Read the book: «Эфириум»

ПРОЛОГ

Дно никогда не спит.

Оно лишь дышит тяжелее по ночам — когда гасятся лавки, захлопываются ставни и последние честные люди запираются на все засовы. Тогда улицы принадлежат только туману, эфирным испарениям и тем, кому нечего терять.

Сайлас был из последних.

Он сидел на крыше старого склада, там, где кончались ровные булыжники купеческого квартала и начинался хаос трущоб. Внизу дымили трубы, мерцали синие огни эфирных фонарей — тех, что гильдия устанавливала не из заботы о жителях Дна, а чтобы видеть, что происходит в тёмных углах. Сайлас это знал. Он знал много чего, чего лучше бы не знал.

На колене у него лежал потрёпанный блокнот. Левая рука — не из плоти — сжимала его слишком крепко. Бронза и сталь, суставы из полированного камня, в каждом углублении — рунные насечки тоньше волоса. При определённом освещении они светились. Сейчас они молчали.

— Искра, — сказал он тихо.

Что-то зашевелилось у него за спиной. Маленькая фигурка — кошачий силуэт из потемневшего металла — переступила с лапы на лапу и потёрлась о его плечо. Из груди зверька доносилось мерное урчание: работал кристалл — крошечное сердце из эфира, вписанное в руну, которую Сайлас чертил ночи напролет, пока у него не начали неметь пальцы. Те, что ещё могли неметь.

— Всё нормально, — солгал он ей.

Искра посмотрела на него янтарными линзами и мотнула головой.

Где-то внизу упала бутылка. Пьяный смех. Короткий крик. Тишина. Дно жило своей жизнью, не спрашивая разрешения.

На секунду туман внизу застыл — не просто задержался, а именно застыл, как будто задержал дыхание. Сайлас всмотрелся. Ничего. Обычный туман, обычная ночь. Он потёр глаза механической ладонью и списал это на третью бессонную ночь подряд.

Сайлас открыл блокнот на странице, исписанной формулами. В центре листа — схема, которую он рисовал и перерисовывал уже больше двадцати раз. Идеальный стабилизатор. Источник энергии, который не взрывается. Лечение, которое не убивает.

Он мог бы рассказать, почему это важно. Мог бы объяснить про сестру, про отца, про руку — про обугленную плоть, которой больше нет. Но он не любил объяснять. Объяснения — это слова. А слова не лечат эфирную чахотку.

Он закрыл блокнот.

Убрал его в сумку, потрепал Искру за металлическое ухо и посмотрел вниз — туда, где светилось окно таверны «Последний свет». Там его не ждали. Он туда и ходил без дела — сесть где-нибудь с кружкой, смотреть на людей. Просто смотреть.

Сайлас встал.

Протез поймал свет фонаря, вспыхнул рунами на долю секунды — и погас.

Он прыгнул вниз.

Глава 1. Последний свет

«Последний свет» оправдывал своё название — не потому что здесь было светло, а потому что горел. Всегда. В любую погоду, в любое время суток. Когда Дно тонуло в кислотных туманах и эфирные фонари на улице гасли один за другим — над дверью таверны всё равно теплился белый огонёк. Не приглашение. Скорее — обещание. Мол, заходи. Хуже не будет.

Сайлас толкнул дверь.

Внутри было пусто — почти. Поздний час, или слишком ранний: граница стирается, когда не спишь достаточно долго. Эфирные светильники под потолком горели вполнакала, бросая тёплые зелено-жёлтые полосы на деревянные столы. Пахло горьким элем, воском и чем-то травяным.

На сцене в дальнем конце зала кто-то танцевал.

Сайлас остановился у порога.

Галатаэль — эльф с движениями, которые выглядели издевательски легко, как будто кости у него были сделаны из другого материала, — кружился в центре пустой сцены. Плащ летел за ним. Чёрные волосы качались у щёк — короткие, как и всё на нём: доспех из тёмной кожи, портупея, штаны без лишней детали. Ни одной вещи, которая бы мешала. Клан «Танцующий клинок» воспитывал убийц, способных слиться с тенью и нанести удар между ударами сердца. Галатаэль воспринял это слишком буквально и добавил к философии клинка нечто своё: он просто любил танцевать. Везде. Всегда.

Сайлас проследил за ним взглядом секунду и пошёл дальше.

У барной стойки, навалившись на локти, сидел Марвин. Друид был в своей обычной позе — задумчиво уставившись в кружку, как будто там можно было прочитать что-то важное. Напротив него Барлог — полуорк с кожей бледно-зелёной, что переходила в бледно-коричневый ближе к ладоням, и руками, которыми удобнее было бы ломать заборы, чем протирать стаканы, — методично полировал очередной бокал. Разговор у них шёл неспешный, из тех, что начинаются ни о чём и заканчиваются тоже.

Третий звук в помещении был другим.

— Ну давай же, — буркнул Грог. — Давай, я сказал.

Он стоял в углу перед аудиальной машиной — высокий ящик из тёмного дерева и бронзы, с рядом кристаллических слотов вдоль боковой панели. Машина умела извлекать звук из аудиальных кристаллов и воспроизводить его так, что казалось — музыканты где-то рядом. Замечательное устройство. Сейчас оно светилось, жужжало, подмигивало зелёным — и упорно не желало играть то, что Грог от него хотел.

Грог ударил по корпусу ладонью.

Машина мигнула и замолчала.

— Ты её сломаешь, — сказал Барлог, не оборачиваясь.

— Она сама виновата.

— У неё нет вины. Это машина.

— Значит, плохая машина.

Барлог вздохнул. Посмотрел в сторону входа — увидел Сайласа, который как раз снимал с плеча сумку, — и поднял тяжёлую руку. Указал на аудиальную машину в углу. Потом на Сайласа. Коротко, без слов.

Жест был красноречив: сначала туда, потом сюда.

Сайлас посмотрел на Грога. Посмотрел на машину. Обратно на Барлога.

— Нальешь?

— Первая — за починку.

Сайлас подошёл к машине. Грог посторонился — не слишком охотно, но посторонился. Он смотрел на Сайласа так, как смотрят люди, которые не понимают, как именно происходит что-то умное, но ценят результат.

— Чего ты хотел?

— Песню, — сказал Грог. — Ту, про море. Там в начале такой... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...такой звук.

— Про море, — повторил Сайлас.

— Ну да.

Сайлас снял заднюю крышку — четыре бронзовых зажима, один немного перекошен, это он заметил ещё в прошлый раз. Внутри машины теснились кристаллические гнёзда, тонкие нити передаточных рун, маленький эфирный преобразователь в центре. Один из кристаллов сидел в гнезде под углом. Контакт терялся при вибрации — при каждом ударе Демьяна пропадал сигнал и машина сбрасывалась на первый трек.

Механическая рука зашла в корпус. Пальцы — которые чувствовали по-другому, не теплом, а давлением и сопротивлением — нашли гнездо, выровняли кристалл, зафиксировали.

Сайлас закрыл крышку.

— Готово.

Машина ожила. Поискала. Нашла. Из бронзовых решёток полился звук — действительно похожий на море, если море было сделано из эфира и струн.

Грог медленно кивнул — с видом человека, чья правота только что подтвердилась.

Сайлас подошёл к стойке и сел рядом с Марвином. Барлог уже тянулся к нужной бутылке — без вопросов, по памяти. Налил.

Некоторое время они молчали. Галатаэль на сцене поменял темп — теперь двигался медленнее, прислушиваясь к новой мелодии. Грог осел на скамейку у стены с видом глубокого удовлетворения. Марвин смотрел в кружку.

— Значит, так, — сказал Барлог.

Тон был другой. Не «спасибо», не «налить ещё?» — другой.

Он поставил локти на стойку и наклонился чуть вперёд. Негромко, но так, чтобы слышали все, кому надо.

— Я знаю вас уже давно. Всех, кто сейчас здесь. И я знаю, что вы держите слово, когда его даёте.

— Поэтому я хочу предложить вам работу. Не совсем честную.

Галатаэль остановился посреди движения. Медленно повернул голову со сцены.

Грог приоткрыл один глаз.

Марвин наконец оторвался от кружки.

Барлог положил на стойку небольшой кожаный мешочек. Завязанный. Тяжёлый — судя по звуку, с которым лёг на дерево.

— У меня есть десять эфирных камней. Необработанных. Мощность — неизвестна. Мне нужно, чтобы их отнесли в Межень.

Он произнёс это название так, как произносят вещи, о которых лучше не говорить вслух лишний раз.

— Там найдёте женщину. Тифлинга. Её зовут Колючка.

Герои переглянулись.

Марвин уже открыл рот — и не успел.

Дверь таверны слетела с петель.

Восемь дварфов вошли так, как входят люди, которым не нужно спрашивать разрешения. Широкие, низкие, в броне цвета белёного камня — с эмблемой Эфириума на нагрудниках. Три мушкета подняты. Остальные — с короткими тесаками наголо. Командир встал в центре дверного проёма и оглядел зал без спешки, как оглядывает человек, уже знающий ответ на вопрос.

— Приказ сто тринадцать, — произнёс он ровно. — Задержать всех, без исключения, находящихся в таверне «Последний свет». При попытке сопротивления — огонь на поражение.

Тишина.

Музыка из аудиальной машины всё ещё играла — про море, — и это было почти смешно.

Время как будто сгустилось. Сайлас почувствовал, как взгляды вокруг него медленно ищут друг друга: Марвин — на него, он — на Грога, Грог — на сцену. Четыре человека, каждый со своей мыслью, и каждая мысль — одна и та же.

Не сегодня.

Первым сорвался Галатаэль.

Он прыгнул со сцены ещё до того, как командир договорил последнее слово — вверх и вперёд, без разбега, без крика. В воздухе его рука нашла небольшой прибор на поясе и щёлкнула переключателем.

Звук появился раньше, чем он приземлился.

Это нельзя было назвать музыкой. Это нельзя было назвать шумом. Что-то среднее между скрипом раздираемого металла и воем, который слышишь не ушами, а где-то за глазами. Галатаэль называл это «Какофонией» — с той теплотой в голосе, с которой называют любимые вещи. Все, кто оказывался рядом, получали её как удар изнутри черепа.

Командир успел сделать полшага назад и поднял руку к голове.

Галатаэль уже стоял за его спиной.

Захват — чёткий, профессиональный, с предплечьем поперёк горла. Командир дёрнулся, попытался достать оружие — рука эльфа перехватила запястье и завела его за спину. Всё это заняло меньше времени, чем нужно, чтобы это описать.

— Тихо, — шепнул Галатаэль ему в ухо почти ласково. — Какофония не любит резких движений.

Грог к этому моменту уже встал. Скамейка опрокинулась за ним. Меч вышел из ножен с тем коротким певучим звуком, который бывает только у хорошо наточенной стали, — и он пошёл на стражников с видом человека, у которого не было никаких сомнений никогда в жизни.

— Марвин.

Барлог говорил тихо и быстро, почти не двигая губами, глазами показывая куда-то за стойку.

— Под печью. Люк. Ведёт в канализацию. Выход — на улицу «тёртый медяк».

Марвин запомнил.

Сайлас не слушал. Он уже снял с пояса маленькую отвёртку и работал с запястьем механической руки — там, где сходились три передаточных узла. Что-то нужно было переключить. Что-то нужно было успеть.

Один из стражников — тот, что стоял у правой стены с мушкетом, — видел всё это. Захват. Командира. Грога, летящего на строй. Рука нажала раньше, чем голова успела что-то решить. Он развернул мушкет к барной стойке.

Выстрел был коротким и очень громким.

Пуля вошла в грудь — чуть правее центра. Звук был такой, что Сайлас почувствовал его раньше, чем услышал. Полуорк сделал шаг назад, опрокинул бутылку, медленно осел спиной вдоль стойки — и сполз на пол, не выпуская из руки тряпку для стаканов.

Мешочек с камнями остался лежать на стойке.

Сайлас опустил отвёртку.

Посмотрел на Барлога.

Посмотрел на стражника, который уже перезаряжал мушкет.

Что-то в механической руке тихо щёлкнуло — не сломалось. Встало на место.

Сайлас посмотрел на Барлога.

На тряпку в его руке. На то, как она медленно темнеет.

Просто уйти уже не получится.

Он нагнулся, не глядя нашёл Искру рукой — та стояла у его ног, прижав уши, янтарные линзы переключились в боевой режим. Он нажал за ушами — одновременно, двумя пальцами. Кошка издала короткий звук, почти вздох, и начала складываться: лапы, хвост, голова — всё убралось внутрь с тихим металлическим шелестом, пока в руке не осталась небольшая бронзовая коробка с клепками и двумя острыми ушами сверху. Он защёлкнул её на ремне.

Развернулся.

Галатаэль поймал его взгляд через зал. Сайлас едва заметно мотнул головой — резко, вбок. Отпусти. Прыгай.

Эльф понял.

Командир получил свободу ровно на столько, сколько ему было нужно, чтобы упасть на колени. Галатаэль уже был в воздухе — далеко, в сторону, за опрокинутые столы.

Грог уже несся к строю — спиной к Сайласу, между ним и стражниками оставалось шага три. Крикнуть? Не услышит в этом грохоте. Махнуть рукой? Не увидит.

Сайлас поднял руку. Не ту, что из плоти. Ту, что из металла и рун — и пистолет вместе с ней: рунные насечки вдоль всего ствола, от рукояти до дула. Не волшебная палочка. Не мушкет. Что-то, чему ещё не придумали названия — и чему не нужны были патроны. Где-то в груди — не в механизме, а глубже — что-то резко сжалось. Не страх. Злость. Чистая, как эфирный ожог.

Он взглянул на Барлога, сидящего на полу без признаков жизни.

И сквозь него — как сквозь стекло — он вдруг увидел другое.

Он вышел всего на минуту.

Когда вернулся, в щели под дверью горел свет. Заглянул в окно — отец стоял у дальней стены, спиной к нему, склонившись над механизмом на столе. Работал. Как всегда работал. Протез царапнул раму — два медных пальца, холодных, грубых, — когда Сайлас потянулся к ручке двери.

Потом всё стало белым.

Когда свет рассеялся, дома почти не было. Стены — наружу. Что-то ещё горело. Он шёл по обломкам, не чувствуя, как они режут ноги, пока не остановился.

Три силуэта на полу. Выжженные. Как тени без людей.

И рядом — маленький камень. Ярко-зелёный. Почти нетронутый среди всего этого.

Конец воспоминания.

Он нажал на курок.

Свет повёл себя странно.

Он не вырвался наружу — он начал падать внутрь. Из воздуха, из эфирных ламп под потолком, из самого пространства между вещами — тонкие нити потянулись к дулу, как будто что-то очень большое и очень тихое делало первый вдох. Абсолютно беззвучно.

Из ствола вышел шар.

С медяк размером, красный — как солнце, когда оно почти ушло за горизонт. Он не летел как пуля. Он разгонялся. Медленно, потом быстрее, потом ещё — и сжимался на ходу. К середине зала — уже меньше. У строя стражников — почти ничего, едва заметная точка. Ни звука. Ни вибрации. Чистая, немая энергия.

Потом он пропал.

Полсекунды тишины.

От стражников почти не осталось следа. Ботинки. Несколько металлических деталей. Стена за ними вылетела на улицу целиком.

Взрыв был не громкий — он был объёмный. Не хлопок, а толчок изнутри, как будто само здание чихнуло. Камень, балки, штукатурка — всё это вылетело наружу аккуратным веером и осыпалось на мостовую. Бочки с «огневухой» лопнули разом, жидкость разлетелось и загорелось.

Грога снесло взрывной волной. Он пролетел над тремя столами и остановился о четвёртый. Полежал секунду. Сел. Потряс головой.

— Нормально, — сообщил он в никуда.

Барлог дышал — коротко, с хрипом, но дышал. Кровь на рубашке успела потемнеть по краям. Сайлас подхватил его под мышку, кивнул Марвину — тот уже отодвигал печь, успел, пока всё горело.

Люк был там, где Барлог и говорил.

— Быстро, — сказал Марвин.

Галатаэль появился из ниоткуда, подхватил полуорка со второй стороны. Лестница уходила в темноту — длинная, железная, с запахом снизу таким, что Галатаэль немедленно зажал нос свободной рукой.

— Я вниз не пойду.

— Придется, — сказал Сайлас.

Пошёл.

Спускались молча, в темноте, только металл лестницы под руками и звук капель откуда-то снизу. Барлог не стонал — это было или хорошим знаком, или плохим. Марвин считал ступени шёпотом. Галатаэль держался в стороне от стены, чтобы не испачкаться.

Последним шёл Грог.

Он был тяжёлым всегда. Полез последним, потянулся закрыть люк — и на второй ступени оступился. Руки ушли. Все остальные были ниже.

Он упал со всем своим весом — прямо вниз, на всех, кто стоял под ним.

Звук был такой, что птицы, наверное, снялись с крыш по всей улице «Тертого медяка».

Потом была тишина.

Потом — медленно — из темноты донёсся голос Галатаэля. Очень тихий. Очень ровный.

— Грог.

— Да?

— Я тебя убью.

— Руки соскользнули.

— Это не меняет моего решения.

Сайлас сидел по пояс в том, о чём лучше не думать, держал на руках бессознательного полуорка и смотрел вверх — туда, где в щели люка мигало оранжевое. Таверна горела.

Мешочек с камнями успел схватить Марвин.

Сайлас закрыл глаза.

Десять эфирных камней. Межень. Женщина по имени Колючка.

Течение несло их медленно, без спроса.

Сайлас держал Барлога на весу — тот дышал, хрипло, через раз. Рана в груди не выглядела лучше от темноты. Просто темнее.

Марвин подплыл ближе. Достал из-за пазухи мешочек — каким-то образом сухой, — высыпал на ладонь горсть трав и без предисловий сунул их в рану большим пальцем. Методично. Глубоко.

— Это поможет? — спросил Сайлас.

— Задержит. — Марвин не отрывал взгляда от раны. — Здесь ему нельзя кровоточить.

Это был медицинский факт. Это также было единственным, что шестисотлетний друид мог сделать в темноте, по пояс в том, о чём лучше не думать, с горстью сушёных трав и одним большим пальцем.

Он вдавил чуть глубже. Барлог застонал.

— Живой, — сказал Марвин. Это тоже прозвучало как медицинский факт.

Где-то за спиной Грог отплёвывался. Галатаэль плыл молча, с видом существа, которое приняло все решения сразу и больше не намерено их обсуждать.

Шум нарастал.

Никто не понял откуда — просто впереди что-то гудело, низко, равномерно. Галатаэль прислушался. Марвин нахмурился. Грог сплюнул.

Потом под ногами не стало дна.

За те секунды пока они летели вниз, Сайлас уже шарил рукой в сумке — глубоко, не глядя. Выхватил горсть чего-то плоского, размером с десяток монет, и резким размашистым броском швырнул их в стороны.

Падение замедлилось.

Не остановилось — замедлилось. Как будто воздух вдруг стал гуще. Над каждым раскрылось что-то маленькое и круглое, почти игрушечное.

— Что это?! — крикнул Галатаэль.

Никто не ответил. Некогда.

В темноте внизу обозначились две трубы. Одна уходила на север, другая — на восток. Широкие. Выбора не было — только направление и секунда на решение.

Сайлас оттолкнул Марвина с Барлогом в сторону восточной. Грог ушёл следом — не потому что понял, а потому что так получилось.

Сайлас по инерции влетел в северную.

Темнота сомкнулась. В восточной трубе Грог что-то прокричал — слова уже не разобрать.

Команда разделилась.

Идти можно было только вперёд. Сайлас шёл.

Через какое-то время он почувствовал взгляд.

Не услышал — почувствовал. Сзади. Он остановился, присел, развернулся. Потёр пальцем руну на запястье — протез отозвался тусклым холодным светом.

В нескольких шагах за ним сидело что-то.

То ли собака. То ли куча земли и глины, которая однажды решила стать собакой и остановилась на полпути. Глаза у неё были отчётливые. Очертание рта — тоже. Всё остальное — вопрос.

Оно не двигалось. Не издавало звука. Просто смотрело.

Сайлас повернулся и сделал шаг.

Обернулся. Существо тоже сделало шаг. Замерло.

Он сделал ещё один. Оно — тоже.

Сайлас остановился и подумал, что это, вероятно, не к добру.

Поворачиваться спиной больше не хотелось. Он присел, медленно вытянул руку вперёд — раскрытую, ладонью вниз. Так делают с собаками. Дают обнюхать. Проявляют уважение.

Существо цапнуло его за пальцы.

Не до крови. Не сильно. Но достаточно резко, чтобы почувствовать боль.

Он убрал руку. Посмотрел на неё. Посмотрел на существо. Существо смотрело в ответ. Оружие он доставать не стал — труба вокруг была узкая, каменная, и идея взрыва в замкнутом пространстве его не вдохновляла. Да и существо больше не нападало. Просто ждало.

Прошло несколько минут.

Оно приблизилось первым — медленно, бочком. Сайлас присел. Существо ткнулось мордой ему в лицо и провело языком по правой щеке.

Запах был такой, что у него едва не закрылись глаза.

Он поднялся. Провёл рукой по щеке. Повернулся.

Ну и ладно, — подумал он. — Бывает.

Он сделал шаг вперёд.

Резкое движение сзади. Рывок ткани.

Сайлас обернулся. В темноте коллектора угасал слабый плеск. Существа не было. Штанов — тоже. На поясе одиноко висел ремень.

Трубы сходились. Голоса впереди становились всё отчётливее.

Сайлас вышел к остальным с сумкой на бёдрах, двумя прорезанными отверстиями под ноги и ремнём поверх всего этого.

Галатаэль посмотрел на него.

— Весенняя коллекция? — спросил он наконец.

— Меня ограбили.

— В канализации.

— Да.

Галатаэль перевёл взгляд на правую щеку Сайласа, где темнел широкий влажный след. Потом решил не уточнять.

Марвин мельком взглянул на укус. Потом на то, что их окружало. Потом снова на Сайласа.

— «Гов_ед», подумал он. Осадочный падальщик, — он произнес. — Ты для него пах как ужин.

— Понятно, — сказал Сайлас.

Галатаэль достал из-за спины свёрнутые штаны и протянул молча.

— Откуда у тебя запасные? — спросил Сайлас.

— Профессиональная привычка.

— Танцоры носят запасные штаны?

— Танцоры носят всё, что может понадобиться, — сказал Галатаэль тоном человека, закрывающего тему.

Грог посмотрел на штаны. Потом на Галатаэля. Потом снова на штаны.

— Подождите, — сказал он. — Он что, всегда ходит с двумя штанами?

Никто не ответил.

— Это же странно, — добавил Грог.

Шахта расходилась в стороны — широкая, каменная, с нишей у восточной стены, откуда уходила вверх ржавая лестница.

Они остановились здесь.

Барлог пришёл в себя тихо. Сначала — хрип. Потом — попытка сесть. Марвин положил руку ему на плечо.

— Лежи.

Барлог лёг. Уставился в потолок. Потом осмотрел всех по очереди — мокрых, вонючих, с травами, торчащими у него из раны. Взгляд остановился на том, что было надето на Сайласе. Барлог открыл рот.

Закрыл.

Не время.

— Слушайте, — сказал он. Голос хрипел, но держался. — В городе есть схрон. Отсюда недалеко. Через этот люк выйдете — разберётесь.

— Твой? — спросил Сайлас.

— Мой. Доставьте меня туда. Там лягу, приду в себя. А вы...

Он снова окинул их взглядом.

— ...помоетесь.

Галатаэль закрыл глаза. Открыл. И произнёс с чувством, которого не испытывал уже несколько часов:

— Веди.

Носилки собирали молча — доски от ящиков у стены, ремни, меч Грога поперёк для жёсткости, посох Марвина вдоль. Барлог наблюдал за процессом с видом человека, которому всё это не нравится, но сил возражать нет.

Подняли. Почти аккуратно.

Наверху пахло городом — сыростью, дымом, чем-то жареным где-то вдалеке. После канализации это казалось почти роскошью.

Барлог указал подбородком на дверь в конце переулка. На ней был выжжен знак — две кружки, чокающиеся над чертой.

— Ударьте один раз, — сказал он. — Сильно.

— Это пароль? — спросил Сайлас.

— Это пароль.

Грог постучал. Дверь вздрогнула в петлях.

Засов отошёл. Обе створки распахнулись разом.

На пороге стоял кот.

Точнее — табакси. Рыжий, в расстёгнутой жилетке, с остановившимся взглядом и тихим урчанием, которое он, судя по всему, сам не замечал. В лапе — небольшой мешочек. В воздухе плавал сладковатый запах, не имевший никакого отношения к алкоголю.

Рядом стоял полурослик. Ростом — чуть выше пояса. Лицом — совершенный ребёнок: круглые щёки, курносый нос, большие глаза. Если бы не взгляд, которым он сейчас смотрел на вошедших, его можно было бы принять за потерявшегося мальчика.

Грог осмотрел обоих.

— Подождите, — сказал он. — Нам поможет кот и ребёнок?

Полурослик посмотрел на него.

Мгновение.

Грог сидел на земле и хлопал глазами. Не больно. Просто — только что стоял, и вот уже сидит. Он посмотрел на полурослика. Потом на кота, кот ухмыльнулся и поднес мешочек к лицу.

Не понял. Подумал Грог. Они занесли Барлога внутрь.

Тот лёг на широкую лавку у стены, закрыл глаза и долго молчал. Потом сказал — тихо, не открывая глаз:

— Я остаюсь здесь. Пока не заживёт. — Пауза. — Если всё ещё хотите заработать — найдите Колючку.

Глава 2. Бойцовые ямы

Ночь отступила неохотно.

Не как уходит ночь наверху — где первые лучи уже касаются черепицы, пока внизу ещё темно. На Дне ночь просто... переставала давить. Фонари горели всегда. Туман не рассеивался никогда. В какой-то момент становилось просто ясно, что уже утро.

Они вышли из схрона за час до того, как город окончательно проснулся.

Сайлас шёл первым. Искра трусила рядом — слева, чуть позади. Иногда он забывал, что это не настоящая кошка. Потом она делала что-нибудь, что напоминало об этом. Сегодня трижды останавливалась, поворачивала голову к водосточной трубе — и снова шла без объяснений.

Марвин держался в конце. Не отставал, но и не торопился. Заложил руки за спину, смотрел вверх — туда, где трубы смыкались над улицей. Изучал. Или думал. С ним никогда было не понять.

Галатаэль шёл в середине и молчал, что уже само по себе говорило кое-что о прошлой ночи в схроне Барлога.

Грог время от времени задевал плечом здания. Не специально.

Большая часть города ещё спала. Позади иногда — хлопок двери, далёкий кашель, звон бутылки о мостовую. До Межени шли молча около часа.

Сайлас услышал её раньше, чем увидел.

Звон металла. Мерный стук чего-то тяжёлого о что-то пустое. Тихое шипение, которое не было паром — или было, но другого сорта. И под всем этим — ровный, низкий гул. Как гудит большой двигатель, когда не знает, что его слушают.

Потом из тумана выступили крыши.

Нет, не крыши — надстройки. Башенки, трубы, кожухи вентиляции, антенны непонятного назначения. Всё медное, местами позеленевшее, местами натёртое до блеска. Заклёпки через каждые несколько сантиметров. Трубы уходили вниз в мостовую и поднимались к другим трубам — между ними не было ничего похожего на план, только накопленная годами необходимость что-то куда-то соединить.

Грог остановился.

— Это что, весь город из труб?

— Почти, — сказал Сайлас.

Межень.

Небольшой. Грязный. Медный насквозь — даже воздух здесь пах по-другому: металл, горелое масло, что-то кисловатое, что Сайлас не стал идентифицировать. Улицы были узкими, а постройки стояли так близко друг к другу, что местами их соединяли переходные мостики — не деревянные, медные — с перилами и всем прочим. Как будто строители в какой-то момент решили, что проще соединить дома, чем добавлять лестницы.

Торговля шла прямо на улице. Не рынок — назвать так не получилось бы. Скорее: несколько человек, которые вынесли свои дела наружу. У стены — длинный стол под провощённым брезентом, под которым угадывались очертания предметов. Рядом открытый ящик, полный чего-то поблёскивающего. Человек с повязкой на глазу жевал не торопясь и смотрел в никуда. Обычные люди сюда не заходили.

Это было видно не по вывескам и не по заборам. Это было видно по тому, как никто не смотрел на Искру.

На Искру всегда смотрели. Дети тыкали пальцем. Взрослые останавливались. Здесь — никакого интереса. Механическая кошка на улице? Нормально. Мало ли.

Сайлас замедлил шаг.

— Нам нужен кто-то разговорчивый, — сказал он негромко. — Но не тот, кто разговаривает со всеми.

— Вон тот, — сказал Марвин.

Торговец стоял у угла. Невысокий, широкоплечий, с бородой в три цвета — рыжий снизу, серый к вискам, что-то неопределённое посередине. На ремне висело с десяток небольших ключей. Перед ним на складном столике — устройства, каждое непонятно для чего, но явно работающее: что-то жужжало, что-то медленно вращалось, в одном приборе по стеклянным трубкам двигалась жидкость синего цвета.

Торговец что-то регулировал отвёрткой. Не торопясь. Как человек, у которого нет причин торопиться.

Сайлас подошёл.

— Ищу человека.

Торговец не поднял голову.

— Здесь все кого-то ищут.

— Женщина-тифлинг. Её называют Колючка.

Теперь поднял. Оглядел Сайласа. Механическую руку. Искру. Снова Сайласа.

— Знаю такую.

— Где её найти?

— Хороший вопрос. — Торговец вернулся к отвёртке. — Что дашь?

Сайлас открыл рот.

— Одно ожерелье, — сказал Марвин, выйдя вперёд.

Торговец снова поднял глаза. Чуть внимательнее.

Марвин действительно носил несколько ожерелий — разных, некоторые явно старые, некоторые с камнями, которых Сайлас не когда не видел. Одно Марвин снял и положил на край столика. Медленно, без спешки.

Торговец смотрел.

— Не возьму, — сказал он наконец. — Откуда мне знать, чего оно стоит. Лучше монеты.

— Монет нет, — сказал Марвин. — Но у меня есть предложение лучше. Одна партия. Ты выигрываешь — ожерелье твоё, и ты можешь ничего не говорить.

— А если проиграешь?

— Расскажешь, где найти Колючку, и ожерелье всё равно твоё.

Торговец опустил отвёртку. Смотрел на Марвина — уже иначе. Взвешивал. Люди, которые предлагают такие условия, либо очень уверены, либо очень глупы. Этот старик выглядел скорее как первое, но кто его знает.

— В какую игру? — спросил торговец.

— Драконья пасть, — сказал Марвин.

Что-то в лице торговца чуть изменилось. Не улыбка. Но близко.

— Берёшь кости?

Стол освободили. Ожерелье положили рядом, у столба. Торговец вытащил из-под прилавка мешочек. Высыпал — десять двадцатигранных костей, белых, чуть пожелтевших от времени, с чёрными цифрами. Разделил по-быстрому: пять и пять.

Галатаэль встал сбоку, скрестил руки. Грог навис сзади — больше некуда было деваться.

— Кто первый бросает? — спросил торговец.

— Ты, — сказал Марвин.

Торговец накрыл свои кости ладонью, встряхнул и бросил под брезентовый козырёк — так, чтобы результат был виден только ему. Смотрел секунду. Ещё секунду.

— Нижняя — семь. Верхняя — семнадцать.

Марвин взял свои кости. Не встряхивал — просто опустил ладонь и поднял одним движением, будто это было не броском, а формальностью. Смотрел долго.

— Нижняя — девять. Верхняя — шестнадцать.

Пасть сжалась.

Торговец глянул на свои кости. Пасть: от девяти до шестнадцати. Его числа, которые в неё попадали — восемь не подходило, восемь было снаружи. Двенадцать — да. Пятнадцать — да.

— Нижняя — двенадцать. Верхняя — пятнадцать.

Пасть снова сжалась. Торговец чуть откинулся назад, переложил пальцы. Жест маленький, почти незаметный — но он успел. Торговец думал, что поймал.

Марвин смотрел на свои кости. Один взгляд вниз. Один.

— Нижняя — тринадцать, — сказал он тихо. — Верхняя — четырнадцать.

Грог сзади громко выдохнул.

Торговец наклонился над своими костями. Долго. Пасть: тринадцать — четырнадцать. Его числа в этом промежутке... двенадцать — снаружи, слева. Пятнадцать — снаружи, справа. Пустота.

Тишина.

— Нет хода, — сказал торговец.

Сказал почти спокойно. Только отвёртку поднял — и положил в другое место.

Марвин кивнул.

— Где Колючка?

Торговец помолчал ещё секунду.

— Бойцовые ямы. Западный край Межени. Обычно там ближе к вечеру. — Пауза. — Раньше трёх не ходите. Раньше трёх там другие люди.

Он взял ожерелье и убрал под прилавок.

Марвин уже поворачивался.

— Погоди, — сказал Сайлас. — Что значит «другие люди»?

Торговец посмотрел на него без выражения.

— Значит — другие люди. — И снова взялся за отвёртку.

Они отошли достаточно далеко, прежде чем Галатаэль открыл рот.

— Когда ты вообще научился играть в драконью пасть?

— Я не учился, — сказал Марвин. — Я наблюдал, как в неё играют. Лет двести назад. Приблизительно.

Грог подумал.

— Это нечестно.

— Это опыт, — сказал Марвин. — Разница есть.

Сайлас шёл вперёд и смотрел на западный край Межени. Бойцовые ямы. До вечера оставалось часа четыре, нужно было где-то переждать.

Искра прошла через лужу медного масла и не заметила.

Сайлас шёл рядом с Марвином около минуты, прежде чем спросил.

— Что это было за ожерелье?

Марвин не ответил сразу. Достал оставшиеся с пояса, перебрал пальцами. Нащупал пустое место и сказал.

— Путеводная звезда. Когда заходит солнце — возвращается ко мне. Всегда. Куда бы ни ушло.

Сайлас посмотрел на него.

— Само?

— Само.

Сзади.

— Ну, — сказал Грог. — Это точно обман.

Марвин обернулся.

— Нет, Грог. — Пауза. — Это тоже опыт. Только другого рода.

Грог открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— То есть ты знал, что оно вернётся.

— Я всегда это знаю.

— А торговец не знал.

— Нет.

Грог ещё немного шёл молча. Потом:

— Это всё равно обман.

— Возможно, — согласился Марвин. — Но торговец получил ожерелье. До захода солнца оно его.

Галатаэль вышел вперёд и молча показал рукой на узкий проход между двумя постройками — достаточно широкий, чтобы сесть, достаточно тёмный, чтобы не бросаться в глаза. С одной стороны — глухая медная стена, с другой — труба, которая что-то негромко гнала внутри себя. Тепло. Почти уютно, если не думать об остальном.

Они уселись. Ждать оставалось часа три.

Сайлас вытащил отвёртку.

Искра легла на бок, позволила — привыкла. Он нашёл панель под левой лопаткой, поддел, открыл. Внутри что-то чуть потрескивало. Не тревожно, просто — потрескивало. Он начал смотреть, где именно.

Галатаэль встал.

Никто ничего не сказал. Он просто встал и ушёл за угол. Тихо — не потому что старался, а потому что иначе не умел. Шаги у него были как у кошки, которая решила, что пол сегодня не заслуживает звука.

Марвин смотрел в стену напротив.

Грог сидел, вытянув ноги.

Минут через пять за углом послышался сытый запах — жареный лук, мясо, что-то пряное. Галатаэль вернулся с четырьмя булками, завёрнутыми в промасленную бумагу. Тёплые. Раздал молча. Сел. Откусил.

Грог уже жевал, когда до него дошло.

— Стой. Ты платил?

Галатаэль посмотрел на него.

— За что?

— За булки.

— За чужие булки не платят, — сказал Галатаэль. — Их берут.

Грог открыл рот. Закрыл. Посмотрел на булку.

— Это воровство.

— Это обед.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал Галатаэль терпеливо. — Воровство — это когда тебя видят. — И снова откусил.

Грог ещё секунду смотрел на булку. Потом тоже откусил. Думать об этом дольше не имело смысла.

Галатаэль доел, скомкал бумагу, лег на ящики, положил под голову и закрыл глаза.

— Ты давно так ходишь? — спросил Грог у Марвина.

— Давно.

— Откуда ты?

— Была долина. — Марвин помолчал. — Хорошая. Там росло всё, что должно расти. Я следил за ней. — Пауза. — Пришли эльфы. Нашли под ней камни, захотели добывать. Я не дал разрешения.

— И что?

— Сначала забрали невесту. Чтобы я передумал. — Голос ровный. — Я не передумал.

Грог перестал жевать.

— Тогда пустили слух. Что Эфирная Чахотка в той округе — моя вина. Что я не уследил за долиной, что природа взбунтовалась, что люди болеют из-за меня. — Марвин посмотрел на посох, на жёлтый кристалл. — Люди верят таким слухам быстро. Особенно когда рядом болеют дети.

— А невеста?

— Не нашёл.

— А они всё равно добыли?

— Да. — Марвин убрал взгляд от посоха. — И пока добывали — выделения разъели корни. Теперь там ничего не растёт. То, чего они хотели уберечь добычей — уничтожили.

Грог долго молчал.

— Паршиво, — сказал он наконец.

— Да, — согласился Марвин. — Паршиво.

Он не добавил ничего. Грог не спросил. Этого было достаточно.

— А ты? — спросил Марвин.

Грог пожал плечами.

— Я ничего. Хожу. Работаю. — Откусил от булки. — Барлог платил нормально, вот и задержался.

— Откуда пришёл до Дна?

— Не помню. — Сказал легко, как говорят о погоде. — Вообще не помню. Ни детства, ни откуда. Помню, что уже дерусь. Потом ещё дерусь. Потом деньги. Потом снова дерусь.

Марвин смотрел на него чуть дольше, чем обычно.

— Ничего не помнишь?

— Нет. — Грог доел булку, скомкал бумагу. — Не задумывался особо. Зачем? Что было — было.

— Что-нибудь чувствуешь? — спросил Марвин. — Внутри.

Грог замер на секунду. Посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Иногда. Что-то вроде гудит. Или бьёт — не больно, просто так. Привык уже. — Пожал плечами. — А что?

— Ничего, — сказал Марвин. — Просто спросил.

Он снова посмотрел в стену. Грог тоже посмотрел в стену. Думать об этом он не стал.

Галатаэль встал.

Искра моргнула ещё раз и закрыла глаза.

Сайлас закрыл панель и убрал отвёртку.

До бойцовых ям остался час. Они выдвинулись.

Западный край Межени оказался тише остального. Меньше торговли, меньше труб, меньше движения. Зато больше теней. Улица сужалась постепенно, пока не стала подворотней — узкой, медной, с решёткой где-то в глубине.

И двумя фигурами у входа.

Сайлас замедлил шаг.

Ростом почти под два метра каждый. Широкие, тяжёлые — не от жира, от всего сразу. Тёмная жёсткая шерсть покрывала их с головы до пят, местами сбитая в колтуны, местами примятая ремнями кожаной сбруи с медными бляхами. Уши — широкие, заострённые, чуть развёрнутые в стороны. Глаза жёлтые, почти без белков. Носы приплюснутые, с широкими ноздрями. У одного на поясе висела дубина с намотанной по рукояти цепью, у второго — ничего видимого, что само по себе настораживало больше.

Багбиры. Стояли у входа так, будто выросли здесь вместе с подворотней.

Один из них посмотрел на группу. Медленно, без спешки — так смотрят, когда уже заранее знают, что ничего интересного.

— Закрыто, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, как гравий под сапогом. — Вход только для дерущихся. Зрителей пустим через час. Без поручительства — не войти.

Галатаэль уже открывал рот.

— Так я бойцов привёл, — сказал он, почти не дав договорить. — Колючка велела. — И указал на Грога и Марвина.

Оба багбира посмотрели на Грога. Потом на Марвина с посохом. Потом снова на Грога.

Это, кажется, сочли приемлемым.

Второй багбир скосил жёлтый глаз на Сайласа. На Искру. Снова на Сайласа.

— А это кто? — В голосе не было вопроса. Только наблюдение. — С живым тостером.

Искра посмотрела на него. Багбир не отвёл взгляд.

— Это наш врач, — сказал Галатаэль.

Сайлас помолчал секунду. Потом молча полез в сумку, достал эндоскоп — тонкая гибкая трубка с линзой на конце, внутри слабо светилось — и поднял так, чтобы было видно.

— Если бой окажется сложным, — сказал он ровно, — тостер поможет прийти в сознание.

Багбиры переглянулись.

Первый шумно выдохнул через нос. Почесал за ухом — медленно, когтем.

— Ну, — сказал он. — Раз уж Колючка сказала.

— Прямо и налево, — добавил второй. И отступил в сторону ровно настолько, чтобы пройти можно было, но не удобно.

Коридор был низким — Грог шёл чуть пригнувшись. Медные стены, клёпаные, без единого окна. Эфирные лампы через каждые несколько метров — тусклые, жёлтые, как зубы старика. Под ногами — утоптанная земля с металлической крошкой. Пахло потом, горелым маслом и чем-то железисто-сладким.

Потом коридор кончился — и открылось.

Яма была большой. Не в том смысле, что просторной — в том смысле, что она давила сверху и тянула вниз одновременно. Почти круглая, метров пятнадцать в поперечнике, уходящая вглубь на три человеческих роста. Стены — медные листы, кое-где погнутые, кое-где покрытые бурыми пятнами, которые никто не удосужился отмыть. По периметру сверху — грубые перила из труб, за ними ступени вниз, в несколько ярусов. Дно ямы — плотно убитая земля, тёмная от старых пятен.

Эфирные лампы здесь были ярче. Направлены вниз. Свет резкий, без теней — чтобы было хорошо видно всё, что происходит на дне.

Трибуны пустовали.

Почти.

В дальнем секторе сидели люди — человек восемь, не больше. Тихо, кучкой. Говорили вполголоса, что-то передавали из рук в руки. На вошедших покосились — и отвернулись. Не враждебно. Просто дали понять, что не интересно.

Другие люди, — вспомнил Сайлас. Торговец говорил именно так. Без объяснений.

— Надо было подождать час, — сказал Галатаэль негромко.

— Мы уже здесь, — ответил Сайлас.

Шаги сзади.

Лёгкие. Быстрые. Такие, которых не должно быть слышно — но были слышны ровно настолько, чтобы успеть обернуться.

— Ого. Новые бойцы?

Небольшой. Едва до плеча Грогу. Но первое, что замечалось — не рост. Кожа пепельно-серая, как угли после того, как огонь давно ушёл. Уши острые, вытянутые — не короткие гоблинские, а длиннее, с наследственным изгибом тёмных эльфов. Глаза бледно-лиловые, почти белёсые, с узкими зрачками. Волосы — пегие, грязно-белые с прядями цвета мокрого пепла, стянуты в короткий хвост.

Гоблин. Но не тот, каким гоблин должен быть.

Лицо мелкое, острое — скулы, подбородок, нос — всё будто вырезанное, а не слепленное. Зубы, когда он улыбнулся, были мелкими и частыми. Морщины у глаз и рта — не те, что от возраста, а те, что от долгой привычки что-то просчитывать. Жил он явно дольше, чем должен был. Дроу не торопятся умирать — и эта кровь своего не отдала.

Ну и мерзость, — подумал Галатаэль. Не брезгливо. Скорее — как думают о вещи, которую видишь и которая тебе неприятна, но ты слишком воспитан, чтобы это сказать вслух.

Пока что.

— Кто из вас будет драться? — спросил гоблин.

Галатаэль кивнул на Грога и Марвина.

Гоблин посмотрел на Грога — кивнул, как кивают при виде подходящего инструмента. Потом посмотрел на Марвина. И засмеялся.

Негромко, но искренне.

— Вот этот? — Он мотнул подбородком в сторону друида. — Да он с бешеным петухом не совладает. Петух пнёт — и готово.

— Тебя это не должно волновать, — сказал Марвин.

Сухо. Коротко. Как закрывают дверь.

Гоблин перестал смеяться. Не обиделся — просто убрал смех обратно, как убирают инструмент, который не понадобился.

Сайлас шагнул вперёд.

— Нам нужна Колючка. Где её найти?

Гоблин поднял взгляд на него. Бледно-лиловые глаза чуть прищурились.

— Аудиенция с Колючкой — не сушёная рыба. С лотка не берут. — Он сложил руки за спиной. — У неё нет времени на каждого, кто ноги переставляет. Не того она поля ягода, чтобы со всяким сбродом встречаться.

— Как тогда?

— Победить.

Гоблин повернулся к яме. Обвёл её взглядом — с видом хозяина, который смотрит на своё имущество.

— Сегодня два турнира. Оба — лесенкой. Кто сильней — дерётся дальше, вот и весь принцип. К финалу выходят истинные фавориты. Измотанные — но истинные. — Пауза. — Кулачный бой и костяной упор.

— Что такое костяной упор? — спросил Грог.

— Садишься напротив. Кладёшь локоть. Берёшь руку. Давишь пока чья-то не коснётся стола. Просто. — Гоблин улыбнулся мелкими частыми зубами. — Честно. Почти всегда.

Он снова оглядел группу. Взгляд скользнул по Грогу, по Марвину — задержался, снова скользнул.

— У вас как раз два бойца. Пустите каждого в свой турнир — шансов больше. Один берёт кулак, другой — упор. — Потёр ладони. Медленно, с удовольствием. — И заработать сможете, если голова работает. Ставку правильно поставите — выйдете отсюда не с пустыми руками.

— У кого ставки? — спросил Сайлас.

Гоблин развёл руки в стороны. Скромный жест человека, которого только что раскрыли, но он совершенно не против.

— У Ямса. — Пауза. — Ямс не обманывает. — Он выждал ещё секунду, явно наслаждаясь моментом. — Будем знакомы. Ямс.

Галатаэль смотрел на него с выражением, которое вслух произносить не стал.

Они отошли к дальней стене.

Сайлас посмотрел на Марвина. Потом на Грога.

— Сможете?

Марвин ничего не сказал. Просто кивнул — коротко, без лишнего.

Грог пожал плечами. Для него это, судя по всему, звучало как вопрос из разряда «ты дышишь?».

Сайлас посмотрел на Галатаэля.

— А у нас с тобой другое задание.

Гоблин уже маячил неподалёку — терпеливо, с видом человека, которому торопиться некуда, но который всё равно немного торопится. Марвин и Грог двинулись следом. Гоблин соизволил их проводить — пошёл чуть впереди, покачиваясь на ходу, что-то негромко насвистывая.

Галатаэль проводил их взглядом. Потом повернулся.

— Ну что? Что за идея?

— Деньги нужны, — сказал Сайлас. — У Ямса воровать опасно. Быстро поймёт что к чему.

Зал начинал наполняться. Медленно, но уже заметно — с верхних ярусов спускались люди, занимали места у перил, переговаривались вполголоса. Кто-то тащил кружку. Кто-то уже кому-то что-то доказывал.

— Присмотрись к остальным, — сказал Сайлас. — Раз Ямс сказал «ставки лучше делать у меня» — значит, букмекер тут не только он. Найди их. — Пауза. — А я пока смастерю кое-что.

Он полез в сумку. Галатаэль смотрел на него секунду — потом развернулся и пошёл в толпу.

Первые два яруса он прошёл не спеша. Смотрел.

Букмекеры нашлись быстро — двое, у разных секторов. Узнать несложно: стоят на одном месте, к ним подходят, что-то говорят тихо, те кивают и что-то записывают. Не Ямс. Значит — конкуренты, которых Ямс явно не жалует.

Но сначала нужны деньги.

Галатаэль остановился у перил. Огляделся.

И нашёл.

Во втором ярусе, в центре, сидел мужчина — широкий, как комод, в дорогом камзоле из тёмно-бордовой ткани, явно не купленном на Дне. Пальцы унизаны перстнями — не для красоты, а чтобы было видно. На поясе кошель размером с небольшой кулак. Рядом с ним стоял молодой парень — худой, со свежим синяком под глазом, держался так, словно хотел занять как можно меньше места. Мужчина говорил ему что-то негромко, не глядя — парень кивал часто, как кивают не от согласия, а от страха.

Галатаэль смотрел несколько секунд.

Ясно. Не долг — заработок. Паренька выставят в бою уже сегодня: тощий, испуганный, драться явно не умеет — таких пускают в ямы не побеждать, а эффектно проигрывать, для тех, кто ставит против него по-крупному. Синяк под глазом — не с улицы, а для верности: чтобы выглядел уже битым ещё до боя. Камзол дорогой, а взгляд — как у человека, который давно привык считать чужую боль в монетах.

Жалеть было не о чём.

Галатаэль начал двигаться.

Не быстро. Именно так — не быстро. Быстрое движение замечают. Он шёл как человек, которому просто нужно пройти мимо, и пространство расступалось перед ним само — он не обходил людей, он между ними просачивался, не задевая, не притрагиваясь ни к кому лишний раз. Шаги беззвучные. Плащ не цеплялся за углы.

В тот момент, когда толпа у перил чуть качнулась — где-то сзади с грохотом опрокинулся поднос с кружками, кто-то выругался, взгляды на секунду метнулись туда — Галатаэль прошёл в полуметре от мужчины в камзоле.

Кошель перекочевал за долю секунды. Два пальца, одно движение, никакого звука.

Галатаэль уже стоял на три человека дальше, когда мужчина снова повернулся к парню.

Ямса он нашёл у нижнего яруса. Тот стоял, опершись о перила, смотрел на яму с видом человека, пересчитывающего в уме чужие деньги.

— Ямс.

Гоблин повернулся.

— О. Новый друг. — Улыбка мелкими зубами. — Надумал?

— Сто золотых, — сказал Галатаэль. — На победу обоих. Сразу в двух турнирах.

Ямс моргнул. Потом посмотрел на него чуть внимательнее — не с подозрением, а с интересом, каким смотрят на человека, который только что сказал что-то очень глупое или очень смешное.

— Обоих? Твой старик и твой громила — оба победят?

— Да.

Гоблин помолчал секунду. Потом достал из-за пазухи потрёпанную книжицу, раскрыл.

— Двадцать к одному, — сказал он. — Новички, никто их не видел, оба сразу — это почти невозможно. Двадцать к одному, и я, честно говоря, добрый сегодня.

Галатаэль достал кошель. Отсчитал сто монет. Положил на перила между ними.

Ямс смотрел на золото. Потом убрал в карман — быстро, привычно, как убирают то, что уже считают своим.

— Имя?

— Галатаэль.

Гоблин что-то черкнул в книжице. Закрыл. Снова улыбнулся — на этот раз шире.

— Приятно иметь дело, Галатаэль.

Сайлас смотрел на яму.

Металл везде. Медные стены, медные перила, медные скобы на ступенях. Заклёпки, трубы, решётки. Место, где всё сделано из металла, — это место, где у нужного человека есть соблазн этим воспользоваться.

Кулачный бой. Костяной упор.

Он подумал ещё секунду. Потом сел на нижнюю ступеньку, Искру поставил на верхнюю.

Нажал ей за ухо — не оба, одно. Она не сложилась. Вместо этого спина между лопатками чуть приподнялась, разошлась по шву — и открылась небольшим ящиком. Внутри, в пазах, лежали инструменты: тонкие, подобранные по размеру. Рядом — компоненты, завёрнутые в кожу, каждый на своём месте.

Искра сидела смирно. Только голова медленно повернулась — посмотреть, что он берёт.

Сайлас работал быстро.

Два браслета из тонкой металлической полосы — загнул, закрепил, выровнял. Незатейливые, грубоватые, но держат форму. Потом взял резец — тонкий, почти игольный — и наклонился над первым.

На внутренней стороне, там, где металл касается кожи, он прочертил руну. Медленно, без спешки — здесь спешки быть не должно. Символ плюса, но не арифметического: четыре черты, центральная точка, два замыкающих штриха. Не декоративно. Функционально.

На втором браслете — другой символ. Та же структура, обратный порядок штрихов. Знак минуса.

Он отложил резец. Взял оба браслета в механическую руку.

Рунные насечки на его пальцах чуть потеплели — он это чувствовал не как тепло, а как изменение давления. Тихо. Браслеты в ладони тоже отозвались — слабо, тускло, почти незаметно. Руны на их внутренней стороне засветились. Не ярко — как угли под пеплом.

Он убрал руку.

Браслеты молниеносно прыгнули друг к другу — звонкий металлический удар, и они намертво сошлись в ладони.

— Готово, — сказал Сайлас.

Разъединил их. Убрал в карман — по отдельности, подальше друг от друга.

Закрыл Искре спину. Та моргнула. Он снял её со ступеньки и сложил убрав на пояс — здесь слишком людно, не нужно лишних взглядов.

Встал. Огляделся.

Марвин и Грог нашлись у входа в коридор бойцов — уже переодетые, с номерками на запястьях, привязанными грубой бечёвкой.

Сайлас подошёл, будто просто поздороваться. Разжал кулак — на ладони лежали два серебрянных браслета.

— Наденьте. Что бы ни случилось — не снимайте, пока не выйдете из ямы.

Грог повертел свой в пальцах, не понимая. Марвин просто надел — молча, как надевают то, чему доверяют не задавая вопросов.

— А делает он что? — спросил Грог.

— Увидишь, — сказал Сайлас. И больше ничего не объяснил.

Зал продолжал наполняться.

Где-то наверху коротко и сипло взревел рог.

Толпа откликнулась разом — свист, топот по деревянным настилам, выкрики с разных ярусов, будто ждали только этого сигнала.

Диктор что-то прокричал сверху — быстро, невнятно, явно не в первый раз за вечер. Разобрать можно было только последнее слово: «Начали!»

Бои шли один за другим — по всей яме сразу, на разных пятачках, лесенкой, как и обещал гоблин: взял верх — остаёшься, нет — уходишь в толпу мимо задних рядов, не оглядываясь.

Грог отвоевал свой первый круг быстро — соперник лёг раньше, чем толпа успела как следует разглядеть, кто перед ней. Марвин, за соседним столом, сделал то же самое — тише, руками, без единого слова.

К вечеру от обоих турниров остались единицы.

У края ямы стоял длинный стол, заваленный тем, что оружием называть было нельзя. Тупые тесаки со сколотыми лезвиями. Треснувшие дубинки, перемотанные проволокой. Ничего целого.

Тролль подошёл первым — взял не со стола, а из ниши позади, отдельно: массивную шипастую булаву, без единой щербины. Никто ему слова не сказал.

Грог порылся в куче на столе. Нашёл два кастета — оба гнутые, костяшки сбиты, металл в трещинах. Один держался на честном слове, второй развалился прямо в руках. Отбросил тот, что разваливался. Второй натянул на правую руку — ту, где сидел браслет.

Грог вышел в яму с одной стороны. С другой уже ждал тролль.

Тролль поднял свободную руку. Медленно. Указал куда-то за Грога — на трибуну.

Грог обернулся.

На медной стене второго яруса было пятно. Большое, почти чёрное, с потёками вниз. Старое — но не настолько, чтобы его успели отмыть.

— Сейчас, — сказал тролль на ломаном общем, с трудом складывая слова, — я тебя буду вбивать.

Грог смотрел на пятно. Потом на тролля. Сглотнул — один раз, коротко.

И рванул вперёд.

Сайлас на верхнем ярусе положил ладонь на коробочку у пояса. Тихо. Не привлекая внимания.

Ждал.

Грог летел к троллю — тот даже не сдвинулся с места, просто занёс булаву. Три метра. Два. Полметра.

Рука с кастетом сама ушла вниз — к ноге, к поножи.

Грог почувствовал это в долю секунды раньше, чем понял: что-то тянет. Не он выбирал направление — его вело. Резко, уверенно, как будто кто-то взял за запястье и дёрнул именно туда. Он не стал сопротивляться.

Сайлас нажал.

Удар получился таким, каким не должен быть удар кулаком.

Резкий, хлёсткий, с визгом металла о металл — и стальная поножь разлетелась. Не согнулась, не слетела — именно разлетелась, как щепки при рубке сырого дерева, в разные стороны, с грохотом об медные стены ямы.

Толпа издала звук.

Не крик — именно звук. Один общий выдох, который бывает только тогда, когда никто не ожидал увидеть то, что увидел.

Тролль опустился на одно колено.

Медленно, как падает что-то очень тяжёлое. Посмотрел на ногу — там, где была броня, осталась только кожа с вмятиной. Потом посмотрел на Грога. В глазах было что-то новое — не боль, нет. Удивление.

Он замахнулся.

Булава пошла широко, с разворота — Грог уже не был там. Три шага в сторону, ещё два — к стене. Нога оттолкнулась от медного листа, тело развернулось в воздухе. Траектория была одна — вверх и вперёд, к голове, к правому уху, туда, где шлем сидел плотно.

Сайлас нажал снова. Сильнее.

Браслет рванул руку к металлу так, что Грог почувствовал это плечом.

Удар пришёлся точно.

Шлем не слетел. Он вошёл — глубже, чем должен, — вдавленный в основание черепа с коротким тяжёлым звуком, после которого тролль перестал двигаться ещё в воздухе.

Он упал.

Яма вздрогнула.

Пыль поднялась с утоптанного дна и долго не оседала.

Грог стоял рядом. Дышал. Посмотрел на кастет — тот держался. На удивление.

Потом посмотрел наверх.

Нашёл Сайласа в толпе.

Сайлас убрал руку с коробочки.

Грог не ждал, пока осядет пыль.

Толпа ещё только начинала кричать — где-то наверху кто-то вскочил, кто-то опрокинул кружку, вой и свист катился по ярусам волной — а он уже шёл к коридору. Спокойно, не спеша. Дымка от поднятой пыли стелилась низко, скрывала дно ямы, скрывала его.

Он снял браслет с правой руки. Покрутил в пальцах секунду.

И бросил в темноту коридора, не оборачиваясь.

Больше мне это не пригодится, — подумал он.

Шум за спиной не утихал.

Пыль осела.

Тролля убирали долго — не потому что было тяжело, а потому что никто особо не торопился. Несколько человек тащили его волоком, пока ещё двое переставляли стол.

Новый стол был другим. Массивнее, ниже. Столешницу облицевали железным листом — ровным, без щелей. Сайлас улыбнулся.

Диктор что-то объявил сверху.

Толпа отозвалась.

Марвин вышел первым.

Из противоположного коридора — второй. Орк, но не такой, каким орк должен быть. Крупный, да — но двигался иначе, слишком мягко для своей комплекции. По рукам от запястий до плеч шли трубки — тонкие, плотно прижатые к коже, закреплённые металлическими кольцами. Внутри трубок — жёлтая жидкость, густая, чуть маслянистая. За спиной — небольшой баллон, из которого трубки и тянулись.

Марвин посмотрел на толпу.

Толпа знала. Это было видно по тому, как люди смотрели на трубки — не с удивлением, а с ожиданием. Прозвище «Красный Пресс» не требовало объяснений. Здесь не принято было говорить, если кто-то жульничает — особенно в финале, особенно когда финалист давно привык выходить победителем.

Они сели.

Взялись за руки.

Удар по железному листу — начали.

Пресс играл.

Это было видно сразу — он не давил, он держал. Позволял Марвину делать попытки, чуть отступал, снова держал. Смотрел на него с выражением человека, которому интересно, сколько это продлится. Толпа смеялась — не зло, скорее как смеются над хорошей шуткой.

Марвин сделал три попытки. Четвёртую.

Тогда Пресс сжал пальцы.

Рука Марвина пошла вниз ровно, почти бесшумно — как идёт что-то тяжёлое, которое больше не держат. Удар о железный лист.

— Один-ноль, — объявил диктор. — Три боя. Кто возьмёт два — победил.

Дали минуту.

Марвин посмотрел на Сайласа.

Тот сделал короткий жест — подожди.

Марвин смотрел на него секунду. Потом отвёл взгляд.

Понял.

Рассчитывать нужно на себя.

Он опустил взгляд на свои руки. Сложил пальцы. Сделал один неполный жест, второй — будто начал что-то и не закончил. Потом закончил.

Трансформация пошла от плеч — вниз, по всей длине рук. Медленно, с тихим хрустом, который услышали только те, кто сидел близко. Плечи расширились, предплечья налились, пальцы удлинились. Кожа от плеча до кончиков пальцев потемнела, покрылась жёстким волосом. Когти — короткие, тупые, не боевые. Медвежьи лапы от плеча до кисти — всё остальное осталось человеческим.

Толпа завыла.

Не восторженно — неодобрительно, с присвистом. Несколько голосов что-то выкрикнули.

Пресс поднял руку — открытой ладонью к трибунам.

— Тихо, — сказал он. И улыбнулся — широко, с удовольствием. — Так интереснее.

Толпа не утихла, но немного сбавила.

Второй бой был другим.

Медвежья лапа держала иначе — глубже, с другим распределением веса. Пресс это почувствовал — перестал играть, начал работать. Они боролись почти две минуты. Стол скрипел. Лапа Марвина медленно, с усилием, положила руку орка на железо.

Удар о лист.

— Один-один.

Финальный бой начался без слов.

Сели. Взялись. Удар.

С первой секунды было ясно, что никто не собирается ждать. Пресс давил сразу — без разведки, без игры. Марвин держал. Стол скрипел сильнее. Лапа против руки орка — два давления, два упрямства, и ни то, ни другое не отступало.

Минута.

Марвин начал брать.

Медленно, на волоске — но брать. Рука Пресса пошла чуть назад, потом ещё чуть. Угол изменился. Ещё немного — и всё.

Пресс сжал что-то левой рукой.

Негромкий щелчок. По трубкам побежала жидкость — быстрее, с пузырьками. Баллон за спиной тихо зашипел. Рука орка вдруг стала другой — тяжелее, тверже. Будто не человек — механизм.

Марвин почувствовал это раньше, чем увидел. Посмотрел на Сайласа.

Не сейчас, — качнул тот головой.

Марвин держал. Лапа медленно шла вниз — сантиметр, ещё сантиметр. Пресс смотрел на него в упор, спокойно, уверенно. Ещё немного. Ещё.

Лапа была почти у листа.

Сайлас поднёс руку к коробочке. Нажал.

Резко.

Изнутри запястья — импульс. Резкий, против всего, что давило вниз. Лапа рванула обратно. Силы столкнулись в одной точке — давление Пресса, жидкость в трубках под давлением, и этот внезапный удар навстречу.

Трубка на запястье орка лопнула с коротким хлопком. Жёлтая жидкость брызнула на железный лист.

Рука Пресса сразу стала другой. Легкой. Пустой.

Марвин это почувствовал — и надавил.

Медвежья лапа пошла вперёд ровно, неостановимо. Пресс тянул из последнего — закрытые глаза, тихое рычание сквозь зубы. Не хватило.

Рука ударилась об лист.

Удар диктора.

— Два-один. Победитель — Марвин.

Тишина была недолгой.

Потом толпа взорвалась.

Толпа ещё не утихла, когда Марвин поднялся из-за стола.

Не спеша. Потёр правую лапу о левую — медленно, как трут руки от холода. Посмотрел на Пресса. Тот сидел, глядя на лопнувшую трубку, на жёлтое пятно на железе. Ничего не сказал.

Марвин тоже ничего не сказал.

Они нашлись у нижнего яруса — все четверо. Грог с рассечением над бровью и совершенно невозмутимым видом. Галатаэль сложил руки, оглядел Марвина с ног до головы — задержался на лапах.

— Ты так и будешь ходить?

Марвин посмотрел на руки. Трансформация ушла сама — тихо, пока он спускался. Обычные пальцы, обычные ладони. Он сжал их и разжал.

— Нет.

Сайлас уже смотрел в сторону — туда, где у перил нижнего яруса стоял Ямс. Гоблин не смотрел на них. Смотрел на яму. Но по тому, как он держал руки — сложенными, спокойно — было ясно, что ждёт.

— Идём, — сказал Сайлас.

Они подошли.

Ямс выслушал их, не перебивая.

Потом помолчал. Посмотрел на яму — на железный стол, на мокрое пятно от жёлтой жидкости, которое уже кто-то вытирал тряпкой. Потом снова на Сайласа.

— Красивые бои, — сказал он негромко. — Очень красивые. Особенно финалы. — Пауза. — Я в этом деле давно. Кое-что замечаю.

Сайлас смотрел на него молча.

— Колючка тоже давно, — продолжил Ямс. — И тоже замечает. Если она узнает как именно вы победили — аудиенции не будет. Будет кое-что другое. — Он развёл руками с видом человека, которому искренне жаль. — Я мог бы ей рассказать. Или мог бы не рассказывать. Сам проводить вас к ней, лично, как добрый знакомый который рекомендует хороших бойцов.

— Сколько? — спросил Сайлас.

— Тысяча. Из выигрыша. — Ямс улыбнулся мелкими зубами. — И вам хорошо, и мне. Всем хорошо. А Колючка так ничего и не узнает.

Они отошли в сторону.

Грог молчал — для него это был простой вопрос. Галатаэль смотрел в потолок. Марвин смотрел на свои руки — медленно, почти незаметно трансформировал их обратно. Хруст тихий, будто где-то далеко ломают ветку.

Сайлас кивнул.

Подошли к Ямсу.

— Согласны.

Гоблин потёр ладони.

— Ямс всегда в выигрыше, — сказал он. — Ямс просто иногда позволяет другим думать, что они выиграли первыми.

И пошёл к лестнице.

Верхние этажи были другими.

Тише. Коридор — узкий, но без запаха пота и горелого масла. Стены всё те же медные, но начищенные. Эфирные лампы здесь висели в небольших фигурных кронштейнах, не на скобах.

У двери в конце стояли двое. Не Багбиры — люди, но с таким выражением лиц, что разница была несущественной.

Обыскали молча, без лишних слов. У Галатаэля забрали три ножа, четвёртый, судя по всему, не нашли. У Грога — что-то тяжёлое с пояса. Марвина осмотрели, нашли посох — подержали, переглянулись, вернули. Палка и палка. Сайласа оглядели, задержались на механической руке — один из стражников что-то спросил взглядом у второго. Тот пожал плечами. Оставили.

Один из них постучал. Открыл дверь.

Кабинет был не тем, чего можно было ожидать.

Большой — неожиданно большой для этого здания. Стены обиты тёмно-бордовым бархатом, местами с медными накладками в виде тонких побегов — не грубыми, литыми, а изящными. Пол застелен коврами, тяжёлыми, с геометрическим узором. Два высоких кресла у низкого стола, диван вдоль стены — всё тёмное дерево и мягкая обивка. На стенах — не гвозди с оружием, а рамы: внутри одной — старая карта без подписей, в другой — засушенное нечто с крыльями, явно не птица. На отдельной полке за стеклом стояли предметы: маленький кристалл, пульсирующий тёмно-синим, флакон с чем-то, что не хотело оседать на дно, небольшая рука из чёрного камня со сжатыми пальцами — явно не декоративная. В углу — эфирный светильник в виде стеклянного шара, внутри которого медленно двигалось что-то похожее на туман. Свет от него был мягким, почти тёплым.

За столом сидела женщина.

Тифлинг. Кожа фиолетовая — глубокая, ровная, без оттенков. Волосы тёмные, собраны небрежно, несколько прядей спадали на плечо. Платье тёмно-зелёное, закрытое, с медными пуговицами. Из-за спины медленно двигался хвост — тонкий, с острой пикой на конце, как у чертёнка с дешёвой гравюры. Только дешёвого здесь не было ничего.

Она смотрела на вошедших.

Потом её взгляд остановился на Галатаэле.

Задержался.

Галатаэль встретил этот взгляд — и не отвёл.

— Присаживайтесь, — сказала Колючка. Голос низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. — Редко вижу четырёх человек сразу, которые умеют ходить тихо.

Она посмотрела на Галатаэля ещё раз. Мимолётно — но он заметил.

— Итак. Зачем пожаловали?

Сайлас сделал шаг вперёд.

— Барлог дал нам камни. Сказал, ты можешь за них заплатить.

Колючка рассмеялась. Не громко — коротко, искренне, как смеются над чем-то действительно нелепым.

— Глупый орк. — Она покачала головой. — Платить будете вы, не я. Камни необработанные, нестабильные — с такими не каждый торговец возьмётся. Я могу продать вам информацию о том, кто возьмётся. Дело опасное. Цена соответствующая.

— Сколько? — спросил Сайлас.

Колючка открыла рот.

— Ты знаешь эльфийский род Старфилд?

Марвин. Он не повысил голос — но в нём было что-то, чего раньше не было. Настойчивость. Как будто этот вопрос он держал долго и решил наконец выпустить.

— Меня интересует Сильвер.

В кабинете стало тише.

Колючка смотрела на него несколько секунд. Потом медленно перевела взгляд обратно на Галатаэля. Оглядела его — спокойно, сверху вниз, снова вверх. Остановилась на лице.

— Тысяча золотых, — сказала она. — И вот этот мальчик. На пару часов.

У Галатаэля в глазах что-то загорелось.

Сайлас посмотрел на него. Потом на Марвина. Потом на Колючку.

И кивнул.

Колючка помолчала секунду. Потом посмотрела на Марвина — внимательно, как смотрят на человека, который только что задал вопрос не по делу, но задал его правильно.

— Старфилд, — сказала она ровно. — Знаю такой род. — Пауза. — Сильдар сейчас не в городе. Есть порт, называется Мокрый узел. При нём небольшой городок — Большой палец. Несколько дней от него — пещера. Он использует её как полевой штаб. Проводит там опыты.

Марвин не двигался.

— Надолго он там?

— Этого я не знаю.

Он кивнул. Медленно, один раз. Убрал взгляд в сторону — не на стены, не на артефакты. Просто в сторону. Туда, где ничего не было.

— Мне нужно туда, — сказал он тихо. Не группе. Себе.

Никто не ответил.

Колючка встала из-за стола.

Подошла к Галатаэлю — не торопясь, с той же уверенностью, с какой двигаются в собственном пространстве. Взяла его за руку. Слегка.

И повела к двери в глубине кабинета.

У порога обернулась к остальным.

— В соседнем здании есть комнаты. Оно моё — переночуете там. — Взгляд скользнул по Сайласу, по Грогу, по Марвину. Остановился на мгновение на Галатаэле — и чуть потеплел. — Вы хорошо заплатили. Я сегодня добрая.

Прищурилась. Полушёпотом — почти для себя:

— Не со всеми.

Дверь закрылась.

Грог смотрел на дверь несколько секунд.

— Про скупщика она так и не сказала.

— Утром, — ответил Сайлас.

Грог подумал. Кивнул. Это его устроило.

Глава 3. Мокрое дело

Марвин спал.

Чаша висела на небе.

Не созвездие — форма. Семь звёзд, сложенных в контур, который не мог быть случайным. Марвин смотрел на неё снизу, лёжа на спине в траве, которую не помнил, не видел уже много лет — мягкой, живой, чуть влажной от ночного воздуха. Трава пахла долиной. Его долиной.

Он знал, что спит. Это не меняло ничего.

Потом пришёл звук — раньше, чем образ. Тихий, с хрипотцой, которая не портила — украшала. Она пела что-то без слов. Просто мотив. Просто дыхание, ставшее музыкой.

Марвин сел.

Костёр горел в нескольких шагах. Искры поднимались и таяли — каждая как маленькая смерть, слишком красивая, чтобы о ней жалеть. В этом свете и в свете луны Эквоя танцевала.

Не так, как танцуют на площадях. Не для чужих глаз.

Она двигалась, как двигается то, что не думает о движении — морской ветер, качающий ветви молодой чинары. Стройной и лёгкой. Каждый наклон шеи, каждый шаг по траве — не жест, а продолжение чего-то большего. Пламя тянулось за ней, будто тоже хотело быть рядом.

Марвин не дышал.

Он вспомнил, как они познакомились.

Не дату. Не слова. Он помнил свет — послеполуденный, густой, сквозь листву старых дубов, когда тени на земле похожи на письмена. Он сидел у корня самого старого — того, что рос раньше, чем появился посёлок, раньше, чем люди вообще пришли в долину. Просто сидел. Не медитировал, не лечил, не принимал решений. Просто был.

Остальные в роще никогда не подходили к нему просто так. Ученики — только с вопросами, заранее обдуманными и тихо произнесёнными. Старейшины — с осторожным почтением, которое Марвин давно научился не замечать, потому что оно говорило не о нём, а о его возрасте. Люди из посёлка держались поодаль, как держатся вблизи вещей, которые не понимают, но уважают.

Она просто пришла и села рядом.

Без предупреждения. Без «можно?». Без взгляда снизу вверх, которым обычно спрашивают разрешения у тех, кто прожил шестьсот лет. Она опустилась в траву в шаге от него, обхватила колени руками и тоже посмотрела вверх — в листву, в свет, в ничего конкретного.

Они молчали долго.

Потом она сказала:

— Ты вообще когда-нибудь скучаешь?

Не «учитель». Не «друид». Просто — ты.

Марвин посмотрел на неё. Она смотрела на листья. Профиль спокойный, чуть серьёзный — не от страха, а от настоящего интереса. Будто вопрос был важным. Будто ответ её действительно интересовал.

— Да, — сказал он.

Она кивнула. Как будто это было именно то, что она хотела услышать.

Во сне она продолжала танцевать.

Марвин встал с травы и шагнул к костру. Искры летели вверх. Она почувствовала его присутствие — не остановилась, просто медленно повернулась, и её глаза нашли его лицо. В них не было вопроса. Только признание.

Она протянула руку.

Он сделал шаг.

Ещё один.

Тепло костра было настоящим. Трава под ногами — настоящей. Её пальцы коснулись его ладони, и он почувствовал её кожу, тёплую, живую —

Что-то ударило его в грудь изнутри.

Не боль. Разрыв.

Мир сорвался назад.

Её рука исчезла первой. Потом огонь — втянулся в кольцо углей, угли погасли. Трава под ногами побледнела и свернулась. Дубы сжались и пропали. Искры полетели обратно вниз. Всё, что было — понеслось мимо него задом наперёд, слишком быстро, чтобы удержать, и Марвин только успевал видеть краем: её спину, её волосы, её профиль в свете которого уже не было, — и долину, которую он не видел столько лет, что уже почти забыл, как она выглядела утром.

Потом всё остановилось.

Небо снова было перед ним. То же. Те же семь звёзд в форме чаши.

Но теперь они светились.

Не белым — каждая своим. Мутный зеленовато-жёлтый. Тускло-синий с прожилкой. Холодный серый, почти прозрачный. Он смотрел и не сразу понял, почему они кажутся знакомыми — а потом понял. Он видел эти цвета сегодня. Держал их в руках. Нёс в мешочке за пазухой.

Необработанные эфирные камни светились в форме чаши на ночном небе.

Одна звезда мигнула.

Потемнела.

По её краю поползло что-то тёмное — медленно, как смола. Потом быстрее. Потом соседняя. Потом все семь разом — и небо стало кровоточить сверху вниз, тихо, без звука, чёрным по чёрному —

Грохот разорвал его надвое.

Марвин сидел. Сердце билось раньше, чем пришло понимание где он. Потолок. Чужой. Запах дерева и чужого города. Темнота комнаты оседала вокруг него медленно, как пыль.

Пыль.

Она ещё падала — с потолка, с нар, с воздуха — оседала на одеяло, на пол, на дыру в полу, которой раньше не было.

Тишина.

Потом — снизу, глухо, через доски:

— Нормально.

Внизу Грог разгрёб доски локтем. Сел. Над головой — дыра, из которой сыпалась пыль. Он посмотрел на неё без особого интереса.

Внутри что-то качнулось.

Не больно. Просто — как будто в груди стоит большая бочка, и кто-то её толкнул. Жидкость плеснула о стенки и затихла.

Он моргнул.

Чьи-то руки. Маленькие. Не его. Они что-то держат — он не видит что. Только пальцы, сжатые вокруг чего-то тёплого.

Грог потряс головой. Поднял щепку, отбросил в сторону.

Жидкость снова качнулась — сама, без толчка.

Звук. Ровный, низкий, как далёкий колокол под водой. Или не колокол. Что-то живое. Он знал этот звук. Откуда — не знал.

Грог постоял секунду. Потёр висок ладонью.

— Нормально, — сказал он, уже никому.

И начал выбираться наверх.

Марвин посмотрел на верхние нары. Пустые. Посмотрел на дыру. На пыль, которая всё ещё падала в неё, как песок в клепсидру.

Лёг обратно. Закрыл глаза.

За веками было темно. Чаша ушла.

Сайлас вышел из соседней комнаты, когда Грог как раз пролезал обратно в дыру — медленно, с достоинством человека, который делает это намеренно.

Они встретились взглядами. Все трое. Сайлас. Грог. Марвин.

Никто ничего не сказал.

С балкона скрипнула дверь.

Галатаэль вышел в проём — взъерошенный, в штанах и одном сапоге, второй нёс в руке. Рубашки не было. Зато по шее, ключице и скуле шли отпечатки губной помады — небрежные, живые, яркие. Он обвёл взглядом комнату. Комната обвела взглядом его.

— Кажется, — сказал он задумчиво, — я провёл ночь с самой Венерой.

— Венера часто дарит не только поцелуи... — сказал Сайлас.

Галатаэль медленно повернул к нему голову.

— Тебе обязательно нужно было это говорить?

Он фыркнул. Поставил сапог на пол. Немного помолчал — с видом человека, который всё-таки невольно задумался.

Дверь открылась без стука. Вошёл кто-то из людей Колючки — молча положил на спинку кресла рубашку, камзол и перчатки. Так же молча ушёл.

Галатаэль оделся. Причесал волосы пальцами — не особенно тщательно. Помада осталась.

Марвин стоял у стены. По привычке перебирал пальцами амулеты и медальоны на груди — один за другим, как чётки. Остановился.

Ожерелье было на месте.

Он подержал его в ладони секунду. Тихо улыбнулся — не всем, только себе.

— Я знал, что ты найдёшь дорогу, — сказал он, почти беззвучно.

Никто не услышал. Да он и не говорил для чужих ушей.

Колючка вошла через несколько минут.

Тёмно-зелёное платье, медные пуговицы застёгнуты до горла. Волосы собраны. Она выглядела так, будто выспалась, позавтракала и уже успела о чём-то договориться — всё до того, как остальные продрали глаза.

Она подошла к Галатаэлю и мельком поцеловала его в губы — коротко, как ставят точку.

— Итак, мои дорогие. — Она обвела взглядом всю компанию. — Информация подтверждена. Сильдар там, где я и сказала. Отправляйтесь в Мокрый узел — там найдёте паромщика. Скажите, что от меня. Перевезёт за мой счёт, без лишних вопросов.

— А то мне кажется, — добавила она, — что я немного испортила вашего мальчика.

Она посмотрела на Галатаэля. Галатаэль посмотрел в сторону.

— На этом будем в расчёте.

Двери на улицу открылись. Утренний свет вошёл в комнату сразу и без предупреждения. Команда потянулась к выходу.

Галатаэль был последним. Колючка стояла у дверного косяка — спокойная, с едва заметной улыбкой.

— Заходи, как заживёт...

Она не договорила. Дверь закрылась.

Галатаэль постоял секунду на улице. Грог шёл уже впереди. Сайлас смотрел куда-то в сторону с видом человека, который изо всех сил не улыбается.

Галатаэль потрогал скулу — там, где была помада.

Щёки у него были чуть розовее обычного.

— Идём, — сказал он.

Дорога вниз заняла меньше часа.

Порт открылся раньше, чем они к нему спустились — сверху, с горного изгиба, где тропа делала поворот и вдруг переставала быть тропой в никуда. Отсюда его было видно целиком, как макет на столе.

Мокрый узел стоял прямо посередине — там, где водная дорога, идущая слева направо, вдруг упиралась в широкий открытый плёс и уходила вперёд. Как буква «Т», брошенная на карту. Порт жался к этому перекрёстку с обеих сторон — деревянные причалы, потемневшие от соли и времени, тянулись вдоль поперечины и немного заходили за угол, будто не решались пустить корни дальше.

Рыбацкий, насквозь. Это чувствовалось даже сверху.

Сети сохли на кольях вдоль берега — бурые, тяжёлые, в бахроме водорослей. Лодки стояли вплотную, борт к борту, покачивались и поскрипывали. Между ними сновали фигурки — маленькие отсюда, занятые, без лишних движений. На деревянном настиле у рыбного склада блестело что-то мокрое. Чайки кружили над крышами и орали так, будто им за это платили.

Эфирных ламп здесь было мало. Те что были — простые, коптящие, на кривых столбах. Не для красоты. Чтобы просто было видно.

А дальше — за плёсом, там куда уходила вода — темнел Большой палец.

Так его и хотелось назвать — именно так. Скала выступала из берега неровно, с наклоном, как будто кто-то огромный упёрся в землю и застыл. Вокруг неё лепился маленький городок — крыши, трубы, дым. Обычный. Тихий.

А над ним — высоко, почти неправдоподобно высоко — белело.

Эфириум.

Он висел над всем этим как отдельный мир. Белый камень ловил свет так, что казалось — стены сами светятся изнутри. Башни уходили в облака, и не сразу понимаешь, где заканчивается архитектура и начинается небо. Снизу он, наверное, выглядел недостижимым. Отсюда — просто далёким. Холодным. Красивым так, как бывают красивы вещи, которые к тебе не относятся.

Там жили эльфы. Знать. Те, кто понял эфир раньше всех — и с тех пор не торопился делиться этим пониманием.

— Ну, — сказал Грог, глядя вниз. — Рыбой пахнет.

Они пошли вниз.

Сайлас шёл и не видел ни порта, ни дороги.

Иногда с ним такое бывало. Тело продолжало идти, ноги обходили камни, рука в кармане перебирала ничего. А сам он был уже в другом месте.

Сколько дней прошло — он не помнил точно. Может, три. Может, пять. Ел что попадалось, спал где застигало. Не думал. Точнее — не мог думать. Как будто то, что случилось, было слишком большим, чтобы войти сразу, и просто лежало снаружи, ждало, пока он сам не откроет дверь.

Дверь открылась ночью. Неожиданно.

Он проснулся на чьём-то крыльце с ощущением, что только что понял что-то важное — и тут же вскочил и побежал. Просто побежал. Сам не зная зачем, только зная — куда.

Пепелище встретило его тишиной и запахом сырой золы. Стен не было. Были балки, почерневшие, осевшие внутрь, и то, что от них осталось. Место, где он рос, где знал каждую половицу — теперь просто провал в земле.

Он увидел венки не сразу. Они лежали в ряд у того, что когда-то было порогом. Четыре. Аккуратные, свежие — кто-то принёс их недавно. На каждом была лента. Он читал имена медленно, будто не доверял глазам.

Эрвин. Дейра. Лира. Микки.

Он долго стоял и смотрел на своё имя.

Потом — на пепелище. Потом снова на венки.

Три силуэта. Он помнил точно. В тот день, в дыму, он видел троих на полу. Три. Не четыре.

Тот, кто клал эти венки, тоже это видел. Не мог не увидеть. И всё равно положил четвёртый.

Не ошибся.

Знал.

Что-то хрустнуло.

Сайлас опустил взгляд. Пальцы левой руки были сжаты — один загнулся внутрь под углом, которого раньше не было. Бронза. Он разогнул его другой рукой. Медленно. Усилие потребовалось.

Порт был уже близко. Грог что-то говорил впереди. Марвин шёл рядом, молча.

Сайлас убрал руку в карман.

Порт встретил их тишиной.

Почти никого. Рыбаки ушли с рассветом — остались только чайки, бродили по мосткам с деловитым видом хозяев, которым никто не мешает.

Сверху казалось — порт как порт. Но вблизи картина была другой. Сети, которые сохли на кольях, оказались рваными — дыры не залатаны, края обтрёпаны. Лодки у причала стояли криво, и теперь было видно почему: борта в щелях, одна сидела заметно ниже остальных. Ещё держалась. Пока.

Из всех строений только одно подавало признаки жизни. Небольшое, деревянное, с двумя окнами по центру — стояло чуть в стороне от причалов, как будто само себя считало главным зданием порта. На вывеске над дверью было написано: «Сутками с утками».

Они переглянулись. Других вариантов не было.

Марвин подошёл первым — и остановился у косяка.

Знак был вырезан прямо в дереве, не нарисован. Старый, потемневший — но отчётливый. Дубовый лист в круге. Перечёркнутый крест-накрест.

Марвин смотрел на него секунду. Две.

Взялся за ручку и вошёл.

Остальные — следом, молча. Никто не спросил. Тот, кто захочет объяснений, получит их позже. Или не получит — и это тоже будет ответом.

Внутри было тесно и по-своему уютно.

Полки вдоль стен от пола до потолка — снасти, верёвки, сушёная рыба в связках, бутыли с чем-то тёмным, мешки с чем-то тяжёлым. Но между этим всем — вещи, которым здесь было не место: небольшой эфирный фонарь в медной оправе, стеклянный компас с раздвоенной стрелкой, шкатулка с замком в виде рыбьего хвоста. Кто-то явно торговал всем подряд и не видел в этом противоречия.

За прилавком стоял человек в возрасте — с большим животом, который он носил без всякого смущения, и с лицом, которое, кажется, всю жизнь было обращено к морскому ветру.

— Доброе утро, — сказал он. — Чем могу?

Марвин подошёл к прилавку. Помолчал секунду.

— Знак на косяке. Что означает?

Хозяин посмотрел на него. Потом на посох. Потом снова на него. Что-то в его лице чуть изменилось — не страх, скорее неловкость человека, которого поймали на чужом поступке.

— Друидам вход запрещён, — сказал он. — Политика высших эльфов.

— Меня, если честно, никто не спрашивал. — Он сказал это негромко, но без попытки скрыть. — Просто пришли. Вырезали. Сказали — друидов не обслуживать, иначе будут проблемы. — Он пожал плечами — тяжело, как человек, который давно перестал удивляться. — Я торгую снастями и фонарями. Мне проблем не нужно.

Марвин смотрел на него ровно.

— Понятно, — сказал он.

Больше ничего не сказал. Но Сайлас, стоявший чуть позади, заметил — пальцы Марвина на посохе сжались. Один раз. И отпустили.

Продавец уже собирался что-то добавить, когда взгляд его зацепился за Галатаэля. Остановился. Прошёлся по нему ещё раз — от сапог до взъерошенных волос и следов помады на скуле, которые тот так и не удосужился стереть.

— Погодите... — Он прищурился. — Вы же Галатаэль?

— Он самый, — сказал Галатаэль.

Продавец всплеснул руками и прижал ладони друг к другу — быстро, крепко, как человек, который боится что радость выскочит и убежит.

— Матерь морская! — Он едва не подпрыгнул. — Я же на каждое ваше выступление ходил. Каждое! На Дне, у фонтана, помните — там ещё крыша над сценой покосилась и все думали что упадёт, а вы всё равно танцевали? Я жене говорил — вот человек, который знает что такое ритм. Она не верила. Я её привёл. Теперь верит.

— Хорошая история, — сказал Галатаэль с улыбкой. — У вашей жены хороший вкус.

— Да у неё вообще всё хорошее! — Продавец махнул рукой. — Кроме характера, но это не в тему. А вы тут как? Это же — вы! Здесь!

Галатаэль огляделся — верёвки, снасти, связки сушёной рыбы, между ними эфирный фонарь в медной оправе. Потолок низкий. Три шага в одну сторону, четыре в другую.

— Знаете, — сказал он, — я могу станцевать прямо здесь. Но мне нужна музыка.

Продавец открыл рот. Закрыл. Посмотрел вокруг с видом человека, у которого нет аудиальной машины и он об этом только что пожалел всей душой.

Сайлас уже присел на корточки. Поставил Искру на пол, нажал левое ухо — спина между лопатками открылась. Он достал аудиальный кристалл, вставил на место, закрыл.

Из Искры пошла музыка.

Галатаэль закрыл глаза на секунду. Поймал ритм — как ловят нитку в темноте, на ощупь, уверенно. Потом открыл.

И начал.

В три шага в одну сторону, четыре в другую — он умудрился сделать пространство. Каждое движение огибало полки, не задевая. Плащ чертил воздух. Продавец замер у прилавка с таким лицом, будто ему только что вернули что-то давно потерянное.

Марвин посмотрел на Сайласа. Сайлас не смотрел — он уже стоял у прилавка и изучал то, что лежало за стеклом. Марвин негромко хлопнул в ладони раз, второй, поймал такт. Грог посмотрел на него, на Галатаэля, на свои руки — и тоже захлопал. Чуть громче, чем нужно. Но в такт.

Сайлас тем временем наклонился ближе к витрине. За стеклом лежали навигационные инструменты — компас с раздвоенной стрелкой, угломер со сломанной осью, что-то завёрнутое в холстину. Он скосил взгляд за прилавок.

Там, в углу, лежал ковёр. Небольшой, потёртый — такой кладут не для красоты. Край чуть загнут, и из-под него едва проглядывало кольцо. Железное. Вделанное в пол. А так же кипа листовок с перечеркнутым дубовым листом.

Люк.

Сайлас выпрямился. Убрал руки в карманы. Там точно что-то хранится.

Музыка смолкла.

Продавец захлопал так, что с ближайшей полки упала бутыль с чем-то тёмным. Он поймал её не глядя — движением человека, у которого это уже случалось.

— Вот это я понимаю! — Он поставил бутыль обратно и широко развёл руками. — После такого — скидка на всё. Всё что в лавке, всё ваше по хорошей цене. Говорите что нужно.

— Паромщик. Где его найти?

— А, Тучный Вэйн. — Продавец махнул рукой в сторону причалов. — Уплыл на ту сторону, не так давно. Должен вернуться скоро, он долго там не задерживается. Подождите — никуда не денется.

Дверь открылась.

Вошли двое.

Лица закрыты — у одного шарф намотан до переносицы, у другого низко надвинут капюшон. Одежда, судя по всему, подбиралась намеренно попроще: грубая куртка, тёмные штаны без украшений, сапоги без пряжек. Для жителя Дна — почти невидимка.

Почти.

Куртка была грубой, но сшита так, что сидела безупречно — ни одной лишней складки. Штаны без украшений, но из ткани, которую на Дне не видели бы даже на самом зажиточном торговце. Сапоги без пряжек начищены до состояния, которое требует либо слуги, либо нездорового усердия. И всё это — идеально подобрано друг к другу. Тон в тон. Силуэт к силуэту.

Жители Дна так не одевались. Жители Дна вообще не думали об этом. Они надевали то, что есть, и шли.

Эти двое, пытаясь выглядеть как все, выглядели как люди, которые никогда в жизни не видели «как все».

Галатаэль покосился на них. Ничего не сказал. Только чуть сдвинулся так, чтобы видеть обоих сразу.

Марвин посмотрел на них.

Не так, как смотрят на незнакомцев. Иначе. Взгляд остановился раньше, чем мысль — будто что-то внутри узнало раньше головы. Злость пришла быстро, тихо, как приходит то, что давно ждало повода.

— Вы эльфы? — сказал он. — Сверху?

В лавке стало тихо. Продавец медленно отодвинулся за прилавок.

— Я, это... — Он уже двигался к двери за прилавком. — Мне надо кое-что проверить. В кладовой. Срочно.

Дверь закрылась. За ней немедленно воцарилась тишина — слишком полная для человека, который что-то проверяет.

Тот, что был в капюшоне, даже не повернулся сразу. Закончил разглядывать полку с компасами. Потом — не торопясь — бросил взгляд через плечо.

— Это тебя не касается, — сказал он. Голос ровный, без интонации. Как у человека, которому неинтересно даже злиться. — И вообще. Такому, как ты, место на улице — стоять и ждать своих хозяев.

Второй эльф чуть склонил голову — едва заметно. То ли согласился. То ли просто не возразил.

Сайлас не смотрел на эльфов. Смотрел на Марвина.

Марвин стоял совершенно неподвижно. Только челюсть сжалась. И рука на посохе — не сжатая, просто лежащая. Как лежит рука перед тем, как принять решение.

Марвин ударил посохом о пол.

Из-под половиц выскользнули лианы — шипастые, быстрые. Первый эльф среагировал раньше, чем они добрались до щиколоток. Кинжал прошёл в два движения — чисто, профессионально. Лианы упали срезанными.

Второй не успел. Лианы схватили его за запястья, за пояс, потянули вниз.

Свободной рукой он начал чертить в воздухе — медленно, уверенно, будто его не держали. Губы едва двигались.

Лианы начали бледнеть.

Не сразу — постепенно, от основания к кончикам. Зелёное уходило, как уходит цвет из осенней травы, только в десять раз быстрее. Шипы поникли. Стебли стали прозрачными, потом серыми, потом просто рассыпались.

Марвин смотрел на это.

Он знал этот цвет. Знал это ощущение — когда что-то живое становится ничем. Он видел его однажды. В роще. В своей роще, когда эльфы пришли и взяли то, что им не принадлежало.

Все в комнате поняли одновременно.

Первый эльф свистнул — резко, высоко.

В окнах появились силуэты.

— Обожаю драться по утрам, — сказал Грог.

Галатаэль двигался раньше, чем Грог договорил. Он не шёл к противнику — он шёл в пространство между, создавая углы, которых секунду назад не было. Клинок лёг в руку как продолжение движения. Первый эльф-боец принял удар на предплечье, ушёл в сторону — и обнаружил, что Галатаэль уже там. Это был не бой. Это был танец, в котором противник просто не успевал за ритмом.

Силуэт в левом окне полез внутрь.

Сайлас подбросил искру на подоконник справа. Стекло разбилось. Янтарные линзы вспыхнули боевым режимом. Пасть открылась — и струя огня вышла узкая, прицельная. Фигура снаружи вспыхнула и исчезла с криком.

Эльф после истлевающей лианы поднял руку.

Марвин почувствовал это раньше, чем увидел. Не снаружи — изнутри. Как будто что-то потянуло за нити, которые связывают его с землёй под ногами. Потянуло и начало рвать.

Мир качнулся.

Он опустился на колено. Посох удержал — но земля продолжала плыть, и сосредоточиться на чём-то было всё труднее.

Галатаэль увидел.

Он бросил бойца — резко, без завершения фразы — и прыгнул к магу. Удар с разворота, сразу второй, третий — быстрые, жёсткие, без паузы. Не колющие — бьющие. Маг принял их телом: под одеждой что-то играло, нити перераспределяли силу, кровь не шла. Но руки — руки сбились.

Шёпот прервался.

Давление в голове Марвина чуть отпустило. Он выровнял дыхание. Встал.

Галатаэль не останавливался — пятый удар, шестой, маг уже отступал к стене, прикрывался руками.

— Рубашка держит, — сказал Галатаэль, — но ты — нет.

Грог взял ближайшего за шиворот и отправил в дверь. Дверь вылетела вместе с косяком — тем самым, с перечёркнутым дубовым листом — и все оказались снаружи.

Серое утро. Запах гнилых водорослей. Причал слева, улица справа.

Снаружи ждали ещё четверо. Простые, нанятые, с дубинками.

Грог не замедлился. Он врезался в двоих одновременно, те разлетелись в стороны. Третий ударил его дубинкой по плечу — Грог посмотрел на него с лёгким удивлением и отправил в стену складского сарая.

Сайлас отступил к стене лавки. Огляделся. Открытое пространство — наконец. Он поднял левую руку, пальцы чуть раздвинулись, фиксируя угол. Галатаэль гнал мага вдоль причала. Марвин — справа. Грог — впереди.

Он ждал.

Угол открылся на две секунды.

Утренний свет над причалом дрогнул — как будто его потянули к дулу. Серое небо стало чуть серее. Тишина упала раньше взрыва.

Белая точка вышла из ствола и разорвала воздух. За ней — тонкая трещина, след на пространстве. У цели она почти пропала. Стала невидимой.

Полсекунды тишины.

Взрыв разнёс угол улицы. Маг и двое рядом исчезли в пыли и досках. Взрывная волна прокатилась по причалу горизонтальным ударом.

Грога снесло вперёд. Он налетел на деревянный столб причала — грудью, с полного хода.

Столб устоял.

— Нормально, — сказал Грог в столб.

Боец-эльф оказался последним. Без мага, без подмоги — он держался ещё немного, потом Галатаэль нашёл угол под коленом, куда нити не доставали. Эльф осел на мостовую.

Марвин подошёл медленно. Встал над ним.

— Эквоя, — сказал он тихо. — Где её держат.

Эльф смотрел на него. Дышал с трудом. В глазах — не страх. Что-то холоднее.

Он собрал последнее что у него осталось — и сплюнул кровью в лицо.

Марвин не вытер.

Он выпрямился. Посмотрел на воду у причала. Постоял.

Ударил посохом о доски.

Вода вспенилась у свай. Из глубины — тёмные, пахнущие илом лианы — вышли быстро и нашли эльфа без колебаний. Оплели. Потянули вниз.

Марвин смотрел. Не двигался. Где-то за рёбрами что-то отпускало — медленно, как узел, который развязывали слишком долго.

Потом — крик с воды.

Небольшую плоскую лодку тащило к краю причала рывками. Лиана зацепила канат, канат — лодку. На лодке стоял человек в высоких сапогах, с веслом, и кричал что-то очень искреннее.

Лодка ушла под воду за несколько секунд.

Человек остался на поверхности. Плыл в страхе. От причала.

Марвин смотрел на это. Закрыл глаза. Выдохнул.

— Это Тучный Вэйн? — сказал Сайлас.

Долгая пауза.

— Да, — сказал Марвин. — И это была его лодка.

В лавке было тихо.

Дверного проёма не было — только дыра, через которую тянуло утренним ветром. Оба окна зияли пустыми рамами, один подоконник обгорел до черноты. Пол у прилавка вспучился там, где лианы шли снизу — доски торчали щепой.

Из кладовой послышались осторожные шаги. Хозяин выглянул. Убедился что звуки смолкли. Вышел за прилавок.

Обвёл взглядом комнату.

Лицо у него было лицом человека, который в уме перемножает числа и ни одно из них ему не нравится.

Он открыл рот.

— Ты говорил о скидке? — сказал Сайлас.

Продавец закрыл рот. Помолчал. Кивнул — медленно, с видом человека, которого жизнь давно перестала удивлять, но всё ещё умудряется.

— Тогда нам, пожалуйста, — Сайлас указал пальцем за прилавок, — вот оттуда.

Продавец посмотрел туда. На ковёр. На едва видное кольцо под загнутым краем.

Поднял взгляд на Сайласа.

— Или, — добавил Сайлас, — мы можем попросить Грога станцевать.

Грог улыбнулся во все зубы.

Продавец посмотрел на Грога. На улыбку. На руки размером с небольшие вёсла.

Молча нагнулся и потянул за кольцо.

Из люка появилось оружие.

Продавец поставил его на прилавок с осторожностью человека, который не вполне уверен в своей покупке. Внешне — что-то среднее между арбалетом и мечтой механика. По бокам — две большие катушки, явно для подачи боеприпаса. Между ними — ствол с раструбом.

Рядом легла упаковка. Жестяная, потёртая. На крышке — нарисованная рыба с хвостом крысы и надпись крупными буквами: КРЫСОШПРОТЫ.

На дне такие консервы ели все. Всегда. Потому что дешевле не было ничего. Половина — рыба, половина — крыса, и никто не уточнял в каких пропорциях. Слоган на банке гласил просто и честно: «Не рыба, не мясо». Производитель, судя по всему, считал это достоинством.

Сайлас посмотрел на устройство. Потом на упаковку. Потом снова на устройство.

— Это что?

— Шпротомет, — сказал продавец.

Сайлас почесал подбородок механическим пальцем. Помолчал секунду. Взял устройство, взял упаковку, убрал под мышку.

— Интересно.

— А оплата? — сказал продавец.

Сайлас обернулся к Галатаэлю.

— Расплатись.

И вышел.

Галатаэль посмотрел на продавца. На разбитые окна. На обгоревший подоконник. На дыры в полу. На дверной проём без двери.

Сделал два плавных жеста руками — будто раскланивался перед залом. Потом пируэт. И в конце — красивое, неторопливое движение кистью, будто монеты одна за другой ложились на прилавок. Их не было. Но выглядело убедительно.

— Сдачи не надо.

И вышел последним.

— Чем ты ему заплатил? — спросил Грог, когда они вышли на улицу. — Денег же нет.

— Танец лучше денег, — сказал Галатаэль.

— Да и потом, — добавил Сайлас, не останавливаясь, — продавец солгал. Когда сказал, что не имеет отношения к знаку на косяке.

— Заметил пока ты танцевал, — сказал он Галатаэлю. — Люк не закрывается на замок изнутри. Только снаружи. Кто-то приходит к нему. Регулярно.

Он поправил шпротомёт под мышкой и пошёл дальше.

Грог шёл и молчал.

Потом остановился.

Рядом с причалом стояла бочка — большая, с рыбой, из-под крышки текло. Он поднял её без видимых усилий. Посмотрел на лавку. На последнее целое окно.

— Мне кажется, там чего-то не хватает.

Бочка полетела. Окно не устояло. Изнутри донёсся грохот, рыба и что-то ещё.

Грог опустил руки.

Никто ничего не сказал. Но все подумали об одном — о люке, который закрывается только снаружи. О знаке на косяке, который не просят — ставят. О том, что в таких люках могут хранить не только вещи...

Контрабанду. Или того хуже.

Намного хуже.

Искра не пошла за остальными.

Сайлас заметил это краем глаза — она свернула к разрушенному зданию у края причала. Рыбацкий склад, судя по запаху. Или то, что от него осталось — стены просели, крыша провалилась внутрь, из щелей торчали чужие вещи, давно забытые и давно ничьи.

Искра сидела у пролома в стене и смотрела внутрь. Хвост не двигался. Уши — вперёд.

Сайлас подошёл и заглянул.

В тени, между сломанным ящиком и мотком прогнившей верёвки, что-то двигалось. Маленькое, восьминогое — размером с ладонь. Механический паук. Корпус потемневший, но суставы двигались плавно, без люфта. Кто-то знал что делал.

Сайлас присел на корточки. Протянул левую руку — медленно, ладонью вверх.

Паук замер на секунду.

Потом — мгновенно, без колебаний — побежал по пальцам вверх, перебрался на запястье, поднялся к плечу и там остановился. Сел. Сложил передние лапы.

Искра ощетинилась.

Хвост дёрнулся — раз, другой. Она попятилась на полшага, выгнула спину и зашипела — коротко, зло, звук, которого Сайлас не слышал от неё уже очень давно.

Не на паука.

На него.

— Эй, — сказал он. — Тихо, тихо.

Она не успокоилась. Смотрела на его плечо, на восьминогую нашлёпку, устроившуюся там как у себя дома, — и в её янтарных линзах горело что-то, очень похожее на предупреждение.

Сайлас потрепал её по загривку свободной рукой.

Искра не расслабилась.

С воды донёсся низкий гудок.

Пароход шёл к причалу прямо, без раздумий — большой, закопчённый, с потрёпанным зелёным флагом на корме, — будто заранее знал, куда нужно пристать. Пока Сайлас поднимался с корточек, судно уже разворачивалось бортом, скрипя канатами.

На палубе, скрестив руки, стояла Колючка.

Она оглядела причал — разбитое окно лавки, доски, рыбу, разлетевшуюся по мосткам, — и перевела взгляд на Грога.

— Вы всегда всё разносите? — спросила она без особого удивления, скорее с усталым интересом.

— Всегда, — сказал Грог с достоинством.

Колючка кивнула, будто это всё объясняло, и махнула рукой. Сходни с грохотом легли на причал.

— Залезайте. Разговор на воде дешевле, чем на суше — меньше лишних ушей.

Они поднялись на борт. Сходни убрали, едва последний сапог оторвался от досок причала.

Какое-то время она молчала — стояла у штурвала, смотрела на воду впереди, и заговорила только когда порт остался далеко за кормой. Не оборачиваясь — будто разговаривала больше с рекой, чем с ними.

— Я знаю дорогу к пещере Сильдара не потому что подслушала, — сказала она. — Я возила ему припасы. Годами. Каждую неделю — лодка туда, лодка обратно, мешки с провизией, ящики с реагентами, что он там заказывал. Дорога знакома мне лучше, чем этот причал.

— И что случилось? — спросил Сайлас.

Она усмехнулась — коротко, без веселья.

— Случилось то, что случается всегда. Сначала платил вовремя. Потом с задержкой. Потом — обещаниями. — Она наконец обернулась. — Уже почти полгода ни монеты. Сумма набежала такая, что я могла бы купить второй корабль. Или третий.

Грог присвистнул.

— И вы просто терпели?

— Терпела, — сказала Колючка. — Пока не надоело. — Помолчала, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Тогда я взяла контракт. На его голову. Официальный, с печатью, всё как надо. Так я и долг покрою, и сверху заработаю. Красиво, если подумать.

Она снова посмотрела на них — на каждого по очереди.

— А тут являетесь вы, с тем же именем на языке. — Пожала плечами. — Совпадение такое, что грех не воспользоваться. Помогу вам — вы поможете мне.

— Чем именно? — спросил Марвин.

Колючка облокотилась на планширь. Задумалась на секунду, будто выбирая, с чего начать.

— Есть два пути, — сказала она. — Первый — довезу вас прямо до пещеры. Высажу у входа, и дальше сами. Быстро, просто, и вы там раньше, чем стемнеет.

Пауза.

— Второй — сложнее, но лучше. У меня есть всё для бомбы, кроме одного. Огнецвет. Растёт на болотах, недалеко отсюда, я как раз могу подбросить вас туда по пути. Принесёте цветок — доделаю бомбу. А с бомбой то, что не хочет открываться, — откроется. Двери, стены, что угодно.

— И вы предлагаете нам выбрать, — сказал Сайлас.

— Предлагаю. Быстро и налегке. Или дольше — но с чем-то, что действительно поможет.

Марвин молчал недолго.

— Сначала — Эквоя, — сказал он. — Потом всё остальное. Если бомба даст нам шанс дойти до неё быстрее — идём за цветком.

Колючка посмотрела на него секунду. Пожала плечами — как будто ей было в целом всё равно, в каком порядке умрут её враги, лишь бы умерли.

— Болота, значит. — Она снова повернулась к штурвалу. — Как достанете цветок — возвращайтесь ко мне. Буду ждать у берега. Закончу бомбу.

Кивнули все, по очереди, без долгих обсуждений.

Галатаэль протянул руку. Колючка пожала её, задержав на секунду дольше необходимого. Пальцы у него потом ещё немного двигались сами по себе, будто пытались вспомнить, о чём вообще думали.

Корабль взял курс.

Двигатель гудел ровно, палуба чуть дрожала под ногами. Берег медленно отходил назад.

Сайлас стоял у носового борта и смотрел на воду.

Сначала он не понял что именно видит. Потом присел — ближе к поверхности. Буро-чёрные пятна расходились по реке широкими кругами, один за другим, как будто кто-то плеснул сверху. Запах — машинный, тяжёлый.

Он обернулся. За кормой — чисто. Вода чистая, след от винта белый и пенный, никакого масла.

Впереди — пятна.

Он выпрямился. Проследил взглядом по поверхности — пятна шли не хаотично. Они шли полосой. С интервалом.

Как шаги.

Сайлас сжал поручень. Что бы это ни было — оно шло впереди них. И то, что оставляет такие пятна с таким интервалом, не может быть маленьким.

Он пока ничего не сказал.

Просто смотрел вперёд.

Паук на плече шевельнулся.

Сайлас не двигался — он это почувствовал, не увидел. Маленькие лапки чуть сместились, корпус повернулся. Туда, вперёд. Туда, где на воде расходились буро-чёрные пятна.

Сайлас посмотрел на паука. Паук смотрел на реку.

С кормы донёсся голос Грога — он что-то говорил Галатаэлю, тот отвечал коротко. Марвин стоял у левого борта один. Не смотрел ни на берег, ни на воду. Просто стоял, держа посох двумя руками, как держат что-то, что нельзя выпустить.

Двигатель гудел ровно. Труба дымила.

Корабль шёл вперёд — туда, где река расширялась, где Большой палец темнел на горизонте низкой тёмной точкой, а над ним, высоко, почти в облаках, белел Эфириум. Недостижимый. Холодный. Чужой.

И где-то между кораблём и горизонтом — пятна на воде. С интервалом. Полосой.

Как шаги.

Сайлас сказал про себя «пойду разберу шпротомет».

Паук не отвернулся.

Глава 4. Огнецвет, симпатия, выброс

Два часа они шли по воде.

Сайлас стоял у борта и смотрел вниз. Пятна появились ещё в первый час — небольшие, радужные, почти красивые. Теперь их стало больше. Намного больше. Они растекались по поверхности реки широкими кругами, сходились, перекрывали друг друга, и там где они встречались вода исчезала совсем — оставалось только масло, густое и чёрное, как смола из печи.

Паук на его плече не двигался. Просто смотрел вперёд.

Впереди по курсу чернела лужа размером с небольшое поле.

Колючка вышла на палубу, скрестила руки, постояла молча. Потом сплюнула за борт и сказала:

— Пришвартовываемся.

Никто не спорил.

Когда пароход ткнулся бортом в илистый берег и заскрипели швартовочные канаты, Сайлас поднял взгляд на линию деревьев впереди. Колючка говорила — недалеко. Он ей верил ровно настолько насколько верил чужим словам в незнакомых местах.

Будем считать это совпадением, подумал он. И почти поверил.

— Винты не хочу гробить, — сказала Колючка, не оборачиваясь. — Да и передать вам цветок будет ближе отсюда. Как достанете — возвращайтесь. Буду ждать.

Она повернулась к отряду. Взгляд скользнул по Марвину, по Грогу, по Сайласу — деловито, быстро. Потом остановился на Галатаэле чуть дольше чем нужно. Колючка поднесла два пальца к губам и отправила в его сторону воздушный поцелуй — мельком, почти небрежно, как будто просто так.

Галатаэль поймал его двумя пальцами и убрал в карман.

Жара ударила сразу как только они вошли под деревья.

Не та жара что бывает летом в городе — душная, застоявшаяся, пахнущая горячим камнем. Другая. Влажная, живая, плотная как ткань. Сайлас почувствовал как рубашка прилипла к спине уже через несколько минут.

— Жарко, — сказал Марвин.

— Наблюдательно, — ответил Галатаэль.

Марвин посмотрел на него. Потом посмотрел на деревья.

Это были не те болота которые он знал. Болота пахнут гнилью и стоячей водой, они серые и плоские и молчаливые. Здесь всё было иначе. Лианы свисали с веток в три обхвата толщиной — живые, тёмно-зелёные, покрытые чем-то влажным и блестящим. Корни деревьев вздымались из земли как рёбра каких-то чудовищных существ. Земля под ногами менялась с каждым шагом: сухая, потрескавшаяся, почти пыльная — и вдруг по щиколотку в бурой воде, без предупреждения.

А растения...

Марвин остановился перед листом размером с дверь таверны. Потрогал край. Лист был плотный, почти как кожа.

— Я такого не встречал, — сказал он тихо. Не жалуясь. Просто констатируя.

— Это хорошо или плохо? — спросил Грог.

— Не знаю.

Грог кивнул с видом человека которому этого достаточно, и пошёл дальше.

Огнецвет они увидели через четверть часа.

Он рос на краю небольшой прогалины — низкий куст с тёмными стеблями и цветами цвета раскалённого угля, оранжево-алыми, почти светящимися в полутени джунглей. Марвин присел рядом, потянулся рукой.

Мошкара здесь была размером с небольших птиц. Они висели в воздухе неторопливо, почти лениво, и гудели так что в ушах начинало давить.

Грог отмахнулся от одной.

Потом от второй.

Потом земля под ним исчезла.

Был глухой удар, треск сухих веток, короткое падение — и тишина. Потом снизу, из темноты, донёсся знакомый голос:

— Нормально.

Яма была глубокая. Судя по звуку — заготовленная заранее, укрытая ветками и листьями, с заострёнными кольями на дне — кто-то охотился здесь на крупных животных. Грог сломал большую часть кольев при падении.

Сайлас посмотрел вниз. Потом посмотрел на прогалину вокруг.

Грог выбрался сам — схватился за край, подтянулся, вывалился на траву и встал отряхиваясь. На спине была щепа. На лице — полное спокойствие.

Треск веток расходился кругами по лесу. Как круги от камня в воде.

С краёв прогалины начало двигаться.

Первым вышел скорпион. Большой — с хорошую лошадь — панцирь тёмно-бурый, хвост загнут высоко над спиной, клешни ползут по земле с тихим скребущим звуком. За ним из-под корней выползла — сороконожка, длинная и текучая как река, каждая пара ног касалась земли беззвучно. И с другой стороны, из тени между деревьями — два силуэта приземистых и широких. Хищные клопы. Их ротовые части двигались.

Прогалина сжалась.

Герои стояли в центре как на арене. Насекомые не спешили. Они просто... окружали. Методично. Как будто делали это не первый раз.

Паук на плече Сайласа развернулся.

Грог поднял меч.

— Ну, — сказал Грог. — Будет жарко.

Все всё поняли.

Марвин уже не смотрел на насекомых. Он смотрел под ноги. Левой рукой он нырнул в сумку, достал небольшой мешочек, высыпал щепоть серого пепла на навершие посоха. Что-то произнёс — тихо, почти без интонации, как будто просто напомнил земле о чём-то что она давно знала. И ударил посохом о землю.

Почва между двумя клопами вздрогнула — и разошлась. Глубокая трещина, рваная и резкая, как будто кто-то разрезал болото пополам. Один клоп не успел — передние лапы скребанули по краю и он ушёл вниз с тяжёлым влажным звуком. Трещина схлопнулась.

Грог уже летел.

Прыжок с двумя руками на рукояти — меч над головой, приземление на броню скорпиона между панцирями. Удар пришёлся в область перехода головы в спину. Скорпион издал резкий трескучий звук — высокий, почти механический — и чуть просел к земле всем телом. Не упал. Просто дал понять что ему не понравилось.

Грог приземлился рядом, уже замахиваясь снова. Второй удар ушёл точно в сочленение хвоста — в узкую щель между пластинами брони где они не сходились вплотную. Хвост упал на землю отдельно. Дёрнулся пару раз и затих.

Галатаэль посмотрел на это. Потом посмотрел на оставшегося клопа. Потом на сороконожку.

Нет, решил он. Решительно нет. Он не так давно помылся. И он, если честно, никогда особо не любил насекомых — ни маленьких, ни тем более таких. Лучшая позиция — это позиция с которой видно больше и пахнет меньше.

Галатаэль сделал шаг назад. Потом ещё один. И растворился в зарослях — бесшумно, как умеют только те кто много лет уходил от людей которым был должен.

Зайду с фланга, скажет он потом.

Сайлас не стрелял.

Он стоял, оценивал, и не стрелял. Болота. Стоячая вода, разлагающаяся органика, карманы газа под землёй — выстрел из пистолета в такой обстановке мог закончить бой сразу для всех сторон. Не лучший исход.

Он опустил взгляд на пояс.

Шпротомёт был громоздкий, неудобный и выглядел как что-то что собрали из запчастей трёх разных устройств — потому что так оно и было. Но Сайлас успел с ним поработать. Приклад теперь был покрыт рунами — мелкими, точными, нанесёнными иглой в два слоя. Магический патрон, самовосстанавливающийся. Перезарядка не нужна.

Рядом с рунами, чуть в сторону, он нацарапал два слова: Большая Берта.

Повариха с улицы Медников. Большая, громкая, всегда пахла тмином и жареным луком. Единственная на всём Дне кто улыбалась детям просто так, без причины. Он не думал о ней лет десять.

Сайлас присел, упёр приклад в плечо и прицелился в сороконожку.

Выстрел был негромкий — глухой хлопок, почти мягкий. Из ствола вылетело что-то фиолетово-красное, продолговатое, подозрительно похожее на банку крысошпрот. Снаряд прошёл по низкой дуге и врезался в левый бок сороконожки примерно на середине тела.

Попадание.

С левой стороны снесло около дюжины ног — чисто, как ножом. На землю хлынула зелёная кровь, густая и дымящаяся. Сороконожка дёрнулась всем телом, правые ноги заработали вразнобой пытаясь компенсировать, существо накренилось и поволокло себя по земле боком.

Паук на плече Сайласа дёрнул одной лапой. Что-то вроде одобрения.

Насекомые ответили.

Скорпион без хвоста — злее. Потеря хвоста не убила его, она убила в нём осторожность. Он бросился на Грога боком, клешня пошла широким захватом метя не в тело а в ноги — подсечь, повалить, прижать к земле. Движение было быстрым, почти умным. Не атака существа которое нападает. Атака существа которое охотится.

Сороконожка не остановилась. Половина ног — это всё ещё половина ног. Она развернулась на уцелевшей стороне и хлестнула задней частью тела как кнутом, метя в Сайласа — не укусить, просто смести. Туловище было длинное и тяжёлое и удар мог переломать рёбра даже вскользь.

Второй клоп — тот что выжил — не спешил. Он обошёл трещину стороной и встал напротив Марвина. Низко. Ротовые части двигались ритмично. Он смотрел на посох.

Из трещины донеслось скребущее. Первый клоп карабкался обратно.

И тут Марвин почувствовал кое-что странное.

Жара шла не сверху. Не от солнца — его здесь почти не было видно сквозь полог листьев. Жара шла оттуда — от огнецвета на краю прогалины. Марвин почувствовал это спиной, потом развернулся и посмотрел.

Цветы горели тихим внутренним светом. Почти незаметным днём. Почти.

Он посмотрел на лианы вокруг — они тянулись к огнецвету. На огромные листья — они разворачивались в его сторону. На сороконожку, на скорпиона, на клопа. На то как они стоят. На то что они не пытались уйти. Только окружали. Держали периметр.

— Они его охраняют, — сказал Марвин.

Никто не спросил что он имеет в виду. Не было времени.

— Цветок даёт эту жару. Из-за него всё здесь такое. — Он кивнул на деревья-великаны, на лианы в три обхвата. — Они выросли рядом с ним. И теперь не подпускают никого.

Сайлас перевёл взгляд с сороконожки на огнецвет. Потом обратно.

— Это что-то меняет?

— Нет, — сказал Марвин. — Просто все объясняет.

Марвин поднял левую руку в сторону трещины. Медленно. Почти лениво. И сжал кулак.

Земля вздрогнула и сошлась.

Звук был короткий и влажный. Клоп не успел даже издать звука — трещина захлопнулась как рот, и всё стихло. Только зелёная кровь выступила по линии шва в земле, тонкой ровной полосой.

Марвин повернулся ко второму клопу. Тот смотрел на него не двигаясь. Ротовые части замерли.

Марвин что-то произнёс — низко, гортанно, слова на языке который не предназначен для человеческого горла. Тело начало меняться — плечи пошли вширь, спина изогнулась, пальцы на руках укоротились и потемнели.

— Прикройте, — бросил он через плечо. И последнее слово вышло уже не совсем человеческим.

Грог к тому моменту уже катился по земле.

Клешня скорпиона прошла над ним с тяжёлым свистом — там где только что была его голова. Он вышел из переката, встал, развернулся. Меч поднялся двумя руками к правой стороне лица — локоть назад, лезвие чуть вперёд, вес на левой ноге.

Скорпион навис над ним. Большой. Злой. Без хвоста, без половины достоинства и с явным намерением это компенсировать.

Грог посмотрел на него. Потом на клешни. Потом на расколотый панцирь где отвалился хвост.

— Ну, — сказал он серьёзно. — У тебя клешни кривые. Обе.

И ударил.

Слева направо, на отмашь, всем весом тела. Меч прошёл по широкой дуге — сквозь левую клешню, сквозь правую, сквозь полголовы скорпиона — одним непрерывным движением, как будто там не было брони вообще. Всё осталось на месте. Клешни не упали. Голова не раскололась. Всё просто... осталось прикреплено к туловищу.