Read the book: «Сказ о Владе-вороне»

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Иллюстрация на обложку – REIST

Дизайн обложки – В. Давлетбаева

© Кузнецова С., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Часть I

Глава 1

Впервые Влад увидел Кощея в детстве. Только и запомнил стать молодецкую да широкий размах плеч. Девки в тереме, правда, иное подмечали и только о том и судачили пестрыми сороками: пояс узкий, чуть ли не девичий, волосы черные, взглянет – ноги откажут, а слово молвит – заслушаешься. Красив был Кощей – то всяк признавал, кто не завидовал. А кто завидовал, язык распускать опасался. Сказывали, будто Кощей – колдун, каких поискать. Такому порчу навести – что сплюнуть. А кроме этого – воин, которому дороги лучше не заступать, коли головы лишиться не желаешь.

В тереме говорили, приплыл он из-за моря-океана на трех невиданных доселе ладьях со змеиными головами. Чем-то ладьи походили на драккары варяжские, однако борта их на солнце отливали серебром, а парусов и в помине не было: не под силой ветра шли, а благодаря колдунству чужеземному. Еще сказывали – богат Кощей безмерно: дворец его, сплошь из хрусталя, спрятан в Синих горах, во дворе растет яблоня с молодильными яблоками, а на верхушке ее сидит Жар-птица. Кто-то, правда, уверял – то дуб мокрецкий, но Влад не верил: на дубу не родятся яблоки, а желуди на вкус – та еще гадость. Не верил он по малости лет, что есть их можно, даже ради бессмертия.

Влад столкнулся с ним всего однажды. Он тогда пробрался в княжескую горницу и случайно разбил чашу с квасом. Непростая то была чаша: кто из нее отопьет, солгать не сможет. Князь наверняка специально приготовил ее для гостя. Владу же попросту хотелось посмотреть на узор, прочитать замысловатые руны – взял в руки, а та возьми да и выскользни.

Испугался Влад не на шутку. Конечно, он и сам не простого роду – вряд ли за проступок его выпорют на главной площади при всем честном народе, но и не спустят. Влад киевскому правителю не сын и даже не дитя побратима. Заложник он, третий сын князя Олега, отданный по договору в обучение: пока живет здесь – война не начнется, а обращаться с ним станут со всеми почестями. Только ведь чашу из самого Константинополя везли, заговоренную злым волхвом чужой веры.

Из горницы Влад не уходил: сидел возле черепков, чтобы не дать слабины и сразу сознаться в случившемся. А то очень уж сбежать хотелось и спрятаться в первом попавшемся темном углу. Разбередил себе душу вконец, думал, лучше бы все разрешилось уже. Когда раздались шаги, сжал кулаки и поднялся с пола, да пришел вовсе не князь.

Отворились двери, и раздался зычный голос одного из бояр:

– Просим здеся обождать. Красно Солнышко скорехонько сам будет.

Короткое «благодарю», легкие быстрые шаги, а затем двери закрылись, оставляя гостя в одиночестве, не считая столбом застывшего Влада.

– Так-так… – протянул Кощей, склонил голову к плечу и принялся его разглядывать, потом подошел почти вплотную и присел перед Владом на корточки.

Странные у него оказались глаза. Раньше Влад полагал, что Кощей родом из восточных племен: волосы цвета воронова крыла, да и ресницы с бровями – мгла кромешная. Издали и взор черным казался, а вот сейчас посмотрел вблизи: взгляд стальной, обжигающий, а в глубине так и сверкают синие искры.

– И кто ж ты есть, добрый молодец? – спросил Кощей со скрытым смехом в голосе.

В тереме говаривали, нельзя чародею имени своего раскрывать, даже того, с каким среди людей ходишь, а истинное – тем более. Только оно почему-то само с языка спрыгнуло.

– Ворон, – проронил он и вздрогнул. – То есть Влад! Влад я, сын князя Олега, русич! Влад!

– Тсс… – Кощей улыбнулся уголками губ, глазами сверкнул, но не страшно, а весело. – Не кричи, добрый молодец, нам же не нужно, чтобы стража сбежалась?

Влад закрыл ладонями рот и замотал головой.

– Вот и ладненько, – похвалил Кощей. – И… Влад так Влад, я ж не спорю.

Затем он протянул руку к одному из черепков, но не дотронулся совсем чуть-чуть – отдернул, словно от змеищи ядовитой.

– А ведь ты спас меня, Влад. Чаша-то зачарована, – произнес он задумчиво. – Колдовство чужое, черное и скрытое, я мог бы и не заметить, если бы не ты.

– Она лгать не позволяет.

– Да ну? Кто тебе эту чушь сказал?! – рассердился Кощей.

Влад аж подпрыгнул на месте и пролепетал:

– В тереме говаривали…

– Чего только в ваших теремах не наслушаешься, – фыркнул Кощей. – Наверняка и обо мне плетут, как двор метут. Мой тебе совет, – длинный узловатый палец коснулся лба Влада над переносицей, – слушать слушай, но на веру не принимай, думай лишь своим умом. Понял?

Влад кивнул. Прикосновение исчезло.

– Волхвов, ложь видящих, у твоего князя более дюжины, да и сам Златоуст непрост. Ни к чему ему еще и чаша такая, – снизошел до объяснений Кощей. – Здесь же заложено совершенно иное колдовство. Воли чаша лишает всякого из нее отпившего: людей сильных – на чуть совсем, но иной раз большего и не нужно, – он снова протянул руку, на этот раз дернув Влада за темно-русую прядь. – Не киевского ты роду-племени, верно?

– Верно, – откликнулся Влад со вздохом и подумал: не пил ли отец из чаши этой, когда соглашался отдать его в заложники? Говаривали, раньше князь Олег никогда не разбрасывался своей кровью.

«Людей сильных – на чуть совсем, но иной раз большего и не нужно», – повторил он про себя слова Кощея и заявил во всеуслышание:

– Значит, правильно все!

– Что именно?

– Не просто я оплошность совершил, колдунство мерзкое чужеземное порушил. Теперь и лишения терпеть сподручней станет, – ответил Влад, задумался и добавил гораздо тише: – Только когда чашу бил, я о том не думал.

– Ни дать ни взять, герой! – хмыкнул Кощей. – Молоко на губах не обсохло, а туда же.

Влад насупился, но долго злиться не стал: правда ведь.

– Зря намекаешь на то, будто я ничем тебе не обязан. Все в этом мире связано. И ты явился сюда – такой замечательный, смышленый, с умением скрытое видеть, хоть о том и не ведаешь, – тоже неслучайно, – сказал Кощей, повел пальцами в воздухе: черепки словно ожили, поползли друг к другу, срастаясь. Стала чаша прежней с виду, однако, заговоров, на чужом языке написанных, больше на ней не было.

– Спасибо!

– А сила-то немалая, раз византийская пакость от тебя сама шарахнулась, – сказал Кощей, благодарности, похоже, не услышав; оглядел Влада снова, уже внимательнее, и посоветовал: – Когда сильнее проявляться начнет, к волхву не ходи. Не сумеет он тебя вырастить, а если обучать возьмется – изломает всего.

– П-почему? – вырвалось у Влада.

– Златоуст за тебя сам не возьмется, кому попроще отдаст. Волхвы же в большинстве своем колдуны сплошные, в травах да обрядах силу черпают, чурбанам бездуховным молятся и полагают, будто через них разговаривают с богами. У тебя же сила от сердца идет, из самой глубины души и потаенной сути. Магом тебе прозываться бы, да в Киеве не ведают слова такого. В наставники тебе нужен настоящий чародей.

Влад нахмурился. Не знал он до этого никого сильнее главного волхва Златоуста. Тот, казалось, все мог, даже тучи перед сбором урожая разогнать, дабы ни капли из них не пролилось.

– Колдун никогда не сумеет обучить пользоваться внутренней силой, – не позволив Владу перечить, произнес Кощей. – Ибо черпает ее из мира внешнего, заимствуя у камней, трав, ветра и солнца или других людей. А вот завистью черной воспылает – это уж точно. Не любят волхвы княжеские, когда ученики превосходят их в чем-либо: больно страшатся лишиться места хлебного в тереме высоком.

За время, что он говорил, чаша собрала в себя квас, разлитый по полу, да на прежнее место на столе прыгнула.

– Вот и все, – улыбнулся Кощей. – И заметь: больше эта пакость византийская никому худа не сделает, разве лишь князь недоволен окажется, но с тебя какой спрос? Понял ли ты мое объяснение, Влад, сын князя Олега?

– Понял. Не пойду к волхвам. Только где же мне найти чародея в наставники?

– Не тревожься, – Кощей мягко улыбнулся и погладил его по волосам. – Все придет чередом: почувствуешь, как я сам когда-то, а теперь ступай, – и в глазах сверкнул огонь цвета листьев, едва-едва родившихся из почек. Влад хотел спросить, когда же с ним все это случится, но ноги вынесли его за порог и не останавливались до самых покоев, а потом навалился сон. Влад проснулся лишь к вечеру следующего дня, напугав няньку почти до смерти.

Князь темнее тучи ходил, а бояре по углам шушукались, мол, Кощей оказался сильнее византийского кудесника, а значит, все разговоры о вере в восточного бога – чушь, и не нужна она на Руси. А уж когда какой-то заезжий богатырь, отхлебнув кваса из чаши, отказался идти в княжескую дружину за одни лишь почет и уважение, князь сам разбил ее вдребезги и даже хотел идти войной на Константинополь. Вовремя бояре отговорили его, подсчитав необходимые траты для снаряжения войска и схватившись за бороды.

…С тех пор минуло лет десять. Из отрока превратился Влад в юношу, учился ратному мастерству, а волхвам лишний раз старался не попадаться на глаза – на всякий случай: помнил совет Кощея. Сам чародей в Киев приезжал, да больше не заглядывал в княжеский терем. Пару раз видел его Влад на Сенной улице: скакал он на вороном коне, огромном да злющем, словно демон арийский. Ничуть не изменился внешне, только волосы до пояса отрастил и носил распущенными, а не завязывал в хвост и не заплетал в косу по-печенегски.

В полном светловолосых людей Киеве выделялся он разительно, однако гордился своей инаковостью. А глядя на него, перестал переживать из-за внешности и Влад. Он ведь тоже нездешний. Еще в пятнадцать вымахал на голову выше князя, а в телосложении оказался тонок, даже изящен. Старая нянька все вздыхала да малохольным кликала, а бояре шутили, мол, не в коня корм. Темным цветом волос не походил Влад ни на кого в княжеском тереме, и если с мальчонки спрос невелик, то на юношу уже косились не по-доброму. Чужеродных киевляне привечали лишь на словах, а на деле подозревали во всех бедах, предательствах да сглазе-порче.

– Ночь совершеннолетия наступит, – повторял ему князь, и чем ближе к празднику зрелости, тем чаще, – тогда и свободным ты станешь от договора, мной и отцом твоим, князем Олегом, заключенного. Да только ведь и покровительству моему настанет конец, а нужен ли ты отцу спустя столько лет?

Влад на эти слова пожимал плечами. От отца он не получал никаких вестей, но и в Киеве оставаться не хотел.

А князь все гнул свое:

– На празднике ты в дружину и попросишься, кровь на угли костра прольешь, клятву принесешь, а я приму – как не принять, ты ж в тереме моем вырос, – и станешь ты богатырем русским.

Влад не отвечал ни да ни нет, пусть и видел, что князю не нравится молчание. Если и занимало его недовольство, то не особенно, гораздо сильнее радовало Влада исполнившееся Кощеево обещание: сначала сны явились странные, все внутри переворачивающие, зовущие за виднокрай и далее, а потом проснулась сила. Влад мог лучину в горнице запалить взглядом, а запершись в опочивальне, оставив тело свое человеческое как бы спать, сам же носился в небе черным вороном. Именно в этом обличии приходили к нему пророчества и видения; казалось, он все про всех знает и даже если к самому солнцу поднимется – не опалит крыльев, а в Правь попадет и побеседует с богами.

Очень хотелось ему Кощея отыскать – хоть в человеческом облике, хоть в птичьем, – но тот, видно, сильный отворот на себя навел. Множество раз, завидев издали черного всадника, отправлялся Влад к нему навстречу, да только на полпути забывал напрочь, к кому шел и что желал, а Кощей тем временем уже за его спиной оказывался.

Ох и гневался же Влад на подобные уловки и нет-нет, а в сердцах невольно желал Кощею плохого. Самому чародею точно от того не делалось ни тепло, ни холодно: кроме Влада, зла ему желал и сам князь, и его волхвы, и бояре – скопом и по отдельности, да и простой люд поминал крепким словом – не получалось у них ничего. Впрочем, если не колдунством смертным, то молвой черной окутать его вполне вышло. Каких только ни ходило слухов по Киеву.

За силу и стать молодецкую, не ушедшие с годами, принялись величать Кощея Бессмертным. Поговаривали, вид его, глазу лепый, – лишь морок. На самом же деле Кощей – высохший старик, живущий на свете невесть сколько лет. Утверждали, вовсе не за морем владения его находятся, а в Нави. Хрустальный дворец, мол, охраняют тридцать богатырок, сплошь его дочерей, под предводительством синеглазой царевны, не отыщется для которой среди мужей достойного поединщика. Сказывали, отвернулись от Кощея сами боги, а потому сына зачать ему не удастся никогда. Впрочем, ему и не надобно: к чему сын тому, кто ни старости, ни смерти не ведает? А как подрастет и отцовых богатств возжелает?

Многое говорили, да только сам Кощей лишь посмеивался и улыбался широко, белоснежным оскалом сверкая. Влад дивился такому отношению, но и восхищался тоже. Он-то все больше в драку лез, стоило кому-нибудь его обидеть или косо посмотреть. Иногда – с тремя разом. Старая нянька тогда расстраивалась и слезы лила горькие, пророчила, будто забьют «дитятко» до смерти.

…Наступила весна, осталось Владу сидеть под опекой в Киеве всего полгодика.

Однажды на пиру подали ему чашу, по ободу которой шли письмена, очень похожие на те, какие видел в детстве. Влад поначалу не пил, а когда здравицу подняли и отказаться стало невозможно, разбил чашу, словно бы случайно. Ничего не сказал на это князь. Бояре лишь посмеялись над неуклюжестью, и нахмурился главный волхв Златоуст. С тех пор опасался Влад тешиться с тайной силой в тереме. Все казалось – следят за ним неустанно.

Рано утром седлал он коня и выезжал из города к реке или к лесу. Соглядатаев за ним поначалу посылали, а потом перестали. Видать, те сообщили князю, будто ничего странного не происходит, ни с кем Влад не встречается, бесед не ведет, а спит богатырским сном. По Киеву ползли слухи про недуг княжеского воспитанника да леность его, но если уж Кощей на срамную молву откровенно плевал да посмеивался, то и Влад худо-бедно научился внимания не обращать, а шепотков за спиной не слышать.

Кощей в то же время утер нос всем злословцам, а заодно и боярам (те совсем не прочь были с ним породниться и в чужие богатства руки загребущие запустить, несмотря на все байки да россказни), сосватав в жены Настасью, дочь купца Дмитрия. Сам же отбыл в свое царство – к свадьбе готовиться.

Владу тоже хотелось бы посмеяться над сплетниками, приписывающими Кощею невесть чего, да почему-то не выходило. Как узнал, принялась заедать его черная тоска. Почему – неведомо.

Вроде и считалась Настасья первой красавицей в Киеве, да только не понимал Влад выбора такого. Высока, стройна, русая коса до пояса, взгляд голубой и добрый, но дура дурой же! Одно слово – девка сенная. И в чистоте себя не блюла, то почти всем известно было. А не понесла еще ни разу, «невзначай выпив росинку или съев зернышко» после праздника Купала, лишь благодаря случайности да травкам, которыми потчевал ее сердобольный родитель совместно с мамками-няньками. Видя, как вздыхают по Настасье знакомые отроки и молодцы, Влад лишь хмыкал – даже драться пару раз пришлось, правда, не до крови: наставили друг другу синяков и разошлись, все равно никто не решился бы спорить с Кощеем за руку купеческой дочери.

Влад, носясь вороном в синей вышине, часто думал, что неправильно он свадьбу расстроить хочет и несчастья молодым желает. Разве волнует его эта девка? Точно нет! А Кощей? С чего бы вдруг, раз тот ему не сват, не брат и даже не побратим ратный? Не за склеенную же чашу да напутственное слово Влад желал уберечь его от эдакого семейного счастья?

Для себя старался – вот в чем правда. Кощей ему советовал к волхвам не ходить, а искать чародея в наставники. Влад и нашел: ближайшего, лучшего, никакого другого не надобно. Рассчитывал дождаться освобождения и уйти из княжеского терема, в ученики напроситься. Вот только кто ж возьмет его в дом, если рядом супруга красивая, молодая да ветреная, готовая не только с муженьком жаркие ночи проводить? Кощей точно от ворот поворот даст и укажет на все четыре стороны, которых на самом деле восемь. Тот и так-то знать его не желает, и чем дальше, тем яснее это становится.

Маялся Влад, злился, есть и пить перестал. А потом стряслась беда: то ли Влад ее накликал, то ли незваная явилась сама собою.

Приехал на двор к купцу Дмитрию заезжий богатырь – Иван сын Годиныч. Настасья воды ему подала, глаза потупивши, речи молвила ласковые, плечиком повела на прощание. Влад, сидя на заборе, только диву давался. Вот уж о ком говорят: ни стыда ни совести! Он даже каркнул от избытка чувств, а Иван обернулся и гаркнул:

– Эй, ты! Нечего здесь черную ворожбу мутить, волчья сыть! Завтра же она моей будет, – и замахнулся, подобрав с земли тяжелый камень.

Влад не успел взлететь – камень настиг раньше. Должен был перебить крыло, а возможно, лишить жизни, но произошло странное. Коснувшись черного оперения, рассыпался он песком. У Влада от неожиданности и неверия помутилось перед глазами. Иван Годиныч раскрыл рот да перекрестился (видать, в Византии чужеродную веру принял).

Слышал Влад проповедников, приезжавших в княжий терем, вели они льстивые речи о том, как справедлив и милосерден их единый бог. Да только сами лживы были, что деготь черен, мечтали если не покорить Русь силой мечей, то через веру, людям русским чуждую. Иван Годиныч тоже богатырем лишь прикидывался, много зла за свои немногие лета сделал и еще больше собирался, однако именно сейчас и именно Влад мог помешать этому.

– Нет уж! – выкрикнул он. Иван Годиныч вмиг с лица спал. – Видят боги, не творил я злой волшбы, не призывал несчастий на твою голову. Но раз уж ты первым решил меня жизни лишить, знай: не бывать тебе мужем красной девицы, а коль не отступишься – убитым в землю ляжешь!

Каркнул он напоследок и сорвался в небо. Сердце маленькое птичье металось так, будто разорваться собралось, перед глазами все кружилось, в голове туманилось. Казалось, забыл он самого себя. Очнулся на закате, поднялся с трудом, только конь и спас: подошел, преклонил колени и смирно ждал, когда заберется. По пути Владу снова сделалось дурно. Вроде помнил, как старался держать спину прямо, в городские ворота въезжая, а в следующий миг уже падал на руки стражам подле крыльца княжеского терема.

Глава 2

– Вот, посмотри на своего малохольного, – высказывал князь няньке тем же вечером. – Как я его в дружину возьму, если он с коня валится?

– Не пойду я в дружину твою, князь, – отозвался Влад, с трудом приподнявшись на локте. Он не хотел говорить, да словно кто за язык потянул. – Уеду сразу после праздника совершеннолетия.

– Для начала я тебя отпустить должен, – князь нахмурился, сощурился нехорошо, окинул долгим взглядом и ушел.

– Зря ты, чадушко, отказал прямо да резко, – прошамкала нянька, когда закрылась за ним дверь. – Князь наш злопамятен и очень не любит, когда не по-егойному делается. Молчал бы уж лучше, как раньше, – может, и сумел бы уехать.

– Не могу молчать, – прошептал Влад. – И врать не в силах, хоть режь. Если слышу неправду, рот открывается словно сам собою.

– Ай, не сглазил ли кто?! – ужаснулась нянька, положила руку на лоб, головой покачала.

– Скорее, сам виноват, – проронил Влад и взмолился: – Только не спрашивай, как умудрился. Прошу! Я ж отвечу сейчас, а тебе с того лишь горе будет.

– Не тебе меня, старую, горем пугать, – проворчала нянька. – Но так уж и быть, не стану выспрашивать для твоего же успокоенья. Ты смотри, побледнел, будто умертвие. Я ж тебя с младенчества растила, нашел кого бояться. На вот, попей лучше. Травки заговоренные, всю хворь из тебя выпустят.

Она поднесла чашу. В руки не дала – видать, подозревала, что не удержит. В губы уперся твердый обод чаши, и Влад не стал противиться. Зелье оказалось на удивление приятным, со вкусом земляники и кислицы с клюквой, а больше ничего распознать он не сумел.

– А вообще хорошо, что ты в горенке отлеживаешься, – заметила нянька. – Ты ж, сокол мой, всюду летаешь, а в Киеве нынче приключилась беда великая.

Влад попробовал сесть, но руки в локтях подломились, а голова кругом пошла.

– Лежи! – прикрикнула нянька. – И так расскажу, без твоих очередных подвигов.

Влад вздохнул и лег удобнее.

– Сказывай.

– Значит, посватался вечером к дочке купеческой, Настасье, Иван Годиныч, да Дмитрий ему от ворот поворот дал, сказал – мужем ее будет сам Кощей Бессмертный, поскольку слово купеческое крепкое, а договор дороже денег, – начала нянька. – Потом, конечно, смирился, решил у дочки спросить, кто ей более люб.

– А она? – вмиг севшим голосом проговорил Влад, тайно надеясь, что все у Настасьи с богатырем сладилось, а Кощей… Может, взъярился, с Дмитрием поссорился, терем ему пожег и уехал из Киева, но по-прежнему свободен как ветер в поле. Раз свободен, то Влад его непременно отыщет и в ученики попросится, уговорит-убедит под руку принять.

– А что с нее взять? – продолжала нянька. – На лицо смазлива, в голове воет вьюга, а нутро – гнилое. Все равно за кого идти. Она и в девках гуляла, и при муже собиралась. Кощея, правда, побаивалась немного: чародей все-таки. Да только Годиныч не столь богат, у него хрустального замка нет. Опять же слово батюшкино дадено – осерчает еще. Решила она идти за Кощея, о чем и сказала, но так, чтобы и Годинычу не отказать: мол, не вольна я, не могу отцу перечить.

– Ох, нянюшка, неужто все девицы в Киеве такие? – проронил Влад.

– Девицы не такие, – наставительно проговорила та, – вот девки – случаются, а Настасья сама не особо и виновата, уму-разуму ее никто не учил. Дмитрий постоянно повторял, что ума бабе не надобно: коли сарафан красный да побрякушки на шее и в ушах, и так сладится все. Добрые да умные, мол, лишь в сказках, да еще те, которые ничем иным мужика прельстить не в состоянии, а любовь вообще выдумали кощуны.

– Князь только о том и говорит, – заметил Влад, – но Забава не слушает.

– Забава – гадючка умная и жаждет сама сесть княгиней в Киеве, – тихо-тихо произнесла нянька, лишь по губам прочитать и удалось. – Настька – нет. К тому же Забава – племянница, это другое несколько. Ты вот князя тоже не слишком слушаешь.

– Я все же в неволе здесь, – напомнил Влад.

– Вот-вот, – покивала нянька, – и если с тобой сейчас что случится, войны не избежать. Да только ровно до восемнадцати годков, потом и воля, и все остальное – в твоих руках. Как разожгут в лесу большой костер, а там станешь ты либо дружинником княжьим, либо ляжешь в землю.

Влад вздрогнул.

– Однако если устоишь и продержишься до рассвета – не тронет тебя князь, – сказала нянька. – Вступятся за тебя совсем иные силы и защитники.

– Какие?..

Тишина стала ответом, повисла под потолком хмарью тяжелой.

– Какие?.. – переспросил Влад, но так и не получил ответа.

– Много будешь знать скоро состаришься, – фыркнула нянька. – Узнаешь в свое время, а теперь спи.

– Постой, – Влад ухватил ее за руку, хотя веки уже начали наливаться чугуном. – Дорасскажи про невесту Кощея.

– Да было бы о ком! – нянька в сердцах сплюнула прямо на чистый пол. – Осерчал Годиныч и той же ночью сжег терем Дмитрия, а Настасью с собой увез. Дмитрий, правда, уцелел и наверняка весточку Кощею отослал. Вот. Дальше неведомо, спи.

Глаза закрылись сами собой, и Влад мгновенно во сне очутился. Оказался тот странным – слишком реальным.

Вокруг высились деревья, впереди раскинулся широкий луг с ручьем да озерцом круглым, словно тарелочка. Влад ощущал гарь от костра, холодный ветер трепал его крылья. В образе ворона, уже привычном и любимом, сидел он на ветке дерева, а внизу происходило паскудство.

Настасья сначала отбивалась, показывая, будто не желает полюбовника. Вырвавшись, кругами бегала, подол задирая намного выше, чем требовалось, хохотала звонко, когда Годиныч никак поймать не мог. На траве оскальзываясь, потом кошкой выгибалась да выла в голос, ноги раздвигая, прося не останавливаться, и называла Годиныча по имени. Тот рычал по-звериному, запускал пальцы в косу расплетенную, покрывал поцелуями кожу белую.

Любой птице или зверю безразлично совокупление человеческое, ворон и относился к этому ровно, зато Влад места себе не находил. И смотреть тошно, а взгляд отведешь – на душе делается еще муторнее. И взлететь неймется – если не убить обоих, то когтями исцарапать – да не выходит, будто смола лапы залила и к коре приклеила намертво.

«Что же выходит?.. – подумал Влад. – Я переживаю из-за Кощея? Его обманули, а у меня весь мир встал с ног на голову? Но это же неправильно, ведь я…»

Додумать он не успел. Дрогнула земля, и словно из ниоткуда возник на лугу вороной конь. Кощей оглядел происходящее, лицом грознее тучи и темнее ночи сделался, спрыгнул с седла, меч выхватил и к полюбовникам направился. Годиныч его не видел, зато Настасья глаза распахнула, рот раскрыла да заорала, будто кипятком ошпаренная. Тогда и Годиныч очухался, с нее скатился, первым делом потянулся к оружию.

– Уд прикрой, я подожду, – бросил ему Кощей. Рукой взмахнул и опустился на хрустальный трон, возникший подле него прямо из воздуха.

Годиныч от вида такого рассвирепел вконец, порты наскоро поправил и кинулся на Кощея, а тот сидел спокойно и молча наблюдал, пристроив меч на коленях.

– Дерись же! – Влад сам не понял, как вырвались из горла слова. Ядом разлилась боль в груди, сердце забилось раненым зверем, крылья сами собой расправились. Но когда он уже почти с ветки сорвался, чтобы если не заклевать Годиныча, то хотя бы прикрыть Кощея собственным телом, тот вскинул меч.

Клинки столкнулись и зазвенели. Годиныч держал оружие обеими руками и стоял, нависая над Кощеем. У того меч был немногим короче, однако управлялся с ним Кощей одной левой, по-прежнему сидел и улыбался одной стороной рта.

– Ворог проклятый, колдун бессердечный! – пропыхтел Годиныч, отступая и примериваясь, чтобы нанести удар сподручнее.

– Врешь. Сердце у меня, как у всех, в груди бьется, – ответил Кощей, – и от предательства больно ему нисколько не меньше, нежели любому другому.

– Значит, я вырву его, наземь кину и растопчу!

– Как кровожадно… – протянул Кощей и покачал головой. – Что ж я сделал тебе такого, добрый молодец, раз ты вначале невесту мою умыкнул, а потом и меня извести захотел?

– Не бывать тебе, проклятому, в Киеве!

Кощей перестал улыбаться, поднялся с трона, тотчас же растворившегося в воздухе, словно его и не было, играючи отбил очередной удар Годиныча и спросил:

– А не князь ли послал тебя бесчинствовать? Я же знаю, давно не дают ему покоя мои корабли.

Ничего не сказал Годиныч, только челюсти стиснул и снова кинулся на Кощея. Тот уклонился с легкостью, пропустил богатыря мимо, подножку поставил да ускорения придал, шлепнув клинком плашмя чуть пониже спины.

– Так как? Может, расскажешь все же? – спросил он насмешливо. – Я никуда не спешу, а тебе теперича спешить и некуда.

Годиныч встал и бросился в бой. Ругаться и то перестал, пыхтел только. Кощей тоже молчал: вряд ли дыхание берег – скорее, смысла в беседе не видел. Стремился измотать поединщика, потом и выспрашивать продолжит. Хватило того ненадолго, вскоре отступил, тяжело дыша и потом обливаясь. Кощей отдыху не дал, пошел вперед, последних сил лишая, а когда соперник, поскользнувшись на траве, на колено припал, размахнулся, ударил своим по мечу Годиныча и перерубил клинок пополам.

– Ах ты волчья сыть!.. – захрипел тот.

Ничего не ответил Кощей на оскорбление, лишь рукой повел. Сразу отросли у дерева, на котором Влад сидел, ветви длинные да гибкие, совершенно для дуба не свойственные. Вмиг дотянулись они до Годиныча и оплели, к стволу прижав.

– Почто не убиваешь?! – закричал тот. – Уж я бы тебя не помиловал!

– А зачем? – спросил Кощей и покачал головой, будто дивясь его глупости. – Обиду ты нанес мне большую, спорить не стану, но и показал, с кем я едва не породнился. За науку убивать я не привык. К тому же мертвый ты мне о князе не расскажешь, а я все знать хочу. Да и девице теперь идти вроде как не за кого.

Как только сказал, Настасья выпью завопила, бросилась к Кощею и повалилась ему в ноги. По пути чем-то на ладонь брызнула, нюхнула – Влад то отчетливо видел, пузырек запечатанный болтался у нее на шее, – и полились из глаз горючие слезы.

«Луковый сок, наверное», – решил Влад, а Настасья тем временем запричитала.

Сложно девичьи крики слушать да на слезы смотреть. Даже у князя сердце ныло, если Забава капризничала. Владу сделалось противно, а душу сковала тоска. Кощей же стоял спокойно, кривил уголок губ, ломил левую бровь, если и удавалось понять, что ему неприятно, то только по сильной бледности.

Настасья слезами обливалась, в любви клялась, уверяла, будто не по собственной воле, а силой взяли ее невинность девичью.

Тут уж Влад не сдержался и выкрикнул:

– Врешь! Я высоко сидел, все видел! Могу перед ясным солнцем и синим небом поклясться: не было над тобой никакого насилия!

Настасья вздрогнула, взвыла, вцепилась в колени Кощея еще сильнее прежнего.

– Будто я нуждаюсь в наблюдателях, – поморщился тот и потер висок. – Ты, птенец, сидишь на ветке и сиди себе. Радуйся, что высоко и тянуться мне за тобой лень.

Влад аж каркнул от этих слов.

– А ведь злокозненная черная птица правду сказывает, – все так же спокойно произнес Кощей, обращаясь к Настасье. – Кем бы ты была у Годиныча в тереме? Бабой далеко не боярских кровей. А я сделал бы тебя царицей.

Настасья принялась волосы на голове рвать – одной рукой, второй еще сильнее в ногу названного суженого вцепившись. Кощей с тяжелым вздохом выслушал и про «сокол мой ясный» и про «свет в оконце»; пальцы, в штанину вцепившиеся, оторвал и проронил:

– Оставь в покое волосы, мне жена с тонкой косицей без надобности.

Влад снова каркнул. В сердце словно каленая стрела вошла. Эдакую змею подколодную в царицы? Не бывать такому! Неважно сделалось, что Кощей ему никто по крови, а чародеев по земле много ходит, какой-нибудь в наставники да отыщется. Все неважно перед настолько вопиющей несправедливостью.

– Да как ты можешь?! – закричал он изо всех вороньих сил. – Видишь же, с кем век прожить собираешься! Зачем?!

Ничего не ответил Кощей: спиной к дереву повернулся, рукой повел, и выткался прямо из воздуха шатер, украшенный красным сургучом, черным бархатом да златом с серебром.

– Идем, – усмехнулся он, подхватил Настасью на руки и понес к шатру.

Владу подумалось: в тот же миг, как упадет за ними полог, он и сам грохнется с ветки на землю. Сердце в груди совсем раскалилось, того и гляди воспламенится и обратит ворона в феникса, однако никогда не возродиться ему из пепла.

– Не бывать тому! – выкрикнул Влад. – Не будешь ты с ней счастлив, Кощей! Погибнешь!

На краткий миг показалось ему, будто докричался, объяснил. Кощей на землю Настасью поставил, обернулся. Глаза нечеловеческими у него сделались, запылали синим огнем, а затем прямо средь ясного дня засверкало, раздался раскат грома, сорвалась ветвистая молния и ударила по дубу, да только не по нему самому, а угодила в ворона. Вроде бы и случилось все за одно мгновение, но то, как несется на него небесное пламя, Влад разглядел во всех подробностях, даже подумать успел: «Ну и пусть. Чему быть, того не миновать».

Огонь опалил бы его, пеплом разметал, не оставил бы ни косточки, однако Влад не ощутил ни боли, ни жара, только испугаться и успел. Белая вспышка ослепила на мгновение, а потом прямо перед глазами возникла преграда из синих и серебряных искр, отразила молнию. Отскочила она, ударила в грудь Кощея, пошатнулся тот и как подкошенный повалился на землю.

«А Настасья цела. Лучше бы ее!» – мелькнуло в голове у Влада. Он застыл на ветке, не в силах даже дышать, лишь смотрел на распростертое тело и слушал.

– Действительно змея подколодная, – прошептал Годиныч. – Что ж, отвязывай меня, – сказал он уже громче, – все равно делать тебе больше нечего.

Настасья вздохнула, поглядела на шатер, подняла валявшийся недалече обломок меча Годиныча – к мечу Кощея, видать, прикасаться побоялась – и подошла к дубу. Только она примерилась к веткам – те вздрогнули и сами расступились, выпустив пленника.

– Знаешь, – сказал Годиныч, отойдя от дерева и потирая руки, – был я в граде стольном Константинополе, дивился на храмы высокие с золочеными куполами. Привечали меня люди святые, рассказывали о вере в единого бога: предал его на мучения и смерть один из учеников, а меня еще хуже – жена! – С этими словами выхватил он из рук Настасьи обломок меча и остаток клинка вогнал ей в живот. Вскрикнула Настасья и кулем на землю рухнула.

В тот же миг спало оцепенение с Влада.

Годиныч глянул на шатер, хмыкнул и направился к Кощею. Тут уж Влад не выдержал, сорвался с ветки, сделал круг и бросился Годинычу в лицо. Тот вовремя отпрыгнул и рукой закрылся.

– Не смей! – закричал Влад.

Годиныч кинулся было к Кощееву мечу, но передумал.

– Жаждешь падалью полакомиться, птица черная? – рассмеялся он. – А и лакомись на здоровье, мешать не стану, – и направился к своему коню.

Тот не убежал, топтался между озером и лесом, затравленно кося глазом на вороного жеребца Кощея.

– Ах, хорош! – Годиныч цокнул языком, вороного разглядывая, и было сделал шаг в его сторону, но передумал. – Хозяин твой мертв, собственным нечистым колдовством сраженный. Значит, мне теперь о тебе заботиться. Не обижу тебя, богатырский конь, коли станешь служить мне верой-правдою.

Вороной выгнул шею, всхрапнул, оглядел Годиныча с ног до головы и оскалился. Зубы у него оказались вовсе не лошадиные, а волчьи, глаза же вспыхнули, словно угли.

– С другой стороны, – произнес Годиныч, – от коня врага не жди блага. Оставлю тебя здесь на расправу волкам, – повернулся и быстро-быстро побежал, только каблуки засверкали, к своему коню.

Влад мог бы догнать его, клюнуть в темечко, но не захотел. Себя в смерти Кощея он винил всяко больше, нежели этого богатыря с насквозь прогнившей душой.

– Прости меня, – обратился он к Кощею, – если б мог, всю кровь отдал бы до единой капли, только бы ты ожил.

Вначале Влад решил, будто ему почудилось: грудь шелохнулась. Подпрыгал ближе, прижал голову к коже напротив сердца и ощутил неровный, словно неуверенный, стук.

– Почто мне кровь твоя, птица злокозненная? – прошептал Кощей, пока не открывая глаз. – Воды принеси напиться.

– Я мигом! – воскликнул Влад, не веря собственному счастью, и бросился к ручью. Впервые пожалел, что человеческое тело в тереме почивает. Сейчас перекинуться бы! В ладони воды много больше войдет, нежели в птичий клюв, однако делать нечего.

Носился Влад до самого заката от распростертого на земле Кощея до ручья и обратно. Усталость ощутил, лишь когда тот приподнялся на локте.

– Довольно, – произнес Кощей, и у Влада тотчас кончились все силы, словно не воду носил, а питал того собственной душой. Лапы подогнулись, но он вовремя взмахнул крыльями, удерживая равновесие.

– Устал? – поинтересовался Кощей равнодушно.

– Нет, – хрипло прокаркал Влад. Казалось, немощь, сковавшая недавно человеческое тело, переселилась и в птичье.

– Тогда перебирайся на плечо и пойдем. Охота мне посмотреть, какие гадости ты устроил, – велел Кощей, и Влад не решился перечить.

Крылья не подвели, но голова закружилась. Когтями в плечо слишком сильно вцепился, боясь упасть, и, похоже, пропорол вместе с одеждой и кожу. Кощей лишь фыркнул на это.

Глава 3

Раньше Влад и подумать не мог, будто человек способен так смердеть. Стоило приблизиться к телу Настасьи, отвратный запах испражнений забил нос. Обрубок меча по-прежнему торчал из ее живота, вокруг натекла зловонная темная кровь, казавшаяся черной. Влада с плеча Кощея словно невидимая сила сняла и под ближайший куст бросила.

– Давно на свете живу, а ни разу не видел, чтобы вороны клювы воротили от падали, – заметил Кощей. Голос хриплым и злым показался, смешок ударил в спину, будто камень.

– Послушай!.. – взмолился Влад.

– Уже наслушался тебя вдосталь, помолчи, – проворчал Кощей и оборотился к лесу: – Покуражился я здесь, прими же молодые кости и не держи зла.

Как только договорил, разверзлась под Настасьей земля, вобрала тело да впитала кровь. Владу почудилось, будто повис в воздухе звериный вой, но тотчас стих. Прямо перед Кощеем закружился небольшой вихрь, положил траву, а пыль поднял. Не прошло трех ударов сердца – очутился возле него старичок, волосами заросший, бородой до пят достающий, в облачении из веток и листвы.

– Щедрый подарок, – проговорил он, скрипучим голосом, от одного звука которого у Влада сердце замерло, а по крыльям будто ледяной иглой провели. – Молодая баба, уд узнавшая, да срок не доходившая. Ай, щедр ты, царь, на подарки.

Кощей и бровью не повел.

Старичок ему в ноги поклонился, бородой землю подмел, крякнул по-утиному и нехотя спросил:

– Может, чего нужно-надобно?

– Птенца неразумного видишь? – Кощей качнул головой в сторону Влада и приказал: – Привечай, в обиду не давай ни человеку, ни птице, ни зверю.

– Чтобы в моем лесу да на птицу вещую и оборотня сильного кто позарился? – старичок аж руками всплеснул. – Напраслину возводишь, Кощей!

– Предупреждаю.

– Мне уходить отсюда не хочется, места больно славные, а уж если сам ты за мальчишку дурного вступаешься, то… – Видимо, слова у старичка закончились, он лишь сильнее заплескал руками и замотал косматой головой. – Уф-фу-фух!..

Перья у Влада сами собой встопорщились. Карканье вырвалось из клюва помимо воли.

– Хорошо. С этим выяснили, – произнес Кощей, внимания на него не обратив. – Убийцу отпустил?

– Обижаешь, – вздохнул старичок. – Не люблю тех, кто руку на слабого поднимает. Ворог твой, почитай, третий круг уже по тайным тропам наворачивает. Сам из лесу не выйдет, эй-ей!

– Третий? – усмехнулся Кощей, Владу ничего не сказал, но протянул руку. – Самое время.

Тот взмахнул крыльями, прыгнул в воздух, аккуратно уселся на локоть Кощея, перебрался на плечо и с трудом отогнал желание спрятать голову под крыло. Если бы умел в вороньем обличие, краской бы залился от клюва до хвоста.

Старичок усмехнулся:

– Что, паря, стыдно?

– Очень, дедушка, – признался Влад со всей искренностью, на какую только был способен.

– Годков тебе сколько, птенчик?

– Когда осень в зиму ступит, перейду и я порог совершеннолетия. – Лгать Влад не решился, да наверняка и не смог бы: не в птичьем обличии.

– Угу-угу, – покивал старичок. – А силу давно ли впервые почувствовал?

Влад вздохнул.

– Смотря что считать за проявление силы, – ответил за него Кощей, прерывая поток расспросов.

Старичок снова покивал и крякнул уважительно, а потом прямо глянул ему в глаза и произнес:

– А ты, значит, не уследил, царь? Думал ждать до егошнего совершеннолетия. Эх, заигрался ты с людьми, а свое проворонил…

Влад вздрогнул – от Кощея будто повеяло зимней стужей. Он опасно сощурился и рявкнул, впервые возвысив голос:

– Сгинь с глаз моих, Леший!

Встала столбом пыль, скрыла старичка, а затем обернулась слабым вихрем, развеявшимся почти сразу.

– Теперь с тобой, – потревоженным змеем прошипел Кощей.

Влад вздохнул, готовый наказание принять, но не удержался и спросил:

– Почему замолвил за меня слово? Я думал, ты знать меня не знаешь и видеть не хочешь.

– Возможно, и не захочу впредь, – сказал Кощей. – Меньше языком молоть и клювом щелкать требовалось.

– Но я же правду сказал! – с горечью в голосе выкрикнул Влад.

– Правду?!

Кощей ухватил его за лапу, с плеча сдернул, сжал в руках, притиснув крылья к телу, – ни вырваться, ни дернуться, ни вздохнуть глубже разрешенного – заглянул пристально в глаза, и Влад понял, что и отвернуться не в силах. Взгляд Кощея снова горел синим огнем.

– Я живу на свете значительно дольше тебя, – вкрадчиво произнес тот. – Познал и горе, и науки великие, полмира прошел, остальной пролетел или проплыл. Ты в сравнении со мной даже не птенец, едва вылупившийся, а яйцо.

Влад щелкнул клювом, неожиданно легко сбросив оцепенение и не испытывая ни малейшего страха, хотя Кощею требовалось лишь сильнее сжать пальцы – и не стало бы ворона. Чуть нос не размозжил: Кощей вовремя отстранился.

– Все еще считаешь, будто я людской природы не разумею? – спросил тот, предпочтя не заметить выходки.

– Не разумеешь… – прохрипел Влад. Еще мгновение назад он боялся, а теперь нет. Сердце перестало разрывать грудную клетку, а в голове возникла мысль, окончательно примирившая с действительностью: все равно идти ему отсюда некуда и не к кому.

Кощей посмотрел на него еще некоторое время для острастки и громко расхохотался.

– Шею бы тебе свернуть! – сказал он уже не таким ледяным тоном, как раньше, и Влад понял, что гроза так и не разразилась над ним в этот раз.

– Уже пытался, и ничем хорошим это не кончилась, – буркнул он, хотя следовало бы язык прикусить и не каркать.

– Дерзкая тварь, – оценил Кощей и не рассердился. – Да разве ж я, если бы захотел, не избрал бы в жены кого получше?

Влад промолчал.

– Нельзя мне было уходить из Киева, а князь творил ради этого все возможное, на беззаконие пошел, – пояснил Кощей. – Оттого и выбрал я девку гулящую: Дмитрий мне за то сапоги языком вылизывал бы, а смотря на него, поднялось бы за меня все купечество. Мне ж Годиныч этот не ровня ни разу, я б его в путах на княжий двор привез и заставил князя устроить суд над ним, а затем и самого ответ держать. Мне даже соитие сие на руку было, поскольку понесла бы Настасья мальчонку и радовалась бы до смерти, что я принял его, зная точно, кто отец. Разумеется, сама бы она правду в тайне держала, а заодно всем киевским клушам рты позатыкала на предмет моей несостоятельности. И только ты, птица вещая, злокозненная, ревнивая, все разрушил. Знал бы, что столько гадости от тебя пойдет, не собирал бы ту чашу и не охранял бы самого все это время! Уморил бы тебя князь со своими волхвами, и поделом! – Размахнулся Кощей и швырнул Влада о землю, да только та приняла его мягко, словно перина, – даже камень, попавшийся под крыло, не покалечил.

– Я не отрицаю своей вины! – закричал Влад. – Не мог я иначе!

– Пророческий дар у мальчишки, выросшего в Киеве? – Кощей снова рассмеялся, только на этот раз зло. – Да в жизни не поверю!

– Так я и не киевлянин же! – воскликнул Влад. Ему оставалось радоваться лишь тому, что птицы не умеют плакать. Перед глазами так и вставало лживое лицо Настасьи. Собственной слабины Влад не вынес бы уж точно. – Ведь говорил я, какого рода-племени! А ты… не слушал?

– Неважно, – отмахнулся от него Кощей. – Может, и хотел ты как лучше, но защиту мою против меня же обратил, а планы порушил. Правда, потом помог, но вот за это я тебя и не трону. Не попадайся на глаза больше – не помилую! – Развернулся он, вскочил на коня, так дал ему шенкелей, что вороной аж присел, а затем прыгнул вперед да почти сразу же исчез из виду.

Влад сам не понял, как в небо сорвался. Он летел быстрее стрелы и видел многое. Видел: Кощей настиг Ивана Годиныча и в короткой схватке отсек тому голову. Видел пожар в Киеве – то горели ладьи с серебряными боками, не под парусами по морю-океану ходившие. Видел дружинников княжеских, ломавших двери в Кощеев терем. Долетел Влад до оконца в свои покои, а ставни не просто закрыты – заколочены, и в доски натыканы острые гвозди.

«Вот и возмездие, – решил было он, – теперь мне не только к Кощею не приблизиться, но и не стать больше человеком».

Собрался уже обратно в лес лететь (нехорошо птицам в городе, за ради лишь развлечения всякий может бросить камень или стрелой убить), да отворилось соседнее оконце. Нянька в него высунулась, помахала красным платком. Влад влетел в терем, не задумавшись ни о силке птичьем, ни о том, откуда нянька прознала о его личине, кинулся к своему человеческому телу. Тотчас растворился ворон в воздухе, а сам Влад глаза открыл.

Нянька присела рядом, помогла голову поднять и чашу к губам поднесла.

– Зря ты во плоти не перекидываешься, – прошамкала она едва слышно, только по губам слова разобрать и вышло. – Умеешь же.

Влад качнул головой.

– Умеешь, – настаивала нянька, – но ленишься. Лучше подумай о том, что, если бы я не впустила, мыкался бы птицей три дня, а потом тело бы твое бездушное умерло, а после погребения – и ты сам.

Влад вздрогнул.

– Откуда тебе знать, нянюшка?

Та лишь фыркнула.

– А кто тебя растил, от колдовских взглядов волхвов княжеских прикрывал, как думаешь? Я из-за тебя только и живу в Киеве вот уж скоро полвека.

– Но мне и восемнадцати нет… – возразил Влад.

– Как будто это что-то меняет, – проворчала нянька. – Ты пей, пей. Питье терпкое, на травах настоянное, силы вернет, потраву из крови выгонит. А что до полвека, то нашелся один… Вещий. В избушку ко мне явился и сказал: «Пройдет тридцать лет и три года, отдам сына третьего, младшего, киевскому князю. Ему щитом быть тому, кто Русь-матушку от скверны византийской сохранит. Даже если придет та на Русь, все равно наша брать будет: сами ее исказим, а не наоборот, как ворогами задумано. Так вот ты его и храни, пока в силу не вступит».

Влад чуть питьем не подавился.

– Олегом его звали. Слышал, поди?

– Еще бы не слышать, – прошептал он и все же закашлялся. Припомнилось тут, как он с Кощеем повздорил, и стало на душе горько и муторно.

– Чего побледнел, соколик? – фыркнула нянька.

– Какой я тебе, нянюшка, соколик? Сама же видела: птица черная, злокозненная, лишь гадости делать гораздая, – проговорил Влад.

– Кто ж тебе сказал чушь такую?

– Тот, кого я невзначай обидел.

– Как рассорились, так и помиритесь, – сказала нянька уверенно и рукой махнула. – Ты спи лучше и запомни крепко: летать тебе теперь только во плоти можно, чтобы по желанию в человека оборачиваться, иначе беды не миновать: сам погибнешь и всех, кто тебе дорог, сгубишь следом. Не я же ставни затворила и заколотила, сам понимаешь. Волхв княжий приходил, почувствовал что-то, змей подколодный.

– Не умею, нянюшка.

– Зато знаешь, – с еще большей убежденностью ответила нянька и положила костлявую руку ему на грудь напротив сердца. – Вот здесь ведаешь.

Хотел Влад возразить, да не успел: глаза сами закрылись, и сон завладел им без остатка. Ничего на этот раз он не видел, никуда не летал. Окружала Влада лишь тьма кромешная: теплая и ласковая.

Долго болел Влад, да тело молодое и отвары нянькины поставили его на ноги. Через месяц снова стал брать меч в руки, еще через два – одерживал верх против трех поединщиков. Глядя на это, князь опять разговор о вступлении в дружину завел, но Влад на этот раз не говорил ни «да», ни «нет», твердо решив уйти из Киева, дождавшись праздника совершеннолетия. Только перекидываться во плоти у него так и не получалось.

– Птицей призрачной сколь угодно по чужим снам летай, а в Явь не лезь! – каждый раз напутствовала его нянька. – Призрачное тело тебе вовсе не для этого мира дадено.

Со снами тоже не все хорошо было. Князь и в грезах ночных власть свою укрепить мечтал, хотел стать таким же, как император византийский, строил коварные планы по ослаблению больно вольнодумных бояр да вел расчеты по прихвату денег у купцов зажиточных. Бояре больше о собственной мошне пеклись, до самого Киева не было им никаких дел. К волхвам Влад лезть опасался. Кощей же его словно отшвыривал от себя: стоило Владу, находясь во сне, о нем лишь подумать, просыпался тотчас с больной головой и сосущей пустотой в груди.

С оборотничеством не выходило у Влада вообще ничего. Сколько раз нянька над ним потешалась, заставая, как он кувыркался через голову!

– Ты ж не волк, а птица! – повторяла постоянно. – Сказки вспомни: ударился сокол оземь…

– И набил шишку, – с этими словами Влад поднимал со лба челку и показывал темный синяк. Нянька тотчас кидалась замазывать кровоподтек чем-нибудь жирным, темно-зеленым и пахучим.

– Глупый, – упрекала после. – Он же из птичьего обличия в человеческое оземь кидался, а не чтобы перьями обрасти.

* * *

Прошло несколько месяцев. Жаркое лето сменилось золотой осенью, затем зарядили дожди, с каждым разом становившиеся все холоднее. Листья с деревьев облетели, превратив голые веточки в переплетения черных нитей паутины чудовищного паука. Небо заволокло тучами, через них едва-едва просвечивал солнечный диск. Ночи становились все длиннее. В день Владова совершеннолетия выпал первый снег, а мороз сковал землю.

– Вот ведь угораздило родиться в предзимье, когда все живое умирает и засыпает, к холодам готовясь, – ворчал князь, в шубу соболью наряжаясь. Он мог бы закатить пир да тем и ограничиться, однако традиции соблюдал: то ли по собственному почину, то ли отец Влада наказал провести ритуал по всем правилам, наверняка припугнув чем-то.

– Чужак, – вторил князю дородный боярин с бородой по пояс. – У нас по большому счету все весной нарождаются, аккурат опосля Купалы, а этот – в глухой час Кощеев.

Не то чтобы Влад нарочно подслушивал эти разговоры, просто так выходило. То ли случайно, то ли волхв какую порчу навел.

Наверное, раньше, год или более назад, Влад расстроился бы, постарался бы выслужиться, хоть как-нибудь стать «своим»; может, даже пошел бы в дружину. Ведь не врагом для него был князь, да и бояре – тоже. Дружинники старые, много битв прошедшие, ратному делу обучали, волхв младший – грамоте и счету, еще и о давних временах рассказывал. Не считал Влад их чужими для себя, а они его – да, и с каждым годом все явнее. Только слишком многое стряслось с ним в последнее время. С тех пор как разругался Влад с Кощеем, поселилась под сердцем у него глухая тоска. Все опостылело, словно проклял кто (возможно, действительно проклял).

– Совсем бледным ты стал, соколик мой, – поговаривала нянька, помогая в тулуп обрядиться, – а глаза горят. Не появилось ли зазнобы сердечной? Ты смотри, после ритуала князь обязан просьбу выполнить, какой бы та ни была.

– Не появилась, – отвечал Влад. – А просить я свободы стану. Мне лишь тебя оставлять жаль.

– А ты за меня не пужайся, – отмахнулась нянька. – Меня избушка заждалась, да и собственных дел накопилось…

Племянница княжеская, Забава, задержала Влада уже в дверях. Обрядилась девица в красный сарафан, на голове пристроила кокошник, самоцветами украшенный, на шею навесила несколько жемчужных нитей, а серьги в ушах из каменьев и бисера спускались, задевая плечи.

– Какая ты сегодня красивая, – обронил Влад не лести ради, а потому, что была Забава чудо как хороша сейчас.

– Для тебя старалась.

Влад удивленно поднял брови. Он последние полгода ее и не замечал: сначала болел, а затем совсем не до кого сделалось. А вот в детстве они, бывало, играли вместе. Еще Забава любила смотреть на то, как он мечом махал против нескольких дружинников и через заборы на коне перемахивал.

– Чем же я заслужил такое внимание?

Забава покраснела слегка, затем ухватила его за рукав и потянула в темный угол.

– Ты, когда ритуал пройдешь, проси у князя мою руку.

Влад на мгновение лишился дара речи.

– Так-то он ни за что меня не отдаст, – заверила Забава, – но отказать при богах не посмеет. А я за тебя пойду, не сомневайся даже, – добавила она и обольстительно улыбнулась. – А как свадьбу справим, станешь ты не просто дружинником – богатырем сделаешься, а то и боярином.

– Я намеревался просить у князя свободы, – возразил Влад.

– Зачем просить того, что и так будет? – удивилась Забава. – Ты ж дитя залога. Сызмальства в Киеве жил, приемным сыном князя считался, но вот сегодня срок твой вышел, теперь и о себе подумать не зазорно: как жить, свое гнездо вить.

Что-то неправильное слышалось в ее словах. От этого неправильного все в груди переворачивалось, словно его в клетку заманивали.

– А если я не желаю оставаться в Киеве? – спросил Влад.

– Как это?! – воскликнула Забава. – Ты ж все и всех здесь знаешь. Мы, почитай, тебя вырастили. Да кому ты на чужбине нужен?

Ничего не ответил Влад, только осторожно разжал вцепившиеся ему в рукав пальцы.

– Ты смотри, – не унималась Забава, – не просто так говаривают: хорошо там, где нас нет. Может, и влекут тебя странствия, да то лишь кажется! Здесь ты вырос, значит, здесь и останешься! Все люди так живут, и ты…

Влад повернулся к двери и вышел вон. Говорить «нет» он не решился: не привык отказывать девицам, да и не хотелось обижать Забаву. Если все пойдет по задуманному, то сюда он уже не вернется. Как отпустит его князь, обратного хода не будет, а потому под старым дубом приготовила нянька Владу узелок. Единственное, о чем он жалел, – коня взять не выйдет. С другой стороны, в лесу да по зиме с ним ведь одна морока.

Глава 4

На поляне горел большой костер. В черное непроницаемое небо летели оранжевые искры и тухли. Казалось, не небо то вовсе, а вода колдовская; мир же перевернулся, и ходят люди вверх ногами, а сами – утопленники. Влад аж головой замотал: слишком уж явно представилось. Не к добру перед взором богов подобные мысли.

Вышел он к костру, тулуп скинул, оглядел застывший вокруг люд. Князь и бояре стояли поближе к огню. Хоть уже и вконец упарились в своих шубах, раскраснелись, будто раки в кипятке, а отойти или раздеться не решались: стремились на виду у богов быть и боялись достоинство свое уронить перед простым народом. За ними толклись купцы, позади – горожане зажиточные и прочие. Чуть ли не все мужики Киева собрались, за городской стеной остались лишь бабы, девки, дети, старики да дозорные.

От Влада многого не требовалось: поклониться четырем сторонам света, подойти к костру поближе. Волхв камлал бы с минуту, голосами птичьими и звериными покричал, затем ждать принялись бы: тот зверь или птица, которая из лесу голос подаст или покажется, и будет взрослым тайным именем. До середины ночи сроку, но коли не покажется никто, нарекут Морозом – время-то на зиму повернуло. Мало ли на Руси всяких Яромиров, Морозов и прочих ходит?

Ничего страшного Влад в том не видел: сам-то он знал, кто таков есть. Душа у него черная, зато крылатая, не изменить этого никаким прозванием, не в силах то сделать ни человек, ни зверь, ни птица, ни гад морской, ни бог, ни сам Влад. Зато с этих пор посчитают его родившимся для взрослой жизни и боги, и люди, и предки ушедшие. Станет он наконец свободным и самому себе хозяином.

– Остановись! – Голос главного волхва, Златоуста, прогремел, когда до первых языков пламени оставалось не более трех шагов. Влад застыл не столько из почтения, сколько от неожиданности: не бывало раньше такого, чтобы ритуал прерывали.

Волхв подошел к Владу, за плечо его ухватил и от костра отбросил:

– Прочь!

Народ зароптал.

– Не нужно ему ни тайное имя, ни благословение наших богов, ни слово княжеское! Не просто так собачий вой по всему городу идет уж третий день, а вороны облепили все маковки. Давно заприметил я колдуна злого, в Киеве промышляющего. Из-за него мор средь курей пошел, а у коров молоко скисло прямо в вымени. Только не думал я, будто ворог притаился в княжьем тереме, – и глянул так, что Влад отступил еще на шаг. Не было у Златоуста больше глаз человеческих, из них смотрела на Влада гладь колдовского озера, очень похожая на то, что заволокло небо, а в глубине мертвенно-болотные огни мерцали и заманивали.

– И то верно! Зачем чужаку благословение наших богов? – выкрикнул кто-то, и наваждение тотчас развеялось. Увидел Влад напротив себя страшного всклокоченного мужика, а вовсе не потустороннее чудище: дышать сразу стало легче, да и оторопь пропала.

– У него наверняка свои имеются! – поддакнул дородный купец, стоявший недалече от волхва.

Глянув искоса, рассмотрел Влад улыбку, растянувшую губы князя. С торжеством тот смотрел, довольный случившимся. Наверняка именно он подговорил Златоуста учинить гнусность.

«Странно лишь, что волхв послушал, прогневить богов не испугался, – подумал Влад, – или действительно заподозрил колдовство черное?»

– Чужак, прости хосподя, – прибавил еще кто-то, перекрестился и сплюнул под ноги.

На него тотчас зашикали: кто-то развернулся и дал в глаз охальнику, посмевшему оскорблять богов родных обращением к чужому византийскому божеству, но ни Владу, ни волхву не было до возникшей в задних рядах драки никакого дела.

– Ничего дурного я не творил, – ответил Влад.

– Но силу колдовскую отрицать ведь не станешь?

Имелся в том вопросе немалый подвох. Скажи Влад: «Буду отрицать», Златоуст найдет способ заставить его проявить себя, а там быстро на лжи поймает и вмиг припомнит все злодейства, произошедшие в Киеве за год, а то и раньше. Затем в голове всплыли слова Кощея, и Влад, выдохнув с облегчением, произнес:

– Если и есть во мне сила, то с волховской она не связана – не колдун я, в том ручаюсь.

– Зато оборотень, – волхв насупился, широкие кустистые брови сошлись на переносице, и от его фигуры повеяло стылым холодом, словно из могилы, хотя стоял он по-прежнему напротив костра.

Однако вместо страха, на который Златоуст наверняка рассчитывал, ощутил Влад ярость. Та сама собой в груди вспыхнула, озноб отгоняя. Может и лишил его Кощей своей защиты, но в лесу он находился под охраной Лешего.

– Ни разу, Златоуст, не ловил ты меня за руку, – ответил Влад с обычно несвойственной ему дерзостью. – Так и не наговаривай!

– Назови мне имя свое истинное! Чародеи его при рождении получают и забыть не могут! – потребовал тот.

Словно прозвенело в воздухе, ледяной ветер продрал до костей, тонкая рубаха на груди заиндевела, но на том все и кончилось. Не было такого, как с Кощеем в детстве: не только выпаливать не подумав, но и желания не возникло сказать заветное имя.

– Раз промолчал, то ошибся ты, Златоуст. Нет у него тайного имени и не было никогда, – произнес князь. – Оставь мальчишку в покое, а ты, Влад, не держи на нас зла. Ты ж мне, почитай, приемный сын.

– Ошибаешься, князь!

Не случалось раньше такого, чтобы Златоуст князю перечил. По толпе снова ропот прошел.

– То означает – вошел ворог чужеземный в полную силу. У них не как у нас: не с божественного благословения дар исходит, а потому что время проявиться ему наступает, начало берет он от черной душевной сути! – воскликнул волхв, бородой тряхнув и кулаки стиснув.

Влад чуть не каркнул, словно находился в птичьем, а не в человеческом обличии.

– Ты, волхв, наверняка можешь меня одним взглядом в бараний рог скрутить, – проговорил он гневно. – Да только оскорблять себя я не позволю никому!

– Ты никак хочешь силами помериться? – нехорошо прищурился Златоуст.

Похоже, того он и добивался.

– Нечем и незачем мне с тобой мериться! – ответил Влад. – Но имя свое доброе отстоять мне теперь необходимо, так ведь?

«Вот же дурень…» – прошелестело-прозвенело в воздухе.

– Так, – кивнул волхв, и на губах у него заиграла тонкая самодовольная улыбка, будто хотел он именно этих слов. Расставлял словесные силки, сплетал западню, а Влад и вступил в нее обеими ногами.

– Тогда назначай испытание, Златоуст, – чувствуя, как шагает в пропасть, произнес Влад. – Коли пройду, все твои оговоры мороком рассеются и больше не станешь ты заступать мне дорогу и козней строить, иначе покарают тебя боги.

Улыбка у волхва растянулась еще шире.

– Ну смотри… – прошипел он и закричал громогласно: – Слышал ли ты, народ честной, принимаешь ли сии условия?

Раздался одобрительный гул. Златоуст поклонился князю:

– Согласен ли ты, отец родной?

– Согласен, – откликнулся тот.

– В таком случае, Влад, сын Олега, держи ответ перед самими богами, – бросил волхв и отошел в сторону. – Ступай. Пройди через пламя. Коли прав – не погибнешь.

«Как все же интересно судьба складывается, – подумал Влад, – только недавно думал ведь о сгорании».

– Видать, суждено ворону стать фениксом, – молвил он тихо.

Страха Влад не испытывал. За эти полгода так себя измучил, что погибель прельщала отдыхом. А еще он пообещал себе: если все же выживет, то отправится искать Кощея, пусть даже в Хрустальный дворец за реку Смородину в Тридевятое царство, кинется ему в ноги, и пусть либо простит и в ученики примет, либо отсечет голову.

Пламя жглось, пока вплотную к костру подходил, потом перестало, только слишком уж ярко сделалось вокруг. Прошел Влад от силы пару шагов и вышел с противоположной стороны костра – прямо в черные стволы голых деревьев уперся взглядом. Одежда на нем сгорела, а сам он оказался невредимым. Обернулся он кругом, различил сквозь языки пламени испуганное лицо волхва, но не спешил радоваться: уж больно мертвенный взгляд был у Златоуста, и без того тонкие губы сжались в ниточку.

Младший волхв обежал костер по дуге и накинул Владу на плечи волчью шубу длиной до земли.

– Наготу прикрыть да согреться, – бросил он хрипло и зло.

– Иди сюда теперь, – позвал Златоуст мертвенным голосом.

Влад подвоха не заметил, обогнул огонь и только тогда понял ошибку, когда волхв снова улыбнулся.

– Дурак, – усмехнулся тот. – Остался бы там, где стоял, – пламя тебя защитило бы, а теперь не взыщи.

– Я же доказал! – голос неожиданно сорвался.

– То, что зла не приносил, – да, – согласился волхв. – И я тебе ничего плохого не сделаю. Только ведь, будь ты человеком обычным, сожгло бы тебя пламя, во плоти объяснялся бы с богами. Потому силу в себе ты доказал тоже.

Влад вскинул подбородок повыше, он почему-то очень мерз в шубе, хоть и по-прежнему стоял возле костра.

– А силу скрывать – смертное преступление, – продолжал волхв, – перед князем!

Тотчас после этих слов вышли вперед дружинники, натянули луки, наложили стрелы на тетивы.

– Прощай, Влад-Ворон, – прошептал Златоуст и отошел подальше.

«От стали лесу не защитить, птицей от каленой стрелы не скрыться, – подумал Влад, пропустив меж ушей обращение. Сам он истинного имени волхву не называл, а догадка силы не имеет. – Значит, судьба такова».

Он не стал закрывать глаза – посчитал это трусостью. Отблески огня плясали на стальных наконечниках и отчего-то казались зеленоватыми, словно болотные огоньки. Князь уже руку поднял, как только опустит – сорвется с тетив смерть. Пятеро лучников еще способны промазать, но двадцать – никогда. Да даже если случится невозможное и Влад будет лишь ранен, все равно не уйдет – добьют.

Внезапно возникло какое-то шевеление в задних рядах. Мужики загомонили и бросились врассыпную. На поляну вынесся гнедой конь с мальчишкой на спине.

– Беда! – орал он тонким срывающимся голосом.

Князь, на это глядя, руку опустил, но никто не выстрелил: всадник маячил точно между Владом и лучниками.

– Княжий терем горит! – продолжал орать мальчишка, не дождавшись дозволения слова молвить и даже не обращаясь к князю уважительно, как предписано правилами. Конь под ним ходил кругами, змеил шею и козлил. По всему выходило, стряслось действительно что-то доселе невиданное, а то и неслыханное. – Как ушли все, налетел на нас Кощей Бессмертный! Терем подпалил, челядинцев разогнал! Княгиня в одной рубашке на улицу выскочила! А Забаву, как улетал, он с собой прихватил!

– К-как улетал? – похоже, у князя от потрясения что-то сделалось с головой, поскольку в первую очередь волновало его именно это.

– У него!.. – прокричал мальчишка, но осекся и закашлялся. – Конь у него волшебный, летать обучен, вот… – добавил уже тихо, осипшим голосом.

– А Киев? С городом чего?.. – загомонили мужики. Видимо, от услышанного тоже напрочь забыли спросить дозволения слово молвить.

– Кощей прилетал только к князю на двор, – сказал мальчишка и решил ввернуть мудреное чужеземное слово. У него это даже вышло, только слегка перековерканное: – Циля… направ… ленно.

Еще сильнее загомонили мужики. Многие помнили, как горели ладьи Кощеевы, да и давно жил он промеж киевлян: не в одном боярском семействе присматривались к богатому чужеземцу, закрывая глаза на любые слухи о нем и считая, будто чародейство – благо, если в помощь для своего рода. Ясно стало: все считают произошедшее местью и кровной враждой, а последнюю на Руси уважали и правомерность ее признавали.

Случалось, выходили друг против друга поединщики и решали обиды между собой. Иной раз настолько сильно и храбро сражались, что забывали в сечи всякую вражду и братались за чаркой хмельного меда. Да только супротив Кощея князь никогда не вышел бы, его б богатырь чужеземный на одну ладонь положил, второй прихлопнул – и мокрого места не осталось. Потому поступил Кощей благородно: князь ему ущерб нанес, а он князю терем подпалил. Не просто так повернул худой славы Иван Годиныч на двор к купцу Дмитрию, а Кощей взамен сгинувшей Настасьи выкрал княжескую племянницу Забаву.

– Все правильно, – донеслось до Влада. – Квиты.

И хоть не понять, кто сказал эти слова, все с ними согласились, даже лучники, которые давно опустили луки и вертели головами по сторонам.

Князь нахмурился. С одной стороны, тяжкой обиды он простить не мог (того гляди, сами горожане уважать перестанут и взбунтуются; кому нужен предводитель, стерпевший подобное?), а с другой – дружина воевать супротив Кощея точно откажется. В дружину шли по доброй воле, постоять за землю русскую. Заморским наемникам византийским и варягам приказать можно все что заблагорассудится, а эти враз на несправедливый приказ ответят дланью богатырской в глаз или по уху.

«А пришлых не отправить, – со злорадством подумал Влад. – В Тридевятое царство лишь русич дорогу отыщет».

Протолкался к князю волхв Златоуст, поклонился и принялся быстро-быстро нашептывать. Время от времени бросал он в сторону Влада нечитаемые взгляды. Тот было думал скрыться, пока все заняты, но сковало тело странное оцепенение, руки и ноги отказались повиноваться, даже волчью шубу скинуть не выходило.

Уж народ расходиться стал. Бояре, чьи дома близ княжьего терема стояли, в первых рядах побежали. Киев хоть и каменный по большей части, а как займется – тушить мороки не оберешься. Вскоре остались на поляне только князь, волхвы и лучники. Влад же совсем закоченел и мечтал лишь о том, чтобы все побыстрее закончилось.

«Что ж за шуба такая странная? – размышлял он, стараясь хотя бы чуть отвлечься. – В рубахе одной я холода не чувствовал, а сейчас и мизинцем пошевелить не в силах. А если на нее по-другому глянуть? Прищурившись?.. Авось, поняв, чем меня обездвижили, сумею отыскать и путь к спасению».

– Хочешь жить? – обратился к нему князь.

Плечом двинуть не получилось, зато лицо застывшее выглядело отрешенным и спокойным.

– В цепях жить не стану, – глухо произнес Влад. – И в дружину не пойду.

– И дурак, коль не пойдешь, – ответил князь и сплюнул себе под ноги. – Хотя… тебе нынче веры нет, не нужен мне колдун скрытный, в любую минуту предать готовый. Пригрел на груди змея подколодного! Вырастил как сына названного! Мой хлеб ел, а теперь отплачиваешь неблагодарностью черной!

– Не смей попрекать меня куском хлеба, князь! Не просил я брать себя в заложники! – Сейчас, в шаге от смерти, Влад не собирался сдерживаться. – И зваться тебе сыном названным не хотел! У меня свой отец имеется!

От гнева, растекшегося в груди, даже согреться удалось немного. Жаль, двинуться он не мог по-прежнему. Шуба словно к плечам приросла и пустила корни в землю.

– Ах ты… – прошипел князь, готовый наконец отдать приказ лучникам и покончить со всем разом. Однако Златоуст положил руку ему на плечо.

Влад видел, как сжались тонкие длинные пальцы волхва, а князь переменился в лице, побледнев и скривившись, будто от боли, но заговорил Златоуст более чем вежливо:

– Не ярись, княже, позволь поговорить с пленником слуге твоему верному.

– Дозволяю, – ответил князь и судорожно втянул ртом морозный воздух.

– Ни к чему крики и ругань не приведут. Вижу, у каждого из вас правда своя и каждый за нее биться станет, – заговорил Златоуст вроде бы спокойно, но от потаенной силы, плескавшейся в голосе, выше взвился огонь костра. А деревья, уже к зимней поре приготовившиеся и заснувшие, пробудились и зашевелили ветвями, хотя никакого ветра не было. – Ты, князь, взял в терем мальчонку чужого рода, поил его, кормил, отдал лучшим людям в обучение и считал, будто за то должен он тебе добром отплатить и благодарностью. Видят боги, окажись Влад, сын Олегов, сиротой безродным, так и случилось бы. Однако ж не прост он: кровь в жилах у него особая, да еще и чародей-оборотень. Кабы вовремя заметил в нем чародейский дар – к себе взял, но, похоже, хмарь темная завелась в тереме, она мальчонку и скрыла. Не стать Владу добрым дружинником; верит он, словно забрали его от отца и матери да растили, словно волчонка на цепи.

Князь нарочито тяжко вздохнул, Влад же взгляда не отвел, пусть волхв так уставился ему в лицо, что снова стало жарко.

– Однако мы сейчас не о правде ведем речь, – продолжал Златоуст. – И уж тем паче не нужно нам тебя, Влад, убеждать да на свою сторону поворачивать. Оборотень ты сильный, как и чародей, но молодой и неумелый, а сейчас находишься в полной моей власти. Поклянись своей силой и кровью отправиться к Кощею освобождать Забаву из полона – отпустим, а коли нет – лучники наготове. От стали в сердце не умирал пока лишь Кощей Бессмертный, коим ты уж точно не являешься.

Влад прикусил губу. Так и так он намеревался идти в Тридевятое царство, однако, клясться собственной силой, да еще и кровью…

– Хорошо. Даю слово пойти к Кощею и сделать все для освобождения Забавы, князь, – сказал он.

– Силой клянись! – прикрикнул Златоуст.

– А коли обману, не летать мне более по синему небу, не видеть с высоты земли-матушки, – досказал Влад и содрогнулся. По запястью словно ножом провели, волчья шуба тотчас с плеч рухнула и сугробом у ног осыпалась. Он скосил взгляд и увидел глубокую узкую рану, из которой хлестала кровь. Стоило всему снегу у ног алым окраситься и истаять – кровотечение прекратилось, а порез стянула сначала корочка, затем на ее месте образовался багровый рубец, прямо на глазах побелевший.

– Боги приняли твою клятву, Влад-Ворон, – произнес Златоуст, торжествующе блеснув глазами-углями. – Теперь иди и знай, чем грозит неисполнение. Времени тебе до следующего новолуния.

– Ка-р-к?! – вырвалось у Влада. – До Тридевятого царства и за год не добраться!

– Это уж твое дело, – ответил князь. – За год многое случиться способно. Может, Забава из девок бабой станет да понесет, а мне порченая племянница, под Кощеем побывавшая, не надобна. Ну! – прикрикнул он. – Или пустить тебе вслед стрелу каленую, чтобы пошевеливался?!

Влад молча развернулся на пятках. В сравнении с недавним пребыванием под заклятьем вокруг словно лето цвело. Однако очень скоро холод до него доберется. Направляясь в глубь леса, не удержался – протянул руку и позволил языкам пламени лизнуть пальцы; костер боли не принес, коснулся пореза и позолотил его.

– Ты смотри ж, нахал! Не попрощался даже, – донеслось сзади, но оборачиваться Влад не стал. Дело сделано, а что там князь вслед крякает – совершенно неважно. Ему же сейчас надо добраться хотя бы до узелка нянюшкиного, под дубом схороненного, иначе попросту погибнет от холода.

Глава 5

«Странно, – размышлял Влад, продираясь сквозь лещину, – раньше я князя уважал. Знал, что ради выгоды и власти продаст он и отца с матерью, и богов, и любого боярина, однако не упрекал. Затем злился за полон; во время ритуала – возненавидел. А сейчас ничего не чувствую: нутро у него гнилое – зазорно. Подобных ему на востоке собаками кличут и презирают. Поделом».

Ветки острые любого другого искололи да исхлестали бы до крови, однако Леший помнил наказ. В отличие от князя, Кощей даже после нанесенной ему обиды не бросил Влада на произвол судьбы, и от мысли об этом становилось чуть теплее.

Узелок он нашел, да только мало что в нем оказалось: фляга с настоем травяным, чистая рубаха с портами, краюха хлеба да солонины кусок. Не для начала зимы одежа, но Влад и ей обрадовался. Наготы своей он не стеснялся – не перед кем, но в людском виде ходить все ж привычнее.

Зелье он сразу выпил, очень уж жажда мучила, а есть не хотелось: завернул хлеб и солонину в тряпицу и сунул за пазуху. Оглядываться не стал, побрел куда глаза глядят – в самую чащу. Недавно так намерзся, что холода не чувствовал, а может, вымотался слишком уж сильно.

* * *

…Перед глазами замутилось, нога подвернулась. Влад попытался за ближайший ствол ухватиться, да только изодрал ладонь о кору. Земля торчком встала перед глазами. В неверно выставленном локте отдалось мгновенной болью, но осознать этого Влад уже не успел, погружаясь в вязкую темноту.

Он снова видел себя в болезни. Нянька сидела в изголовье и гладила его по волосам, приговаривая:

«Ты, соколик, птица вещая. Как полную силу обретешь, во все три мира летать сможешь, не убивайся, не кручинься, образуется все».

«У меня и обыкновенных сил, человеческих – кот наплакал, – шептал в ответ Влад. – Откуда уж чародейским взяться?»

Нянька на то лишь хихикала:

«Правда твоя – кот наплакал. Точно кот! Тот самый, которого Баюном кличут. Он гусей-лебедей целиком на лету ест, а уж коли понадобится ему – выплачет целое море».

Кто-то лизнул Владу пальцы, вмиг вырвав из сна. Он вздрогнул, открыл глаза и вскрикнул от неожиданности: в упор на него уставились рыжие волчьи зенки. Зверь скалился, словно в улыбке, обжигал лицо горячим влажным дыханием и вгрызаться в горло не спешил. В спину Владу упирался кто-то огромный и меховой, кабы не медведь, а на ногах свернулась клубком лисица.

– Ох… – проронил он. Защита защитой, но Влад несказанно удивился, что согревать его взялись лесные хищники. От зайцев и белок подобного еще он мог ожидать, но не от лис и волков.

– Чего изумляешься? – раздался скрипучий голос, от которого по позвоночнику словно кончиком ножа провели.

Влад сцепил зубы, вдохнул-выдохнул и попросил:

– Покажись, дедушка, сделай милость.

На ближайшем замшелом пне прямо из воздуха появился Леший.

– Ты ведь в обличье птичьем тоже далеко не воробышек, – заметил он, подхихикивая, и на этот раз ничего неприятного Влад почти не ощутил.

Старик по скорой зиме облачился в палые листья и охапки хвороста, в бороду завернулся, словно в шубейку, и подпоясался сухими колосками. Зато на ногах у него оказались новенькие щегольские алые сапожки, которые не каждый молодец мог позволить себе в Киеве.

– Боярин Авдод отблагодарил за то, что дочурку его малолетнюю из лесу вывел. Белые грибы по первому морозцу больно сладкие, вот дуреха за ними в чащу забрела да заблудилась, – пояснил он, проследив за взглядом Влада. – А мне новая жертва ни к чему, мне и Настьки непутевой хватило.

«Видать, не чистое зло я сотворил, – подумал Влад. – Через него дитенок жить будет».

– Дурак ты, хоть и не Ванькой кличут, – усмехнулся Леший.

– Дурак. Правда твоя, дедушка, – согласился Влад. Потянулся угощение достать да со зверями лесными разделить. Пусть им то на один зуб будет, а отблагодарить все равно надобно.

– Да? – захихикал Леший. – Хорошо, что не перечишь. Значит, дурь твоя не от воспитания или сути, а лишь из-за младых годков. А почему я прав, как считаешь?

– Ну а разве может быть иначе? – вздохнул Влад. Лиса краюху хлеба ухватила. Тот, кто спину грел, лишь фыркнул громко на ухо. Волк солонину понюхал, окатил дарителя на удивление осмысленным и смешливым взглядом и осторожно принял подношение из рук. – Всю жизнь я себе порушил. Сумел бы через гордость переступить, ходил бы при князе. Если бы головой думал как следует, не обидел бы Кощея. А коли чуть больше старался, то давно перекинулся бы вороном и полетел в Хрустальный замок. На своих двоих я попаду туда нескоро.

– Три железных посоха сломаешь, тридцать три башмака сносишь, – пуще прежнего развеселился Леший. – Ой дурень… Не в том все твои горести, что сердце свое слушаешь. Ты больно много на себя берешь, потому и страдаешь. Разве твоя вина в Кощеевом легкомыслии? Это ж он не углядел в тебе «того самого» вороненка из терема княжьего – думал, вороги птицу черную подослали. Потом, как в лоб собственным смертным заклятьем получил, смекнул, да тут уж гордость взыграла да злость из-за порушенных планов, а более всего – на себя.

– Да ну?.. – не поверил Влад.

– А ты полагал, будто все ему ведомо? – усмехнулся Леший.

– Ну… да.

Леший ухнул по-совиному, головой потряс и продолжил:

– Разве из-за тебя Годиныч по науськиванию князя Настасью уволок? Тоже нет. И уж точно за вражду князя с Кощеем ты не в ответе.

– Не в ответе, – повторил Влад, словно самого себя убеждая.

Леший покряхтел, посопел и добавил:

– А каяться да злиться – это каждый может. Некому оказалось учить тебя уму-разуму, иначе знал бы: если чародей заприметит, скажем, мальчонку в ученики, да еще печать на него свою поставит и защищать возьмется, то подходить к нему права не имеет вплоть до совершеннолетия, иначе течение силы нарушить может, а то и вовсе погубить избранника.

Влад прикрыл глаза, пытаясь хоть немного совладать с чувствами, только ничего у него не вышло. Леший еще сильнее разрезвился. Судя по шуму, с пня соскочил и принялся вокруг него носиться, рычать да гикать по-звериному.

– Успокоил я тебя, добро-молодец? – внезапно спросил почти на ухо.

– Нет, дедушка, – ответил Влад и глаза все же открыл. Каково же оказалось его удивление, когда он увидел Лешего по-прежнему на пне. – Я все равно не умею во плоти в птицу перекидываться, а значит, Хрустального дворца мне не достичь в положенный срок, да и Кощей видеть меня не захочет.

– А Кощей, чай, девка?! Чой-то ты больно о его хотелках думаешь! – зарычал Леший и руками всплеснул. – Я ж уже сказал: сглупил он сам, на то и разгневался, а ты попал под горячую руку. Однако это вовсе не означает, будто его слушать надобно. Что до остального – полночь истекла, сила твоя, теперь взрослая, течет по жилам бурной рекой, а не ручьем бьется. После первородного пламени ты не только вороном – волком по лесу скакать можешь, змеем по скалам ползать, щукой плавать в море-океане. Мало кто сравнится с тобой промеж людей.

– Откуда у Златоуста взяться первородному огню? – не поверил Влад.

– У волхва-то? Неоткуда. А ты забыл, в чьем лесу ритуал проводили?!

– Карк?!

– Э-эх, – махнул на него рукой Леший. – Птенец ты, едва оперившийся, дурила дурилой, самого себя не знающий да в силы свои не верящий. Ну и ладно, – добавил он, с пня вскакивая. – Я тебе что мог, объяснил, совет дал, дальше сам разберешься. А коль нет – не моя в том вина, это ты на себя все навешивать приучен, а я – выкуси! – Показал Леший фигу и исчез.

Тотчас и волк убежал, медведь перестал спину греть, а лиса еще раньше ушла потихоньку. Влад полежал немного, а потом, когда холод ощутимо стал к нему подбираться, поднялся.

Красиво было в лесу в глухой час. Голые деревья стояли черные, недвижимые и полные какого-то внутреннего достоинства. Мертвенное спокойствие пряталось под лапами елей, но опасным не чудилось. А над всем и вся раскинулся небесный купол: чистый и прозрачный, насыщенного темно-синего глубокого цвета, без единого облачка, с яркими умытыми звездами. Влад сроду столько вышних самоцветов не видел. Казалось, разлилась над головой неслышимая музыка.

«Взмахнуть бы руками-крыльями, вознестись к ним», – подумал Влад и вдруг понял, что давно уже летит. На всякий случай вернулся, сделал круг над поляной, на которой лежал, однако тела своего не увидел: значит, во плоти обернулся вороном.

Вначале поднимался все выше и выше, уж блуждающие звезды попадаться стали; две из них, хохоча, в хвост пристроились.

– Ты куда так торопишься? – спросила одна.

– За завтрашним днем поспеть хочешь или, наоборот, прошедший догоняешь? – рассмеялась другая.

– В Тридевятое царство, к Кощею тороплюсь, – ответил Влад.

– К Трипетычу, что ли? – подлетела третья и чуть не села на клюв. – Так тебе не в Правь надобно, а в самую что ни на есть противоположную сторону. Вон туда, – тонкий призрачный луч ударил на восток, где сумерки уже чуть расцветились близким рассветом, – к Синим горам.

Влад хотел возразить ей, что, сколько себя помнил, никаких гор, тем паче синих, на востоке не видел, но глянул в указанном направлении и глазам не поверил. Не просто пара пиков возвышалась у самого виднокрая, а неприступный хребет вытянулся и сверкал холодом чистейшего лазоревого яхонта. Влад прокаркал благодарность, изменил направление и быстрее замахал крыльями. Казалось, лететь ему еще три дня и три ночи.

…Небо совсем посветлело, звезды скрылись, их теперь лишь со дна колодца разглядеть и получится.

«Вот-вот Хорс колесницу погонит по небу, как бы не сжег, мимо проезжая», – подумал Влад, но решил не снижаться и не устраивать себе отдыха. Он нашел правильный путь только благодаря звезде. Вряд ли, если потеряет, посчастливится встретить ее снова.

Он летел и летел, а горы все стояли на горизонте. Никаких попутчиков не встречалось больше, Хорс не спешил показываться, и даже ветер отсутствовал. Чтобы не думать о безвременье, в котором очутился, Влад принялся считать удары собственного сердца – уж оно-то билось по-прежнему. Досчитал до тридцати трех, затем трижды по столько же, моргнул и едва успел затормозить – прямо перед клювом возник отвесный выступ. Лишь чудом сумел на крыло упасть и не разбиться. Как полет выровнял, небо сделалось угольно-черным и непроницаемым, словно кто-то вылил на него смолу. Огромная рыжая луна на нем нисколько не рассеивала мрак. Зато горы переливались всеми оттенками синего, а Хрустальный замок в отдалении – звездным светом.

Влад влетел в распахнутое настежь окно, будто специально не затворенное, прошелся по зеркальному полу, огляделся, но никого не заметил. Огромный зал простирался степью. Весь терем князя, наверное, поместиться в нем мог.

За хрустальными стенами он различал винтовые лестницы, галереи, анфилады и много чего еще. Все они постоянно менялись, будто пытаясь запутать или, наоборот, угодить его прихоти.

«Моей ли?..»

Когда позади внезапно соткалась из воздуха стена и окно отгородила, Влад расправил крылья и взлетел, да только ловушка захлопнулась, а огромный зал превратился в круглую комнату без окон и дверей. Остались лишь сталактиты, источавшие голубоватый холодный свет, да огромная люстра, свисавшая с потолка. Об нее Влад случайно поцарапался. Три капли крови упали на пол и зазвенели хрустальными бубенцами, а затем опустились туда же и три черных пера.

– И с чем же ты ко мне пожаловал? Даже запретом пренебрег, не побоялся, – голос раздавался отовсюду и точно принадлежал Кощею: глубокий, бархатный, с едва слышимым смехом, но громкий настолько, что Влад едва не забыл, как махать крыльями. – Опустись сейчас же!

Облетев вокруг люстры, Влад снизился по дуге и встал на пол. Из зеркальной глади глянула взъерошенная черная птица с испуганными человеческими глазами. Ворон только встал на крыло, пух на голове еще не сменился гладким оперением. И вообще представлял Влад собой то еще зрелище.

– Князь меня послал, – проронил он. – За своей племянницей.

– А взамен руку ее обещал да половину Киев-града? – в тон ему спросил Кощей, явно забавляясь.

– Да нет, со мной он уже расплатился, – ответил Влад.

– Неужто наследником объявил?

– Больше: жизнь не отнял.

Кощей замолчал. Кровь и перья с пола исчезли, а на их месте возник огненный круг, в нем – костер, князь со Златоустом, лучники и Влад, только стоявший не в волчьей шубе, а в сугробе по горло.

– Глупец… – протянул Кощей. – Это ж твоя ночь была, час глухой, еще и в лесу рядом с первородным пламенем.

– Я через него прошел, – зачем-то сказал Влад.

– Еще лучше! – так и представилось, как при этих словах Кощей покачал головой. – Да ты ж с богами по силе сравниться мог, попросил бы – любое желание бы исполнилось, а уж врагов разметал бы одним взглядом.

– Откуда ж мне было знать?.. – прошептал Влад.

– Такие вещи не знают, а сердцем чуют, – укорил Кощей. – Чем поклялся?

– Кровью и силой.

Кощей фыркнул и вмиг стал видимым. Комната снова изменилась: вместо круглой обернулась шестигранной. В одном из углов, особенно темном, возник высокий трон из лазоревого яхонта. Кощей сидел на нем вразвалку: закинул ногу на подлокотник, подпер рукой подбородк, и на Влада смотрел с явным осуждением.

– Слов нет, даже срамных, – произнес он спустя очень долгое время. – Похоже, ты не то имя мне назвал. Тебя не Иваном ли кличут?

Влад качнул головой. Может, Кощей и утверждал, будто сам говорить не в состоянии, а только отнялся язык именно у него.

– Удивительно… Олег вроде тоже не Иван. Проклятие третьего сына, не иначе?

– Ты ж сам Трипетович! – все же каркнул Влад. – А меня… некому оказалось поучить уму-разуму. Один брался, да исчез!

– Так сила к нормальным чародеям приходит лишь на совершеннолетие, а до того их хранить надобно, от волхвов – особенно, – произнес Кощей, фыркнул, рукой махнул.

– Так то к нормальным… – буркнул Влад.

Кощей коротко рассмеялся.

– Ладно, пустое. Срок тебе какой даден?

– До новолуния, – вздохнул Влад.

Кощей потер переносицу и протянул:

– Прошлого не воротишь. Видать, на роду тебе написано нарушать все мои планы.

Влад собирался возразить, но тут прямо в стене открылась дверь: часть хрустальной плиты на полшага внутрь ввалилась, а затем плавно отъехала в сторону. Появился из проема некто неопознаваемый – с виду человек, но черный, словно смолой залитый, не разглядеть ни черт, ни цвета волос.

– Забаву в Явь снести, в лесу заповедном оставить, до Киева сама доберется – девка больно языкастая. Не нужна она мне более, – сказал Кощей.

Чудо-юдо на это поклонился, обратно вышел, а плита встала на место и снова сделалась сплошной стеной.

– Все, – сказал Кощей, будто выплюнул. – Свободен.

– Как-р… карк?! – Влад настолько удивился, что запутался в человеческом слове и вороньем карканье.

– А чего ты ждал? Выкупа? Собирался стать моим пленником взамен красной девицы? – спросил Кощей, рассмеялся, но тотчас и посерьезнел. – Обмен изначально неравноценный, – и, пока Влад не навыдумывал себе с три короба, добавил: – В моих глазах ты неизмеримо ценнее.

Влад вздрогнул. Если бы глянул вниз, то увидел бы в отражении себя уже в человеческом облике. Только никуда он больше не смотрел – лишь в глаза Кощея, а те горели синим огнем и вглубь затягивали. А еще думалось: если Кощей его выгонит, то поднимется Влад над Синими горами да на первый же острый пик грудью бросится – не будет ему жизни вдали от Хрустального замка.

– Кто ж крылатого в клетку сажает, кроме человечков глупых? – продолжал Кощей. – Я побольше тебя на свете живу, давно понял: вязать не тело, а душу надобно. Вот я вроде бы только и делал, что отталкивал, а ты единственное распахнутое оконце в замке отыскал. Эх ты, красный молодец.

Влад ахнул от такого обращения: горели у него не только щеки и шея, но уже и уши – того и гляди дым пойдет.

– Я б сказал – даже малиновый! – расхохотался Кощей. – И чего ж мне делать с тобой теперь?

Хотел Влад ответить, но Кощей руку поднял, останавливая.

– Для начала я говорить стану: и о том почему ты здесь, и кто таков, а главное, с чего, жизнь презрев, добровольно в Нави очутился.

Кощей с трона исчез и возник прямо перед ним: высокий, улыбающийся, на богатырей киевских непохожий. Те в большинстве своем колоды ходячие, одни мышцы и жилы. Кощей же бурным темным потоком виделся. Влад так и представлял себе грохочущий водопад с водой черной с серебряными и синими искрами в глубине.

– Молодец, – проронил Кощей почти ласково. – Теперь ты знаешь, как живая вода выглядит, и всегда сумеешь отличить ее от обычной. – И холодно произнес: – Только тебе это не поможет.

Часть II

Глава 1

И как теперь с этим жить? Как быть, если все, с самого детства произошедшее, мысли и устремления – не свои собственные, а взлелеяны чужой злой волей и опытом? Кощей давненько на свете жил, мало ли он юнцов да несмышленышей видел? Кто ему Влад? Скучающее в полоне дитя, живущее на всем готовом и оттого дурью и скукой мающееся? Такого помани – сам прибежит. Вот Влад и прилетел к нему, прежнюю жизнь отринув.

С самого раннего детства жил он в Киеве. Заложником являлся, но воспитывался как княжич. Однажды разбил он чашу волшебную, привезенную из самого Царьграда. Чаша эта воли лишала того, кто из нее пил, а пить аккурат Кощею выпало. Правда, Влад тогда и не подозревал, что перед ним именно царь Нави, думал – витязь заморский, которого князь хочет обманом привлечь на свою сторону.

Кощей чашу собрал, волшбу ее развеяв, а Владу совет дал с волхвами не связываться, якобы намекнул-пообещал в ученики взять, да только тотчас о том и забыл (или сделал вид). Запал в душу, и чем больше времени проходило, тем сильнее мучил.

У Влада же к совершеннолетию начал дар просыпаться, а дар, растущий, как сорняк в огороде, – с ума сводит и глупостями всякими грозит. Когда себя занять нечем – лишь хуже становится. И к волхву не пойдешь, и Кощей скрывается, не позволяет меньше, чем на десяток шагов приблизиться.

Напасть в те времена приключилась: рассорился князь Владимир с Кощеем окончательно, терем и ладьи пожег, богатыря своего натравил, ну и сам Влад, не разобравшись, натворил бед, после чего Кощей и знать его не пожелал. Рассвирепел он тогда, налетел и унес к себе в царство Навское племянницу княжескую Забаву Путятичну. А выручать ее Владимир послал Влада, поскольку волхв Златоуст разгадал в нем силу оборотническую.

Добрался Влад до Нави. Думал, смертью лютой падет, но Кощей его совсем иначе встретил: не стрелой каленой да мечом булатным, а насмешкой да рассказом. О том, каков Влад дурак: выбрал из множества троп одну единственную и полетел по ней сломя голову – прямо в Навь! Кощей отпустил Забаву, казалось бы – живи да радуйся. Только не выходило.

А Кощей сидел на троне и ухмылялся:

– Я не просто так что-нибудь делаю, лишен, знаешь ли, оплошности не замечать связи между помыслами, деяниями и последствиями. Все имеет свою цену, птица моя, вся Явь – та еще паутина: не там коснешься, разорвешь по незнанию – и латать затем не перелатать. Вот и ты ко мне сам пришел-прилетел.

– Из-за чаши, которую разбил, – заметил Влад.

– Да ну, – отмахнулся Кощей, – то не сказка, а всего лишь присказка. В истории той тобой всяко больше, чем мною, сделано, Влад, сын Олегов. Хотя не скрою, не просто так. Все непросто, касающееся даже самого твоего рождения.

– Причем здесь оно?..

Кощей повел плечом:

– Не поверишь.

– Зачаровал… в ту первую встречу и зачаровал.

– Вот еще! – фыркнул Кощей. – Мальчишку, пешком под стол ходившего? Да на кой?

– Сам говорил: сила у меня немалая.

– А у меня – всяко больше! Или думаешь, я в союзниках и слугах нуждаюсь?!

«А в друзьях? – чуть не вымолвил Влад, но вовремя прикусил язык. – Зачем друзья бессмертному? Терять?..»

– Я младенцами не питаюсь. А то, что именно я стану тебе наставником – лишь выдумки. Ничего я не обещал тебе, Ворон.

– Не обещал, – согласился-откликнулся Влад. – Но… защищал.

– А узнал ты о том, добрый молодец, как?! Чуть не погибнув в своем птичьем обличии, – рассмеялся Кощей и уже серьезнее молвил: – Я всегда отдариваюсь за услугу, невзначай сделанную. Чего бы ни утверждали волхвы, как в сказках ни баяли бы, а благодетелей своих храню. То – закон бытия, который и людям соблюдать стоит.

Влад вздрогнул.

– Сам прилетел, сам себя в услужение предложил, а мне требовалось лишь поманить да на расстоянии держать до времени… Эх, дурачок-дурачок.

– Но Леший…

На это Кощей еще пуще развеселился:

– Ты б еще кикимору болотную поспрошал! Наплела бы тебе… будто я и есть царь морской, а попасть ко мне можно, утопившись. Интересно, как бы скоро камушек отыскал да с утеса вниз сиганул?

Влад от досады губу прикусил, отвернулся и принялся смотреть в стену. Только легче от того не стало: взгляд сам собою к Кощею поворачивал.

– И многих ты уже заманивал к себе подобным образом? – зло выплюнул он.

– Я давно живу… – напомнил Кощей. – Многое изучил, еще больше знаю. Да и какая разница, был ли до тебя кто, не был ли? – и добавил очень тихо: – Главное, после уже точно никого не будет.

Влад услышал, но не понял, не придал значения этим словам, решил, Кощей снова издевается.

– Птичий век недолог, Кощей. Да и человечий – тоже, – заметил он.

Тот лишь хмыкнул.

– Не тому, кто сам в Навь пришел, о старости беспокоиться. Вернее, о наступлении оной. Не бывать тебе стариком никогда. Умереть, человеческий век прожив, тоже не суждено. Разве убьешься ненароком, да не зря журчит живая водица под дубом мокрецким, а я – хранитель ее – неужто не воспользуюсь?

– Почему? – удивился Влад. – Мало ли людей к тебе хаживало?

– Ванек-то? – усмехнулся Кощей. – Ну-ка, напомни, чем те сказки заканчивались?

– Возвратились в царство свое и стали жить-поживать да добра наживать, – проговорил Влад.

– А как думаешь, куда отца и старших братьев-наследников Иванушка дел? – поинтересовался Кощей. – Или полагаешь справедливым, если он – младший сын, должно дел вести не обучавшийся, править не умеющий, ни словами, ни делами перед народом себя не показавший, – главой над всеми станет?

– Я, признаться, о том не раздумывал, – проронил Влад.

– Как и все остальные, но за честность спасибо, – сказал Кощей, сев на троне удобней: ногу накинул на ногу, руку на подоконник возложил.

– Не за что, – буркнул Влад и расстроился окончательно. Ведь мог же заглянуть дальше носа, поразмышлять. Так ведь нет: считал все, о чем нянька сказывала, потехой и не более.

– Сказка – ложь, да в ней намек, – улыбнулся Кощей. – А ложь – не то же самое, что неправда или кривда. Ложь – та же истина, но скрытая, которая вроде бы и на поверхности лежит, да не всякий ее видит и способен понять. Все же просто: «свое царство»! Свое! Только вовсе не Иваново в виду имеется.

– Василис?!

– Или того, кто одаривал. За службу великую, самим дураком раздельно, – усмехнулся Кощей и сверкнул колдовской синевой во взгляде, тотчас сменившейся яркой зеленью. – Навь огромна, сам, должно быть, догадываешься.

– И что же?.. Не было более Иванам-царевичам хода к людям? Никогда они отцов и братьев не видели?

– Отчего же? – сказал Кощей и повел плечом. – Только место их по нашу сторону, а в чужом краю и вода не столь вкусна, и птицы не так щебечут, и дышится совсем иначе, и люди косятся, особенно те, в ком дар имеется. Не понимаешь?

Влад качнул головой.

– Это потому, что крылья у тебя.

– Угу… и мозги куриные, – вздохнул Влад.

– Не без этого, конечно. Придется мне еще долгохонько учить тебя уму-разуму, – задумчиво проговорил Кощей. – Но знаешь, не считаю я подобное непосильным бременем. Дурость твоя от младых лет, а не из-за нутра гнилого, а то, что направлять тебя иногда приходится, так мне нетрудно.

– Ах вот как… направлять, значит… – оскорбился Влад. – Не меня ли ты в силки заманивал, когда на Настасье жениться хотел?

Кощей ожег его взглядом, качнул головой и признался:

– Я много нитей видел. Ко всякому тот узелок, который ты разрубил, привести мог. Женись я на Настасье, очень скоро стал бы в Киеве своим. Возможно, что и князем. Уничтожил бы погань византийскую и само о ней упоминание, а коли поползли бы на Русь орды войск чужеземных – навью рать против них поднял и укрепил бы собственной силой. Ты бы ко мне так и так пришел, но был бы уже не юнцом, ни себя, ни силы своей, ни мира не ведающим, а мужем в расцвете лет.

– А может, и не пришел бы, – сказал Влад, но Кощей его, похоже, не услышал.

– Да только не зря вражины наши рекут о сочном плоде запретном. Невозможно мечом да гонениями победить веры чужой. Сладки речи тварей, из Византии на Русь с купцами приплывающих; лепы глазу храмы белокаменные да маковки церквей; услаждают слух песнопения. А пуще прочего привлекает покровительство. Нынче всяк человек сам себе хозяин и творит, что вздумает, но за несправедливости свои в ответе и перед собой, и перед людьми, и перед богами. Не всем то по нраву: хотят того, кто укажет, как поступать надобно, а коли оступятся, утешит. Будто зло – в природе человеческой и нет никакой вины в его проявлении.

– Есть такие, – подтвердил Влад. – О них еще говорят: ни стыда ни совести.

– Я же и без того в молве людской чародей черный, от которого добра не жди. Сядь я князем в Киеве, очень многие побегут веру чужестранную принимать. Потому… не выход это. Только хуже сделал бы, – договорил Кощей.

– Значит, не злился ты на меня за Настасью?

– О-ши-ба-а-ешься, – протянул Кощей. – Шею свернул бы с превеликим удовольствием, но мне же потом пришлось бы тебя живой водой отпаивать и выхаживать. Сил бы ты потерял, время, а было надобно, чтобы сам в Навь явился.

«Гордость потешить хотел», – подумал Влад, а вслух протянул:

– Вот как…

– Так, птица моя, так. Неужто полагаешь, я цены себе не знаю? Намерений твоих не увидел? Силы и знаний тебе нужно, восхотел стать мне ровней.

– А раз видел…

– То правило имеется, которое осечки почти никогда не дает: хочешь привязать сильнее, внимание свое цеди по капле.

Влад сам не понял, как у окна очутился: вроде бы раньше того и в помине не было. В груди жаркое пламя пылало, губу чуть до крови не прокусил; в ушах гул стоял – не иначе, гордость стенала.

– И зачем я сдался тебе, царь Нави?

Кощей повел плечом.

– Да, если подумать, и незачем. Дар у тебя по всем мирам летать. Вот он – полезный. Письмецо передать, еще по мелочи…

– Вести разносить?!

– Не князем же тебя делать.

«А мог бы к отцу на север податься, – с досадой подумал Влад. – Или на Забаве жениться. Богатырем стать, а то и боярином».

Хуже всего было от осознания: Кощей просто играл с ним, совершенно безразличны ему и мысли, и чувства прилетевшего по собственной дурости ворона. Со скуки наверняка тешился.

– Насколько понимаю, ты Златоуста на меня натравил?

– Вот еще, – хмыкнул Кощей. – О том, чей третий сын мне обещан, в Прави все давненько знали, как и папаша твой, тот еще Вещий. А я вот поверил, лишь увидев воочию. Прилетел бы ты – никуда не свернул по дороге. Лишь вопрос времени – когда.

– А Забаву тогда зачем выкрал?

– Так все же просто, Влад! – поглядев на него с жалостью, воскликнул Кощей и широко зевнул, рукой рот прикрывши. – Не мог я злодейство, учиненное Владимиром, без внимания оставить. Месть – законное право. Более того: не отплатить сторицей – на себя же зло навлечь. Мало кто о том ведает, но я-то знаю. Лишь раб бесправный может полагать, будто благость обретает, коли левую щеку подставляет, когда по правой уже ударили.

Влад кивнул. О чем-то подобном он знал – только сердцем, а не разумом.

– Опять же, умыкание Забавы – тот еще клубок вероятностей. Одна ниточка снова привела бы меня в стольный Киев-град, другая – богатырей на мой двор, третья… тебя в оконце.

– Прилетел и снова планы твои порушил, Кощей.

– Кто-либо своими действиями, все равно – осознанными или случайными, обязательно чужие планы расстраивает, – ответил тот мудрено и непонятно. – Мне, признаться, в этот раз ничуточки сердиться на тебя не хочется.

А вот Владу очень хотелось сердиться и даже злиться. От гнева и ярости – и на себя, птенца несмышленого, и на Кощея, змея подколодного, – желалось на край света улететь, да вряд ли помогло бы. Как же Кощей потешился над ним! Как насмеялся! И наплевать ему на то, что Влад собственную жизнь к ногам его кинул!

– Ответь на последний вопрос, Кощей, – проговорил он хрипло: – Зачем ты рассказываешь мне все это?

Улыбка тонких губ так и не покинула, зато во взоре лед образовался, потеснивший синь потустороннюю.

– Ну а как же иначе? – проронил Кощей. – Врагов у меня немало во многих мирах. Лучше ты правду от меня узнаешь, чем кто-то кривдой ее извратит.

Не представлял Влад, какая ложь может быть хуже такой правды. Вздохнул он, каркнул напоследок, обернулся птицей черной и был таков.

Птицы, как известно, не плачут, но вот крик, пока обратно в Явь летел, сдержать не мог. Припомнил, как волхв, обучавший его науке о мире, поминал, будто ворон – самая крупная из птиц певчих.

«Только песнь вовсе не радостная», – подумал Влад.

* * *

…Лес внизу морем темным расстилался. Там слуга Кощеев должен был Забаву оставить и коли уж Владу все равно лететь некуда, то бросать девицу беззащитную в чащобе тем паче неправильно. Так и вставал перед глазами бурелом непролазный, где обступали ее волки.

Нужную поляну Влад нашел сразу. Волков на ней не было, только филин на высокой ветке сидел и пристально всматривался в спящую красавицу. Стоило Владу на землю опуститься уже человеком, бесшумно сорвался филин в ночь и улетел, не угукнув даже.

Холодно в лесу в предзимние ночи, да чародеям-оборотням стужа не страшна. Скинул Влад мглистый плащ, сам собой плечи укрывший, когда вновь человеческий облик принял, укутал Забаву; по лесу походил недалече, хворосту собрал; как только сложил ветки шалашиком, огонь самочинно вспыхнул и весело заплясал-затрещал, поляну озаряя. Влад устроился с другой стороны костра, подальше от спящей Забавы; думал, глаз не сомкнет после произошедшего, а под утро сон сам навалился и был он странным, чтоб не сказать более. В нем видел Влад себя с мечом в руке, сражающимся против змея крылатого, огненного, чем-то напоминающего Змея Горыныча. И точно знал, что бьется он за Кощея, которого непременно надо выручить. Во сне обида, ему нанесенная, не забылась, но стала совершенно неважной.

– Влад!

Очнулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо…

Не кто-то, впрочем, а сама Забава Путятична.

– Ты кричал во сне.

– Прости, не хотел будить тебя, – проронил он, сел и по сторонам огляделся.

Солнце уже высоко стояло. Под утро снег выпал и устилал теперь поляну ясным серебром. Костер весело трещал и жарил по-прежнему, хотя никто не подкармливал его хворостом.

– Не за что прощать, Влад, освободитель мой! – воскликнула Забава, вдруг на шею кинувшись. Влад аж опешил от слов ее и действий, а девица продолжала: – Победил злодея проклятого, теперь я вся твоя буду! Любый мой, и дядюшка не указ, поскольку по праву и делу ты меня у Кощея добыл из полона!

– Постой, Забава! – попытался вразумить ее Влад. Потянулся он белы руки отстранить, да куда там! Накрепко вцепилась в него княжеская племянница, прилипла, словно банный лист к телу. – Стой же!

В народе говорили, неверно это – девиц обманывать. Дружинники же княжеские врали на свой манер: нехорошо девицам отказывать. Быть может, учитывая, как скоро он из Нави улетел и чего надумал, стоило поддаться, согласиться, не вырываться, а целовать уста сахарные. Возможно, Влад и смирился бы, пошел с Забавой, сел в Киеве-граде боярином, но всю душу сон разбередил.

Плох ли Кощей, хорош ли, пусть и злился Влад на него, а ничего, видно, не поделать – назад лететь надобно. Вот Забаву из лесу выведет и тотчас возвратится в Хрустальный замок. Никуда Кощей от него больше не денется.

– Что такое, лада моя? – Забава все же отстранилась, нахмурилась. – Чай, не люба я тебе? Неужто не хороша?

– Хороша, – честно признал Влад. – Да только не про меня. Не пара ворон голубице. Придет день, станешь ты княгиней.

– Стану обязательно! – воскликнула Забава. – С тобой ли, без… но лучше все же с тобой.

Влад головой покачал и ответил со всей возможной искренностью:

– Нет. Не бывать тому.

Забава отпрянула от него, вскочила, руки в бока уперла, ножкой топнула; на плащ, к ногам ее свалившийся, глянула, словно на змеюку подколодную. Впрочем, было с чего: у богатырей плащи сплошь алы, а у Влада – черный, будто мгла кромешная. Да и прочая одежда – из тканей заморских, дорогих, серебряной и золотой вышивкой украшенная – темнее ночи беззвездной.

Оглядела его Забава, фыркнула:

– И впрямь: Влад-Ворон! Недаром Златоуст дал тебе такое прозвание.

– Давно ли? – поинтересовался Влад.

– А с год где-то. Только так и кличет за глаза.

Задумался Влад, нахмурился. Непрост оказался волхв княжий: видать, почувствовал многое, силу прибывающую в том числе.

– Ты, Забава, на меня не серчай, – молвил он примирительно. – А только шел я за тобой, выполняя наказ княжий, моя свобода – цена твоей. Как только доведу тебя до Киева, уйду. Не принадлежу я себе более.

Весь гнев с лица Забавы ушел.

– Неужто по дороге ты дал слово какой-нибудь чародейке?! – воскликнула она и всплеснула руками. – Признайся, она Кощея победить помогла? Ну так коли нелюба она тебе, слово за помощь выманила, то ничего оно и не значит.

– Это что же выходит, – нахмурился Влад, – я дал, я и обратно взял? Слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

– А монах святой иначе речет, – заспорила Забава. – Ты ведь меня выручить хотел. За ради этого можно и на обман пойти – Господь простит.

– А уж слова византийцев мне безразличны тем более! – зло ответил Влад, вставая. Разубеждать ее в том, что вовсе не чародейке, да и вообще слово не давал, он не стал. Вряд ли проще Забаве было бы от мысли, будто никто ради нее не воевал Кощея (и даже более того: именно к чародею Влад и вернется так быстро, как сумеет).

– Влад! – Забава иволгой вскрикнула, за плечи обняла и в грудь лицом уткнулась. – Не оставляй! Не бросай меня!

– Конечно, не оставлю, буду тебе опорой и защитой, пока не дойдем до Киева, – пообещал он.

– Станем жить с тобой душа в душу.

– Забава…

– Молчи! – приказала она и запечатала ему уста двумя пальцами.

Не выносил Влад слез девичьих, порой все сделать готов был, только б они быстрее высохли. Да либо действительно переменился, на бывшую Кощееву невесту Настасью насмотревшись, либо, в Нави побывав, немного лучше узнал самого себя и мир вокруг. Либо попросту взрослее стал. Понял он, что Забава на самом деле не искренна, а тешит гордость свою и жаждет взять верх над ним за отказ в ночь совершеннолетия, хочет все сделать по-своему. И ради этого не остановится она ни перед слезами, ни перед уговорами, а коли не возымеют они должного, то и чего похуже выдумает. Только и Влад ведь далеко уже не отрок несмышленый, воспитанник князя, из земель чужих привезенный. Отстранил он девицу от себя и бросил лишь одно слово:

– Идем.

Глава 2

Шли они долго или коротко – то неведомо. На ночлег остановились на полянке. Мороз совсем землю сковал, хвороста не нашлось подходящего, однако огню зачарованному все равно, чем его потчуют. Влад подозревал, тот и на снегу одном горел бы. Плащ свой снова отдал Забаве, а сам устроился на стволе упавшего в непогоду дерева.

– Каков же ты стал… – ласково протянула девица.

– Каков же?

– Взрослый да пригожий, хозяйственный.

– К слову, о хозяйственности, – Влад поднялся. – Пойду добуду нам что-нибудь в пропитание.

– Так вечер же! – всполошилась Забава. – Да и осень на излете, зима семимильными шагами торопится. Где ты сейчас дичь отыщешь?

– Не ложиться же спать голодными. Но ты отдыхай, я скоро вернусь. Ни о чем не тревожься и без меня никуда не ходи.

Сказано – сделано. Влад отошел в лес на несколько шагов, обернулся вороном, поднялся над деревьями и трижды облетел поляну, вырисовывая колдовской круг. На всякий случай. Знал он, что не побеспокоить Забаву ни зверям, ни людям лихим, если вдруг такие поблизости найдутся, а все равно – так спокойнее. А как опустился обратно на землю и человеческий облик принял, выбежала из-под еловой лапы лиса, положила зайца к его ногам и была такова.

– Благодарю, дедушка, за гостинец! – Влад поклонился на все четыре стороны. Глядь, возник перед ним пенек. Над ним завертелся вихрик снежный, а вскоре появился и сам лесной хозяин.

– Здравствуй, старичок-лесовичок, – поприветствовал его Влад.

– И тебе не хворать, птенчик, – фыркнул Леший. – Чай отыскал, кого хотел?

– Забаву-то… – начал Влад, но Леший уж больно весело закряхтел-захихикал да заухал по-совиному.

– То, что она тебе никто, а сам на край света убежать стремишься, всякому, имеющему глаза, за версту видно. Особливо тому, кто смотреть умеет, – сказал он наставительно. – Я про Кощея спрашивал. Отыскал? Поговорили?..

Влад кивнул.

– Да только, видать, не о том, – заметил Леший. – Ну-ну, не кручинься, добрый молодец, образуется все.

– Да куда уж там, дедушка, – вздохнул Влад.

– Ну-ну-ну, – протянул тот. – Чтоб Кощей тебя приманил, а затем сам же и выгнал? – Леший покачал головой. – Чудны дела.

– Как выгнал?! – не поверил Влад. – Я сам улетел!

– После слов егойных злых и острых. Я, конечно, не присутствовал, но уверен, что насмеялся.

«Еще как», – подумал Влад, но отвечать не стал.

– Неужто думаешь, чародей бессмертный, в душах людских и в чудесах многое ведающий, заклятья всякие составляющий, слова истины знающий да живую воду хранящий, не сумел бы тебе даже самые неприятные вещи молвить так, дабы ты еще сильнее к нему привязался?..

Влад аж рот раскрыл. В уме и в хитрости Кощея сомневаться не приходилось. Мог он сказать по-разному, но добился того, чтобы Влад разозлился и улетел. Сам. Добровольно. И мысли не допускал вернуться… хотя бы некоторое время.

«Чтобы под ногами не путался? – предположил он. – Но ждал же в Нави. Или внезапно произошло чего-то такое, с чем Кощей в одиночку хотел справиться? Нашелся кто-то кроме меня, планы его порушивший? Причем этот кто-то посильнее дурака-оборотня или князя Владимира».

А Влад ведь подозревал нечто такое, когда стоял пред троном, напоминая лицом и ушами закатное небо. Чувствовал – оттого и сердце не на месте было. Однако не осознавал, пока Леший не сказал прямо.

– Гнал от себя, только как бы исподволь: гордость бередил, желал, чтобы сам убрался восвояси, – и ведь поначалу Владу очень улетать не хотелось. Окно самочинно за спиной возникло. Как специально.

Леший не кивнул, не гикнул, не согласился, только глазами сверкнул, как показалось, одобрительно.

«Но если бы Кощей действительно намеревался навсегда от меня избавиться, то прямо дал бы от ворот поворот, – подумал Влад. – Не стал бы я второй раз к нему лезть – не таков человек!»

– Зачем?! – запутавшись в мыслях, он решил спросить Лешего.

– Мы здесь, кто в лесу живет, народец темный да дремучий. Откель знать помыслы самого царя Навского? – похихикал Леший, но тотчас же посерьезнел и нахмурился. – Сдается мне, скорехонько ты узнаешь ответ, и вряд ли он придется тебе по сердцу.

«Значит, нужно лететь обратно, и поскорее, – решил Влад. – Завтра как дойдем до места, так и отправлюсь».

– Держи ухо востро, – напутствовал Леший, – в город не ходи, оставь девицу на дороге.

«Разве я смогу ее бросить? – подумал Влад. – Коли уж провожать, то до терема».

Однако Лешему он лишь поклонился, а тот подпрыгнул и исчез в снежном вихрике вместе с пнем.

На поляну возвратился Влад уже в сумерках. Увидела его Забава, на шею бросилась.

– Ты чего? – удивился он.

– Как ушел ты, – Забава сказывала, – принялся над поляной ворон кружить. Я такого огромного и страшного в жизни не видела. Знать, беду звала птица проклятая.

– Оберегал, скорее.

– Да ну!.. – не поверила она.

– Сейчас трапезничать будем, – обиженно пробормотал Влад.

Тут только Забава зайца разглядела, руками всплеснула, затараторила: и про защитника, и про добытчика, и про то, что не нужно ей ни богатыря, ни боярина, ни жениха заморского, коли Влад на свете есть. Тот, выслушивая, не спорил и не радовался, грызла его зеленая тоска. Вроде и повторяла девица слова лестные, а светлее от них не становилось.

* * *

– Вот и все, – проронил Влад, когда вышли они на широкую дорогу, а впереди показались стены стольного града Киева. – Прощай, Забава.

– Что же, даже до ворот меня не проводишь? – вздохнула она и взглянула так, что у Влада защемило в груди. Хоть и помнил он совет Лешего, да и сам многое раздумывал, но не решился отказать.

– Хорошо, – сказал он, – будь по-твоему, доведу.

Больше до самых ворот они ни словом не перемолвились, каждый шаг тяжелым казался. Забава о чем-то размышляла, брови хмуря, а Влад словно спал на ходу. Кощей правду сказывал про многочисленных Иванов, к нему в царство забредавших и так в нем жить и остававшихся: места, в которых вырос Влад и где знал каждый кустик, всякое деревце и тропку, теперь чужими и неприветливыми выглядели. Вроде и люди обычные по пути попадались, а косились на него то ли с подозрением, то ли со скрытой враждой.

Вот уж домишки и постоялые дворы, облепившие город с наружной стороны, прошли, к самой стене подступили. Забава шаг ускорила и на окрик не откликнулась.

«Странно», – подумал Влад, только воспитание в нем взыграло: решил, что будет невежливым остановиться, развернуться и уйти без прощального слова.

Ворота охраняли стражники и веяло от них опасностью – Влад и сам не мог бы объяснить, как ее ощутил, видать, суть его птичья проснулась. Дурное предчувствие валунами пудовыми на ногах осело и не давало вздохнуть полной грудью.

– Хватит! – молвил он громко и остановился, хотел снова попрощаться, теперь уже окончательно: заходить в город он не собирался в любом случае. Внутри разъяренным шмелем чувство тревоги жужжало, и отмахиваться от него с каждым мгновением становилось все сложнее. – Дальше я не пойду.

«Услышит али нет – все равно», – решил он, ругая себя на чем свет стоит, что вообще сюда поплелся.

Забава обернулась не него, пуще прежнего нахмурилась.

– И до терема меня не проводишь? – спросила и вздохнула горестно. – Не попросишь ничего у дяди? Неужели и награды тебе никакой не надобно?

– Не провожу, – ответил Влад резче, чем собирался. Не хотел, а раздражение так и зазвенело в голосе. – Не нужно мне ничего от князя киевского, я обещал ему тебя выручить, и вот ты здесь. Все. Дальше по дороге с тобой точно ничего не случится.

«Да и не случилось бы, – напомнил себе Влад. – Кощей не захотел подвергать меня опасности, сразу же Забаву отпустил и в лес заповедный наказал доставить. Потому как знал: Леший ее точно убережет и к самому Киеву выведет, причем даже попутай девица тропинки и в самую чащу направься. Зря я вообще к ней сунулся, лишь мороку обрел да не слишком радостное прощание».

Богатыри да дружинники похвалялись своими победами, девиц портили и стати их обсуждали. Влад же всегда считал подобное низостью и не испытывал радости от того, что обратил на себя чье-то внимание.

– Разве не пригожа я? – сызнова спросила Забава.

– Пригожа, – отвечал Влад. – В том не может быть ни малейшего сомнения.

– Чай, худосочного рода, не сарафан на мне красный и не дадут за мной приданое хорошее?

– О роде твоем дурного мне сказать нечего, – молвил он устало, – а приданое не надобно.

Забава губы поджала. Обидел! Впрочем, никак иначе ответить Влад не мог все равно.

– Не гневайся, красная девица, – сказал он примирительно, – всем ты хороша, но не лежит у меня к тебе сердце. Прости, если сможешь. Разве лучше было бы, если б я солгал?

Стражники к тому времени заприметили Влада и Забаву. Один другому дал локтем по боку, но подходить не стали. Тот, который постарше, больно внимательно к разговору прислушивался.

– Лучше! – воскликнула Забава уверенно. – Стерпится-слюбится – али не слышал? Каждый год родичи меж собой сговариваются и чад своих друг другу в мужья-жены отдают. Чем ты выше них?

– Может, тем, что принадлежу лишь себе и ни тебе, ни князю, ни неким родичам подчиняться не намерен? – сказал Влад и нехорошо прищурился. – Пустой это разговор. Мне идти пора. Не поминай лихом, а впрочем… как тебе угодно, мне то безразлично будет.

Очень он разозлился. То ли природа птичья, вольная, в душе взыграла, то ли припомнился полон, в котором всю жизнь прожил, а только подумалось: «Лучше убитым быть, нежели в клетке золотой пусто век прожить».

Чего он точно не ожидал, так того, что Забава побежит к стражникам и заголосит во все горло:

– Спасите-помогите, держите лиходея-насильника!

Владу бы сейчас же вороном обернуться, да он промедлил в удивлении: стоял дурак дураком, разве лишь рот не разинувши. Все чудилось, не с ним это происходит – не могла девица, с которой в детстве вместе играли и свободно беседовали, почитай, всю жизнь друг друга знали, возвести на него такую напраслину и воинов натравить. В себя пришел, когда стражник совсем рядом оказался, замахнулся, за плечо ухватить попытался. Влад поднырнул ему под руку и со всей силы по колену ударил, вывернулся из захвата второго, но тут и третий подскочил. Кто-то, пока Влад и от них отбивался, ударил по голове сзади, на том все и закончилось.

Очнулся Влад на лавке – голова болит, перед глазами двоится. Перво-наперво к кувшину потянулся воды испить, лишь после осознал, что не в темнице, а в горнице находится. Значит, никто на самом деле за лиходея его не считал. Наверное, Забава сразу рассказала, как было.

«А может, и приврала», – подумал Влад, когда дверь отворилась и князь вошел.

– Здравствуй, – произнес тот хмуро.

– И тебе, княже, здравствовать, – ответил Влад. – Как видишь, исполнил я свое обещание: Забава свободна и Кощею больше не надобна.

Подходить к нему князь не стал – то ли опасался чего, то ли брезговал. Смотрел неприветливо и с явным сожалением.

– Еще бы не исполнил, – пробурчал он. – Колдунье проклятое всегда за силу свою держится. Кто, скажи мне, щенок, тебе позволил девку портить?!

Влад с лавки вскочил, глазами зыркнул так, что Владимир аж к самой двери шарахнулся.

– Не было этого! В том поклянусь чем хочешь!

– Обманешь.

– Кровью и силой своей!

– Обманешь! – упрямо проговорил князь и внезапно тихо и доверительно молвил: – Думаешь, стражники разговора не слышали и мне не доложили? – и головой покачал. – Глупый ты, Влад, если полагаешь, будто у меня не все схвачено, а мужики, ворота охранявшие, так просто на мольбы девки поведутся и правду скроют.

– А раз так, князь, то и говорить нам больше не о чем, – заметил Влад, обратно на лавку усаживаясь и пытаясь не морщиться очень уж сильно. Перед глазами все ходуном ходило, на границе зрения роились черные мухи, а вода, только-только проглоченная, в горле стояла, того и гляди выплеснется. – Выполнил я свое обещание и хочу покинуть Киев.

– Шел бы ты ко мне под руку, а? – тяжело вздохнул Владимир и рядом на лавку сел. – Ты ж парень не дурак, прекрасно понимаешь, что не рядовым дружинником станешь. Будут тебе и почет, и уважение, жизнь в довольстве и радости с младой женой и кучей ребятишек. Чем плохо-то? Многие подобной участи желали бы и точно отказываться не спешили.

– Зачем тебе?

– Ты да я укрепим власть княжескую, – ответил Владимир. – Златоуст ведь недаром считает, что силища в тебе огромная. Не последним человеком в Киеве сделаешься, моим родичем и опорой. Никак в ум не возьму, чего тебе еще надобно-то?

– Свободы, князь, – ответил ему Влад. – Ужели так сложно уразуметь?

– И куда ты с ней пойдешь, со свободой этой? Так и так с людьми жить придется. Не лучше ли век коротать там, где у тебя и почет будет, и жена любящая, и дом – полная чаша? Походов и подвигов восхотел, хоть и статью богатырской не вышел? Не вопрос! Отправлю хоть за море, хоть в Константинополь. Или вон в землях древлянских неспокойно, совсем одичали там со своими чурбанами да идолами.

Влад лишь головой покачал и молвил:

– Если я и раньше идти к тебе под руку не желал, то сейчас, после учиненной над собой несправедливости, тем более не соглашусь, а припугнуть меня, как ни крути, нечем: один на всем белом свете. Разве лишь смертью угрожать начнешь, но подобное мы с тобой, княже, проходили уже, помню, почему я за Забавой отправился. Больше так не сглуплю.

– Ну-ну, – усмехнулся Владимир с сожалением. – Зря думаешь, будто настолько один. Друзей за тобой не замечал – это верно. Чужак ты, так связями и не оброс, все больше себя отстаивал и волчонком глядел. Но вот пообещай я, к примеру, няньку твою в лес к волкам свезти, пошел бы как миленький.

Не упоминай та про избушку, которая в лесу находится, возможно, Влад и испугался бы, но не теперь.

– Жаль, нянька твоя еще в тот пожар в тереме сгорела, – продолжил князь.

– Ой ли? – если и хотел Владимир огорошить его и горевать заставить, то ничего у него не вышло: знал Влад, что жива-здорова старая нянюшка. Откуда – вопрос иной, о нем не след сейчас было раздумывать.

– Смерти ее не видел, врать не стану, но из терема каргу никто не вытаскивал, сама она потом не объявлялась. Сгорела как есть.

Влад повел плечом и промолчал.

– С чего ж ты упрямый такой вырос, а? – посетовал Владимир. – Вроде и воспитывали в послушании.

– Кровь – не водица. Отпусти меня, княже.

Владимир головой покачал:

– Уж не знаю, чем ты зацепил девку вздорную, мне ваш союз ни к чему. Да только и ссориться с Забавой я не стану.

– Не давай своего благословения, княже, – просяще проронил Влад. – Коли хочешь, я службу тебе сослужу.

Владимир с лавки поднялся, ногой топнул, кулаки в бока уперевши.

– Да как ты смеешь, щенок, нос воротить от княжьей племянницы?! – рассердился он. – Чай, выше родом себя мнишь?!

– Неважно здесь, какого я рода-племени, – возразил ему Влад, – а только не возьму я Забаву за себя.

– Хорошо подумал? – спросил Владимир и сощурился.

– Это мое последнее слово.

– А и ладно, – ответил Владимир. – Мне то лишь на руку. Забава хоть и упрямица, каких на свете нет больше, а не дура. Гордость, опять же, раньше нее на свет родилась, а потому коли откажешься при всем честном народе, то и она блажить перестанет. Я же тебя казню – точно не пожалею. Мне твоя сила под чьей-нибудь чужой рукой не надобна.

– Да что ты привязался к силе моей?! – вспылил Влад. – Хочешь, слово дам не идти против тебя никогда?!

– Обманешь, – уверенно заявил Владимир.

– Нет! Кликни Златоуста, он такой договор составит, что я его ни в жизнь не обойду!

– Обманешь, – повторил Владимир. – А Златоуст лишь о богах и себе печется, а не о своем князе и укреплении власти его.

– Да на кой тебе? – всплеснул руками Влад. – Хоть бы по стопам Олега Вещего шел: земли вокруг собирал да объединял. Но нет! Только и разговоров, что о своей единоличной власти. Нельзя так на Руси! Против закона и богов!

– Захочу, и закон иной станет, и бог будет один-единственный, – прошипел князь.

Влад лишь рот открыл и тотчас закрыл: все равно бесполезно говорить, а пытаться убеждать того, кто слушать не хочет, – себя ронять.

– Воля твоя, княже, – сказал он, плечами пожимая. – Прощай.

– Рано, – усмехнулся тот и направился к двери.

Влад на это промолчал. Слова Владимира его мало заботили. Во многом потому, что головная боль наконец-то приутихла, да и горницу он успел осмотреть и увидеть три оконца, вдоль стены расположенных. Стоило лишь за Владимиром закрыться двери, сорвался он с места, ставни отворил и… все же застонал, хотя и не собирался позволять себе слабость и досаду выказывать. Оказались на окнах прутья толстые и железные, ворон сквозь них точно не протиснулся бы, воробей лишь, да вряд ли Владу удалось бы в него превратиться.

– Ничего, – прошептал он. Звук собственного голоса неожиданно успокоил. – Выберусь.

Ему бы под открытым небом очутиться – никто не остановит, а если и наложат на тетивы стрелы каленые и вослед выстрелят, то пусть попадут сначала. Ну а коли собьют – видать, на роду погибнуть написано.

Глава 3

Следующей к нему Забава явилась. Таясь серой мышкой, в горницу прошмыгнула, тяжелую дверь затворила, руки к груди прижала – явно каяться собралась. Влада же в этот момент больше заботила мысль о том, стоят ли в коридоре стражники, и если он, скажем, сейчас мимо Забавы в дверь вломится, сумеет ли ускользнуть, не получив кулаком по макушке?

С головой пусть и было получше, но не особенно. К вечеру и вовсе слабость одолела – даже вставать лишний раз не хотелось, не говоря о том, чтобы куда-то бежать и с кем-нибудь драться. Еще один удар по темечку мог Влада запросто в постель уложить на многие дни.

– И чего же ты, княжья племянница, явилась? – спросил он равнодушно. – Мало натворила, еще возжелалось? Ну давай: кричи, зови мамок-нянек да дружинников. Только им ведь пояснить придется, что ты в покоях лиходея-насильника делаешь. Хотя… – он задумчиво глянул на окно и потер переносицу, – если меня вдобавок ко всему колдуном черным ославить и сказать, будто сама не подозревала, куда шла, то, может, тебе и поверят.

– Влад, зачем ты так? – укорила Забава и всхлипнула. – Я ж люблю тебя, и уже давно, едва ли не с самого детства.

– Хоть за курицу, да на свою улицу; хоть за помело, да в свое село; хоть за петушка, да за своего дружка. Так, Забава Путятична?

Она промолчала, губы поджав.

– Когда любят, силком не держат, – сказал ей Влад. – Не способна любовь с цепями рабскими уживаться.

– А люди святые рекут, что все мы рабы божии, – заметила Забава. – А бог – есть любовь. И получается, тот, кто любит, в рабстве находится у любимого. Я, признаться, не понимала этого раньше, а теперь, как тебя разглядела, осознала. Лишил ты меня покоя. Вот видишь – пошла против своей гордости. Скажешь – в ноги тебе брошусь, следы целовать стану!

– Эка загнули все византийцы, – хмыкнул Влад и головой покачал. – Боги никогда меня рабом не считали, более того, оскорбились бы, коли я таковым себя звать бы принялся.

– Гордыня то, Влад! – сказала Забава наставительно. – А она сиречь грех смертный.

– Это тоже твои «святые» люди говорят?

Она кивнула.

– Несладко скоро придется, – прошептал Влад. – Но ничего. Так ли, иначе ли, правда все равно свое возьмет. Кривдой душ не извратить, только разум заморочить можно, но разум не столь и важен на самом-то деле.

– Влад… – она шагнула в его сторону, но натолкнувшись на предупреждающий взгляд, остановилась. – Прошу тебя, прости мне сделанное и сказанное. Из любви же одной быть с тобой хотела, вот и наплела с три короба. Не со зла я!

– Нет мне дела ни до помыслов твоих, ни до желаний, – ответил он. – У каждого человека есть свои пределы дозволенного. Человек совестливый никогда не переступит через них, как бы ни жаждал, какими бы мыслями ни руководствовался. Навязчивость твоя мне противна, неправда – тем паче, а уж действия ни понимания, ни снисхождения не вызывают, а одно сплошное презрение. Никогда я не возлягу с той, кто будит в душе только лишь отвращение.

Ахнула Забава раненой пичугой, рот ладонями тотчас зажав. Глаза ее слезами наполнились, но ни капли по щекам, вмиг побелевшим, не скатилось.

– Верно, видать, святые люди о таких, как ты, говорят, – проронила она. – Только зло несете! Богопротивны вы!

Говорила она теперь не о Владе, а о «них», конкретного человека не видя, а толпу обезличенную на его месте представляя. Кого-то чужого да неприятного ругать всяко проще, чем давно знакомого.

– Любая другая с подобных слов топиться побежала бы! Наверняка этого ты и хочешь.

– Вряд ли, Забава, – ответил ей Влад. – Девица, на все готовая, лишь бы удержать подле себя того, кому противна, никогда с жизнью кончать не станет. Скорее, возненавидит и себя, и его, и окружающих, но мне до того дела нет. С меня достаточно. Ни знать тебя больше не хочу, ни видеть, ни разговаривать.

– А ты!.. – начала она, но Влад перебил:

– Я сделал все, лишь бы расстаться с тобой по-человечески, добрую память о себе сохранив. Ничего я тебе не обещал, даже отроком будучи, а уж нынче и подавно.

Она заплакала, но Владу уже и это безразличным стало. Он лишь какую-то странную грусть испытывал: была Забава хорошенькой в детстве (да и сейчас немногие сравнялись бы с ней красой), неглупой, образованной. И вот ведь как жизнь обернулась, хотя ни словом, ни делом, ни намеком, ни в мыслях – тут Влад душой точно не кривил – в симпатии не признавался. Никогда не возникало у него желания связать свою судьбу с этой девицей.

– Неужто твоя ворожея настолько лучше? – спросила она, носом шмыгнув.

– К слову, о гордыне, – заметил Влад, – а ведь ты именно и взвилась, решив, будто у меня кто-то появился. Ревность взыграла, не более.

– Ты же сам говорил, что сердце свое отдал!

– Разве? – Влад задумался. С чего бы ему такое ляпнуть? – Ни ворожее, ни королевишне сердце мое не принадлежит.

– А кому? – у Забавы аж слезы высохли, настолько интересно стало.

– Путь свой ищу. Знаю, предначертано мне что-то очень важное сделать. Однако с тобой оно никак не связано.

Возможно, и жестоко то было, недостойно. А как быть, если ни добрые слова, ни уговоры, ни заверения не действуют? Хотела Забава еще сказать, да кончилось у Влада всяческое терпение. Вскочил он с лавки, ухватил ее за плечо, поволок к двери, ногой ту отворил и выпихнул девицу восвояси – аккурат в руки опешившему стражнику. Мельком подумал, что хоть какая-то польза ему от Забавы: в точности узнал об охраннике.

– Отведите племянницу княжескую в ее опочивальню: время больно позднее. И не пускайте ко мне более! – гаркнул так, что у стражника и его товарища рты раскрылись от изумления. Если висели у тех на языке слова о невозможности пленнику подобные наказы отдавать, то там они и остались. Влад же за ручку ухватил да дверь затворил с хлопком, от которого, казалось, весь терем подпрыгнул.

* * *

…Волхв Златоуст явился к нему, когда за окнами совсем стемнело, а домочадцы почивать улеглись. Скользнул в горницу без опаски, рядом на лавку присел, даже не поздоровавшись, и сразу спросил:

– А скажи мне, вещий, скоро ли князь наш веру отцов и прадедов предаст, как и богов исконных?

– Скоро, волхв, – ответил ему Влад. – Князь думает, вера чужая силу и власть ему даст. Ошибается, только хуже сделает.

Златоуст губу пожевал да волосами тряхнул.

– Готовься, – предупредил Влад, – очень скоро и на тебя, и на таких, как ты, начнутся самые настоящие гонения. Многие слова значение свое поменяют. Уродами худших из людей величать примутся; кощунами – тех, кто кривду бает. Калик перехожих – ущербными калеками. Зла я вам, волхвам, ни одному не желаю, потому уходите поскорее из стольного града, не дожидайтесь, пока князь киевлян в реку загонит да насильно крестит. – Говорил он сейчас искренне. Хоть и помышлял против него Златоуст, а в сравнении и с Забавой, и с князем являлся своим, русским, единоверцем и побратимом по духу.

– Ясно, вещий. Спасибо…

Помолчали. Златоуст уходить не собирался, все больше о своем раздумывал.

– Чего я в голову не возьму, – признался Влад, – отчего Владимир все никак не успокоится и за властью своей гоняется?

– Видать, плохо волхва слушал, – проворчал Златоуст и тотчас поправился: – А может, и запретил уже князь упоминать о своем происхождении, когда тебя учить принялись… не помню. Сам Владимир сидел прежде в Новгороде, вот оттуда все его напасти и гнилое нутро. Новгород-то – город непростой, там с князьями разговор короткий, чуть что не так – новгородцы их вмиг за ворота вышвыривают, – усмехнулся он. – Хотя… все еще ранее началось, Влад. Поскольку Владимир – сын-то княжеский, но от ключницы. Его до сих пор многие безродным кличут, хотя по большей части не в лоб и даже не в спину, а тихо за глаза. Братья его старшие, законные, все сгинули, последнего убили именно из-за Владимира: он Киев захватил и осел в нем. Потому за положение свое трясется, словно лист осиновый, заговоров боится и все думает, как бы власть укрепить.

– А ты ему и рад помочь, – укорил Влад.

– Не было б меня, византийцы еще раньше в стольный град лапы бы запустили. Все ведь не с Владимира началось, еще Ольга крестилась, чтобы поддержкой вражьих колдунов заручиться и месть учудить над древлянскими волхвами, мужа ее, князя Игоря, убившими. Не послушала она наказа Олегова, а тот ведь многих предупреждал еще в те времена, когда щит свой к воротам Царьграда приколачивал: не верить клеветникам византийским, держаться за веру свою. Лишь князь да его лизоблюды горлодерствуют, будто молится Русь различным богам и только глянь – племена друг на друга войной пойдут. Как боги наши в Прави сидят, а Кощей над Навью царствует, так и мы здесь если и привечаем кого пуще остальных, так не ставя иных богов в пику этому, потому как вместе они и друг с дружкой не ратятся. Хотя чего это я? – спросил самого себя Златоуст. – Тебе о том много лучше моего ведомо.

– Ведомо, волхв, – вздохнул Влад. – Ждут нас времена темные, сваржьей ночью зовущиеся.

– Боги хоть не отвернутся, и то хлеб, – ответил Златоуст. – А Кощей о чем говорит? Хоть войной не пойдет больше?

– А он собирался? – спросил Влад, подпустив в голос удивления.

– А то. Пытался сесть князем в Киеве. Или ты совсем меня за дурака держишь? Как там? Меня еще не прокляли?

– Больше не собирается, – сказал Влад, отвернувшись и пропустив прочие вопросы мимо ушей. Да и не хотел Златоуст знать ответ, прекрасно догадываясь о том, что в Нави его и уважают, и зла не держат.

Могуч и силен волхв княжий, многое ведал и предчувствовал, еще больше мог. Захотел бы, добил. Только не веяло от него сейчас никакой враждебностью. Пожалуй, Влад был даже благодарен ему: и за то, что пришел, и за случившееся во время праздника совершеннолетия. Ведь именно Златоуст направил его к Кощею и подтолкнул к пониманию собственной сути.

– Это хорошо, – одобрил Златоуст. – У царя Навского свое владение имеется, пределы, которые беречь требуется, и враги, о каких забывать не следует. Не должен он отвлекаться на Явь во времена невзгоды великой. Ну а мы здесь знания сохраним и совсем уж погани развернуться не позволим.

– Кощей говорил, дух русский сильнее окажется, сам извратит-перевернет дрянь иноземную. Будут потомки и далее Сварога и Рода чествовать, пусть и ходить в чужеродного бога храмы.

– Быть посему, – откликнулся Златоуст. – Ты сам-то как, Влад-Ворон?

– Жить буду, хотя князь надеется, что недолго, – ответил Влад, усмехнувшись невесело. – Да и Забава теперь на то уповает.

– Да уж, девку дурную ты знатно против себя настроил, сильнее только Моревна невзлюбила Кощея. О том, как ты выгнал ее, нынче терем гудит, словно улей пчелиный.

– Не мог я иначе.

– А по-другому действительно никак: сердцу не прикажешь и насильно мил не будешь.

Задумались. Помолчали. Каждый о своем размышлял, а потом Златоуст в окно взглянул, с лавки поднялся и сказал:

– Идем, Влад-Ворон, самое время. Влад удивился, однако подробностей выспрашивать не стал, направился вслед за волхвом: сначала до двери, затем за нее. На полу вповалку лежали стражники и храпели так, что странно было, почему сюда не сбежалось полтерема.

Челядинец один нашелся – выскочил из-за угла, когда Влад и Златоуст аккурат к нему подошли, – рот разинул, заорать собрался. Волхв оказался проворнее: кошель распустил, щепотку трав сушеных достал и мужику в лицо бросил. Тотчас покачнулся тот и осел у стены. И пары ударов сердца не прошло – раздался храп богатырский.

– До утренней зорьки проспит, – сказал Златоуст, – а опосля ничего помнить не будет, даже зачем сюда шел.

Влад кивнул.

– Я из Киева вывести тебя не сумею, из терема только, – предупредил волхв.

– Мне большего и не нужно.

– Ну да, ну да, – пофыркал тот.

Больше им никто не встретился. Златоуст дверь отворил в ночь глухую, пожелал удачи, а Влад на прощание отдал ему черное перышко и наказал:

– Коли случится беда, брось его в огонь или в воду, да хоть просто перед собой, не жалея. Я тотчас прибуду: помогу, чем сумею.

– Неужели действительно угадал суть твою вторую, Влад-Ворон? – спросил лукаво Златоуст.

– Догадался, волхв, – ответил ему Влад.

– Так разве летают дневные птицы по ночам?

– Не поминай лихом, – сказал Влад и вышел.

Тотчас, как под небом звездным очутился, прыгнул в него птицею. Ветер с хлопком в крылья черные ударил, ввысь кинул, и хоть и ждал Влад какой-нибудь подлости в последний момент – так и не дождался.

Думал он сразу в Навь лететь, но, видно, не рассчитал сил. Странное что-то с небом творилось, а с землей – не меньше. Никогда он, будучи птицей, стороны света не забывал, а сейчас мутилось все в голове: куда именно летит, сказать не смог бы. Верх и низ местами не путал – уже хлеб.

Для начала решил он подальше от людей улететь, затем неожиданно над большой водой очутился, испугался, поднялся чуть ли не к самой Прави и обратно к земле спустился, и так удачно, что сразу оказался в знакомых краях: над полем заснеженным. Недалече от него лес заповедный стоял и призывно шевелил ветвями. В него Влад и устремился, на всякий случай только перед собой глядя и ни о чем, кроме как передохнуть на ветке какого-нибудь дубка, не думая.

Добрался благополучно; выдохнул, лишь намертво вцепившись в кору когтями. Все казалось, хмарь какая-то по лесу идет. Хорошо хоть, зла от нее не ощущалось – одна морока. Заприметил Влад с высокой ветки змейку ручейка говорливого, а в камнях – родник, крылья раскинул и спрыгнул, на землю уже человеком опустился. Голова кругом пошла, ноги в коленях подломились.

– Сильно же меня по голове ударили, – проговорил Влад, к воде наклоняясь.

Студеная, чуть ли не зубы сводящая, дарила она успокоение. Холода же предзимнего на поляне совсем не ощущалось, кое-где под снегом проглядывала зеленая трава. Пил он долго. Потом, как сел и осмотрелся вокруг, показалось, стволы на шаг сдвинулись.