Read the book: «Тоска цвета заката»

Небесная деревня

Высоко-высоко, выше самых высоких облаков, там, где небо ещё не кончается, но уже становится другим — тягучим, светлым, будто расплавленный жемчуг, — стояла Небесная деревня. Не деревня даже, а целый город ткачих: бесконечные ряды домов из лунного камня, а между ними — мосты из застывшего тумана и сады, где вместо фруктов зрели созвездия.

Там жила Чжинюй — Ткачиха Облачных Полей. Её руками были сотканы все закаты мира. Когда на земле солнце опускалось за горы, Чжинюй брала серебряный челнок, и руки её начинали двигаться — быстро, неутомимо, — и на небо ложились полосы цвета спелой хурмы, потом цвета гранатовых зёрен, потом тёмно-синие, как глубокая вода. Люди внизу видели это и говорили: «Какой красивый вечер!» — и не знали, что красный шёлк на небе соткан чьими-то живыми руками.

Чжинюй была внучкой Небесной Владычицы — самой Внуты, хозяйки небесного дома. Бабка её любила, но любила по-своему: строго, как любят драгоценную вазу — чтобы стояла на полке и никуда не исчезала.

— Ты не человек, ты ткачиха небес, — говорила ей Внута. — Твои руки не для того, чтобы держать чужие ладони. Твои руки — для челнока.

И Чжинюй кивала. Она не спорила. В Небесной деревне вообще не спорили — от этого в небесах слишком громко получалось, а гром полагалось отправлять вниз только по особому приказу.

Но по ночам, когда все ткачихи спали, Чжинюй подходила к окну и смотрела вниз. Внизу был тёмный-тёмный мир, усеянный огоньками. «Что это за огоньки?» — спрашивала она у старой ткачихи Юньпо, которая в детстве один раз, всего на один час, спускалась на землю за нитками для радуги.

— Это очаги, — отвечала Юньпо. — У людей в каждом доме очаг. Вокруг очага собираются все, кого они любят, и едят рис, и смеются, и делятся снами.

— Делятся снами? — переспрашивала Чжинюй.

— Да. Слова у людей маленькие и глупые, так они научились отдавать друг другу сны, как отдавали бы пирог. Съешь половину моего сна — и тебе приснится моё детство.

Чжинюй никогда ничего не делила. В небесах не делили снов. В небесах даже чай пили молча.

«Наверное, внизу очень страшно жить, если там нужны сны друг друга», — думала она и почему-то каждый раз, думая это, прижимала ладонь к груди, где чувствовалось что-то тяжёлое и незнакомое. Словно в сердце застрял маленький кусочек льда.

Пастух и его буйвол

А внизу, в долине между двух зелёных гор, жил мальчик по имени Нюлан — Пастух.

Жил он один, если не считать буйвола по имени Лаохуан, что значит «Старый Жёлтый». Родители его умерли рано, старший брат с женой выгнали его из дома, оставив ему ровно то, что полагается оставить сироте: плетёную хижину, клочок земли у самой реки и буйвола, который был уже стар, слишком стар, чтобы пахать.

И вот что странно: Нюлан не был несчастным.

Он вставал до рассвета, гнал буйвола на пастбище, пел — неловко, вполголоса, — потому что в хижине петь было не с кем, а в поле петь стыдно, но в поле было только небо да буйвол, и Нюлан решил, что небо не осудит, а буйволу всё равно. К вечеру возвращался, разжигал очаг, варил рис и, пока рис варился, рассказывал буйволу обо всём, что видел за день: вот сорока украла у него лепёшку, вот в реке всплыла рыба размером с его ладонь, вот облако стало похожим на дракона, а потом разошлось и стало похожим просто на облако.

Буйвол слушал. И однажды — Нюлан был уверен, что ему не почудилось, — буйвол кивнул.

На следующий день он кивнул снова.

На третий день Нюлан сидел у него на спине и спрашивал:

— Ты же правда слушаешь, да? Ты не просто жуёшь?

И буйвол — медленно, с достоинством, как старик, который сто лет ждал, чтобы его наконец спросили, — кивнул третий раз.

— Тогда я скажу тебе секрет, — прошептал Нюлан, хотя вокруг не было никого, кроме кузнечиков. — Мне одиноко. Но не так, как думают люди. Не «мне не с кем разговаривать». А вот так: у меня есть место в груди, как окошко. И оно открыто. И из него всё время тянет ветром, потому что никто не пришёл.

Старый Жёлтый долго молчал. Потом сказал — да, сказал, человеческой речью, и голос его был как скрип старых саней:

— Ветер из открытого окна — это не беда, пастушок. Это приглашение. Ты просто пока не знаешь, кто на него откликнется.

Нюлан так и не понял тогда, кем говорил буйвол. Небесным духом, заколдованным за старый грех? Хранителем долины? Ему было всё равно. Главное — у него теперь был друг. Друг, который знал, что такое открытая форточка в груди.

Ошибка небесной книги

В Небесной дворце существовала Книга Чередований — огромный свиток, где записывалось, что кому полагается: кому ткать закаты, кому посылать дождь, кому носить облака. Свиток этот писала не Владычица — свиток писал сам себя, тонкими невидимыми буквами, и никто никогда не решался его трогать.

Но однажды старший писец, Тунбо, который три тысячи лет не сделал ни одной ошибки, ошибся.

Он переписывал Книгу в новую обложку — таков был порядок каждые десять тысяч лет, — и капнуло чернильное зёрнышко. Всего одно зёрнышко, размером с пылинку. Оно упало на строку, где было записано: «Ткачиха Чжинюй: ткать закаты, не покидая небес».

Чернильное зёрнышко расплылось. Буква «не» поглотила следующую строку — и в Книге осталось: «Ткачиха Чжинюй: ткать закаты, покидая небес».

Грамматически это был абсурд. Но Книга Чередований не знала грамматики — она знала только волю. И воля в написанном оказалась такой: покидая.

А внизу, в долине между двух гор, небесный ветер, летящий мимо, поймал звук: мальчик пел. Грубый, тёплый, совсем не небесный голос пел песню про то, что облако на закате похоже на лодку, а лодка пусть приплывает к тому, кто ждёт.

Книга Чередований дрогнула. И записала на пустой строке, которой раньше не было:

«Приглашение получено».