Read the book: «ТАРИЯ. ПОДЛИННИК ЛЖИ»
Пролог
Она помнила только белую, ослепительную вспышку и крик, который намертво застрял где-то в горле, так и не сумев прорваться наружу.
Рыжий, пятимесячный Тимошка — наглый пушистый зверь — в очередной раз полез в узкую щель за холодильник и с глупым урчанием вгрызся в провода. Лиза, только что вышедшая из душа, босиком, в просторной пижаме и с мокрыми, тяжёлыми волосами, рванулась к нему, пытаясь перехватить за шкирку, но именно в это мгновение тёмный угол кухни с сухим треском лопнул, и мир залило безжалостным, горячим электрическим заревом. Короткий, одиночный разряд прошёл сквозь её левую ладонь. Тяжёлый старинный браслет из фамильного сиреневого самоцвета, который она всю жизнь носила на запястье не снимая, в ту же секунду раскалился добела, намертво оставляя на коже бледную полосу. Мир лопнул, выжигая сознание, и привычная реальность перестала существовать.
На языке остался лишь жгучий, металлический привкус меди — точь-в-точь как в детстве, когда лизнёшь на морозе плоскую батарейку, — последнее, что связывало её с той, прежней жизнью.
Сознание возвращалось неохотно, по капле. Сперва в нос ударил тяжёлый, глухой дух векового камня и ветоши, поднимавшийся из таких глубоких подземелий, о существовании которых сама земля, казалось, позабыла сотни лет назад. Следом пришёл холод, вползающий под одежду и безжалостно прижимающий лопатки к неровному, шершавому полу, и только затем до ушей донеслась тишина — плотная, осязаемая, забравшая у этого места голос раз и навсегда.
Лиза с трудом разомкнула веки.
Одинокий луч лунного света пробивался сквозь узкую прореху окна с выбитым стеклом, ложась бледной, призрачной полосой на низкие своды и крошащиеся плиты пола. Каменный потолок нависал так низко, словно норовил лечь ей прямо на плечи, а в углах вековая тьма въелась в породу настолько глубоко, что стены уже не различали, где кончается их собственная плоть и начинается мрак.
Лиза попыталась пошевелиться, чтобы подняться, и обмерла от ужаса.
Ладони были слишком крошечными, пальцы — пугающе узкими и тонкими, а грудная клетка вздымалась мелко-мелко, физически не способная набрать полную глубину вдоха. Чужое, девичье сердце колотилось непривычно быстро и легко. Совершенно не узнавая собственных рук, она поднесла их к самому лицу. На левом запястье чётко выделялась полоса кожи чуть светлее остальной, напоминая след от широкого браслета, который носили долго и сняли совсем недавно.
Лиза похолодела: тонкие сиреневые прожилки под полупрозрачной девичьей кожей пульсировали, извивались и всей своей массой одновременно стягивались к бледному следу от браслета на запястье, заполняя его живым, бьющимся в такт сердцу лиловым жаром. Словно чужое тело намертво впитало в себя её камень сквозь раны от кандалов.
— Не может быть... — прошептала она, но голос прозвучал слишком тонко, высоко и неузнаваемо.
Лиза испуганно зажмурилась, сосчитала до трёх и снова открыла глаза, но ничего не изменилось: всё тот же глухой подвал, мёртвые стены и лунный луч на чужих руках. Сердце заходилось в бешеном, чакающем ритме, воздух застревал в узкой груди, и Лиза подумала о том, о чём привычно и тоскливо думала последние девять лет при каждом возвращении своего личного кошмара — паническая атака. Снова.
Она слишком хорошо знала, как это бывает в самом начале. Собственное тело внезапно кажется чужим, деревянным, а всё вокруг затягивается мутной плёнкой нереальности, словно ты смотришь на мир откуда-то сбоку, через засиженное мухами толстое стекло. Психотерапевт объяснял ей это не раз и не два: это обычный сбой восприятия, он обязательно пройдёт минут через десять, если только заставить себя дышать правильно. Четыре коротких вдоха, задержка, забытый длинный выдох — она сотни раз перечитывала эту нехитрую схему на унылых тематических форумах, где такие же несчастные, как она, глухими ночами испуганно писали в пустоту: «Помогите, снова накрыло, что делать…» Четыре-семь-восемь. Вдох — задержка — медленный выдох. Лиза крепко зажмурилась и принялась послушно отсчитывать про себя секунды, пытаясь удержать ускользающее сознание: четыре — один, семь — один, восемь — один, четыре — два, семь — два…
Наконец она замерла и уставилась в густой полумрак над головой. Нет, она не просто смотрела — она дико, ожесточённо впивалась взглядом в низкий каменный свод, и эта шершавая порода словно давила на неё в ответ, и всё происходящее было абсолютным, чистым безумием. Каменные плиты не должны так бесстыдно разглядывать человека, да и вообще у неё дома потолок был обычным, побеленным, со знакомой до боли извилистой трещиной, тянувшейся от старой люстры к самому углу. Лиза знала там каждый скол, ведь она лежала под ним добрых десять тысяч раз, считая и давая им имена — вот эта короткая, вот эта длинная, а вот эта раздваивается, точно сибирская река на географической карте. Но здешний потолок был чужим, и грубые трещины на нём дышали вековым холодом, и сам камень, и это крошечное тело — всё вокруг было чужим.
