Read the book: «Пиастры, пиастры!!!»

Повесть о пиратах и сокровищах, записанная Джеймсом Хокинсом по воспоминаниям некоторых, во многих отношениях замечательных, людей.

(Перевод Василия Поддубного)

Предисловие
Посланник судьбы

Однажды, в ненастный осенний вечер в нашу дверь постучали. На пороге стоял промокший насквозь человек. Вода стекала с его треуголки, ручьями лилась с плаща на пол.

Это был высокий мужчина, с виду джентльмен, лет на десять старше меня. Он снял шляпу. Длинные седеющие волосы слиплись на лбу; глаза, глубоко запавшие, зорко сверкнули, когда он поднял голову. Худой, но не согбённый, осанку держал прямо и уверенно.

Бэн принял плащ и проводил его на свободное место у камина. Незнакомец несколько мгновений разглядывал Бэна, словно хотел спросить о чём то. Но промолчал.

За окнами лил дождь, стучал по крыше крупными каплями, ветви деревьев скрёбли по стеклу. Огонь в камине боролся с сыростью и холодом. Почти все вечера я проводил поближе к очагу, к теплу и свету. Годы брали своё, я уж давно не был тем молодым человеком, что взбирался на грота-салинг с легкостью обезьяны и не боялся ни ветра, ни качки. Старость подкрадывалась всё ближе болью в груди и ломотой в суставах.

Бэн подкинул поленьев, и огонь, брызнув искрами, затрещал с новой силой, разогнав полумрак гостиной. Сколько времени мы просидели молча, я сказать не могу. Время научило меня терпению, и я уж не замечал его течения. Дни были похожи один на другой, я потерял им счёт. Лишь когда в церкви звучал колокол, я понимал, что прошла ещё одна неделя, такая же пустая и скучная, как все прежние до неё.

После приветствия я не спешил заговаривать: гость был незваным, и приличия не требовали от меня ни расспросов о здоровье, ни пустых разговоров о погоде. Незнакомец также не спешил начинать разговор, сушил промокшую одежду и грел руки, протянув ладони к огню.

Он не смотрел ни на меня, ни на Бэна. Не разглядывал обстановку, словно всю жизнь провёл в моём доме, отчего всё здесь было ему известно и любопытства не вызывало. Он сосредоточенно смотрел прямо в огонь, размышляя о чем-то своём. Обдумывал начало разговора?

Подчиняясь долгу приличия, он всё-таки заговорил первым:

– Простите, что не представился сразу. Я не мог решиться назвать своё имя, так как оно довольно известно в широких кругах. Но и не назваться не смею. Врать Вам я не хочу. Потому скажу Вам, кто я. Полагаюсь на Вашу честность и тактичность. Только попрошу сохранить моё имя в тайне, как и наш разговор. Это так же и в Ваших интересах, как и в моих.

Он выждал паузу, словно давая мне возможность подумать. Его слова слегка шокировали меня своей прямотой. Врать мне? Но зачем? Чем его имя может навредить мне?

– Можете на меня положиться, сэр. Я мало с кем общаюсь, и потому не вижу причины распространяться о нашей с вами встрече, если Вы желаете оставить её в тайне.

– Очень хорошо. В таком случае позвольте представиться: Джек Рэдхем. Штурман.

Несомненно, имя это было мне известно. Имя человека, чья слава пронеслась над водами Атлантического океана и достигла берегов старого Альбиона. Однако то было давно, и теперь почти забыто.

– Джеймс Хокинс, эсквайр, к вашим услугам. Какие пути судьбы привели Вас к нам?

– Я к вам по делу, и дело это, мне кажется, более интересно вам, нежели мне.

– Вот как? Вы меня заинтриговали!

– Именно так, джентльмены! Я хотел бы обсудить один важный для нас обеих вопрос.

– Бэн…

– Нет-нет, мистер Ганн может остаться, в некотором роде он имеет отношение к нашему разговору…

– Ганн? Вы знакомы?

Я взглянул на Бена. Тот был сам не свой. Он смотрел на гостя, словно тот явился из преисподней. Последний не отводил глаз от угольев.

– Вполне возможно…

– Обогрейтесь, выпейте грогу. В такую погоду очень легко простудиться.

– Благодарю вас, сэр. Я привык к непогоде. Однако от выпивки не откажусь.

Он принял кружку из рук Бэна и, не спеша, словно раздумывая о чём то, начал пить. Бэн суетился более, чем обычно. Мне казалось, что-то в посетителе тревожит его, но что, он пока не мог сказать. Бен то бледнел, то краснел, то делал мне непонятные знаки у гостя за спиной. Все это я посчитал дурным предзнаменованием. Несомненно, Бэн знавал нашего гостя раньше, но не имел возможности предупредить меня о чём-то, не нарушив приличий. Поэтому я мог лишь молча наблюдать, оставив выводы на потом.

Я видел перед собой крепкого, закалённого человека. Ботинки стоптанные, но недавно начищенные. Чистый, хоть и старый камзол, некогда синий, а теперь выгоревший и затёртый едва ли не до белизны, был местами аккуратно заштопан. Лицо его, обветренное, загорелое, хранило черты джентльмена, воспитанного в хорошем обществе, но много пережившего впоследствии. Тонкие пальцы с чистыми, обрезанными ногтями, крепко держали чашу, он словно и не замечал, что пунш обжигающе горяч. Мозолистые ладони привыкли к веслу, а наверняка и к сабле. Весь вид выдавал человека, много повидавшего на своём веку, и рождённого командовать более, чем подчиняться.

Странное чувство посетило меня. Давно забытое, и оттого такое будоражащее. Словно я вернулся в детство, в трактир «Адмирал Бэнбоу», сижу за общим столом, за окном гроза, а передо мной старый молчаливый моряк с сабельным шрамом на щеке. Пьёт ром, поминая что то своё, и вот-вот начнёт тихо напевать «Сатира и пастушку». Билли Бонс нередко буянил, но так же часто тихо грустил. Я любил этого человека, несмотря на все его буйства и прегрешения, любил как отца, покинувшего нас в те дни. И часто грустил о нём. И вот теперь, как тогда – дверь открылась, и на пороге снова возник незнакомец. Словно ветерок из прошлого всколыхнул догорающую свечу, принёс глоток сладкого воздуха, напоминая о былом. И предчувствие чего-то необычного, забытого и нового одновременно, заставило трепетать моё сердце.

Молча смотрел он в огонь, собираясь с мыслями. Наконец, решившись, произнёс:

– Мистер Хокинс, возможно, вы будете удивлены. Но я пришёл за своей долей с «Моржа»… Вернее, с острова…

Бэн уронил чайник. Я же несколько мгновений не мог найтись, что сказать.

Видения Острова Сокровищ, вспыхнули в моём воображении яркой вспышкой, словно разбудив от долгого, скучного сна. В груди заколотилось. Воспоминания нежданно постучали в мою дверь, и их стуку вторило сердце, так, как давно не стучало, привыкнув к обыденному спокойствию сельской жизни.

Наш разговор затянулся до рассвета. Буря незаметно утихла, стены окрасились розовым в лучах восходящего солнца, а мы всё так же сидели у остывающего камина, предаваясь воспоминаниям дней, давно минувших.

Часть первая
ЮНГА

Глава 1
Старый плотник

Старик был чужаком, хоть и жил в доме на холме уже много лет. Он ни с кем не общался, гостей не зазывал и сам не хаживал.

Скорее всего, я был его единственным другом. Не то, чтобы жил он, совсем с людьми не общаясь. Нет, он ходил на рынок, часто брал работу в посёлке, отёсывал брёвна и помогал возводить дома. Просто делал он это как то отстранённо, молча, не вступая в пустые разговоры. Поэтому его считали немного… Странным, что ли…

То, что мы сошлись, казалось окружающим противоестественным. Старик и мальчик. Молчаливый отшельник, и такой же неразговорчивый парнишка, избегавший компании своих ровесников. О чём могут говорить два молчуна?

А нам было о чём. Даже без разговоров, в молчании, мы могли сказать друг другу больше, чем другие за день болтовни.

Лишь со мной он мог говорить открыто, слушать и рассказывать, учить и давать советы. Именно он пробудил во мне страсть к странствиям, жажду приключений. Долгими зимними вечерами мы сидели у очага, я помогал ему собирать модель парусника, а он рассказывал о морях, кораблях, о дальних островах и неведомых землях. Мое живое воображение переносило меня далеко за океан, на теплый морской песок, под тень раскидистых пальм. В мир, куда мне никогда не попасть, и оттого ещё более манящий и желанный…

Мы познакомились случайно. Я сбежал от пустых поучений отца на речку, на моё любимое место у каменного моста в тени старого вяза. Там я сидел в тишине и покое, смотрел на резвящихся между камней рыбок, и мечтал обо всём на свете.

И вдруг увидел старика, ковылявшего с тяжёлой ношей. Он нёс продукты с рынка, два тяжелых кошеля, и поминутно останавливался передохнуть, утирая пот. Не знаю, что на меня нашло. Может, я пожалел старого человека, прошедшего такое большое расстояние по солнцепёку. Может, просто хотел сделать доброе дело. Не произнеся ни слова, я подошёл и взялся за один из кошелей. Старик посмотрел на меня и так же молча позволил взять ношу.

Мы поднялись на холм, где в тени могучего дуба стоял дом, построенный руками старика лет десять назад, когда он прибыл в наши края. Небольшое строение из дерева и камня, зато в два этажа, оно отличалось от наших хижин, как галеон от баржи. У нас строили просто и одинаково. Четыре стены, два окна, дверь. Крыши стелили соломой, а не дощечками, как у старика. И пол трамбовали, не стелили из досок.

А здесь всё было сделано с любовью, украшено резьбой и побелено, где надо. Большие окна выходили на запад и на восток, позволяя любоваться рассветами и закатами прямо из одной большой комнаты с камином на первом этаже, или двух комнатушек под кровлей.

Дом старика казался мне волшебным местом из старой сказки. Здесь всё пропахло романтикой далёких стран. Карта мира на стене, расчерчённая линиями, стрелочками и непонятными мне пометками; старый матросский сундук в углу, вечно запертый и манящий меня тайной своего содержимого; коллекции диковинных трубок и витых раковин. Страшная маска из потрескавшегося дерева. Иззубренный палаш, подвешенный над камином. Несомненно, испивший людской крови, и оттого пугающий……

И самое интересное… Модели кораблей с поднятыми парусами! От них я не мог отвести взгляда, боялся дышать рядом, чтоб не потревожить застывшего покоя, не всколыхнуть остановившегося в моменте времени…

С тех пор я стал постоянным гостем в доме на холме.

Старик кормился ремеслом. Он слыл замечательным плотником, одинаково хорошо мог выстрогать рукоять топора и вырезать деревянное распятие.

А лучше всего он делал модели парусников. Он был мастером, и модели кораблей, созданные им, просто завораживали. С надутыми ветром парусами, с красивой фигурой на носу и резной кормой, они выглядели настоящими, и иногда казалось, что вот-вот на палубе появятся матросы и примутся суетиться среди мачт и такелажа, меняя галс либо убирая перед бурей паруса.

Когда ветер завывал за окнами, а случалось это постоянно, я словно чувствовал себя в кормовой каюте корабля; видел пенный след за кормой, пролетающих низко над волнами чаек, белые облака над далёкой землей. Фантазия переносила меня к таинственным островам, куда несли нас надуваемые ветром паруса. Островам, полным тайн и загадок, опасностей и неожиданных открытий. Лучшие дни своей жизни я провёл не в родительском доме, а в домике на холме, в обществе старого моряка, в окружении моделей кораблей и диковинок из дальних стран.

Время не стоит на месте. Зрение старого плотника ослабело настолько, что он не мог самостоятельно протянуть нить в отверстия маленьких блоков и юферсов, а руки дрожали, и он постоянно ронял мелкие детали. Моя помощь оказалась как нельзя кстати. Долгими вечерами мы вместе корпели над установкой такелажа, парусов, выливали в формы стволы орудий и якоря…

Меж тем, как модель приобретала всё более завершённый вид, я много узнавал о кораблях и плаваниях, звёздах и течениях. Узнавал замысловатые названия и термины, учился вязать узлы и распутывать петли. Старик научил меня читать и писать, мало кто в посёлке мог похвастать этим. И уж точно никто из моих ровесников не мог знать больше о навигации и мореходстве… Старик был хорошим учителем, рассказывал о ходовых качествах корабля, зависящих от обводов его корпуса и глубины посадки; о ветрах и течениях; о лагах, лотах и квадрантах… Обо всём на свете, что связано с морем. И я, в жизни не бывавший у большой воды, видел себя великим мореплавателем. Мой ум будоражили рассказы бывалого моряка, истории о странствиях и походах, битвах и подвигах. Эти рассказы были настолько невероятны, что я зачастую сомневался – правда это, или вымысел.

Я рассматривал кораблики так близко, что представлял себя на палубе. В мечтах переносился далеко-далеко за океан, на теплые побережья дальних стран населенных дикарями и невиданными животными, о которых столько слышал. Я был отважным капитаном, покорителем этих земель, подобным великому Колумбу или Магеллану. Ветер ласкал моё лицо, бросая солёные брызги, и солнце согревало спину, догоняя корабль в открытом море. А я стоял на баке, высматривая по курсу противника, еретика-испанца, врага всех честных англичан, дабы наказать его за все прегрешения перед Богом и Англией, захватить галеон и вернуть золото короне, как некогда поступал адмирал Дрейк! И тем самым прославиться на века, чтоб имя моё сохранено было в книгах и рассказах.

Всё это время я отдавался волшебным мечтам. Видел блеск золотого песка на теплом берегу, сверканье изумрудов в морской лазури, янтарные закаты за склонами горных вершин, сверкающих алмазами…

Как и все мальчишки, я грезил поиском сокровищ. Мечтал, что отправлюсь путешествовать, разбогатею; и самая красивая девчонка бросится в мои объятия, а все знакомые будут смотреть с завистью на сильного, загоревшего странника, вернувшегося с большой викторией…

Жизнь моя состояла из скучной работы дома днём, но вечерами она преображалась, и я уже не был сельским пареньком, выпасавшим скот и копавшемся в огороде. Я превращался в бывалого моряка, проводившего длинные часы в компании такого же повидавшего свет морского волка. Старый Хэтч был удивительным человеком.

– Я благодарен судьбе, Билли, что свела нас, мальчишку и старика, таких разных внешне и таких близких по духу. Ты скрашиваешь моё одиночество, и пусть Господь благословит тебя за это!

И я был очень рад и признателен за его доброту и науку. В благодарность я помогал ему по дому, бегал за продуктами в лавку, приносил чистую воду из родника.

Однажды вечером он подозвал меня, и протянул что-то в сжатой ладони.

– Посмотри, Уилл…

Он раскрыл ладонь и протянул мне тяжелый кругляш. Это была старая монета из желтого металла. Я сразу понял что это, хотя никогда раньше не держал в руках золота. Истёртая, с изломанными краями, она сверкала в свете свечи, словно в ней глубоко внутри тоже горел огонь. Я смотрел, как завороженный.

– Это испанское эскудо. Веришь, мой мальчик, я своими глазами видел россыпь таких монет, столько, что и за всю жизнь не истратить! Всего в нескольких ярдах. А достать не мог! Но я знаю, денежки эти всё ещё там, дожидаются старика Хэтча… Да, Уилл, дожидаются. Да уже не дождутся… А ведь я один знаю то место. Да видать, заберу это знание с собой. В могилу. А вот скинул бы мне Господь десяток годков, видишь… И стало бы сил на дальнюю дорогу…

Старик иногда говорил с трудом, от волнения его мучила одышка.

– Вы не так слабы, как вам кажется, сэр.

– Нет, Билли, я уже стар… Кости мои ломит в сырую погоду. Болят старые раны, мигрень не даёт уснуть. Я уже не тот моряк, который мог простоять три вахты к ряду. А затем ещё погулять на берегу, не думая об отдыхе.

И он умолк, задумчиво уставившись в пустоту, словно видел перед собой потерянную молодость. В такие моменты я никогда не отвлекал старика, а он мог часами предаваться воспоминаниям или размышлениям.

Я же смотрел на монету, думая о власти, что золото имеет над людьми. Владение одним таким кругляшом может обеспечить скромной едой на целый месяц. А ведь это всего лишь металл, пусть и редкий. Как так случилось, что жизненно важные вещи люди научились менять на то, что не согреет и не накормит? Как вышло, что владение куском металла может сделать человека богатым, сытым и одетым?

В этом была магия. Магия золота, и я принимал её, не понимая. Как принимают любое волшебство.

Иногда после ужина Генри Хетч становился разговорчивым. Тогда он много рассказывал про Панамский поход – самое большое деяние в его никчемной, как он иногда выражался, жизни.

– Морган великий был человек. Хоть и подлец изрядный. Испанцы дрожали от одного упоминания его имени. Англия доказала, что сыны её – славные воины, сильные и беспощадные к врагам, и впервые после Дрейка именно Генри Морган заставил испанцев пожалеть о том, что они вступили в войну против такой великой державы, как наша родина, Билли. И я был с ним рядом, когда мы захватили Пуэрто- Бельо. Девять кораблей и полтысячи смельчаков выступили в поход против всех сил Испании в Новом свете. И мы вернулись с победой. Сто тысяч золотых реалов – вот цена, что заплатили еретики за свои жизни. И ещё на полмиллиона пиастров мы взяли в самом городе. Таковы были трофеи этого похода, невиданные со времён Дрейка.

Никто – ни португальцы с голландцами, ни французы не смели бросать вызов Испании, тогдашней владычице морей. Но Англия! Англия, и её гордые сыны покорили все моря, подвинув испанцев в сторону, потеснили их на всех берегах, и теперь над морями развевается крест Святого Георга!

– А другие страны? Есть ещё морские державы?

– Есть страны, имеющие выход к морю, но и только. У них не хватило ума понять, что лишь тот, кто владеет океанами – владеет миром.

– А как Англия стала Владычицей океанов?

– Благодаря таким людям, как Дрейк, Кавендиш, Морган, Фробишер. И благодаря правителям, строившим корабли. Они то и устанавливали наше знамя на диких берегах, тем самым закрепляя эти земли за Английской короной.

– Но ведь Испания не уступала?

– Конечно же, мой мальчик! Ты ведь знаешь о войне 1587 года? Но Бог тогда был на нашей стороне, и флот герцога Медина потерпел сокрушительное поражение, и большую роль в этом сыграл сэр Френсис Дрейк! Великая и Славнейшая армада сожжена была нашими брандерами и разметана в щепки бурей.

– А что теперь?

– Теперь времена не те. Всё, что могли открыть – открыли, что могли завоевать – завоевали. Может, где в океане и остались ещё неизвестные острова, да только их открытие не сравнить с открытием Нового Света или Южной Земли. Остается только удерживать ранее освоенные территории, а для этого нужен могучий флот.

– И храбрые моряки!

– И храбрые мореплаватели, мой мальчик! – улыбнулся старик.

– Когда-нибудь я стану великим мореплавателем!

– Обязательно станешь, и имя Уильям Томас прогремит над всеми морями и океанами!

За такими разговорами мы коротали длинные вечера. Больше всего меня захватывали истории о сокровищах затонувших кораблей. При этом глаза Гарри словно оживали, он делался бодрее и разговорчивее, но при всём том словно что-то не договаривал. Он много рассказывал историй, которые слышал от других, но вдруг становился молчаливым, когда я спрашивал о том, что он видел своими глазами.

Глава 2
Путь в неизвестность

И вот пришёл день, изменивший всю мою жизнь.

Старик отец сам подтолкнул меня к этому, заявив снова спьяну, что я сижу на его шее и он может выгнать меня из дому, лишь только пожелает. Я вспылил, терпение моё лопнуло, и я в сердцах заявил, что он может катиться к чертям со своим домом разом, а я проживу и без него.

Хлопнув дверью, я вышел за порог. Куда идти, я даже не задумывался. Ноги сами понесли меня в дом на холме.

Старик был плох, хуже некуда… Он с утра так и не встал с постели, лежал бледный и трудно дышал. Я принёс воды и приоткрыл окно, чтоб впустить свежего воздуху. Запах в комнате стоял тяжёлый.

– Я позову доктора…

– Не стоит, мальчик. Доктора тут не помогут… Бог карает за мои грехи, Уильям… Видишь, пальцы дрожат? Рука болит так, что я не в силах удержать даже ложку. Господь сердится на меня… Кровь невинных на моих руках. Вот и жжёт она, как адский огонь… А всё из-за проклятого похода против еретиков, куда втянул нас Морган! Губернатор Морган, выешь его печёнку. Ведь он стал губернатором на старости лет. Когда старые товарищи по его вине гнили на каторге. Либо болтались на виселице… Он обманул всех нас, припрятал добычу. Вопреки договору… Я то своё получил, да то не принесло мне счастья.

Он горько усмехнулся.

– Ты, Уилл, мой исповедник, пусть и не носишь сутану. Но может, господь примет моё покаяние, произнесённое вслух? Ты хороший мальчик, не знаю, пригодится ли тебе это знание. Не хочу забирать его с собой на тот свет…

Он умолк, тяжело переводя дух. Я видел, что он хочет сказать нечто важное, но колеблется.

– Боюсь, как бы не вышло хуже… – он словно размышлял вслух, но его слова предназначались и мне в равной степени. – Богатство редко приносит счастье, но бедность несомненно горьше. Уж лучше…

Он протянул мне свёрток в промасленной тряпице.

– Тут вся моя жизнь, Уильям… Возьми за всё добро, что ты сделал для одинокого старика. За то, что скрасил мои дни, и умираю я не в одиночестве. Помолись за меня, когда Бог заберёт мою душу на судилище. Может, он смилуется… Простит грехи мои, что якорем висят на душе, тянут её вниз, влекут в адские бездны…

Он надолго умолк, взгляд его блуждал по небелёному потолку, но я понимал – смотрит он в прошлое, в уходящую жизнь, полную греха и порока. Он уже не замечал меня рядом, иногда вскрикивал что-то, при особо горестных воспоминаниях, иногда словно обращался к кому то, и умолкал, прислушиваясь к ответу.

Это пугало меня, нагоняло холодный страх. Мне казалось он умрёт, и я увижу его душу, покидающую тело. Мерещилось, что рядом её поджидают, чтобы забрать… И это уж точно не ангелы. Стало жутко. Призрак Смерти витал в этой комнате. Оставаться у постели умирающего было выше моих сил. Ничем помочь я не мог, потому поспешил покинуть комнату и выбежал на улицу.

Свежий воздух приободрил меня. Я размотал тряпицу. В свёртке были только бумаги… Хорошенькое наследство. Конечно, вся жизнь старика была здесь, в записях, и мне интересна его история… Но не сейчас. Другие заботы одолевали меня. Я сунул пакет за пазуху, решив заняться им позже.

Первым делом я сбегал за священником. Тот пришёл после заката. Я оставил их со стариком наедине. Сам же углубился в мрачные мысли… Как мне быть, если Хэтч умрёт?

Мне бы хотелось остаться жить в этом доме, где единственно был искренне счастлив. Но возможно ли это без моего единственного друга?

Оказалось, невозможно.

Когда старик скончался, я взял на себя хлопоты о похоронах. Тех денег, что Хэтч оставил в известном лишь нам двоим месте, как раз хватило, чтоб заплатить священнику и копателям, и сколотить крест. Гроб старик сделал себе сам, уж давно, ещё до нашего с ним знакомства. Он хранил в нём зерно, и дерево за несколько лет пропахло хлебом.

На следующий день после похорон мирской судья прислал приставов, и они перерыли весь дом, словно разбойники в поисках наживы. А меня выставили за дверь, так как завещания старый Генри Хэтч не оставил.

Раньше, чем это случилось, я вынес из дому кое-какие ценности, и прикопал их под дубом. Денег я не нашёл, но были вещи, возможно, имевшие кое-какую стоимость, и в будущем могли пригодиться. Ничего особенного – немного посуды, пара статуэток, подсвечники да ещё кое-что, что не могло испортиться в земле и могло оказаться полезным. Не оставлять же их скрягам- приставам.

На этом моя жизнь здесь закончилась. Пусто стало без старика. Пусто и темно. Жизнь моя в одночасье изменилась, я словно летел в пропасть. В один миг я остался без друга, без дома. Без будущего. Как дальше быть, я не знал.

В последний раз я вошёл в отчий дом. Родной дом, где родился и рос. Сердце моё затрепетало от мысли, что это, быть может, в последний раз.

Старик отец валялся на лежанке, как всегда пьяный. Он не понимал моих слов, водил мутным взглядом и бормотал что-то невразумительное. Отец так и не понял, что я ухожу из дому, и мы видимся в последний раз.

Я хотел оставить пару монет на столе, но потом решил, что не стоит. В пользу ему они не пойдут, а мне еще как пригодятся.

Я сменил рубаху на выходную, из которой почти вырос. Взял старый отцовский плащ. Одел выходные ботинки.

Весь мой скарб я сумел спрятать под рубаху – пара монет, среди которых и старый дублон, немного еды и подарок старика. Я счёл кощунством оставлять его или выбрасывать. Вес пакет имел небольшой, и я решил взять его, чтоб чтением коротать отдых в дороге. Как бы там ни было, мне была интересна жизнь моего единственного в этом мире друга. А ещё компас да старый нож, в ладонь длиной, с коими покойный Хэтч был неразлучен в своих странствиях. Я надеялся, он принесёт удачу и мне. В любом случае, в дальней дороге лишним не будет. С этими нехитрыми пожитками и покинул отчий дом.

Я вышел ранним утром, когда в лугах стоит туман, и ноги мокнут от росы. Солнце едва окрасило горизонт алыми проблесками зари, обещая ясный день. Было тихо и спокойно, просыпались ранние птахи, наполняя тишину щебетаньем и свистом, в роще за полем пел свои песни соловей, а воздух был свеж и чист. И мне вдруг сделалось так грустно, что сердце сжалось, ком подкатил к горлу, и я не смог удержаться от слёз.

Мой друг умер, и я его никогда не увижу. Мой дом стал чужим, мой привычный мир рухнул. Я стал бездомным. Бродягой.

«Странником, как и мечтал!» – горько подумал я…

Моя жизнь, в которой Завтра было неизменным, превратилась в Грядущую Неизвестность, в одно большое Приключение, где новый день приносит новые неожиданности. И, возможно, не всегда приятные. Что меня ждёт впереди? Слава? Безвестие? Может, даже скорая смерть…Я не знал, и это пугало меня до дрожи в коленках.

Я мог вернуться. Отец, скорее всего не помнил о нашей ссоре. Но я помнил. «Мосты сожжены!», сказал я себе, как говаривал старик.

Я закинул котомку на плечо и, повернувшись спиной к восходящему солнцу, пошёл вслед за своей тенью. Туда, куда несли меня ноги. Ветерок дул в спину, словно подгоняя. И у меня появилось ощущение, что я поступаю правильно.

Я приободрился. К морю! К бурям! К дальним берегам!

К приключениям.

Глава 3
Портсмут

Первое время я ночевал на сеновалах либо в хлевах, но после того, как на одной ферме на меня спустили собак, старался проситься на ночлег. Всем я рассказывал одну горькую полуправдивую историю, чтоб не запутаться во вранье – раньше лгать почти не приходилось. Я говорил, что родители умерли, оставив меня совсем одного, дом отобрали ростовщики, и я иду к дяде в Суиндон. В надежде, что он приютит меня. И добрые люди сочувствовали, согревали и кормили меня. Особенно жалели меня женщины. Пару раз крестьяне подвозили меня на телегах, один раз я проехал с десяток миль, ухватившись за подмостки кареты, пока кучер не заметил меня и не попытался стегануть кнутом. Дальше я шёл пешком, не сворачивая с дороги, чтоб не заблудиться.

Суиндон я миновал окольными дорогами. Таким образом, неделю спустя, я добрался до Портсмута…

Я грезил морем с малых лет. Родители никогда не покидали границ нашего графства. Словно деревья, растущие в одном месте и не ведающие о большом мире. Мне же было тесно без простора. Одно и то же, каждый день. Те же люди, те же дома, та же скучная работа. А я мечтал о новом, неизведанном! И вот оно… Ждёт меня за тем холмом, в часе ходьбы.

Ноги несли меня вперед, несмотря на усталость я срывался на бег.

С некоторым трудом я взобрался на холм, который огибала дорога.

И увидел…

Передо мной раскинулся город. Ослепительный в ярком свете полуденного солнца, огромный, по провинциальным меркам город. За красными черепичными крышами высоких, в несколько этажей, домов, виднелись стройные мачты кораблей. От волнения захватило дух. Корабли! Скоро я увижу корабли!

Портсмут встретил меня шумом и суетой. День был редкостно теплый, с легким ветерком. Порт найти было легко – верхушки корабельных мачт виднелись издалека, указывая путь. У меня сильнее застучало сердце – вот уж, скоро. Корабли, доки, океан… Сколько я мечтал об этом? Узкими улочками, сквозь шум и суету портового города, я пробирался к набережной.

Океан открылся мне в проходе меж двух домов, за дорожкой, спускавшейся вниз. Такой, как я и представлял – теплый в сиянии солнечного дня, с кружащими над волнами чайками и белыми барашками, бегущими от горизонта. И такой чистой лазури, что дух замирал от восторга. Чистый, теплый, шепчущий о дальних берегах, от которых начинали бег пенящиеся волны. Что они приносили с тех земель, какие тайны хранили в своей соленой душе? Я замер, закрыл глаза, чтоб сохранить в памяти эту картину, растянуть волнующий миг…

Великолепные парусники покачивались на волнах, чертя верхушками мачт небо, шлюпки сновали от них к берегу и обратно. Некоторые корабли поменьше стояли прямо у причала, и по сходням бегали матросы, загружая или выгружая товар. Шум и суета царили в порту. Торговцы прямо у причалов предлагали морякам свои товары и услуги, мальчишки зазывали в таверну или постоялый двор, неприлично одетые женщины, смеясь, хватали под руку матросов и уводили подальше от суеты.

Я никогда не видел столько людей в одном месте, даже во время ярмарки. Мимо меня прошли два загорелых дочерна моряка, громко болтая, но я не понял ни слова из их разговора. Я впервые слышал чужую речь, и от этого восторг только усиливался. Возможно, очень скоро и я повидаю края, где все говорят на непонятном языке и живут, подчиняясь странным обычаям, едят неизвестные мне блюда и носят смешные одежды.

Я заворожено смотрел на великолепные парусники, на суету матросов и грузчиков, разглядывал резные фигуры на носу или корме и дивные товары на прилавках торговцев.

Я чувствовал дух дальних стран, привезенный на кораблях. Запах смолы и дерева смешивался с сотнями ароматов из чужих земель – ароматом специй, запахом кожи, краски…

Устало я присел на бетонный парапет и смотрел, смотрел, не в силах оторваться. Разомлев на солнышке, усталый, убаюканный ровным шумом портовой суеты, я предался видениям, представляя себя капитаном огромного военного корабля, на корме которого балконы окружали резные фигуры святых, а на носу гордо рвался в путь крылатый ангел.

Ярдах в ста от пирса стоял старый галеон с высокой кормой и мачтой на бушприте. Флаг Британии, огромное белое полотнище с красным крестом, развевался на корме, сквозь открытые порты выглядывали стволы орудий, словно корабль изготовился к стрельбе. Военный галеон! Сколько битв повидал он, во скольких морях побывал?

Корабль был столь огромен, что дух захватывало. На палубе можно было развернуться каретой, мачты – выше любого здания в порту. Я со страхом смотрел на маленькую фигуру на самом верху, выше наших самых высоких сосен. Моряк проворно двигался, что-то делая, и будто не обращал внимания на качку.

Вдоволь налюбовавшись кораблями, надышавшись портовым воздухом и напёкшись на солнышке, я понял, что ужасно проголодался, и пора заняться поиском пропитания. Лучший способ – найти подработок за еду. В глаза мне бросилась вывеска – «Летучая рыба». Таверна. То, что надо.

Работа нашлась – наколоть дров и сложить у задней стенки. На это ушло полдня, но я заработал замечательнейший, как на меня, ужин. Хозяйка позволила сесть за одним из столиков в углу, видимо, не рискнув оставлять меня на кухне, среди развешанных окороков и ящиков с овощами…

В таверне было шумно. Разношерстная компания выпивала, сдвинув столы. Сразу было ясно, что это моряки, хотя одеты были они кто во что горазд. Рубахи и камзолы, матросские штаны и шаровары, кюлоты, жилеты и тельняшки… Их внешний вид вызывал во мне восторг, хотя иным бы показался безвкусным. Яркие платки, золотое шитьё, сверкающая перевязь, золотые кольца и серьги. Искатели удачи, одним словом. Было в них что-то от легендарных разбойников, весёлых и бесшабашных. И вели они себя соответственно, шумно и уверенно. Сильные люди, вызывающие восхищение.

Остальные посетители либо благоразумно убрались восвояси, либо тихо жались к углам.

Обнимая девушек, моряки весело врали о дальних странах и весёлых приключениях, и я сам заслушался, до того было интересно.

Я сидел в компании бывалых путешественников, разинув рот слушал их байки, восхищался их простотой и уверенностью, завидовал тому, как легко они общаются с женщинами, запросто усаживая их себе на колени и одаривая поцелуями и шлепками. Я бы никогда не позволил себе с дамой таких вольностей, граничащих с оскорблением. Да видимо, женщины бывают разными – этим такое обращение нравилось. Они смеялись и щебетали, словно пташки.

Стол ломился от кушаний, вместо дешёвого рома на столе были кувшины с хорошим вином. Компания не бедствовала, веселилась, не думая о деньгах…

Заводилой был высокий, широкоплечий моряк в чистой белой рубахе. Он, пожалуй, один во всей компании не выставлял напоказ свою грошовитость – ни дорогой одежды, ни побрякушек. Однако по всему было видно, что к нему прислушиваются – он заказывал вино и еду, он громко шутил и пил больше всех. А когда один из моряков выпил до бузы, этот великан успокоил его медвежьей оплеухой. И никто против слова не сказал.

Я сидел в углу, развесив уши. Внимание моё было столь велико, что не могло остаться незамеченным.

– Эй, парнишка! Давай к нам, подсаживайся!

Здоровяк смотрел на меня, улыбаясь, ободряюще кивая голой.

Неуверенно я приблизился, и матросы потеснились, уступая мне место. Протянули кружку.

– Выпей за здоровье добрых моряков за этим столом!

Подсев, я неуверенно хлебнул пива. Что за счастье нежданно свалилось на мою голову? Попасть в компанию весёлых людей, выпить с ними на равных. Я впервые почувствовал себя человеком, с которым считаются. И мне это понравилось. Мне нравилась компания тех, кого уважали и даже боялись, и я втайне мечтал стать одним из них.

– Как тебя зовут, парень?

– Билли, сэр…

– Сэр Билли? – здоровяк расхохотался собственной шутке. – Что же, сэр, пейте на здоровье, угощайтесь, платить не надо. Сегодня у Длинного Джона именины, Джон угощает.

– За Джона! – хором прокричали моряки, поднимая кружки. Высокий моряк поклонился, и я понял, что он и есть тот Джон, о котором он сам отозвался в третьем лице.

Я поднял кружку и присоединился к тосту.

Я смотрел, слушал, впитывал в себя общество этих людей, как морская губка впитывает воду. Вот они, живущие настоящей, насыщенной жизнью под солнцем, на семи ветрах в четырех океанах! Я бы бесконечно слушал их рассказы о том, как достались им те или иные интересные вещицы, украшавшие их одежду и тела, рассказы о битвах и боях с чужеземцами и чудесах, встречавшихся в пути.

Они рассказывали. Со смехом, с шутками, иногда с руганью, не стесняясь женщин. Они вели себя так, словно были хозяевами здесь, и в любом месте, где бы ни находились. Это был самый яркий день в моей жизни.

Но и он подошёл к концу. Разговоры постепенно затихали, превращались в бормотание или раздумья. Некоторые потихоньку стали удаляться с девушками под руку, другие упились до сонной одури и сопели прямо за столом, головой среди разносов.

Я уж и сам не вникал в суть разговоров. Лишь склонил голову и старался не двигаться, ибо каждое движение вызывало головокружение и тошноту.

Оставшаяся компания стала расходиться в темноте. Высокий бородатый моряк, которого называли Гарри, взял подмышки двух товарищей, поволок их на улицу, едва не вывалив своими дружками дверной косяк.

Джон поднял меня под руку.

– Э, парнишка, эдак тебя развезло… Ты где живешь?

– Нигде, сэр…

– Ясно! – он осмотрел меня пристальным взглядом. – Ты славный малый, как я погляжу. Не дело бросать товарища… Пойдёшь со мной!

Не помню, что было дальше. Джон вёл меня под руку, и я покорно шёл с ним, не открывая глаз – так меньше кружилась голова. Помню лишь, что меня уложили на солому. Поворачиваясь на бок, я увидел, Джона и Гарри, продолжавших уничтожать остатки вина. Закрыв глаза, я не столь уснул, как провалился в беспамятство.

Пробуждение оказалось неприятным. Я вдруг провалился в пустоту и полетел в бездну. Со сна я ухватился за что-то, уцепился пальцами, но непреодолимая сила продолжала тянуть меня вниз, держа за ногу. Я закричал, и от этого окончательно проснулся. Так, за ногу, меня волокли по трапу.

– Капитан, я крысу поймал! – закричал кто-то, и громкий смех подтвердил, что шутка удалась.

Меня бесцеремонно вытащили на палубу, я полуослеп от яркого солнечного света.

– Что за бездельник? Бросьте его за борт!

Глава 4
Юнга

Капитан Скиннер оказался человеком деловым, но недалёким. Я сразу распознал в нём глупца и пьяницу. При первом же знакомстве бросались в глаза его неуклюжие манеры и желание казаться джентльменом в то время, когда во всём его виде угадывался кокни. Этот человек не был мне неприятен, но и уважения не сыскал.

Он даже не поинтересовался, как меня зовут.

– И зачем нам на корабле лишний рот и дармоед?

Я промолчал. Что было сказать? Я так растерялся и перепугался, что не мог произнести ни слова. Один, в окружении чужих, по сути незнакомых мне людей, на что я мог рассчитывать? К горлу подкатывал комок, на глаза просились слёзы. Слёзы жалости к себе, глупцу. Сейчас отправлюсь за борт, и только рыбы обрадуются этому событию.

– Ко всему ещё и глухонемой!

На кой ляд мне понадобилось пробираться на судно? Сидел бы на берегу, мечтал о море…

Помощь пришла неожиданно.

– Капитан, он славный малый, пригодится для мелких работ. – Джон, высокий моряк, чьи именины отмечали вчера… Или не вчера? – Я думаю, сэр, он заменит Хэнки. Хэнки уже готов к серьёзной работе, и я бы попросил его в свою команду марсовых.

– Да? Ты думаешь, он готов? – Капитан сделал вид, что задумался, решая мою судьбу. Затем произнёс – Ну что же, я доверяю твоему чутью, Джон. Пусть будет так. Только запомни, Как-тебя-там, юнгам плата не полагается, станет с тебя и дармовых харчей. Если согласен на такое, добро пожаловать на «Кадоган».

Хвала небесам! О другом я и мечтать не мог! Да и какой стоял выбор? За борт или юнгой в этой весёлой компании!

Джон первым протянул мне руку:

– Добро пожаловать в команду! Кстати, мы так и не познакомились! Я Джон Хэнли!

– Уильям Бонни…

Так я стал моряком. Но мечты и реальность оказались настолько далеки друг от друга, что я очень скоро пожалел о своём выборе.

Не все в нашей жизни складывается так, как мы предполагаем.

Произошло несколько событий, повлиявших на всю мою дальнейшую жизнь. Расскажу о некоторых подробнее.

Мы вышли в море, миновали Бискайский залив, проскочили мимо Лиссабона и, попав в Канарское течение, вскоре достигли Мадейры.

Первые несколько дней я умирал от морской болезни. Мой слабый желудок бунтовал, я не мог есть. Стоило мне сгрызть сухарь, как он просился обратно. Моряки насмехались надо мной, один лишь Джон сочувствовал мне и часто вступался, если шутки их делались слишком грубыми.

– Ничего, Билл, не обращай внимания на этих остолопов – почти каждый из них прошел через то же, да теперь никто в этом не сознается! А я не стесняюсь, говорю, как есть, и чту честность. Мы с тобой одного теста Билл, и ты можешь рассчитывать на мою поддержку!

И действительно, в дальнейшем он всегда поддерживал меня и заступался, если кто уж слишком наседал. И что интересно, никто наперекор ему и слова не говорил. Джон умел внушить уважение.

Моё первое плавание запомнилось не только мукой морской болезни, но и ощущением новизны, романтикой морских странствий. Поначалу я не мог насмотреться на океан, на разрезаемые форштевнем волны, на чаек, круживших над парусами. Но бездельничать мне не давали, и работа стала занимать всё больше времени. Я работал по шестнадцать часов в сутки, и не единожды жалел о покинутом доме. Усталость брала свое, первый восторг проходил, и скоро я привык к кораблю и окружавшей его воде, и больше не находил в них ничего нового.

Приходилось много работать, много больше, чем дома. Джон говорил мне, что я сам позволяю команде ездить у меня на спине, но как я мог перечить капитану или старшим матросам? Я пробовал отлынивать от работы, но все попытки бунта заканчивались хорошей трёпкой либо потерянным ужином, и приходилось покориться. Не раз в такие минуты я сожалел о такой лёгкой, как казалось по сравнению с нынешним моим положением, домашней работе. Я помогал на камбузе, драил кастрюли, качал помпой вонючую воду из трюма, прислуживал капитану, принося ему в каюту то одно, то другое. Капитан давал мне ключи и гонял в трюм то за едой, то за выпивкой, в то время как штурман Дэвис вёл судно и управлялся с командой один. Капитан был скорее пассажиром. Являясь владельцем судна, он мог позволить себе не напрягаться работой. Лишь в редкие дни капитан от скуки становился на вахту, да и то ненадолго – он посылал меня за шкипером или боцманом и, жалуясь на мигрень, просил сменить его.

Став моряком, я выполнял ту же работу, что и дома. Мне приходилось доить коз, убирать за ними и кормить, ощипывать кур и чистить рыбу.

Три козы были заперты в большом загоне, где можно было разместить маленькое стадо. Я удивлялся крепости клетки, не зная ещё тогда, для чего на самом деле она предназначалась.

Был на корабле кот, прозвали его Проглотом. Это дикое существо обитало в трюме и питалось крысами. Не удивлюсь, если некоторые из матросов даже не догадывались о его существовании. В руки Проглот никому не давался, при виде людей давал дёру и прятался так, что нипочём не сыскать. Зато крыс давил исправно, и когда не был голоден – складывал добычу у трапа. Мне приходилось выносить дохлых тварей и выбрасывать за борт.

Я очень любил кошек. Мне стало жаль трюмного жильца, и по возможности я старался приберечь немного молока и угостить кота. И ещё я приносил ему пресную воду.

Первое время он не прикасался к молоку, пока я оставался в трюме. Но затем, понемногу, стал ко мне привыкать и уже не прятался при моём появлении, а ждал угощения.

И лишь спустя долгое время я смог его словить и удержать в руках. Тварь оцарапала мне грудь и едва не искусала лицо, но я держал его крепко и гладил, говоря успокаивающие слова.

Таким образом мне удалось приручить пушистое животное, и я стал единственным человеком на борту, кому Проглот давался в руки…

Глава 5
Плавание

Ещё много неприятностей доставлял мне бывший юнга Хэнк Манки. Проворный юноша с копной нечёсаных волос, длинными руками и скверным характером. Ещё вчера его гоняли по палубе, заставляя выполнять грязную работу. Теперь появился я, и Хэнки Манки получил превосходство. В сравнении со мной он выглядел бывалым моряком.

Напрямую он ко мне не приставал, нет. Но когда команда бралась за дело, ставя меня на подхвате, он демонстративно командовал мной больше всех. Знал, что в драку я не полезу, так как напрямую он меня не оскорблял. Он подтрунивал надо мной, выставлял недотёпой, тем самым поднимая свой авторитет перед командой. По правде говоря, он вёл себя не хуже и не лучше других, но если от бывалых моряков обидные слова я терпел, то вчерашний мальчик для битья раздражал меня до безумия.

Так у меня появился первый враг.

Товарищами на борту «Кадогана» я мог назвать лишь двоих – Джона и штурмана Дэвиса.

Штурман был похож на морского льва. Невысокий, лысоватый, но с крепкими ногами и зычным голосом, которым он пользовался лишь для того, чтоб отдавать команды. Он курил трубку и любил напевать песни, когда скучал на вахте. Образования не имел, читал с трудом, но опыта в вождении судов ему было не занимать. И он очень любил море. По его собственным словам выходило, что родился он на корабле, а на суше он бывал лишь затем, чтоб наделать отпрысков и замолить новые грехи в церкви.

Дэвис был энергичным человеком. Несмотря на некоторую замкнутость в обычном общении, он становился неумолкаемым, если разговор заходил на интересную ему тему. Он был из тех людей, кто поддаётся крайностям.

Я с интересом наблюдал, как штурман управляет кораблем. Как определяет место с помощью астролябии и, сверяясь с компасом и картой; как выправляет курс, поворачивая руль или приказывая взять тот или иной галс. Он замечал мой интерес. Со мной он делался разговорчивым, и за раз говорил больше, чем с другими за день. Но никогда не нагонял и не ругал, если я неправильно выполнял команду. Во многом он напоминал покойного Хетча. Возможно, именно потому мы сошлись.

Дэвис часто говаривал, что из меня выйдет толк. Очень ему нравилось то, что я умел читать и кое-как писал. Может, поэтому он и выделял меня из всей команды. И очень часто, занимаясь делом, он подзывал меня и объяснял, что делает. С удовольствием разъяснял он тонкости своего дела, благо основы учения, заложенные стариком, крепко засели в моей голове. Как пользоваться квадрантом, как определять при помощи лага скорость корабля и отмечать пройденный путь на карте. Другие моряки не проявляли к подобным занятиям никакого интереса, предпочитая поваляться в холодке или сыграть в кости на баке, благо капитан позволял подобные развлечения. Я же впитывал в себя новое с радостью и воодушевлением молодости. Где еще я пройду такую школу, если хочу стать капитаном в будущем? Штурман Дэвис поощрял мой интерес. Ему нравилось быть учителем, нравилось моё внимание.

– Мы как рак отшельник и актиния, – говорил он, – разные, но приносим пользу друг другу.

Не имею понятия, какую пользу приносил ему я. Но знания, подаренные мне опытным штурманом, поистине являлись бесценными.

– Возможно, Билли, у меня где-то есть сын, я достаточно погулял в молодости! Я вот уверен, что он похож на тебя. Да и годами подходит… Будь он со мной, я бы сделал из него человека. Ну а пока сделаю моряка из тебя, если ты не против!

– Спасибо, сэр!

– Сэр! – он словно посмаковал это слово, причмокнул губами. – Может, на старости, когда не смогу держаться на ногах, я осяду где-нибудь на берегу, у моря, я стану называться «Сэром». Да только не сейчас.

Он улыбнулся. Странная улыбка на лице человека, не привыкшего к щуткам. Мы никогда не видели, чтоб штурман смеялся. Всегда серьезный, он неодобрительно относился ко всем проявлениям веселья, не переносил шума. К моему сожалению, с Джоном он никак не мог найти общий язык, называл того «хитрой бестией», причём без тени симпатии.

«От таких балагуров всегда жди беды! – говорил он. – Никогда не знаешь, что у них на уме, и что они выкинут в следующий момент». Я не разделял его мнения, но предпочитал не спорить.

Жизнь на корабле можно сравнить разве что с острогом. Та же теснота, та же скверная кормёжка. Уже на вторую неделю плавания свежие продукты закончились, и команда перешла на сухари и солонину. Кур съели довольно скоро, овощи быстро испортились, да и провоняли трюмом так, что принимать их в пищу было возможно лишь зажав прищепкой нос. Свежими были только молоко и козий сыр, да и это продолжалось недолго – пока капитан не захотел свежего мяса… Уж слишком много пресной воды требовали козы, как он говорил.

В трюме ещё оставалось некоторое разнообразие продуктов, но капитан приберегал его для себя. В редких случаях – для «офицеров», как он называл своих помощников. Иногда от скуки он закатывал «банкет», и мне приходилось прислуживать за столом. Однако своровать еду я не мог, капитан иногда спускался в трюм для ревизии. В этом он был очень щепетилен и всегда знал, что где и сколько, хотя записей особых не вёл. Скудная еда была непривычна мне, выросшему на сытной сельской пище, и я постоянно чувствовал голод. Но приходилось терпеть. Те крохи, что оставались после трапезы капитана, не могли бы насытить и младенца, а от сухарей мне болели дёсны.

Чего было с избытком – так это солонины и сухарей. Однажды я занялся подсчётами, и выходило, что на двадцать человек команды при нынешних нормах выдачи провианта должно хватить на год. Капитан Скиннер же сказал, что в плавании мы проведём максимум пять месяцев. Зачем же столько еды, если за полгода она всё равно испортится? Эта загадка не имела разгадки, и я решил отложить её решение на потом.

Жизнь на корабле текла размеренно, но некоторые события нарушили наш покой и обыденность.

Первым таким событием было происшествие с висельником.

Любимчиком капитана был старший матрос по имени Том. Хилый, тщедушный человечишка, ни на что не годный в работе с такелажем и парусами, зато незаменимый в других делах. Первым из которых, по общему мнению, было наушничанье… Тома избегали, так как давно заметили – что известно ему, тотчас неведомыми путями становится известно капитану… Том смотрел за хозяйством, но не боцманским, а настоящим – до моего прихода он кормил коз и кур, крутился на камбузе и делал вид, что помогает справляться с такелажем, хотя никогда ему в руки не давали самого захудалого шкота, зная, что не удержит. Всё, что он мог – завязать нехитрый узел либо подать конец…

Тома я уважал только за одно – он ни разу не сказал мне дурного слова.

И вот однажды перед рассветом вахтенные нашли его подвешенным к фока рею. Никогда не забуду его вытаращенных незрячих глаз и разбухшего языка… Как часто приходил он ко мне в ночных кошмарах, тянул худые свои руки, пытался сказать что то почерневшим этим языком! Несколько недель по ночам я боялся оставаться один и ложился под палубой, ближе к храпящим и бормочущим во сне морякам…

Тома зашили в мешок, положив в ноги камней из трюма, и по доске спустили в море. Тело с плеском ушло в воду, и земное существование моряка Тома прекратилось. Пока все следили за тем, как мешок уходит на глубину, я отвернулся и вдруг заметил Гарри, стоявшего немного в стороне. Облокотившись на планширь, он следил за погружающимся телом, и вдруг сплюнул в воду! Ни тени сострадания не заметил я на его лице. Это казалось странным. Ведь Том и Гарри открыто не враждовали, с чего вдруг столько злобы?

Капитан был в бешенстве. Он не сомневался, что Тому помогли покончить с собой. Но подозревать было некого, все относились к покойнику с мрачным равнодушием, не проявляя открытой ненависти или презрения. Все, кроме Гарри, подумал я.

Страсти понемногу улеглись. Но я не успокаивался. Легче всего поверить в самоубийство, чем в злую волю поселившегося среди нас убийцы. Но я не верил, что Том удавился. Он бы скорее прыгнул за борт. Поэтому оставалось одно – на борту убийца.

В каждом втором матросе мне мерещился сумасшедший, для которого лишить человека жизни не являлось грехом. От таких мыслей я еще больше замкнулся в себе; ещё больше отдалился от команды. И теснее сдружился с Джоном. Он казался единственным открытым человеком на корабле, за исключением, разве что мистера Дэвиса…

Джон во всём видел хорошее, парой слов он мог рассеять любые сомнения. Он утверждал, что Том болел, и боль его была так сильна, что он не в силах был терпеть. Рассуждения его были трезвы, слова убедительны. И я верил.

Но ночами я вспоминал, как прощались с бедным Томом. Сомнения возвращались ко мне. Гарри проявил презрительное неуважение к покойнику. И это последнее кощунство, пробуждало во мне подозрения.

Гарри был силён и глуп – два сочетания, радушно уживающиеся в одном человеке, порождают либо крайнюю душевную доброту, либо злобу. Гари был склонен ко второму. Сила его не была врождённой. Сильным он стал благодаря трём годам на испанских галерах. И это ожесточило его душу. Гарри стал угрюмым и раздражительным, и срывался по любому поводу. Чаще всего ему под руку попадал я. Он меня не бил, но смотрел так грозно и так грубо ругался, что я предпочитал обходить его стороной. У Гарри были дикие глаза, когда он злился. Глаза, не выражавшие ничего, кроме сдерживаемого безумия.

И я понимал, кто отправил беднягу Тома на суд Божий.