался. Кстати, это сильно сказано: «помещение, отделанное лашем» – две, от силы четыре дощечки в обрамлении резной кости, палисандра, янтарных панно, жемчужной вышивки и прочих красивостей. Дощечки лаша всегда должны быть парными. Почему так – не скажу, но есть в том некий смысл.

Вот вроде бы и все, что мне известно о лаше. Примерно столько же знает любой малолетка, живущий в любом из открытых миров. Больше мне знать не нужно, потому что лашем я не занимался, не занимаюсь и заниматься не хочу. Прежде всего потому, что этот виноград чрезвычайно зелен: пара лашек стоит вдесятеро дороже моей «Пташки». Кроме того, как и всякий вольный торговец, я очень неуютно чувствую себя под прицелом орудийных башен. Поэтому на Интоку я отправлюсь за деревянной богиней, кроме нее не собираюсь трогать там ни единой щепки и улечу оттуда, как только представится такая возможность.

Есть немало способов изъять у туземцев святыню, но я пользуюсь только щадящими методами. К чему обижать добрых людей и брать грех на душу? А украсть богиню – это всегда грех, во всяком случае, с точки зрения тех, кто этой богине поклоняется. Значит, надо сделать так, чтобы прихожане не заметили, что богиню у них умыкнули. С моей техникой сделать это не так сложно.

Предаваясь таким душеспасительным размышлениям, я за каких-то три дня долетел к месту будущей работы. Старина Сэмингс оказался сносным попутчиком. Поначалу он начал было ныть, что у меня слишком пуританский рацион, но после того, как я предложил ему платить за провиант, все жалобы мигом стихли. На второй день Сэмингс предложил было перекинуться в картишки по маленькой, но я соврал, будто в юности прирабатывал шулером в трущобах Клирена, и больше старина ко мне не подкатывал. Сидел в каюте, что там делал – не знаю. Наверное, злоумышлял. А я рылся в справочных системах, выискивая все, что есть умного об Интоке, распространенных там верованиях и о лаше, будь он неладен.

На третий день я порадовал Сэмингса, сообщив, что сегодня мы выйдем к Интоке.

– Уже? – удивился старый разбойник. – По моим данным, лететь туда четыре дня, не меньше.

– Это смотря кто летит, – возразил я. – Другому и недели не хватит.

– Получается, я выделил тебе лишку горючего, – ворчливо произнес Сэмингс. – А ты меня обжулил, умолчав, что получил лишнее.

– Какой смысл летать, если не можешь сэкономить на горючем? Кстати, откуда взялась цифра «четыре»? По норме лететь полагается шесть дней, так что кто из нас жулик, еще надо посмотреть.

Сэмингс забурчал нечленораздельно и прекратил разговор. Но кое в чем он все-таки проболтался. Раз он знает, сколько времени в действительности требуется, чтобы слетать на Интоку, – значит, он и впрямь уже летал сюда, а поскольку вряд ли на Интоке имеется слишком много великих богинь, то получается, что в прошлый раз взять богиню не удалось. Такое может быть, если все задание не больше чем отговорка, а на самом деле меня здесь ожидает ловушка, вляпавшись в которую я могу потерять голову или, что хуже, лишиться «Пташки». Ничего, кроме головы и «Пташки», у меня нет, так что об этих двух вещах и будем думать.

Уже на дальних подступах к Интоке я принялся вопить на всех диапазонах, что, мол, сами мы не местные, и значит, люди добрые, поможите, пожалуйста, – в смысле, дайте бедному торговцу местечко у причала и команду для таможенного досмотра. Самому было дико слушать, чтобы свободный торговец просил о досмотре. Вопил, конечно, не я, а заранее сделанная запись, а я лично сидел и, отключившись от своих воплей, слушал, как их воспринимают на станции.

Таможенники реагировали адекватно. Не так часто можно вживе полюбоваться на добросовестного идиота, поэтому никто из находившихся на командном пункте не предложил профилактики ради вломить мне в борт торпеду. Зато я сумел разобрать кое-какую полезную информацию. Один из офицеров (не тот, что был у микрофона) произнес, обращаясь к товарищу:

– Все понятно, Сэмингс еще одного кретина захомутал. Куда ему столько мелких кораблей?

Я даже не удивился. «Пташка» достаточно лакомый кусочек, чтобы Сэмингс захотел наложить на нее лапу. Как подтвердил незнакомый таможенник, никакой более серьезной подоплеки у дела нет. Задание наверняка окажется невыполнимым, и «Пташка» перейдет к Сэмингсу в качестве неустойки. А лаш и прочие хитрости тут вовсе ни при чем. Так, во всяком случае, думает старина Сэмингс. Он настолько уверен в успехе предприятия, что даже прибыл сюда на моем корабле, собираясь на нем же отбыть обратно, но уже в качестве владельца. Как явствует из подслушанной фразы, по крайней мере один раз ему такое уже удалось. Ничего не скажешь, очень мило и вполне в духе Сэмингса. Вот только меня он в расчет принять забыл, и это его большая ошибка. «Пташку» я отдавать не собираюсь, к тому же «предупрежден – значит вооружен». Не знаю, кто первым это сказал, но думаю, этот парень был вольным торговцем.

Таможенником оказался засидевшийся в лейтенантах офицер, судя по голосу, тот самый, что назвал меня захомутанным кретином. Я не стал прежде времени его разубеждать и отыграл кретина на полную катушку.

Стандартные вопросы для прилетающих на закрытую планету:

– Цель прилета?

– Этнографические исследования. (Ха-ха! Это вольный-то торговец!)

– Сколько времени рассчитываете провести на планете?

– Максимум неделю. (Ха-ха! Я им тут за неделю наисследую!)

– Наркотики на борту имеются?

– Нет. (Еще всякой пакости мне не хватало)

– Оружие?

– Штатный бластер в опечатанном сейфе. (Я законопослушный гражданин)

– Предъявите.

– Вот, пожалуйста. Федеральная печать цела, вот сам бластер, в батареях полный заряд. Надеюсь, все в порядке? Не забудьте только заново сейф опечатать. (А то, что задняя стенка сейфа держится на магнитах и может быть снята в пять минут, вас не касается)

– Спиртное?

– Только для личных нужд. (Еще бы я возил выпивку для нужд общественных)

– Сколько?

– Точно не знаю. Надо сходить на камбуз посмотреть, а то как бы скотина Сэмингс не выжрал за три дня все до капли. Вообще-то он трезвенник, но думаю, что на халяву он готов хлестать террианский бальзам стаканами.

– Террианский бальзам! – лейтенант мечтательно закатил глаза. – Давненько я его не пробовал. У нас тут, знаете ли, сухой закон.

– Вполне приличное пойло, – согласился я. – Как говорят торговцы: разумное сочетание цены и качества. Жаль, что вы сейчас при исполнении… Но, когда вы будете без кокарды на фуражке, я с удовольствием разопью с вами бутылочку террианского, если, конечно, Сэмингс не прикончит ее прежде. Но, разумеется, все будет происходить здесь: у меня на корабле сухого закона нет.

Намек был понят мгновенно, лейтенант развернул фуражку кокардой к затылку, и все формальности на этом закончились. Лишь когда мы приканчивали вторую бутылку террианского и давно стали лучшими друзьями, он спросил:

– А на продажу ты что-нибудь привез, хотя бы для отмазки?

– У меня отмазка от Эльсианского этнографического музея, а вообще я привез полторы тонны мандаринов. Как думаешь, раскупят у меня мандарины?

– Купить-то купят, нас армейская кухня фруктами не балует, но тебе это зачем? Это же невыгодно – мандарины за пол-Галактики везти!

– Это был единственный товар, который мне дали на реализацию просто под честное слово. Будет прибыль – расплачусь, а и пропадет – не велика потеря. Этих мандаринов там что грязи. Мандарины для меня товар сопутствующий, а главное – предметы местных культов. Рейс снарядили под них.

Лейтенант наклонился ко мне и, дохнув террианским, произнес:

– А вот здесь ты, парень, влип. Месяц назад один твой коллега уже прилетал за туземными редкостями. Корабль его теперь у Сэмингса, а где он сам – никто не знает.

– То есть он пропал внизу?

– Где же еще? На станции если кто и пропадает, так любой рядовой знает, кто, как и за что его уделал. А из тех, кто спускается на планету, мало кто возвращается. Смертники, что с них взять, их и не ищет никто.

– Мой предшественник спускался на посадочном модуле, оставив корабль в лапах Сэмингса?

– Совершенно верно.

– Ну, этой ошибки я не совершу. Пропаду, так вместе с «Пташкой». Но, честно говоря, я подозреваю, что парень решил подзаработать на лаше, и вы его уконтрапупили.

– Если бы это было так просто, я бы знал. Нас тут пятьсот человек, и знаешь чем мы занимаемся?

«По три кило мандаринов на нос, – машинально отметил я. – Многовато, но терпимо». Вслух я ничего не сказал, чтобы не перебивать полезный монолог. Не дождавшись отклика, лейтенант продолжил:

– Мы сидим тут и ни фига не делаем. Единственное развлечение – сплетни, словно в клубе старых дев. Конечно, шугаем всяких проходимцев, самым незаконным образом не пуская их на планету. Кое-кого даже жечь приходится: тех, кто пытается прорваться вниз с оружием. Мы бы и тебе пинка под зад дали, но твой шеф как-то сумел договориться с нашим полковником. Не иначе они в доле. Ну и, конечно, гарантия, что новой войны за лаш не случится. Ты хоть знаешь, что такое война за лаш?

– Да, я читал…

– Ни хрена ты не знаешь! Больше тысячи человек потерь, цвет космического десанта положили, а результат – ни одной дощечки! Понимаешь теперь, почему мы туда никого с оружием не пропускаем? Кстати, твой бластер я изымаю. Угораздит живым вернуться – получишь назад. Зверей, чтобы на человека нападали, там нет, а от людей бластер не спасет. Нельзя там стрелять, понимаешь?

Я кивнул, подначивая на продолжение разговора.

– У них там этого лаша – завались! В каждой хижине по две или четыре дощечки, просто на стенке висят. Они всегда парами, по одной дощечке лаш не работает, деревяшка – и все. Так и у них: простая семья – две лашки, знатная – четыре. Казалось бы, приходи и забирай, а они пускай себе новые вырезают, если без них не могут. Только ведь они родами живут и друг за дружку горой. Попробуй их тронь, если на их стороне тысяча лашек!

– Мне лаш не нужен, – напомнил я. – Меня предметы культа интересуют.

– Дураком ты родился, дураком и сгинешь… там, внизу. У них весь культ на лаш завязан. Сколько в святилищах этого лаша, никто не считал. Оттуда не возвращаются. Это такая сила, представить невозможно. Ударная рота космодесанта на подходе к одному из святилищ полегла вся до последнего человека. Уже знали, что стрелять там нельзя – лаш выстрелы возвращает вдесятеро, – так они врукопашную пошли. И что с ними дальше было, неизвестно. Ни один не вернулся, чтобы рассказать.

– Но ведь вы покупаете лаш, – коснулся я запретной темы.

– Ага, покупаем. Только не вздумай спрашивать, в обмен на что. Сам не знаю и тебе не советую. Понял? А я вот что тебе скажу… Мы тут сидим, пятьсот голов, целый гарнизон. Плюс начальство, менеджеры, всякая шелупень. Раньше еще ученые были, но теперь их подальше передвинули, в институт лаша. У них там есть пара дощечек, пусть изучают. И вся эта прорва народа – ради чего? В год получаем от туземцев от одной до четырех пар лашек. Больше, видите ли, нету!

– Так может, и на самом деле нету?

– Скажешь тоже. Для себя – сколько захочется, для нас – сколько останется. Оттого и война началась. Войной-то ее после назвали, когда потери начались нешуточные. А сначала хотели по-быстрому изъять лишний лаш, а в остальном никто туземцев ни порабощать не собирался, ни истреблять. Только обломились наши вояки по полной. Потом высоколобые объясняли, что весь лаш на планете связан в единую систему, так что без разницы, хочешь ли ты напасть на самое главное из святилищ или забрать пару дощечек у какого-нибудь пастуха. Ответ получишь по полной. Знаешь, во время войны был такой случай… решили наши стратеги нанести психотронный удар по малонаселенной местности. Там у дикарей вроде как фермы были, на всю округу всего несколько семей. Хотели отключить крестьян на пару часов, быстренько выбрать лаш – и все, пусть себе дальше пасут своих овечек или кто у них там. А вышло как в сказке: вся десантура неделю в депрессняке валялась. А у них, между прочим, системы жизнеобеспечения и прочее хозяйство, которое обслуживать надо непрерывно. Народу погибло море, безо всякой стрельбы.

– А у пастухов что?

– Не знаю. Кто ж такими вещами интересуется?

– А святилища, значит, особо защищены…

– Это уж как пить дать.

– В хорошее, однако, местечко меня Сэмингс посылает… Но откуда тогда известно, что там статуи стоят и всякое прочее? Может, там кроме лаша и нет ничего? А я буду, как последний дурак, идолов искать.

– А ты и есть последний дурак, потому что умный человек в такое место не полезет. Но идолы там есть, в каждом святилище девка деревянная стоит. Весь избыток лаша, черт бы его побрал, в жертву девкам идет.

Теперь все стало по своим местам. Статуи великой богини находятся под охраной лаша, и легче украсть весь лаш, чем бросить алчный взгляд на великую богиню. Хорошо меня Сэмингс обдурил. Положение очень похоже на безвыходное. Но я продолжал выспрашивать, хотя остатки террианского бальзама стремительно испарялись из лейтенантовой головы.

– Как это узнали, про статуи? Был там кто-то из наших?

– А как же! Ученая шатия всюду шаталась, хотя у них тоже из троих спустившихся двое пропадали без вести. Потому яйцелобых и убрали отсюда. Хотя, думаю, не из-за тех, которые гибли, а из-за тех, которые возвращались. Некоторые ходили вниз как к себе домой, а это военным обидно, а коммерсантам еще обиднее, потому что пользы от них было меньше чем нисколько. Узкие специалисты, прах их раздери! Один, вишь ли, занимался предикативной лексикой. Все остальное ему было неинтересно… Ты вот знаешь, что такое предикативная лексика?

– Первый раз слышу.

– И я не знаю. Обсценную лексику знаю, а предикативной, извините, в училище не проходили.

Я сочувственно кивнул. Образованный лейтенант мне нравился. Он и лексику какую-то знает, и у другой название запомнил. Я так не могу. Не удивлюсь, если окажется, что обсценную лексику я тоже знаю и даже пользуюсь ею в нужную минуту, но что она так называется, мне вовек не запомнить.

– Билось с ними начальство, билось, потом видит, что одни гибнут, а другие бесполезны, и выслало всех к ядрене фене.

– Правильно, – поддакнул я.

Напрасно я это сказал. Лейтенант глянул на меня неожиданно осмысленным трезвым взором и твердо произнес:

– И ты сгинешь, потому что тебе что-то там надо.

– Ничего сверх предикативной лексики. Раз она позволяет уцелеть, вот ей я и займусь. А вообще мне нужно одно: остаться в живых и поскорей избавиться от кабального договора с Сэмингсом. Это вещи взаимодополняющие.

– Тогда желаю удачи.

Я вытащил третью бутылку террианского, не забыв добавить, что она последняя, но лейтенант откупоривать бутылку не стал, а бесхитростно засунул ее в карман кителя. Затем он повернул фуражку кокардой вперед, вежливо попрощался и ушел, в виде благодарности забыв изъять бластер.

Таможенный осмотр был закончен. Впрочем, у меня и на самом деле не было ничего запрещенного к ввозу на отсталые планеты. Не считать же контрабандой незадекларированные мандарины.

От фруктов я избавился в тот же день. Как известно, цены можно заламывать и залуплять, а поскольку я не сделал ни того ни другого, то местный интендант купил у меня разом все полторы тонны, а я предоставил ему возможность самому делать наценку на каждый килограмм мандаринов. Едва мы закончили расчеты, как в каюту ворвался Сэмингс и принялся орать, что я нарушаю контракт и обтяпываю свои делишки, вместо того чтобы выполнять прямые обязанности.

– Я теряю драгоценное время, а он, вместо того чтобы быстро выполнить заказ и не задерживать честных людей, пьянствует с офицерами и приторговывает каким-то гнильем! Горючее тебе выдавалось для вполне конкретных целей, среди которых нет перевозки фруктов! Если уж на то пошло, то мандарины, перевезенные за мой счет, должны принадлежать мне, и будь уверен, я стребую с тебя все до последнего гроша!..

Я внимательно и не перебивая выслушал всю тираду, а потом предложил:

– Угодно приостановить выполнение заказа и отправиться в ближайший федеральный центр, чтобы начать тяжбу по поводу мандаринов? В суде с удовольствием примут иск. «Мандариновое дело» – такого прежде не бывало. Все издержки за счет проигравшей стороны. Только кое-кому придется доказать, что горючки, которую ты мне выдал, должно хватить на перелет до Интоки и обратно.

– Но ведь тебе хватило, даже с избытком!

– Так я и долетел за три дня вместо шести. А в суде действуют федеральные нормы.

Сэмингс схватился за голову и простонал:

– Мошенники! Всюду мошенники…

– Совершенно верно, – согласился я. – По крайней мере одного такого я вижу в своей каюте. Ну так что, летим в суд восстанавливать попранную справедливость?

– Сначала контракт, – проскрипел Сэмингс. – Но помни, уж там-то сроки проставлены жесткие: три дня, и ни минутой больше. А один день ты уже профукал.

– Н-да?.. – голос мой был полон холодного сарказма. – По-моему, первый из трех дней начнется завтра. Сегодня – день, сэкономленный на дороге. Зря я, что ли, старался? Или все же летим в суд? Так я с удовольствием.

– Что тебе дался этот день? – патетически вопросил Сэмингс.

– Я забочусь о человечестве. Целый день ты будешь сидеть здесь и не сможешь никому сделать никакой гадости. Я рассчитываю, что за этот подвиг мне воздвигнут железобетонную статую в святилище великой богини. А теперь, будь так добр, убирайся вон. Остаток дня я намерен посвятить изучению предикативной лексики.

Издеваться по мелочам над Сэмингсом, конечно, приятно, но в главном он прав: время поджимает, и основной контракт в суде не оспоришь.

Пора браться за дело.

Еще пару минут я потратил на то, чтобы все-таки вкратце выяснить, что такое предикативная лексика. Оказалось, ничего особенного. Жизнь класть за нее я бы не стал. А вот любопытно, таможенный лейтенант тоже заглядывал в справочник или ему комфортней не знать, что это такое?

Об этом я размышлял, покуда зонд-разведчик прочесывал окрестности святилища, из которого мне предстояло извлечь богиню. Очень скоро я нашел, что искал: посадочный модуль моего предшественника. Парень делал именно то, чем поначалу собирался заняться я. Точная копия богини была уже изготовлена и дожидалась в модуле. Только специальные методы анализа, которых, разумеется, нет у дикарей, могли бы отличить подлинник от подделки. Казалось бы, чего проще: втихаря подменил статую – и все довольны, кроме, разумеется, Сэмингса. Дикари продолжают молиться своему кумиру, Эльсианский этнографический (никакого толстосума, несомненно, в природе нет) получает редкостный экспонат, а вольный торговец довольствуется скромным вознаграждением и чувством хорошо выполненного дела. Тем не менее замечательный план сорвался, и жив ли исполнитель – неведомо. Три дня прошли, Сэмингс вступил во владение кораблем и теперь точит зубы на мою «Пташку».

Значит, мне предстоит действовать иначе.

Мой предшественник работал тайно, скрываясь от глаз туземцев, и это ему не помогло. Я буду действовать в открытую. Он спускался на посадочном модуле, я полечу на «Пташке». О дальнейшем у меня имелись самые смутные представления. Что значит действовать в открытую? Явиться к жрецам и сказать: «Отдайте мне вашу богиню. Очень она мне понадобилась»? Боюсь, что после таких слов не ее мне отдадут, я меня ей. Есть у них среди обрядов нечто подобное: «Отдать великой богине». Подробностей этой процедуры никто не знает, и узнавать я их хотел бы не на собственной шкуре.

Осталось последнее: когда не знаешь, как поступать, – доверься наитию.

Едва я отшвартовался от орбитальной станции и пошел на посадку, как передатчик ожил и принялся визжать голосом Сэмингса:

– Ты что делаешь, болван? Немедленно вернись!

– Приступаю к выполнению задания, – сообщил я уставным тоном. – Но если вы разрываете контракт и готовы заплатить неустойку, то я немедленно вернусь.

Сэмингс захлебнулся проклятиями. Старину можно понять: если я сгину внизу, ему предстоит выволакивать с планеты корабль, а охотников на это дело так просто не найти. Ничего, пусть помучается. Он-то на мою долю и вовсе оставил бесславную гибель среди дикарей.

Опустился я чуть в стороне от поселка, где находилось нужное мне святилище. Приземлился нежно, на антигравах, но с оптическими эффектами, чтобы прибытие мое все заметили, но никто не счел за нападение. Вышел наружу даже без бластера, что как-то и непривычно. Уселся ждать. Покуда ожидал, составил в уме предикативную речь: «Я быть хотеть видеть великую богиню, поклониться, иметь честь принести дар…» – и прочее в том же духе. Через полчаса явились трое, серьезные до ужаса. А у меня, как назло, все предикаты из головы вылетели, и я выдал по-простому: так, мол, и так, много наслышан о вашей богине, хотел бы, если возможно, взглянуть и поклониться. Они отвечают тоже вполне предикативно, что великой богине поклоняться можно всем, всегда и везде.

– А видеть?

– Видеть тоже можно.

После этого отправились в поселок, беседуя по дороге о погоде и видах на урожай. Вполне себе нормальные люди оказались, безо всякого фанатизма.

Поселок выглядел как всякий поселок на отсталой планете: хижины стоят, детишки бегают, куры в пыли возятся… или не куры, но в перьях и с шестью ногами. Девушки, опять же, словно случайно по делам вышли, на гостя взглянуть. Симпатичные пампушечки, мне такие нравятся. Лысые, правда, все до одной, но ведь мне им не косы заплетать. Строго говоря, мне сейчас не о девушках думать надо, а о жизни и душе. К великой богине иду, не куда-нибудь. И что там со мной делать начнут – неизвестно. Хорошо если только волосы выдерут по своему образу и подобию, а если сразу освежуют?

Посреди поселка – святилище в пребольшом бунгало. Вообще-то я в жизни ни одного бунгало не видел, но думаю, оно как раз такое и есть. У входа охрана: двое молодцев с резными деревянными колотушками. Резьба по дереву у них хороша, и чего музею непременно богиня потребовалась? Я бы им за неделю такую коллекцию резной всякости собрал – закачаешься!

Мимо охраны меня провели и представили старшему жрецу. Тот тоже ничем особо не выделяется – старикашка с ехидным выражением лица. Сэмингс, когда состарится и окончательно облысеет, таким же будет. Хотя, думается, я напраслину на жреца возвел – двух Сэмингсов в одной вселенной наверняка не сыщешь.

Представили меня жрецу, объяснили просьбу. Тот скрипит:

– Похвально, весьма похвально. Всякий желающий лицезреть богиню может это сделать. Только помни, что у алтаря тебя ожидает грозный страж. Поэтому смири грешные мысли, чтобы он не заметил тебя.

Произнес он это так, что сразу стало понятно: грозный страж не метафора и не богословский термин, а должность – Грозный Страж. Теперь все стало ясно. Предшественник мой в святилище проник, но грешные мысли не смирил и был замечен. А если за спиной Стража вся мощь лаша, то он и впрямь таков, что грозней не бывает.

Отступать было некуда, поэтому я сделал постную мордашку и вошел в святая святых. Утешала меня мысль, что не всех же они подряд убивают: вот и среди ученых пусть каждый третий, но возвращался. Хотя ученые по определению люди не от мира сего, а значит, безгрешные.

Помещение оказалось просторным, богиня на возвышении поставлена, вырезана из цельного бревна с большим умением. Симпатичная, хотя те, что в поселке встретились, мне больше по душе. У живых юбочка снимается, а эта вместе с юбкой в одном куске.

Подумал так и сам ужаснулся – куда уж грешней мысли. Однако никто на меня не набросился, башки моей драгоценной не свернул. Значит, простые человеческие чувства тут за грех не считают. И на том спасибо.

Я поклонился пониже и подкатил к подножию статуи свои дары – четыре мандаринчика. Что здесь все по возможности должно быть парным, я уже усвоил.

– Это что? – скрипит жрец.

– Плоды моей земли.

– Семечки в них имеются?

Продавцы на рынке, расхваливая свой товар, традиционно кричат: «Бэс косточки!» – но я человек честный, а перед деревянным взором богини лучше и вовсе не врать.

– Есть немного.

– Это хорошо. Мы попробуем вырастить твои плоды. Может быть, они станут и нашими тоже.

Вот так. Правильно меня учила мама: всегда лучше говорить правду. Когда понадобится соврать, честному человеку скорей поверят.

Приосмелел я, бросил взгляд по сторонам и охнул: все стены в святилище выложены лашем! Не десять, не сто – тысячи дощечек! Настоящего лаша я в жизни не видел, но почему-то сразу узнал. Да и с чего бы жрецам в главном святилище подделку выставлять? Под таким прицелом не о грешном надо думать, а о том, как свою грешную душу спасти.

Между тем никто меня не убивает, и даже особого влияния лаша не чувствуется. Хотя, если вдуматься, так и должно быть. Молитвенного экстаза я вовек не испытывал, жадности к деньгам, а значит и к лашу, во мне не так много. За жизнь страшновато, но не настолько, чтобы сломя голову бежать. Спрашивается, что лашу усиливать? Он меня и не замечает, как и пресловутый Грозный Страж. Кстати, где он сам? Не иначе сбоку за занавесочкой прячется. Пододвинулся я, словно невзначай, и увидал его, родимого. Сидит, ноги калачиком свернул, морда тупая, ничего не выражает. Медитирует, бедняжка, перед лицом хозяйки. И не лысый, а вовсе даже наоборот. Среди всех вольных торговцев такая огненная шевелюра у одного Патрика Брайена. Так вот, значит, кто был моим предшественником! Ну, погоди, старина Сэмингс, придет время – за все заплатишь, тут уж не тебе меня учить.

Великая богиня и эти мысли за грех не посчитала. Я ее даже зауважал – правильная баба, даром что деревянная. Если под старость впаду в маразм и вздумаю уверовать в какого-нибудь бога, непременно выберу великую богиню Интока.

– Патрик, – позвал я. – Патрик, очнись!

Никакой реакции. Сидит, наблюдает вечность. Зато жрец забеспокоился, коснулся моего плеча:

– Не тревожь Грозного Стража. Он пребывает в покоях великой богини и беседует с ней. Человеческие речи ему неинтересны.

Это я и сам вижу, что приятелю моему сейчас ничто не интересно, кроме, возможно, лаша, устилающего стены. И каковы должны быть грешные мысли, пробуждающие Стража, теперь понятно. Думай о чем хочешь, но не пытайся посягнуть ни на лаш, ни на богиню. Понятно также, почему никакая психотроника на Стража не действует. Он и так в глубокой прострации – куда уж дальше?

Мне осталось печально вздохнуть и последовать за жрецом, напоминающим об окончании аудиенции. Мандарины, кстати, жрец уже прибрал. И правильно: деревянная богиня цитрусы есть не станет, так что нечего товар зря гноить.

Зашли в комнату для гостей, принялись беседовать. Я со всем рвением неофита начал выспрашивать о великой богине все, что только можно. Ну там, чудеса, то да се, как она народ свой бережет и лелеет; это все нетрудно, когда у тебя целая стена лашем выложена.

– А Грозный Страж зачем нужен?

– Охранять образ богини и наказывать нечестивцев за грешные мысли.

– Это я понимаю, а как вы его выбираете?

– Мы, – отвечает жрец, – его не выбираем. Его выбирает сама богиня. Иногда приходит новый человек и начинает биться со Стражем. Если он победит, то становится новым Стражем. Страж, которого ты видел, пришел ночью меньше месяца назад и с легкостью сокрушил прежнего Стража. Это очень могучий служитель великой богини.

«Да уж, на кулачках драться рыжему Патрику равных не было…» – это я подумал, а вслух спросил:

– И часто появляются новые соискатели этого почетного места?

– Последние годы – редко, а было время, твои соотечественники являлись сюда толпами и насмерть бились за право служить великой богине. Тогда погибло много ваших людей и даже несколько мирных жителей, которые вовсе не собирались биться за право стать Грозным Стражем. Мы не успевали хоронить погибших пришельцев и храним о тех временах скорбные воспоминания.

«Ага! – понял я. – Значит, так аборигены понимают войну за лаш! Послушали бы эти рассказы стратеги из космического десанта, может, кому-нибудь из них стыдно стало бы…»

– После этого мы просили ваших людей не приходить сюда с оружием. Они с тех пор выполняют нашу просьбу, а мы, убедившись, что они хотя бы иногда умеют держать слово, стали им дарить лаш. Конечно, он нужен нам самим, но лаш – это такая вещь, что надо не только пользоваться им, но и уметь с ним расставаться.

– А что они дают вам в обмен? – задал я наивный вопрос.

– Ничего. Разве в обмен на подарок следует что-то давать?

Пока я переваривал услышанное, мой собеседник вернулся к теме, которая волновала его значительно сильнее.

– У вас очень странное оружие. Оно не только убивает, но и зачастую сжигает тело. Если человек пойдет на охоту с таким оружием, он не принесет никакой добычи – просто потому, что вся она сгорит. Наши мудрецы много думают над этим вопросом, но пока разумного объяснения не нашли.

– Дело в том, – вступился я за человеческий разум, – что на некоторых планетах водятся очень большие и опасные звери. Ваши луки, томагавки и метательные дубинки совершенно бесполезны при охоте на такого зверя. Для охоты на таких зверей и придуманы наши бластеры и все остальное. А когда наши люди едут в новые места, они берут с собой такое оружие. Мало ли кто может встретиться в незнакомом лесу.

Жрец уважительно поцокал языком, представляя зверя, которого можно свалить только из плазменной пушки. А я, устыдившись вранья, решил честно признаться в невольном нарушении:

– У меня на корабле тоже есть бластер, но он надежно спрятан, заперт под замок, и я обещаю не доставать его, пока я у вас в гостях.

– Оружие, лежащее взаперти, – хорошее оружие, – изрек служитель великой богини. – Я рад, что у нас нет животных, против которых требуются такие ужасные средства.

Этак мы беседуем как воспитанные люди, а я еще и размышляю над полученной информацией, потому что задание так или иначе выполнять надо. Получается, что силой богиню не взять, поскольку ее защищает мощь лаша. Хитростью тоже не взять, ибо, как нетрудно догадаться, всякое злоумышление против статуи будет расценено Стражем как греховная мысль. Чтобы понять, что будет дальше, семи пядей во лбу не требуется. Либо Страж меня побьет… не знаю, что случится после этого, но богини я точно не получу. Либо я побью Стража – и немедленно стану Стражем сам. Я припомнил физиономию Патрика и понял, что такая карьера меня не привлекает.

Жрец между тем рассказывает:

– Раз в год богиня покидает храм и обходит страну, принося успокоение и процветание в самые дальние пределы. Случается, что она отправляется в путешествие и в неурочное время, если где-либо нарушился мир или повредились нравы…

И тут меня осенило. Я дождался перерыва в речах и осторожно спросил:

– Мудрейший, приходилось ли вам наблюдать маленькую луну, которой прежде не было на небе и которая быстро движется среди звезд?

Старец важно кивнул:

– Мы знаем эту луну. Она называется Орбитальной Станцией, и на ней живут люди, подобные тебе.

– Вот о ней я и говорю! – подхватил я. – Мир там худо-бедно, но установился, хотя незапертого оружия на станции много больше, чем хотелось бы скромному торговцу. А вот порча нравов превысила все пределы. И я подумал: может быть, великая богиня смогла бы помочь моим бедным соплеменникам?

– Это было бы хорошо, но тут есть одна трудность: великая богиня не летает.

– Как раз для этого я и прибыл к вам! – с искренним жаром воскликнул я. – Мой корабль к вашим услугам. Если угодно, великая богиня сможет хоть прямо сейчас подняться в небеса!

– Прямо сейчас, – скрипит жрец, – невозможно. Перед путешествием необходимо провести полуночную службу. А вот завтра с утра…

Покуда он говорил, у меня сердце сначала оборвалось, – а ну как он полгода ждать заставит? – потом снова к жизни воспряло.

– К утру, – говорю, – все будет готово.

Целую ночь я свою «Птичку» прихорашивал. Все-таки богинь приходится возить не так часто. В грузовой отсек ее засовывать – не по чину будет, а еще куда? Есть две каюты, куда кроме койки и рундучка втиснуть ничего нельзя. Есть камбуз и там же обеденный стол на двоих. Еще есть ходовая рубка. Она попросторней, на случай установки дополнительных приборов. Туда я и решил богиню определить. Дополнительные приборы, которых у меня всегда бывало много, большей частью демонтировал и перетаскал в грузовые отсеки. Заднюю стенку освободил, хотел даже надпись сделать светящимся маркером: «Добро пожаловать!» – но передумал. Хотят – пусть сами пишут, маркер я им выдам. Красоту навел и чистоту, все перегоревшие или попросту ненужные индикаторные лампочки заменил на новые, так что засияла рубка ярче новогодней елки.

Утром является процессия. Жрецы с резными посохами, охранники с колотушками, следом в паланкине несут Грозного Стража, и местные красавицы с ужасом и восторгом взирают на его мандариновую шевелюру. Во втором паланкине тащат мою драгоценнейшую деревяшку, а позади всех на плечах шестнадцати самых здоровых служителей едет алтарь – все две тысячи сорок восемь дощечек лаша, красиво уложенных в виде параболической фигуры.

– Куда столько? – тихо ужаснулся я.

Оказывается, великая богиня должна путешествовать так, и никак иначе. Прямо скажем, это не то, о чем мечталось в босоногом детстве. Я бы предпочел, чтобы на корабль погрузили богиню и, для комплекта, Грозного Стража, а все остальное пускай остается внизу, особенно лаш, с которым я честно обещал не связываться. Но тут уже не поспоришь, традиции – вещь упрямая. Придется импровизировать по ходу дела.

Служители шустро установили вдоль стеночки алтарь, перед ним воздвигли богиню. Грозного Патрика вытряхнули из носилок, и он уселся на свою приступочку сбоку от алтаря. Еще я взял верховного жреца и, для вящего авторитета, двух охранников поздоровее, после чего объявил перегруз, так что остальным пришлось из корабля выбираться и тосковать на земле.

Взлетал медленно и торжественно, как и полагается возноситься в небеса. Потом потихоньку начал прибавлять скорость. И только вышел за пределы атмосферы, как слышу голос моего знакомого лейтенанта:

– Вольный торговец, внимание! Индикаторы показывают наличие на вашем корабле партии лаша. Следуйте к посадочному терминалу для досмотра. В случае неподчинения ваш корабль будет немедленно уничтожен!

Как же, немедленно!.. Сначала они попытаются взять меня на абордаж, потому что даже две лашки слишком дорого стоят, чтобы напрасно сжечь их. От планеты я отошел достаточно далеко, планетарная система мне не помощница, а с двумя лашками десантная рота справится. Кстати, уничтожить «Пташку» они тоже могут: какая там будет отдача от двух дощечек? Слезы, да и только, защита патрульного крейсера такое выдерживает. Так что лейтенант в своих угрозах вполне серьезен – он же не знает, сколько у меня лаша. Лампочка перед ним мигает или, там, зуммер пищит, что лаш есть, а количество лаша, пока он не активен, определять на расстоянии никто покуда не умеет. Это я знаю точно – даром, что ли, перед высадкой книжки читал?

Так что грозный лейтенант мне ничуть не страшен. Иное дело, что за спиной у меня алтарь, а при нем Грозный Страж, наказывающий за грешные мысли. Поэтому импровизировать – импровизируй, а про совесть не забывай.

– Уже лечу, – отвечаю я, на всякий случай отключив переводчик, чтобы жрец и охрана не могли понять, о чем мы беседуем. – А ты, лейтенант, тем временем взгляни, что у меня на борту.

И показываю им крупным планом панораму моей рубки: алтарь, богиню, Грозного Стража, великого жреца и непреклонную охрану с колотушками.

Лейтенант засипел, словно ему уже попало колотушкой по затылку. А чей-то другой голос, поначальственней или по крайней мере поопытней, загремел:

– Группа захвата – отбой! Оружие на предохранители, и чтобы никто пернуть не смел, зажигалкой не чиркнул! Сгорим все к ядреньке-феньке!

Правильно мужик ситуацию рассекает, не удивлюсь, если окажется, что он помнит войну за лаш. Проявлять агрессию перед алтарем, выложенным лашем, – самое натуральное самоубийство. От алтаря отдача получится такая, что Интока разом лишится своей «маленькой луны».