Read the book: «Первый: Новая история Гагарина и космической гонки»

Name: Первый: Новая история Гагарина и космической гонки
Author: Stephen Walker
ISBN: 9785002232741

Stephen Walker

Font::

Переводчик: Наталья Лисова

Научный редактор: Игорь Лисов

Редактор: Вячеслав Ионов

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Ассистент редакции: Мария Короченская

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Фото Юрия Гагарина на обложке: РИА Новости

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

* * *

Посвящается моей дочери Китти,
радости и свету жизни

Предисловие к русскому изданию

Уважаемые читатели, вы держите в руках единственное в своем роде исследование, посвященное космической гонке СССР и США. Предвижу возражения, ведь подобных книг с 1960-х годов написано огромное количество и вряд ли британский автор может рассказать новое об истории, которая занимала ученых, писателей, режиссеров и просто энтузиастов космической отрасли многие десятилетия. Тем не менее исследование Стивена Уокера по-настоящему уникально. Его многолетняя работа в российских архивах, в том числе ведомственных, тесное сотрудничество с Федеральным космическим агентством «Роскосмос» и корпорацией «Энергия», сотни часов интервью со специалистами из самых разных областей, занимавшихся подготовкой первых космических полетов как в СССР, так и в США, беседы с российскими и американскими космонавтами, многие из которых уже ушли из жизни, делают книгу не просто собранием фактов, а детальным и одновременно захватывающим обзором одного из решающих этапов холодной войны. Исключительный энтузиазм автора, в процессе сбора материала преодолевшего препятствия, сравнимые с теми, которые выпали на долю первых покорителей космоса, его внимание как к техническим деталям (он ведь профессионал и сам долгие годы пилотировал самолеты), так и к человеческим судьбам, мечтам и устремлениям инженеров, конструкторов, медиков, пилотов соединяются в стройное и страстное повествование о том, что мы теперь называем зарей космической эры. Вы сможете познакомиться с впечатляющим массивом не публиковавшихся ранее документов и высказываниями тех, кто не просто присутствовал при описываемых событиях, а был их активным участником.

Мы впервые встретились с автором больше десятилетия назад на открытии памятника моему отцу в Гринвичской обсерватории, и уже первые минуты разговора не оставили никаких сомнений в том, что Стивен будет верен своему замыслу и представит свой взгляд на события начала 1960-х годов, несмотря ни на какие сложности. Правда, тогда речь шла о съемках документального фильма, но проект с течением времени приобрел внушительные масштабы и превратился в книгу, от которой, начав читать, невозможно оторваться. Кто знает, может быть, эта книга в итоге ляжет в основу фильма или захватывающего сериала, а пока желаю вам приятного и увлекательного чтения. Мечты о космосе уже давно перестали быть мечтами, но всегда интересно узнать, с чего все начиналось!

Елена Гагарина

От автора

Гонка сверхдержав за первенство в области пилотируемых полетов в космос была очень драматичной, полной захватывающих событий и ярких личностей по обе стороны железного занавеса. Драматизма было так много, что история, рассказанная ниже, может показаться выдумкой, но это совершенно не так. Я старался тщательно отбирать и проверять факты из многочисленных письменных, визуальных и устных источников, перечисленных в примечаниях в конце книги, чтобы представить предельно точное изложение событий. Даже в диалогах реплики не выдуманы. Ошибки, конечно, неизбежны, и все они на моей совести. Однако я надеюсь показать читателям, что иногда реальность затмевает выдумку, и эта история о первом выходе человечества за пределы Земли именно такова.

Я старался не приводить одновременно американские и метрические единицы измерения, поскольку это загромождает текст и мешает уловить мысль. Мой принцип, боюсь, правда, выдержанный не везде, – использовать американские меры, когда действие происходит в США, и метрические, когда в СССР. Расстояние между, скажем, Нью-Йорком и мысом Канаверал, выраженное в километрах, режет мне глаз, так же как и расстояние между Москвой и Гжатском в милях.

Временами я пишу «русский», имея на самом деле в виду «советский», – на Западе в то время это было обычной практикой. Мне кажется, так точнее передается конкретное ощущение или дух. Кроме того, я опускаю русские отчества за исключением тех случаев, когда они необходимы для дополнительной выразительности (например, Юрий Алексеевич Гагарин).

Пролог
За 15 минут до старта
12 апреля 1961 года, 8:52

Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство.
Константин Циолковский, русский ученый и провидец, 1911 год¹

Контроль над космосом означает контроль над миром.
Сенатор Линдон Джонсон, 1958 год²

12 АПРЕЛЯ 1961 ГОДА

Научно-исследовательский испытательный полигон № 5 (НИИП-5)

Космодром Тюратам, Казахская Советская Социалистическая Республика

В казахской степи рассвет наступает быстро, но на пространстве от горизонта до горизонта нет почти никого, кто мог бы стать этому свидетелем. Сочетание иссушающе-жаркого лета и долгой морозной зимы сделало этот регион одним из самых малонаселенных на нашей планете, землей пустоты и безмолвия. Обитают здесь одни дикие лошади, верблюды, ядовитые пауки и скорпионы.

Или почти одни.

Эту полупустыню, где в состоянии расти лишь полынь и перекати-поле, надвое делит железнодорожная линия Москва – Ташкент протяженностью почти 3000 км. Через двое суток после отъезда из советской столицы поезд ненадолго останавливается на станции Тюратам. Согласно легенде, в XVII веке именно здесь из грязно-коричневых вод Сырдарьи было выловлено тело одного из потомков Чингисхана, погибшего в сражении. До 1955 года здесь жил только начальник станции с семьей да по степи кочевало несколько казахских семей, для которых это место было священным. Но к 1961 году, всего за шесть лет, все изменилось. Участок земли, по размеру примерно вчетверо превышавший Большой Лондон, был реквизирован министерством обороны для самого дерзкого, самого дорогостоящего и самого секретного проекта в СССР. Там, где прежде ничего не было, появился новый поселок под названием Ленинский – место жительства инженеров, военных, строителей и их семей. Вдоль его улиц встали новые жилые дома, административные здания, школы и казармы. В 30 км к северу расположились новые здания монтажно-испытательных корпусов, появилась и стремительно расширилась сеть автомобильных и железных дорог, выросли опоры ЛЭП, измерительные станции, бункеры управления и, наконец, четыре гигантские пусковые установки. Кочевников в этих местах больше не было. Здесь, в глуши, как можно дальше от любопытных глаз, теперь запускали ракеты.

Вот одна из них стоит, поблескивая и издавая шипение, в то время как солнце потихоньку выглядывает из-за горизонта. Она имеет кодовое обозначение Р-7 и является крупнейшей в мире – это один из самых секретных образцов оружия в СССР. Самолет-шпион, пытавшийся по заданию ЦРУ в мае 1960 года сфотографировать пусковую установку, сбили, его пилот Фрэнсис Гэри Пауэрс остался в живых, был осужден за шпионаж и приговорен к 10 годам заключения в советской тюрьме. Р-7 возвышается над степью более чем на 38 м³ и почти втрое превосходит по возможностям самую большую ракету Америки. Она способна перенести термоядерный заряд, мощность которого эквивалентна 200 бомбам, сброшенным на Хиросиму⁴, на четверть земной окружности, то есть с места старта до Нью-Йорка.

Но сегодня Р-7 направлена не на Нью-Йорк, да и боеголовки она не несет. Цель запуска другая. В 9:07 по московскому времени в пяти мощных двигателях ее первой ступени и центрального блока должно сработать зажигание – и, если все пройдет нормально, ракета стартует в космос. Вместо боеголовки она понесет сферическую капсулу, внутри которой будет сидеть, вернее лежать, человек не большого роста, не выше 175 см, и не слишком тяжелый, поскольку капсула по весу должна примерно соответствовать 5-мегатонной бомбе, которую она заменяет. Выполнение такого задания требует от человека длительной подготовки и немалой отваги. Никто до него не был в космосе, и никто не знает в точности, что произойдет, когда он туда доберется, если, конечно, доберется. Не лопнут ли у него глазные яблоки? Не перестанет ли кровь циркулировать по телу? Переживет ли он перегрузки при старте, которые могут заставить кровь отхлынуть от головы? Выдержит ли теплозащита его металлического шара нагрев до 1500 ℃ при входе в атмосферу? А вдруг его ракета взорвется, как это случалось на испытаниях? А если он все-таки доберется до космоса, то не сойдет ли с ума – ведь до него ни один человек не попадал в подобную ситуацию?

Когда Юрий Алексеевич Гагарин – 27-летний женатый человек, отец двух дочерей, одной из которых почти два года, а другой лишь месяц от роду, выпускник ремесленного училища по специальности «литейщик», летчик-истребитель и преданный коммунист – выходит в оранжевом скафандре под яркое весеннее солнце и идет к лифту, чтобы подняться к верхней части ракеты, никто за пределами строго ограниченного круга лиц не знает о его задании. Даже жена, которая осталась дома в Подмосковье, не знает, что ее муж выбран для выполнения этого задания и что сегодня – тот самый день.

А остальной мир вообще ничего не знает.

Несмотря на намеки в советских средствах массовой информации, существование этой программы – государственная тайна. Подготовка Гагарина и еще 19 космонавтов – тайна. Человек, руководивший всем этим, – тайна; по стране он перемещается только в сопровождении телохранителя из КГБ, чтобы агенты ЦРУ не смогли похитить или убить его. Это американское разведывательное ведомство много лет безуспешно пыталось выяснить его имя. Со всех членов съемочных групп, которые фиксируют на пленку подготовку к пуску, взята подписка о неразглашении: если кто-то из них обмолвится хоть словом, последствия для него будут весьма серьезными. Ставки в холодной войне слишком высоки, чтобы СССР открывал свои карты. Уже два года американцы открыто готовятся запустить человека в космос. По последним данным, они могут попытаться сделать это меньше чем через три недели. Советы, ничего не объявляя, пытаются их опередить.

В Америке сейчас вечер 11 апреля. Миллионы людей наверняка смотрят телевизор, где молодой новый президент Джон Кеннеди и его эффектная жена Джеки рассказывают о том, как трудно им воспитывать маленьких детей, Кэролайн и Джона, в Белом доме. В одном из районов Нью-Йорка – Уэст-Виллидж – никому не известный 19-летний Боб Дилан готовится к своему профессиональному дебюту в клубе Gerde’s Folk City, где он должен открывать концерты Джона Ли Хукера. Главное сообщение в вечерних выпусках новостей – о первом дне суда в Иерусалиме над Адольфом Эйхманом, бывшим офицером СС, обвиненным в преступлениях против человечности за участие в убийстве шести миллионов евреев.

А тем временем в нескольких тысячах километров к востоку Гагарин сидит пристегнутый к креслу, пока снаружи затягивают последний болт люка. Он ждет, один в своем крохотном шарике, и насвистывает песенку о любви. Офицеры и инженеры в подземном бункере менее чем в сотне метров от ракеты слышат его в наушниках. Через несколько минут он либо станет первым человеком в истории, которому удалось вырваться за пределы Земли и увидеть ее из космоса во всем великолепии, либо примет жуткую смерть. В случае успеха к закату солнца он станет самым знаменитым человеком на планете и победителем в жестокой идеологической схватке с США и их союзниками. В случае неудачи почти никто не будет знать о том, что такой человек вообще когда-то существовал.

Действие I
Четырьмя месяцами ранее
Декабрь 1960 года – январь 1961 года

Год придет, и вылет межпланетный
Мы вот так же будем начинать!
Кто нам запретит мечтать об этом,
Если Ленин научил мечтать!

Николай Криванчиков, советский поэт, опубликовано через несколько часов после запуска «Спутника-1» в октябре 1957 года⁵

Будь я проклят, если стану спать при свете какой-то Красной Луны… Скоро они начнут бросать на нас бомбы из космоса, как дети бросают камни на машины с моста.
Сенатор Линдон Джонсон, также после запуска «Спутника-1»⁶

1
Собаки Арвида Палло

24 ДЕКАБРЯ 1960 ГОДА

60 км к западу от Туры

Сибирь, СССР

Куда ни посмотри, всюду, до самого горизонта, была только тайга – густой и темный сибирский лес из лиственниц, берез и елей. Вертолет летел низко, и глухой рокот его двигателя был единственным звуком, прерывавшим тишину этого первобытного ландшафта, лишенного в остальном человеческого присутствия и укрытого толстым слоем снега. А снег лежал всюду. Он слепил глаза, укутывал верхушки деревьев и осложнял Арвиду Владимировичу Палло⁷ поиск того, что тот высматривал. Что еще хуже, светлое время суток подходило к концу и вот-вот должно было стемнеть. В этой части Сибири в декабре световой день длился едва четыре часа. Они находились в воздухе почти полчаса, и через два часа тайгу внизу должна была накрыть долгая приполярная ночь.

Где-то там, в снегу, в одном из самых глухих уголков планеты, лежал пустотелый алюминиевый шар чуть больше двух метров в диаметре, весивший две с половиной тонны. И где-то рядом с ним, надеялся Палло, находится закрытый металлический контейнер с двумя собаками. Он надеялся также, что собаки еще живы после двух суток пребывания на сибирском морозе, достигавшем –40 ºС, не говоря уже о трагических событиях, в результате которых они приземлились в этом необитаемом месте.

Приключения Палло начались двумя днями ранее, 22 декабря, когда ракета Р-7 вывела этот шар в космос с секретной стартовой площадки в Советском Казахстане. Внутри шара находился металлический контейнер с двумя собаками. Секретность, окружавшая этот запуск, была такой, что их клички до сего дня никто не знает наверняка. В разных источниках это либо Комета и Шутка, либо Жулька и Жемчужная, а в записках самого Палло – Жулька и Альфа. Поскольку мы ориентируемся в данном случае на Палло, примем его вариант. Обе собаки были бродячими беспородными суками, которых подобрали на улицах Москвы. Цель запуска – вывод животных на орбиту и безопасное возвращение на Землю. Шар официально назывался «кораблем-спутником», то есть космическим кораблем. Конструкторы именовали его «Восток-1», но это название было секретным. «Восток-1» был прототипом, по существу первой версией космического корабля, который, как предполагалось, в не очень отдаленном будущем унесет в космос кого-нибудь из советских товарищей и сделает это прежде, чем туда попадут американцы. Жулька и Альфа должны были проложить путь в космос.

Правда, предшествующие события не внушали особого оптимизма. С мая 1960 года до того момента, когда 24 декабря Палло отправился на вертолете искать двух собак в сибирской глуши, было запущено пять «Востоков». Все запуски, кроме одного, закончились неудачей. Две собаки погибли во время второго полета «Востока», когда ракета взорвалась через 38 секунд после старта. Еще двух собак потеряли при возвращении с орбиты во время четвертого полета. Все прошло успешно только в августе, когда еще две собаки, Белка и Стрелка, вместе с 40 мышами, двумя крысами и сотнями плодовых мушек после целых 18 витков на орбите вернулись живыми. Полет третьего из запущенных «Востоков» стал грандиозным достижением: впервые живые организмы успешно достигли орбиты и вернулись на Землю. Американцы на тот момент ничем похвастаться не могли, и советские средства массовой информации обыграли успех по полной. Но за газетной шумихой крылась не очень приятная правда. На четвертом витке телекамера показала, что Белку тошнит, она отчаянно рвется из удерживающих ремней и, очевидно, мучается. Перед входом в атмосферу у корабля отказала главная система ориентации, и пришлось задействовать резервную систему. Если бы не она, Белка и Стрелка беспомощно болтались бы в космосе и были обречены на медленную смерть.

И вот теперь, в тот момент, когда значительная часть мира готовилась отметить первое Рождество нового десятилетия, этот, пятый по счету, полет «Востока» с Жулькой и Альфой тоже окончился неудачей.

Двигатель третьей ступени ракеты Р-7, несшей «Восток», выключился слишком рано – через 432 секунды после старта. В результате космический корабль не вышел на орбиту, а, автоматически отделившись от ракеты, пронесся по баллистической траектории через несколько часовых поясов над территорией Советского Союза. Когда же «Восток» с двумя собаками, пристегнутыми ремнями внутри небольшого контейнера, вновь вошел в атмосферу Земли со скоростью несколько тысяч километров в час, все опять пошло не по плану. Начать с того, что не сработала бортовая «адская машина».

Такая «бомба» имелась на борту каждого «Востока» с собаками и была данью опасениям советского руководства, которое не хотело раскрывать свои технические секреты, в особенности американцам. Ее предназначение, известное по кодовому обозначению АПО (то есть аварийный подрыв объекта), состояло в уничтожении «объекта», иначе говоря «Востока», в случае его приземления в незапланированном месте – в чужой и не дай бог капиталистической стране. С точки зрения советского руководства это было бы чрезвычайной ситуацией, даже если собаки на борту имели на этот счет другое мнение. Именно так произошло всего тремя неделями ранее во время четвертого полета «Востока», когда из-за проблемы с тормозным двигателем спускаемый аппарат должен был приземлиться за пределами СССР. Датчик бомбы определил, что аппарат возвращается на Землю в неправильной точке, и сработал. Две собаки внутри – Пчелка и Мушка – были уничтожены⁸ вместе с кораблем. ТАСС, официальное новостное агентство Советского Союза, коротко сообщил, что корабль прекратил свое существование при входе в атмосферу «в связи со снижением по нерасчетной траектории⁹». О бомбах, конечно, никто ничего не говорил.

Теперь же, когда Жулька и Альфа упали в неизвестную точку после отказа двигателя третьей ступени, система аварийного подрыва объекта не активировалась по причинам, которые и по сей день остаются до конца не выясненными. Однако на корабле был еще резервный 60-часовой таймер¹⁰. Детали его действия остаются туманными, но, скорее всего, отсчет времени до взрыва должен был начаться сразу после приземления капсулы, если, конечно, она приземлится целой.

На последних минутах полета баллистическая траектория спускаемого аппарата стала более крутой, и «Восток» начал падать в район реки Подкаменная Тунгуска – в один из самых труднодоступных регионов Сибири. В этом была своеобразная ирония: туда уже падал космический объект, но было это в 1908 году, когда метеорит взорвался с силой ядерной бомбы и повалил, по существующим оценкам, 80 млн деревьев. Собаки в герметичном контейнере, наверное, испытывали ужас, пока их маленькая сфера сотрясалась, преодолевая все более плотные слои атмосферы. Однако их злоключения еще только начинались.

На высоте семь километров люк «Востока» штатно отстреливался, а через две с половиной секунды после этого по плану катапульта выбрасывала собак в контейнере, который затем опускался на землю отдельно на парашюте. Именно такая система должна была вскоре обеспечить возвращение космонавта на землю целым и невредимым, вот только на этот раз она сработала неправильно. Отстрел и люка, и контейнера с собаками произошел одновременно, из-за чего контейнер сильно ударился о край люка, погнул его и остался внутри. Собаки оказались запертыми внутри падающего шара – а шар, хотя и имел тормозные парашюты, смягчавшие удар о землю, не был рассчитан на защиту собак внутри. Жульку и Альфу ждало как минимум очень жесткое приземление где-то в Сибири, к тому же в середине зимы. Да еще со взведенной бомбой на борту.

А на казахстанском космодроме и в секретном расчетном центре под Москвой никто поначалу не мог понять, что произошло. На протяжении нескольких часов сигналов с «Востока» не было. Данные телеметрии с третьей ступени ракеты свидетельствовали об отказе двигателя, но сведений о самом спускаемом аппарате и его двух пассажирах не было. Затем, позже в тот же вечер, радиопеленгаторы дальнего действия в Москве, Краснодаре и Ташкенте начали принимать слабые сигналы радиомаяка спускаемого аппарата откуда-то из глубин Сибири. Сигналы свидетельствовали, что аппарат каким-то образом успешно сел, правда неизвестно в каком состоянии. Неизвестны были и точные координаты места приземления. Шесть поисковых самолетов немедленно получили задание отыскать спускаемый аппарат и спасти собак, если они еще живы. Но это была не миссия милосердия. Прежде чем посылать человека в космос, нужно было проанализировать причины произошедшего и все исправить. А для этого требовалось найти «Восток», причем быстро, пока он не взорвался.

Арвид Палло и команда спасателей ждали известий на аэродроме в Туре – поселке в 60 км к востоку от предполагаемого района посадки, – когда пришла новость о том, что один из самолетов обнаружил спускаемый аппарат. Палло получил в свое распоряжение вертолет и направился на место. С ним были офицер КГБ и Анатолий Комаров, ведущий инженер из ленинградского института, разрабатывавшего бортовое взрывное устройство. В присутствии представителя КГБ не было ничего удивительного. Речь шла о требующих охраны секретах, начиная со взрывного устройства и кончая операцией в целом.

Сам Палло идеально подходил для предстоящей задачи. Этот высокий сухощавый мужчина 48 лет до войны осваивал профессию инженера и работал на орудийном заводе – ценный опыт, если учесть, с чем ему предстояло иметь дело, – а затем участвовал в создании первого самолета с реактивным двигателем, сконструированным в СССР. Конструкция самолета была весьма продвинутой, а двигатель – принципиально новым и очень ненадежным. О том, насколько он был ненадежен, свидетельствовало лицо самого Палло. Однажды в 1942 году реактивный двигатель самолета взорвался на земле. Палло бросился спасать пилота, сидящего в кабине, обжег лицо азотной кислотой, которая использовалась как окислитель, и заработал шрам на всю жизнь. Но пилот выжил.

По мере приближения к месту падения спускаемого аппарата становилось все более ясно, что посадить вертолет рядом не удастся. Лес был слишком густым. Самолет, который обнаружил «Восток», кружил в вышине над ними и не выпускал спускаемый аппарат из поля зрения. Палло приказал пилоту вертолета сесть на поляне примерно в 800 м от нужной точки. Они с Комаровым спрыгнули на землю и оказались по пояс в снегу. О том, высадился ли вместе с ними капитан КГБ, нигде не упоминается.

Взяв инструменты и радио, двое – или все же трое – мужчин двинулись в лес. Меньше чем через 100 м они потеряли направление. Снег скрывал видимые приметы. Холод перехватывал дыхание. Пилот поискового самолета Ан-2 радировал сверху, что скоро стемнеет и он возвращается на базу. Палло попросил летчика указать им правильное направление, пролетев по прямой линии к «Востоку».

Они упрямо пробирались по снегу и в конце концов вышли к спускаемому аппарату. Помятый шар лежал на маленькой прогалине в лесу, а два его парашюта безжизненно болтались на ближайших деревьях. Толстый пук обгоревших проводов свисал с отрывной платы электроразъемов. Поверхность шара обуглилась в результате сильного нагрева во время нештатного возвращения на Землю. Палло рассчитывал найти контейнер с собаками под собственным парашютом где-нибудь рядом, но следов еще одного объекта нигде не было. Потом он заглянул в люк «Востока» и увидел, что контейнер все еще внутри, а значит, и собаки находятся в спускаемом аппарате. К этому моменту миновало уже 50 с лишним часов из 60, которые отмерял таймер взрывного устройства. Если не обезвредить его прямо сейчас, до темноты, Жулька и Альфа взлетят на воздух.

В этот момент, как следует из мемуаров Палло, история приняла поистине сюрреалистический оборот: он решил, что должен обезвредить взрывное устройство сам. Очень странное решение, если учесть его личный опыт со взрывами. Палло предложил Комарову спрятаться за деревом и подождать, пока он все сделает. Комаров отказался, заявив, что эта работа по его части. Стоя в снегу в сибирской глуши рядом с обугленной капсулой, они затеяли спор и в конце концов решили тянуть жребий на спичках. Комаров выиграл, Палло спрятался за деревом. Можно предполагать, что к нему присоединился и офицер КГБ, если, конечно, он там был.

Комаров подошел к спускаемому аппарату и начал возиться с кабелями, а Палло наблюдал за ним из-за дерева. К тому времени, когда работа была закончена, почти наступила ночь. Опасность взрыва была устранена, и Палло перегнулся через край люка и просунул голову внутрь аппарата. Он пытался рассмотреть собак через иллюминатор в контейнере, но стекло замерзло. Ответа на стук по стенкам контейнера не было. Пилот вертолета передал по радио, что пора вылетать, пока не стемнело совсем. Других вариантов не было, кроме как оставить спускаемый аппарат на месте и вернуться к нему утром. Это означало еще одну морозную сибирскую ночь – уже третью – для Жульки и Альфы. Но пока все говорило о том, что они, скорее всего, не выжили.

На следующее утро Палло прилетел обратно. Он привез с собой еще несколько членов спасательной команды, в том числе ветеринарного врача Армена Гюрджиана. Вертолет снова приземлился на поляне, и команда двинулась по снегу к космическому аппарату. Добравшись, Палло сразу же полез внутрь. На этот раз он сумел извлечь запечатанный контейнер из аппарата и услышал слабый лай. Мужчины поспешили отвинтить болты и снять крышку. Внутри, пристегнутые к своим лежанкам, напуганные и почти замерзшие после трехдневных мытарств, лежали две собаки и – невероятное дело! – обе были живы.

Гюрджиан осторожно завернул их в свой толстый овчинный тулуп и отнес к ожидающему вертолету. Уже через полчаса они сели на летном поле в Туре. К следующему утру собаки вернулись в Москву, домой, на свои места в питомнике Института авиационной и космической медицины, где их тренировали перед полетом. Они были целы и здоровы, но ни о пережитых ими испытаниях, ни даже о самом факте их полета в прессу не просочилось ни слова и не просочится еще несколько десятилетий. А пока работа Арвида Палло была сделана лишь наполовину. В гонке, целью которой был запуск советского гражданина в космос раньше американцев, недостаточно было доставить в Москву собак. Требовалось вернуть и спускаемый аппарат.

Эта экспедиция, заставившая Палло преодолеть более чем 3000 км в условиях суровой русской зимы, заняла почти три недели. К 11 января, через 20 дней после падения в отдаленном районе Советского Союза, «Восток» вернулся на секретную площадку в подмосковном Калининграде, известную как ОКБ-1, – место, где разрабатывались советские ракеты и строились «Востоки».

И вовремя. Всего за шесть дней до этого, 5 января, заместитель главного конструктора ОКБ-1 Константин Бушуев огласил новый график подготовки первого в СССР полета человека в космос.

На текущий момент при запусках «Востока» с собаками происходило слишком много неприятностей, но этого мало. Менее чем три месяца назад, 24 октября, на ракетном полигоне в Казахстане произошла катастрофа: полностью заправленная ракета Р-16 взорвалась на стартовом столе во время подготовки к испытательному пуску. Взрыв произошел вечером. В огненном аду сгинули по крайней мере 74 человека¹¹. Одни прыгнули навстречу смерти с мачты обслуживания, другие сгорели заживо, третьи задохнулись в плотных клубах токсичного дыма. Погиб кое-кто и из высшего ракетного начальства, включая главнокомандующего советскими Ракетными войсками стратегического назначения маршала Митрофана Неделина, который, чтобы уложиться в жесткие сроки пуска ракеты, сидел в кресле прямо на стартовой площадке и подгонял людей. Его останки удалось идентифицировать только по звезде Героя Советского Союза и наполовину расплавившимся ключам от сейфа в кабинете.

Эта катастрофа была и остается самой страшной в истории ракетной техники всех времен и народов. Ее также держали в секрете. В советских средствах массовой информации объявили, что маршал Неделин погиб в авиакатастрофе. Хотя взорвалась не ракета Р-7, которая использовалась для запуска «Востоков», эта катастрофа серьезно повлияла на советскую пилотируемую программу. В разработке обеих ракет участвовали одни и те же крупные конструкторские бюро, а на ключевых совещаниях по «Востоку» председательствовал именно Неделин. В результате возникла задержка, которую и отражал новый график Бушуева.

Теперь в феврале должны были состояться еще два испытательных пуска с собаками, по одной в каждом. В обоих пусках планировалось впервые использовать усовершенствованный вариант «Востока», известный как «Восток-3А». Именно такому кораблю впоследствии суждено было доставить на орбиту человека. Во время испытательных полетов в кабине космического корабля рядом с собакой должен был находиться манекен человека в натуральную величину в скафандре. Оба февральских полета должны были пройти по тому же плану, что и последующий полет с космонавтом на борту: один оборот вокруг Земли, возвращение и посадка на территории СССР. Учитывая череду прежних неудач с «Востоком», проведение полета продолжительностью более чем в один виток сочли слишком рискованным. Предполагалось, что если эти два испытательных полета пройдут успешно, следующим будет полет с человеком. Секретная предварительная дата запуска была назначена на март.

В это время на другом конце света, в Соединенных Штатах, Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA) также было близко к запуску в космос первого астронавта. Его программа пилотируемых полетов, сформированная в конце 1958 года, называлась «Проект Mercury» в честь древнеримского бога-вестника, шлем и сандалии которого были снабжены крыльями. Неплохой образ, хотя и подпорченный слегка тем, что еще одной обязанностью божественного Меркурия было сопровождение умерших в подземный мир. У американцев тоже были свои аварии, взрывы и задержки, но, в отличие от Советов, они не делали из них тайны. Теперь NASA собиралось провести испытательный полет с животным, но не с собакой, а с шимпанзе. Предварительная дата была назначена на конец января.

Перед Новым годом шесть тренированных шимпанзе уже были доставлены самолетом из штата Нью-Мексико на мыс Канаверал – космодром во Флориде. Одного из этих шимпанзе должны были выбрать для полета. Если все прошло бы успешно, далее, надо думать, последовал бы полет человека. В публичных пресс-релизах NASA избегало называть конкретные даты, потому что слишком уж часто сроки не удавалось выдержать. Но в американской прессе – где ее мог прочесть любой агент КГБ или советский инженер-ракетчик – циркулировала информация о том, что первый полет американского астронавта мог состояться уже в марте¹².

Итак, на кон в этом величайшем из приключений было поставлено все. Не прошло еще и 60 лет с того момента, когда братьям Райт с огромным трудом удалось поднять свой биплан из полотна и проволоки на пару метров в воздух. Теперь человеку предстояло сделать первый шаг к звездам. Ему предстояло вырваться за пределы планеты, на поверхности которой существовало все живое с начала времен, и проникнуть в самую враждебную и опасную среду, с какой ему доводилось когда-либо сталкиваться. Риски были громадны. Это было сражение с длинным и ужасающим списком неизвестных. Та сверхдержава, которой удалось бы попасть туда первой, одержала бы в самой холодной из всех холодных войн огромную техническую, политическую и идеологическую победу над соперником.

Судя по тому, как обстояли дела в ту первую неделю 1961 года, накануне вселения в Белый дом нового молодого и активного президента США, обе сверхдержавы надеялись сделать это в марте, и не исключено, что в один и тот же момент.

2
Кто впустил сюда русского?

19 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА

Вашингтон

Ночью, накануне того дня, когда президент США Джон Фицджеральд Кеннеди должен был принести присягу и вступить в должность, на столицу страны обрушился сильнейший снегопад. Всего за несколько часов на город выпало 20 см снега, что вызвало хаос на дорогах и стало причиной самых страшных пробок на памяти живущих. Тысячи машин, на которых ехали люди, надеявшиеся хоть одним глазком взглянуть на нового президента и его жену Джеки на церемонии инаугурации, были брошены там, где сломались или застряли, а то и просто там, где водителям надоела эта бесконечная канитель. К началу вечера только на Пенсильвания-авеню – на маршруте назначенного на завтрашний день парада – стояло почти полторы тысячи машин. Национальный аэропорт был закрыт, и дорожному департаменту города, чтобы справиться с ситуацией, пришлось вывести на улицы все 200 снегоуборочных машин, имевшихся в его распоряжении. Но этого было недостаточно. Температура продолжала падать, и власти привлекли к делу инженерные войска и команды бойскаутов, поскольку городские службы не справлялись, а надо было успеть навести порядок для завтрашних мероприятий. Всю ночь люди работали в лихорадочном темпе, используя для борьбы со снегом даже огнеметы. Нью-йоркская газета Daily News назвала это «кошмаром»¹³. Но поскольку на полдень следующего дня была запланирована инаугурация нового 43-летнего президента, останавливаться никто не думал.

Пока городские службы сражались со снегом, избранный президент и Джеки с головой ушли в поток мероприятий, предшествующих инаугурации и способных, на взгляд многих помощников Кеннеди, измотать любого, но только не эту пару. Они, казалось, по-настоящему ловили кайф, а снег лишь добавлял веселья. Ранее в тот день Джек Кеннеди, как его обычно называли, встретился в Белом доме с уходящим президентом Дуайтом Эйзенхауэром. Они проговорили час наедине, и Эйзенхауэр показал, как вызвать на площадку перед домом вертолет. Два президента при всем желании не могли бы выглядеть более контрастно: старый боевой генерал, ветеран высадки союзных войск в Европе, родившийся на излете Викторианской эпохи, и человек много моложе, обаятельный, стройный, с ослепительной улыбкой – истинное воплощение здоровья и энергии, хотя за плечами у него была неафишируемая история болезни, операций и серьезных проблем со спиной.

Когда на землю легли первые хлопья снега, молодая президентская чета вышла из своего дома в Джорджтауне, престижном районе Вашингтона, чтобы начать празднование. Джек был ослепителен во фраке с белым галстуком-бабочкой, Джеки блистала в белом шелковом бальном платье в пол, а телохранитель из секретной службы держал над ней зонт. Эти две фигуры в бликах сотен фотовспышек символизировали для миллионов американцев новое десятилетие и будущее. К тому времени, когда чета добралась до Конститьюшн-холла, где должен был состояться концерт, половина Национального симфонического оркестра все еще пыталась выбраться из снежных заносов, но высоких гостей это, кажется, не обеспокоило – пока музыканты собирались, они непринужденно болтали с другими гостями. После того как мероприятие завершилось – на час позже запланированного, – они направились на гала-концерт Фрэнка Синатры в Арсенале Национальной гвардии, где на самой, по выражению прессы, роскошной вечеринке в истории инаугураций выступал не только Синатра, но и Элла Фицджеральд, Нат Кинг Коул, Джин Келли и другие звезды. По задумке этот гала-концерт должен был покрыть половину дефицита в размере $3 млн, накопленного Демократической партией за время президентской гонки. Некоторые из гостей заплатили по $10 000 за билет, но погода помешала многим из них появиться на вечеринке. Корреспондент журнала Time при Белом доме Хью Сайди описывал это мероприятие как «нескончаемое», и Джеки Кеннеди, возможно, внутренне согласилась бы с такой оценкой, поскольку в 1:30 она уехала домой, чтобы чуть-чуть поспать. Но ее муж оставался до конца и по-прежнему ослепительно улыбался, а затем рванул сквозь одну из сильнейших метелей в истории города на другую вечеринку, которую устроил его отец Джо Кеннеди в одном из модных ресторанов в центре. Домой он вернулся в 3:30. В 4:00, когда огнеметы сметали снег с деревьев вдоль Пенсильвания-авеню, а сотрудники секретных служб блокировали крышки канализационных люков, чтобы обезопасить маршрут, он уже спал. На следующий день его ждали присяга, обращение к нации, парад и еще пять инаугурационных балов.

Меньше чем в 200 милях к югу от столицы в тот же вечер, когда чета Кеннеди вышла из дома под начинающийся снегопад, в аудитории исследовательского центра NASA в Лэнгли (штат Вирджиния) сидели и чего-то ждали семь человек. Сам центр представлял собой часть авиационно-космического испытательного полигона, который раскинулся на юго-восточной оконечности полуострова Вирджиния, возле города Ньюпорт-Ньюс, на территории в несколько сотен акров. За время после его основания в 1917 году как полевой станции Национального консультативного комитета по аэронавтике (NACA) этот центр превратился в запутанную систему ангаров, мастерских, аэродинамических труб, конструкторских бюро и лабораторий, где самые современные летательные аппараты испытывались при всевозможных условиях и иногда намеренно доводились до разрушения. Лэнгли был авиационным испытательным полигоном, и именно в этом лабиринте зданий следовало искать самые передовые новинки американской аэронавтики.

И не только аэронавтики. Когда в 1958 году на смену NACA пришло новое космическое агентство NASA, ему достались и многочисленные сооружения в Лэнгли, в одном из которых – а именно в корпусе 60¹⁴, ничем не примечательном двухэтажном здании красного кирпича, окруженном аккуратно подстриженным газоном, – ранним вечером того дня, когда начался снегопад, сидели и чего-то ждали семеро мужчин.

Они сидели за металлическими столами, как школьники в классе, но все это были мужчины за 30 в прекрасной физической форме, одетые в основном в нейлоновые водолазки. Американская публика уже хорошо знала их лица по снимкам на страницах одного из самых читаемых в стране еженедельных изданий – журнала Life, с которым у них был заключен эксклюзивный и очень заманчивый контракт¹⁵. К этому времени читатели знали или думали, что знают о них все, хотя видели лишь тщательно отретушированные образы: хобби, семейное положение, биографию, профессиональные достижения в качестве летчика-испытателя, страхи и мечты, машины и даже любимые наряды жены. Стоило этим семерым появиться на публике 9 апреля 1959 года в переполненном конференц-зале вашингтонского головного офиса NASA, как они стали знаменитостями по одной простой причине: именно их выбрали на роль первых астронавтов Америки. Их сразу же окрестили Mercury 7 по названию программы пилотируемых космических полетов – «Проект Mercury». Все семь были добровольцами, отобранными по результатам строгого, даже жесткого медицинского и психологического тестирования из сотен подходящих военных летчиков-испытателей в начале 1959 года. Для прессы, даже если это не вполне соответствовало действительности, они были самыми лучшими и храбрейшими летчиками страны. Каждый из них был готов физически и морально не только лететь, но и, если потребуется, отдать жизнь за свою страну там, в вышине, в неизведанных просторах космоса. Это были американские гладиаторы, вышедшие сражаться за дело свободы. Неудивительно, что они мгновенно покорили почти всех американцев.

После этой пресс-конференции минул уже 21 месяц, но, несмотря на интенсивный и жесткий режим тренировок все это время, никто из семерки еще не приблизился к космосу. Предварительно назначенные даты полета все время сдвигались. В последнее время говорили о марте, но все зависело от пробного запуска в космос шимпанзе, запланированного на конец января – меньше чем через две недели. Только в случае успеха этого полета один из семерых, сидящих в классе, мог надеяться стать следующим.

Все они нутром чувствовали, что Советы тоже собираются отправить человека в космос, причем скоро, хотя оттуда не поступало официальных сообщений ни о существовании плана, ни о подготовке советских астронавтов, ни о чем-либо другом в этой области. Тем не менее все об этом знали. Ну а чтобы не было сомнений, советская пресса время от времени подкидывала прозрачные намеки, особенно после таких звездных успехов, как орбитальный полет собак Белки и Стрелки в августе. «Космонавт готовится к полету», – кричал заголовок одной из русских газет, когда это произошло, а популярный иллюстрированный еженедельный журнал «Огонек» – своеобразная советская версия Life – буквально захлебывался от радости: «Космос! Жди в гости советского человека!» Но, в отличие от Life, журналисты «Огонька» не писали, кто этот советский человек, на какой машине он ездит и вообще существует ли он. Обо всем этом помалкивали.

И все же советский пилотируемый визит в космос, безусловно, должен был состояться очень скоро. После полета Белки и Стрелки прошло уже пять месяцев, а американцы все еще ждали полета своего шимпанзе. К тому же Белка и Стрелка сделали 18 оборотов на орбите вокруг Земли. Из этого с неизбежностью следовало, что советский пилотируемый полет в космос тоже будет орбитальным, тогда как американцам, по крайней мере на первом этапе, придется ограничиться короткими и суборбитальными. Чтобы забросить человека на орбиту, требовались большие, мощные ракеты, которые у Советов уже имелись, а у американцев еще только разрабатывались. Вопрос о том, как именно и почему возник этот тревожный дисбаланс, долгое время был предметом передовиц многих американских газет и слушаний в Конгрессе, но на практике он означал, что первые американские астронавты, как и первый американский шимпанзе, смогут лететь только по более простой баллистической траектории и выскочить из атмосферы в космос всего на несколько минут, пока гравитация не притянет капсулу обратно к Земле. Такая траектория напоминает дугу полета артиллерийского снаряда с той лишь разницей, что внутри снаряда сидит шимпанзе или человек. Но даже если технически такой суборбитальный прыжок вверх-вниз выглядел не так впечатляюще, как орбитальный полет вокруг земного шара на скорости почти 28 000 км/ч, он все равно шел в зачет. Для американской публики и средств массовой информации космос оставался космосом – и неважно, находился в нем человек несколько минут или несколько часов. Важно было одно: кто окажется там первым и при этом останется живым.

Семерых потенциальных американских астронавтов занимал еще один и, может быть, более насущный вопрос, а именно: кто из них будет первым? Как и многих в стране, их огорчали задержки и сдвиги в космической программе, но они понимали, что в проекте такого масштаба и дерзости невозможно действовать по учебнику – здесь все пишется по ходу дела и тут же переписывается. Как летчикам-испытателям, им было прекрасно известно, что многие задержки необходимы, причем по самым практическим соображениям – речь шла о безопасности их собственных шкур. Никто, конечно же, не хотел умирать, но это не мешало каждому надеяться, что именно его шкура станет первой.

До настоящего момента никто из них не знал, кому достанется эта честь, но с точки зрения прессы безусловным фаворитом был Джон Гленн – бывший летчик Корпуса морской пехоты, который совершил 59 боевых вылетов во время Второй мировой войны, сбил во время Корейской войны три самолета коммунистов, получил пять крестов «За летные боевые заслуги», установил в 1957 году мировой рекорд скорости полета на реактивном самолете над континентальной территорией США и несколько раз появлялся в качестве участника в популярном шоу CBS TV «Угадай мелодию». Его очень украшали форма, широкая улыбка и грудь в орденах. Людям нравилось, что когда-то у него было прозвище Магнит в заднице, потому что его самолет неоднократно получал пробоины снизу. Все это складывалось в весьма привлекательный портрет. Стоило добавить к нему широкое веснушчатое лицо с обаятельной улыбкой, исправное посещение церкви, преподавание в воскресной школе и семейные ценности, о которых он не стеснялся говорить, – и Гленн обретал образ не просто образцового американского астронавта, а первого образцового американского астронавта. Судя по всему, он и сам так считал. «Тому, кто не хочет быть первым, – заявил он однажды, – нечего делать в этой программе¹⁶».

Вторым с большим отрывом от остальных шел Алан Шепард, 37-летний бывший морской летчик, не участвовавший в боевых действиях – в этом он, пожалуй, проигрывал Гленну, – но принимавший участие в самых сложных испытаниях самолетов на авиабазе ВМС в Патаксент-Ривер (штат Мэриленд). Это были высокоскоростные, тяжелые в управлении самолеты с названиями вроде Banshee, Demon и Panther, один вид которых, как говорили, должен вызывать панику. В обширном опыте Шепарда были и посадки на авианосец ночью при сильном волнении (вряд ли можно представить более опасное полетное упражнение), и успешное приземление на реактивном самолете с отказавшим двигателем с высоты 12 000 м. Это был блестящий пилот, который однажды ради забавы пролетел под мостом через Чесапикский залив, что едва не стоило ему карьеры. Как-то раз он крутил скоростные бочки на одном из норовистых Banshee, когда у него внезапно снесло оба топливных бака, закрепленных под крыльями, но Шепард все же сумел вернуть самолет целым домой, в Патаксент. Его навыки пилотирования вошли в легенду, как и хладнокровие в ситуациях, когда самолет внезапно выходил из-под контроля. «Он может летать на чем угодно»¹⁷, – сказал о нем один из коллег.

Шепард не делал секрета из своих амбиций как астронавта: «Я хочу быть первым, потому что хочу быть первым¹⁸», – сказал он одному репортеру. Он, безусловно, отличался острым умом – возможно, даже больше других кандидатов – и обладал несомненными лидерскими качествами наряду с феноменальным талантом к техническому анализу. Помимо пилотирования самых крутых в стране самолетов на ужасающих скоростях, а иногда и вниз головой, страстью Шепарда были водные лыжи, гольф, очень быстрые машины и, как поговаривали, женщины. Его дерзкие голубые глаза и насмешливую улыбку до ушей многие женщины находили неотразимыми. Лицо его, хотя и нельзя было назвать красивым, если верить журналу Life, казалось мальчишеским, несмотря на выступающую углом линию волос надо лбом (иногда такой выступ называют вдовьим мыском), и выдавало сильный характер. Впрочем, иногда люди сторонились Шепарда. С ним было интересно и весело, но его настроение пророй резко менялось – только что он буквально сиял и вдруг в один миг становился замкнутым, отстраненным и превращался в «саму невозмутимость»¹⁹, по характеристике журнала Life. Его даже прозвали Ледяным Коммандером. «Я не люблю копаться в себе», – сказал он в том же интервью, отсекая наводящие вопросы об особенностях его характера. Мало кому, кроме астронавта Apollo Джина Сернана, удавалось «пробиться сквозь этот барьер²⁰» и «понять, каким потрясающим человеком Шепард на самом деле был». У Джона Гленна, например, это не получилось. Шепард и Гленн не стали близкими друзьями.

Эти двое были главными кандидатами, но никаких намеков на то, кто из них – если и правда из них – полетит первым, по-прежнему не было, и только глупец сбросил бы со счетов остальных кандидатов. Был еще Лерой Купер по прозвищу Гордо – худощавый, симпатичный домашний парень с оклахомской фермы, в 32 года самый молодой из кандидатов. Он был фанатом героя комиксов о Баке Роджерсе и однажды признался, что стать астронавтом его побудил среди прочего интерес к НЛО. Еще следует назвать Дональда «Дика» Слейтона – тоже сельского парня из Висконсина, спокойного человека с обветренным лицом, летчика-испытателя и страстного охотника. Его лучшим другом и партнером по охоте был Вирджил «Гас» Гриссом, самый низкорослый в группе, ветеран войны в Корее, совершивший сотню боевых вылетов, обладатель креста «За летные боевые заслуги», славившийся своей неразговорчивостью. Был еще Уолтер «Уолли» Ширра, главный шутник группы, обожавший розыгрыши и, подобно Алану Шепарду, фанатевший от быстрых машин, один из немногих в семерке упрямых курильщиков. Наконец, Малкольм Скотт Карпентер, включение которого в эту элитную группу летчиков-испытателей было загадкой для всех остальных, поскольку бо́льшую часть своей карьеры он пилотировал медленные и скучные винтовые патрульные самолеты. Мало того, у Карпентера еще было хобби, хуже которого невозможно представить: в свободное время он играл на гитаре, сидя дома на подушках рядом с любимой женой Рене, как какой-нибудь битник, а не истинный пилот-сорвиголова.

Дух соперничества бурлил в этих семерых мужчинах. Потому они и оказались в конечном итоге в этой комнате. Именно дух соперничества привел их в летную школу, в авиацию, на флот или в морскую пехоту, чтобы летать – во всех случаях, кроме Карпентера, – на самых крутых реактивных самолетах на планете, а то и рисковать жизнью в воздушных боях. Именно дух соперничества двумя годами ранее заставил их записаться и вступить на этот новый, неиспытанный путь, чтобы стать астронавтами – буквально: звездными путешественниками – и летать на необычных и удивительных машинах, совершенно непохожих на самолеты, которые им доводилось пилотировать, летать там, куда самолеты добраться не могут. Именно дух соперничества заставлял каждого из них мечтать – надо полагать, больше всего в жизни – о том, чтобы опередить и русских, и друг друга и войти в историю как Первый.

Перед Рождеством астронавтам предложили выдвинуть из своих рядов кого-то на роль первого тайным голосованием, но результат тогда не раскрыли. С середины января, когда полет шимпанзе был, по существу, уже на носу, вопрос стал горячим. И вот накануне дня инаугурации президента Кеннеди астронавтам велели высвободить время и собраться в 17:00 в аудитории. С ними хотел встретиться их шеф Роберт Гилрут.

С ноября 1958 года Гилрут был главой Целевой космической группы со штаб-квартирой в Лэнгли – организации, которую учредило NASA для управления проектом Mercury. Гилрут великолепно подходил для такого поста: один из лучших инженеров в стране в области аэронавтики, он успел поработать надо всем на свете, от британских Spitfire во время войны до продвинутых беспилотных ракетопланов в 1950-е годы. Будучи настоящим новатором, в свои 40 с небольшим Гилрут загорелся новой задачей – доставить астронавта в космос. Несмотря на обманчиво спокойную внешность, у него хватало для этого решительности и твердости. Уже 15 минут астронавты ждали Гилрута в аудитории, а снег за окнами падал все сильнее. В обычных обстоятельствах молодые люди провели бы это время за болтовней и подколками, но теперь они едва перебросились несколькими словами. Напряжение, как все потом вспоминали, буквально наэлектризовало обстановку в комнате. Гриссом, «маленький медведь»²¹, как описывал его Life, – человек, который почти никогда не открывал рта, – вдруг пошутил. «Если мы еще подождем, – сказал он, – мне, пожалуй, придется произнести речь²²». Но прежде чем до этого дошло, появился Гилрут.

Быстро закрыв за собой дверь, он не стал терять времени. Он сказал астронавтам, что это было «самое трудное решение, которое ему когда-либо приходилось принимать», и объявил, что первый полет совершит Алан Шепард. Следующим будет Гас Гриссом, а третьим – Джон Гленн. Кроме того, Гленн будет дублером обоих – и Шепарда, и Гриссома. Остальные четверо – Дик Слейтон, Гордо Купер, Скотт Карпентер и Уолли Ширра – полетят позже. Гилрут не дал никаких объяснений своему решению ни тогда, ни позже, по крайней мере он никак не объяснил его самому Шепарду. Впоследствии, однако, он признался, что ключевым фактором для него стал высочайший интеллект Шепарда. Перед уходом Гилрут сказал, что публичных объявлений о его решении пока не будет. В противном случае пресса одолеет Шепарда. Астронавты должны были пока держать эту новость при себе. Гилрут поблагодарил их, пожелал удачи и ушел.

В аудитории воцарилось ошеломленное молчание. Позже Шепард вспоминал, что, пока Гилрут говорил, он смотрел в пол не отрываясь и пытался скрыть свой восторг. Он поднял глаза только после ухода Гилрута. Все шесть пар глаз были обращены на него. Затем Гленн шагнул вперед и пожал ему руку. Один за другим то же сделали и остальные. Несколько секунд – и все куда-то пропали, оставив Шепарда в аудитории одного.

Он тоже не стал надолго задерживаться. Осознав в полной мере произошедшее, Шепард понял, что нужно сообщить об этом родным, несмотря на предупреждение Гилрута. Он вышел в снежную ночь и поехал домой, в Вирджиния-Бич. Стоило ему открыть входную дверь, как жена Луиза налетела на него и крепко обняла. Она увидела, как его лицо расплывается в широкой улыбке, и сразу все поняла. «Ты этого добился!»²³ – сказала она. Все страхи, которые ее наверняка терзали, Луиза держала при себе. Она слишком долго была женой летчика-испытателя, чтобы выставлять их напоказ собственному мужу. «Леди, – сказал Шепард, – об этом не следует никому рассказывать, но вы держите в своих объятиях человека, который будет в космосе первым». Она отпрянула, озорно обвела взглядом комнату и спросила: «Кто впустил сюда русского?» Это, конечно, была шутка, но в реальности сказанное оказалось ближе к истине, чем чета Шепардов могла вообразить.

3
Дом в лесу

18 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА

Войсковая часть 26266, 41 км к северо-востоку от Москвы

В глубине березового леса в Щелковском районе к северо-востоку от Москвы, вдали от любопытных глаз и от шоссе, ведущего в город, стояло небольшое двухэтажное здание старой постройки, наполовину занесенное снегом. Снега здесь было даже больше, чем в 8000 км отсюда, в Вашингтоне. Он лежал шапкой и на крутых скатах крыши, и на пологом навесе над крыльцом возле входной двери, и на спутанных ветвях берез, дополнительно подчеркивая безмолвие леса.

Кроме необычного расположения, в самом доме не было ничего особенного. Возможно, именно безликость помогала замаскировать его истинное назначение – на самом деле в нем располагалась одна из самых секретных структур в СССР. Официально она называлась в/ч 26266, но была известна также как ЦПК, то есть Центр подготовки космонавтов. И именно здесь, именно в эту среду, за два дня до инаугурации президента Кеннеди в Вашингтоне и за день до назначения Шепарда первым астронавтом Америки, решался вопрос, кому из шестерых человек быть первым космонавтом Советского Союза, а может быть, и всего мира.

Как и члены Mercury 7 в Лэнгли (штат Вирджиния), эти шестеро тоже сидели в аудитории. Но на этом сходство заканчивалось. Все они были явно моложе американцев и в большинстве своем не дотягивали до 30. Все носили военную форму. И, если не считать Гаса Гриссома, все они были меньше ростом, чем американцы, – достаточно миниатюрны, чтобы уместиться в сферической капсуле корабля «Восток», заменившего термоядерную боеголовку на ракете Р-7.

В отличие от американской семерки, эти шесть человек никого не ждали, а готовились к сдаче экзамена. Позже в этот же день каждому из них предстояло держать ответ перед комиссией из тех, кто занимался их подготовкой. Эта же комиссия уже оценивала их действия накануне на тренажере-имитаторе корабля «Восток». Этот тренажер, единственный в СССР, находился не в лесу, а в роскошном дореволюционном особняке в городе Жуковском в 39 км к юго-востоку от Москвы, который в документах именовался ЛИИ, или Летно-исследовательский институт имени М. М. Громова. В течение 45 минут каждый из шести мужчин под пристальным наблюдением экзаменаторов совершал предписанные процедуры в макете кабины «Востока» на втором этаже здания, которое когда-то было туберкулезным санаторием в ведении Народного комиссариата труда.

Дом же в березовом лесу, где в настоящий момент кандидаты сдавали экзамен, был первым объектом будущего строго охраняемого комплекса, предназначенного для подготовки советских космонавтов. В 1968 году он получил название Звездный Городок, но пока до этого было далеко. До переименования комплекс был известен как Зеленый городок – эдакий намек на окружавший его лесной массив. Когда 11 января 1960 года приказом командующего советскими Военно-воздушными силами главного маршала Константина Вершинина был организован новый Центр подготовки космонавтов, для его строительства был выбран Зеленый городок. Это место было очень удобным: его скрывал лес, но при этом оно располагалось недалеко от Москвы. Его отделяло всего несколько километров от крупнейшего в стране военного аэродрома Чкаловский. Кроме того, оно находилось недалеко от ОКБ-1 – секретного проектного и производственного предприятия в Калининграде, куда всего за неделю до этого экзамена был доставлен побитый «Восток» Арвида Палло и где производились пилотируемые корабли «Восток» следующего поколения.

Эти шестеро мужчин тренировались на протяжении 10 месяцев с марта 1960 года, хотя здание с аудиторией использовалось только с июня. Занятия и прежде, и сейчас проходили и в других неназываемых центрах Москвы. В последующие годы многие из них переехали в Звездный Городок в специально построенные жилые дома, но в январе 1961 года они жили неподалеку от аэродрома Чкаловский – женатые вместе с семьями в скромных двухкомнатных квартирах, а неженатые – в еще более скромных холостяцких квартирах. Их жилища разительно отличались от дома Алана Шепарда в зеленом пригороде Вирджиния-Бич и вообще от всего, на что добровольно согласились бы американские астронавты и их семьи, но по советским меркам это было прекрасное жилье. При этом никто на Чкаловском за пределами узкого круга не знал, зачем эти шестеро там находятся и к чему готовятся. Об этом не знали ни их родители, ни друзья, ни бывшие сослуживцы. Даже женам не рекомендовали задавать слишком много вопросов своим мужьям. В отличие от членов Mercury 7, знаменитых на всю Америку, если не на весь мир, эти шестеро были абсолютно неизвестны широкой публике.

Существовало и еще одно отличие от семерки. В тренировках участвовали не только эти шестеро. Участников на самом деле было на 14 человек больше. В процессе отбора, который был еще более жестким, чем тот, через который прошли американские астронавты, от первоначальной группы почти из 3500 военных летчиков остались 20 человек. Советская космическая программа имела амбициозную цель – освоение космоса или хотя бы околоземной его части. Для этого требовались человеческие ресурсы. Все 20 человек начали тренировки весной 1960 года, всего через два месяца после того, как председатель Совета Министров СССР Никита Хрущев пригрозил ведущим космическим инженерам: «Дела у вас идут неважно. Скоро вас будем драть за космос. В США широко развернуты работы, и они могут нас обогнать»²⁴. К этому моменту команда Mercury 7 готовилась уже почти год. Советам нужно было быстро догнать американцев, и ответом стали эти 20 человек. Но помимо прозрачных намеков в строго контролируемой прессе и упоминаний о том, что космосу следует вскоре ждать «советских людей» в гости, все факты либо скрывались, либо намеренно искажались. Ракеты, космические корабли, конструкторы, инженеры, центры подготовки и места запусков, а также, разумеется, сами космонавты – все это оставалось за закрытыми дверями.

К осени 1960 года советская пилотируемая космическая программа стала высшей национальной целью, не в последнюю очередь потому, что в тот момент NASA вроде бы собиралось отправить американца в космос уже в декабре текущего года. Чтобы ускорить подготовку и установить приоритет пользования единственным тренажером, из первоначальной двадцатки отобрали шесть главных кандидатов. Они должны были полететь раньше остальных. По существу, это была команда премьер-лиги, которую выставляли против команды Mercury 7. В своем кругу эта группа из шести человек получила собственное название. По всей видимости, в противовес Mercury 7 ее окрестили «передовой шестеркой».

Существуют разные мнения насчет критериев отбора в передовую шестерку. Доктор Адиля Котовская, специалист по патофизиологии²⁵, отвечавшая за испытания космонавтов на центрифуге, утверждала, что кандидатов отбирали просто в зависимости от их способности переносить огромные перегрузки, аналогичные тем, что возникают при пуске ракеты, без потери сознания. Самым устойчивым к перегрузкам оказался Андриян Николаев, спокойный, плотно сбитый, хмурый холостяк. Он легко прошел на центрифуге все самые жесткие испытания.

Космонавт Алексей Леонов, который через четыре года²⁶ первым вышел в открытый космос, называет другой принцип отбора: по его словам, отбирали исключительно по весу и росту. Поскольку для «Востока» то и другое было принципиально важно, брали только самых маленьких и легких. Сам Леонов был высоковат, чтобы пройти этот отбор. В этой группе кандидаты не должны были превышать 170 см. Самым низкорослым – всего 165 см – оказался голубоглазый бывший литейщик с открытым лицом и обаятельной улыбкой, напоминающей ту, что у Джона Гленна. В свои 26 лет он был женат, и звали его Юрий Гагарин. Он тоже вошел в передовую шестерку.

Третьим стал Григорий Нелюбов, темноволосый симпатичный летчик того же возраста, что и Гагарин. Нелюбов был одним из тех немногих в двадцатке космонавтов, кому доводилось летать на МиГ-19 – первом советском сверхзвуковом реактивном истребителе. Этот кандидат отличался молниеносной реакцией и острым умом – пожалуй, самым острым в группе космонавтов. В некоторых отношениях он очень напоминал Алана Шепарда, в том числе склонностью к заносчивости и отсутствием самокритичности, что часто отмечали инструкторы. Некоторые считали его склонным к нарциссизму, а многие недолюбливали. Мало кто верил, что именно его выберут для первого полета. Первоначально Нелюбова не отобрали в передовую шестерку, но позже он заменил в ее составе другого космонавта, Анатолия Карташова, получившего в июле 1960 года травму на центрифуге доктора Котовской. Из-за инфекционной болезни в детстве, на которую никто из врачей не обратил внимания, у него при вращении гондолы с ускорением 8 g на коже вдоль позвоночника появилось множество крохотных кровоизлияний. Космонавт Дмитрий Заикин вспоминал: «Кровеносные сосуды на его спине просто лопнули»²⁷. Карташова сняли с подготовки без права на обжалование. На его место был назначен Нелюбов.

Такие решения порой были безжалостными и бесповоротными. В том же месяце, когда произошел инцидент с Карташовым, еще один член первоначальной передовой шестерки, Валентин Варламов, наслаждался редким днем отдыха на Медвежьих озерах – цепочке неглубоких озер неподалеку от Центра подготовки. С ним был Валерий Быковский – космонавт, известный склонностью к соперничеству. Варламов вызвал Быковского на состязание – кто глубже нырнет. Быковский сразу же принял вызов, нырнул и достал головой дно. Он предостерег Варламова, но тот, нырнув, приложился о дно довольно крепко. Его сразу же отвезли в больницу, а там диагностировали смещение одного из шейных позвонков. Результат – исключение из программы без возможности обжалования. На его месте оказался Быковский.

В передовую шестерку вошли еще два человека. Павел Попович был летчиком-истребителем родом с Украины и по всем отзывам одним из самых популярных членов отряда космонавтов. Павла все любили. Его шутки были заразительны, а чувство юмора великолепно. «Он пробуждал в человеке желание жить»²⁸, – рассказывала его дочь Наталья, которой было четыре года, когда Попович сдавал экзамен на космонавта. Если попробовать подыскать ему аналог в команде Mercury 7, то им, скорее всего, стал бы Уолтер Ширра, любивший устраивать розыгрыши. Попович к тому же очень любил петь, выбирал в основном народные украинские песни и по малейшему поводу готов был затянуть своим красивым баритоном что-нибудь из услышанного в детском возрасте в маленьком городке Узин под Киевом, включая свою любимую «Нiч яка мiсячна»:

Нiч яка мiсячна, зоряна ясная,
Видно, хоч голки збирай.
Вийди, коханая, працею зморена,
Хоч на хвилиночку в гай.

«Я тоже хотел быть первым»²⁹, – говорил Попович, но требовалось нечто большее, чем песни о любви, чтобы стать первым космонавтом СССР. Против него работало два фактора. Для начала он был украинцем, а не русским. Хотя на словах пропагандисты Советского Союза продвигали идею этнического равенства, происхождение все же было препятствием. Первым в космосе должен быть русский, хотя официально никто бы это не признал.

Второй проблемой Поповича была его жена. Марина Попович сама была блестящим пилотом; в 16 лет она решила поступить на службу в советские ВВС, в один из трех существовавших на тот момент женских авиаполков (в США подобное в то время было практически невообразимо). К 1961 году она уже три года работала летным инструктором, а позже стала одним из лучших летчиков-испытателей СССР. Марина была эффектной, красивой, умной, строптивой, иногда вспыльчивой и к тому же матерью; все вместе это складывалось в проблему. Генерал-лейтенант Николай Каманин, руководитель программы подготовки космонавтов, писал, что Попович «создает впечатление волевого человека, но ведет себя в раздорах с женой излишне мягко… Семейные неурядицы тянут его назад»³⁰. Далее Каманин загадочно добавил: «Будем принимать меры, чтобы помочь ему».

Наконец, членом шестерки был Герман Титов – человек с внешностью кинозвезды, атлет и любитель игровых видов спорта, скрипач-любитель и страстный пилот, закончивший в 1957 году с отличием авиационное училище и летавший затем на реактивных истребителях в Ленинграде. Именно там он познакомился со своей будущей женой Тамарой – официанткой в столовой аэродрома. Они поженились уже через четыре месяца. «Он был истребителем, – говорит Тамара. – Он все делал быстро»³¹. Родился Титов в Сибири и был воспитан строгим и требовательным отцом, учителем местной школы. Говорят, что отец назвал сына Германом в честь главного героя пушкинской «Пиковой дамы», и сын, похоже, в полной мере унаследовал отцовскую любовь к Пушкину. Титов всегда готов был наизусть читать большие отрывки пушкинских произведений точно так же, как Попович при любом удобном случае пел лирические украинские песни. Но привычка делать это посреди занятий вызывала раздражение со стороны видавших виды инструкторов. Эрудиция Титова производила сильное впечатление, но она же была и его слабостью. Он казался слишком образованным, слишком буржуазным, слишком умным и склонным ставить правила под сомнение. Полковника Евгения Карпова, назначенного начальником ЦПК, часто сводило с ума нежелание Титова слепо подчиняться приказам, особенно приказам врачей. «Каждого из них Герман вежливо выслушивал³², но частенько вместо выполнения советов делал все по-своему, а то и отступал от них, – рассказывал Карпов. – Когда же какой-либо врач уж слишком настаивал на своем, его это раздражало». Но при этом Карпов уважал Титова за прямоту³³ и нежелание выдумывать оправдания в тех случаях, когда у него возникали проблемы. В его рассказе это звучит постоянным рефреном: человек вспыльчивый, скептичный, иногда нарушал правила, если считал их мелочными или глупыми, но также блестящий, обаятельный и талантливый. Титов также был одним из главных кандидатов на первый полет.

В многоквартирном доме в поселке Чкаловском Титовы жили через стенку от Гагарина и его жены Валентины. Два космонавта часто проводили время вместе, для чего перебирались через узкую перегородку между балконами на пятом этаже – самый быстрый, но весьма небезопасный путь из квартиры в квартиру. Их дружба еще больше окрепла во время подготовки, когда осенью 1960 года сын Титовых Игорь умер в семимесячном возрасте от порока сердца. Юрий и Валентина, собственной дочери которых в это время был год, делали все возможное, чтобы помочь паре пережить эту потерю – такую тяжелую, что Тамара Титова даже через почти 60 лет не могла говорить о ней с автором. В 1990-е годы в одном из интервью Титов отдал должное поддержке со стороны Гагарина в то время: «Без слезливости или сентиментальности он просто держался как по-настоящему близкий и настоящий друг. Я был благодарен ему и, хотя не слишком хорошо его знал в то время, очень с ним сдружился»³⁴. К моменту сдачи экзамена в январе 1961 года дружба двух космонавтов была очень крепкой, несмотря на то что оба претендовали на единственный главный приз и соперничали друг с другом.

«Все шестеро космонавтов – отличные парни»³⁵, – записал генерал-лейтенант Николай Каманин, руководитель их подготовки, в день, когда передовая шестерка сдавала экзамен. Но никто, кроме него самого, этих слов не видел, как и слов о проблемном браке Поповича, и не увидит еще несколько десятилетий. Сам Каманин был легендарным летчиком и Героем Советского Союза. В описываемое время этому коренастому человеку с редеющими волосами и проницательными глазами шел 52-й год. На фотографиях того времени он почти не улыбается. Кое-кто из космонавтов считал его солдафоном и сталинистом старой школы. Но у этого сталиниста был свой секрет – он вел тайный дневник³⁶. Каманин делал это в нарушение всех правил и сильно рисковал. Ведение дневника, особенно на его уровне, было серьезным преступлением. Тем не менее он вел его с 1960 года до конца 1970-х годов. Записи этого дневника проливают свет на мир, который в значительной мере непроницаем для нас и по сей день, зачастую спрятан за завесой мифов, фальсификаций и теорий заговора. Каманин подобен скрытой камере в самом центре событий, хотя и не лишенной недостатков. Его наблюдения иногда искажены личными предрассудками и обидами, но в них чувствуется подлинное уважение, а иногда и глубокая симпатия к космонавтам. Мы будем часто встречать наблюдения Каманина на страницах этой книги.

Итоговые оценки передовой шестерке были выставлены в тот же день, когда они ответили на три вопроса экзаменационного билета и на дополнительные вопросы. Все получили «отлично». Каманин тоже был в числе экзаменаторов. «Кто из этой шестерки войдет в историю как первый человек, совершивший космический полет? – написал он в тот вечер в своем тайном дневнике. – Кто первым из них, возможно, поплатится жизнью за эту дерзкую попытку?»³⁷ С одной стороны, в этих словах чувствуется уверенность в том, что СССР выиграет космическую гонку у американцев, с другой – они выдают неоднозначность предстоящего эксперимента: полет в космос вполне мог означать и гибель. «Нет еще, – продолжил Каманин в этой же записи, после перечисления всех неудач в полетах "Востоков" с собаками, – гарантии безопасной посадки».

Еще в декабре – и это дополнительная поразительная параллель с историей команды Mercury 7 – всем 20 космонавтам отряда предложили проголосовать за того, кого они считают достойным лететь первым. Большинство проголосовало за Юрия Гагарина: по одной оценке за него было 12 человек, по другой – целых 17³⁸. Но даже после экзамена руководство не определилось с решением. С учетом замысловатых и зачастую туманных правил советской политической жизни просто взять и принять такое решение было немыслимо. В Лэнгли (штат Вирджиния) Боб Гилрут, глава Целевой космической группы, отвечавший за проект Mercury, мог собрать семерых астронавтов в аудитории и объявить просто по праву главного, кто полетит первым. В СССР все делалось иначе. В отличие от команды Mercury 7, передовой шестерке пришлось ждать почти до самого последнего момента.

Тем временем экзаменационная комиссия «предварительно»³⁹, ничего не говоря космонавтам, составила свой рейтинг. На третьем месте в нем был Григорий Нелюбов. На втором – Герман Титов. А на первом месте оказался близкий друг и сосед Германа, победитель отрядного голосования и обладатель обаятельной улыбки – Юрий Алексеевич Гагарин.

За девять дней до этого, 9 января, командир в/ч 26266 полковник Карпов подписал служебную характеристику Гагарина – подробный медицинский и учебный отчет⁴⁰ о его состоянии перед экзаменом. Отметив прекрасное кровяное давление (110/65), тот факт, что Гагарин не курит, нечастое употребление алкоголя («переносимость хорошая») и особенно характер кожи («белая и чистая»), Карпов углубился в особенности гагаринского характера. Ключевой характеристикой было его «высокое интеллектуальное развитие». Также указывалось, что Гагарин «уравновешен в сложных условиях» – эвфемизм для обозначения ситуаций, которые во время полета в космос могли выбить из колеи менее спокойного человека. В числе определяющих черт характера Гагарина Карпов назвал оптимизм, аккуратность, самодисциплину, решительность и бесстрашие. Надо полагать, что Боб Гилрут искал в Алане Шепарде те же самые качества. Однако на этом сходство заканчивается. Потому что еще одним качеством Гагарина, которое Карпов добавил в список, был «коллективизм» (никто не связал бы это слово с кем-либо из членов Mercury 7), а завершалась характеристика твердым заверением в том, что Гагарин «идеологически устойчив, предан делу Коммунистической партии и Социалистической родине и… умеет хранить военную тайну». Иными словами, он был физически крепок, дружелюбен, умел держать язык за зубами и, по идее, не должен поддаться панике, если дело примет плохой оборот. Ну а если все пройдет хорошо, из него получится великолепный символ СССР. Короче говоря, Гагарин практически идеально подходил на роль первого космонавта. Но кем же он был на самом деле?

Юрий родился в 1934 году в деревне Клушино, представлявшей собой ряд небольших домиков вдоль единственной дороги в равнинной местности Смоленской области, в 190 км к западу от Москвы. Для этого ландшафта характерно высокое бескрайнее небо и далекие горизонты, короткое жаркое лето и долгая морозная зима. Его отец Алексей был плотником и мастером на все руки – бревенчатый дом для своей семьи он построил сам. «Отец все умел делать, – вспоминал Гагарин. – Смастерить мебель, подшить валенки, починить обувь»⁴¹. Умение играть на аккордеоне в сочетании с доходным плотницким мастерством делало его весьма завидной партией, и в 1923 году он женился на матери Гагарина Анне, более образованной девушке. Если любовь к искусной работе руками и точности Юрий унаследовал от отца, то от матери он получил и свою удивительную способность к обучению, и педантичную церемонную элегантность, которая отлично сослужила его честолюбивым устремлениям.

К моменту рождения Гагарина у его родителей уже было двое детей, сын Валентин и дочь Зоя. Четвертый ребенок, Борис, родился еще через два года, в 1936 году. Но, когда Гагарину было семь лет, его мир изменился до неузнаваемости – 22 июня 1941 года Гитлер напал на Советский Союз. Три миллиона немецких солдат пересекли советскую границу на фронте длиной 2900 км. Крупнейшая в истории группировка войск нанесла сильнейший удар и двинулась на восток с ужасающей скоростью. Советские Вооруженные силы, ошеломленные масштабами и яростью удара, были опрокинуты надвигающимися германскими войсками. Клушино, деревня Гагарина, оказалась прямо на линии удара и была занята немцами 12 октября. Первое, что сделали оккупанты, это сожгли школу и перебили скот на еду. В следующие несколько дней они дотла сожгли в деревне еще 27 домов, а дом семьи Гагариных заняли под свои нужды, выгнав на улицу Алексея, Анну и их четверых детей.

Теперь мастеровитость Алексея пригодилась так, как ни ему самому, ни его семье не приснилось бы и в страшном сне. С разрешения немцев он построил на задах собственного дома землянку, в которой вся семья прожила следующие два года, включая две морозные русские зимы. Эта землянка до сих пор существует: крохотное тесное и низкое помещение с двухъярусными нарами, столом и земляным полом, обшитое такой же сосновой доской, какую Алексей использовал при строительстве своего дома. Еды вечно не хватало. У Юрия и Бориса не было возможности ходить в школу, но Анна как могла учила их сама. Старший Валентин вспоминал, как быстро Юрий превратился из смешливого малыша в тихого замкнутого ребенка. «Он стал реже улыбаться… хотя по природе был очень веселым мальчиком. Помню, он иногда плакал от боли или из-за всех тех ужасов, которые происходили вокруг… Некоторые черты Юриного характера, вернее характера будущего летчика, космонавта Юрия Гагарина… появились в то время, в дни войны»⁴².

Биографии Гагарина советской эпохи – и даже некоторые современные российские – часто оставляют за кадром не очень светлые стороны его жизни и прошлого. Слишком сильно стремление возвеличить и очистить от грехов одну из культовых фигур России. Но одно жуткое переживание военного времени, оставившее в душе Гагарина отпечаток на всю жизнь, не забывает никто. Его младшему брату Борису только что исполнилось пять, когда особенно склонный к садизму немецкий солдат по имени Альберт заподозрил мальчика в какой-то мелкой пакости и объявил ее диверсией. Он схватил Бориса, завязал у него на шее шарф, подвесил ребенка на дереве и ушел. Семилетний Юрий все это видел, бросился к брату и отчаянно попытался ослабить узел, но тот оказался слишком тугим. Он что было мочи стал звать на помощь, и Анна, выбежав из землянки, с ужасом увидела безжизненно висящего сына. Она лихорадочно высвободила мальчика. Борис был без сознания, но жив. После этого он месяц не мог ходить и часто кричал во сне. Воспоминания об этом преследовали его много лет. Если Юрий Гагарин шел вперед к мировой славе, то Борису было нелегко найти свой путь в жизни. Эпилог для него оказался трагическим: он умер в 1977 году, когда ему было всего 41. Он страдал раком желудка и однажды, не выдержав страшной боли, повесился у себя дома.

Красная армия освободила Клушино весной 1943 года, но старших детей Гагариных, Валентина и Зою, немцы угнали в рабство. Они вернулись домой больными и истощенными только после войны, когда родители уже считали их мертвыми. Юрию к этому времени исполнилось 11. «Он вырос очень быстро, – говорит дочь Гагарина Елена. – Если по телевизору показывали кино про Великую Отечественную, он всегда выходил из комнаты. Он не хотел это смотреть»⁴³. Но война подарила Гагарину и страсть к полетам: незадолго до нацистской оккупации он видел, как рядом с деревней совершил аварийную посадку советский истребитель, а второй советский самолет приземлился неподалеку, чтобы подобрать первого летчика. Пилот второго самолета разрешил мальчику залезть в кабину и показал приборы. Юрий был заворожен. Один из летчиков дал мальчику несколько ломтиков шоколада, которыми, по уверению советских биографов Гагарина, он поделился с друзьями. Самолет улетел, но у мальчишки осталось намного больше, чем шоколад, – мечта стать летчиком.

После войны плотницкое мастерство Алексея Гагарина пользовалось огромным спросом. Он перевез семью в сильно пострадавший соседний городок Гжатск, где работы было более чем достаточно. Вместе со скарбом Алексей перевез и свой дом: разобрал его в Клушино и перевез бревно за бревном на телеге, запряженной лошадью, за 25 км в Гжатск, а там снова собрал. После школы юный Гагарин отправился изучать литейное дело в техническое училище в Саратове – городе на Волге в 800 км к югу от Москвы. Закалка и привычка во всем полагаться на себя, приобретенные во время войны, теперь сочетались в нем с неистощимой энергией и целеустремленностью. Юноша изучал все, что училище могло ему предложить: в его библиотечном формуляре значится более пяти сотен книг. Он играл на трубе, увлекся фотографией, участвовал во множестве постановок, включая популярную музыкальную пьесу «Великие стройки коммунизма»⁴⁴.

Помимо всего этого, Юрий находил время для занятий чуть ли не всеми видами спорта, доступными в училище, включая лыжи, гимнастику и баскетбол, в команде по которому он был капитаном, хотя и не отличался большим ростом. Он ухаживал за девушками и читал доклады в клубе любителей физики; один из них был посвящен русскому ученому и мечтателю Константину Циолковскому, работы которого рассказывали о будущих космических путешествиях и, если верить надиктованной Гагариным автобиографии «Дорога к звездам», заразили его «новой болезнью, которой нет названия в медицине, – неудержимой тягой в космос»⁴⁵.

Параллельно Юрий учился летать. Ребенком после войны он вступил в пионеры – сделал первый шаг на пути к членству в Коммунистической партии, и его мать Анна часто вспоминала, с какой гордостью он носил свою идеально отглаженную пионерскую форму и красный галстук. В Саратове хорошая характеристика открыла перед ним возможность поступить в местный аэроклуб ДОСААФ. «Небо любит до безумия, – говорил его инструктор. – И вообще старательный хлопец, трудолюбивый, весельчак»⁴⁶. Хвалили его и за аккуратность – еще одно полезное качество. И здесь тоже мы видим его почти сверхъестественную способность выделяться из толпы: фотография Гагарина в кабине самолета, сделанная в день первого самостоятельного вылета, появилась на первой полосе газеты «Молодой сталинец» под заголовком «Летать выше, дальше, быстрее!». Настоящий подарок для будущих советских биографов, правда вскоре Сталин был официально развенчан, так что этот факт никогда не упоминался.

Карьера военного летчика манила. Окончив техникум с предсказуемыми высшими оценками по 31 из 32 предметов, Гагарин получил право преподавать как специалист-плавильщик в Томске. Однако он, что неудивительно, предпочел вместо этого учебу на пилота скоростных реактивных самолетов. Он летал на МиГ-15 за полярным кругом, когда летом и осенью 1959 года проводился первоначальный закрытый отбор летчиков для пилотируемой космической программы СССР. Гагарин, естественно, прошел его. Заразительное жизнелюбие, способность производить приятное впечатление, интеллект и лидерские навыки, безупречный внешний вид и военная пунктуальность, крестьянское происхождение и даже внешность – все это помогло Гагарину открыть дверь в космос, как прежде, с послевоенных времен, помогало открывать вообще все двери. В другом человеке сочетание этих качеств вполне могло производить отталкивающее впечатление, но Гагарин обладал настоящим талантом приобретать друзей. Может быть, все дело было в его чувстве юмора, которое отмечали еще летные инструкторы, или в заразительной улыбке. А может быть, причина лежала глубже и заключалась в том, чему завидовал его друг и соперник Герман Титов, когда говорил, что Гагарин «мог договориться с кем угодно… в любой ситуации способен был найти ключик к человеку»⁴⁷. Теперь невысказанный вопрос заключался в том, удастся ли ему так же найти ключ к бессмертию.

4
Инаугурация

20 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА

Капитолий, Вашингтон

На следующий день после пока что сохраненного в секрете назначения Алан Шепард и его жена Луиза, не испугавшись снегопада и дорожных пробок, отправились посмотреть, как президент Кеннеди будет приносить присягу. Когда в 12:50 новый президент поднялся на трибуну в недавно расширенном восточном крыле Капитолия, ночная метель давно прекратилась и на чистом голубом небе ярко сияло солнце. Окрестности Капитолия покрывал снег, но всё, как позже написал Хью Сайди из журнала Time, «дышало свежестью и новыми надеждами»⁴⁸. По оценкам, около миллиона зрителей вместе с Шепардами наблюдали, как председатель Верховного суда США Эрл Уоррен принимает присягу. Еще 80 млн американцев смотрели церемонию по телевизору – впервые инаугурацию показывали в прямом эфире и к тому же, для счастливых обладателей соответствующих телевизоров, в цвете. Несмотря на холод, Кеннеди был без шляпы и пальто, в отличие от 70-летнего Эйзенхауэра, который надел пальто и толстый белый шарф. За несколько минут до церемонии возникла легкая суматоха: во время инаугурационной молитвы, которую проводил архиепископ Бостонский кардинал Ричард Кушинг, из-под трибуны вдруг пошел дым. Позже кардинал утверждал, что намеренно затянул молитву – она продолжалась целых 12 минут, – чтобы в случае чего заслонить президента своим телом от взрыва. В свете убийства Кеннеди в ноябре 1963 года этот момент вызывает определенные ассоциации, но тогда какой-то электрик нырнул под трибуну, выдернул пару проводов, и дым прекратился. Президент начал говорить:

Пусть каждое государство, желает ли оно нам добра или зла, знает, что мы заплатим любую цену, вынесем все трудности, преодолеем любые испытания, поддержим своих друзей и остановим врагов ради спасения и укрепления свободы⁴⁹.

Его выступление длилось всего на пару минут больше, чем молитва кардинала, но даже сегодня, спустя 60 лет, заключительное обращение президента к соотечественникам-американцам – «Не спрашивайте, что может сделать для вас Америка, спросите, что вы можете сделать для своей страны» – звучит очень актуально. Но слова Кеннеди несли также яркий призыв к защите свободы «в час наивысшей опасности для нее». Не называя явно СССР, он предлагал переговоры во имя мира во всем мире, но это предложение подразумевало применение силы в случае, если «недруг» Америки не согласится на него. В этот момент Сайди не мог не взглянуть на советского посла Михаила Меньшикова, находившегося, как положено, на трибунах возле президента. Тот невозмутимо сидел, надвинув шляпу на лоб и сложив перед собой руки в перчатках.

Мир, в котором Кеннеди стал президентом в тот холодный и ясный январский день 1961 года, был, по мнению многих, опаснее любого периода в прошлом. Во время избирательной кампании Кеннеди активно выступал за уменьшение так называемого отставания по ракетам⁵⁰ от СССР – отставания, которого на самом деле не было, хотя миф о его существовании и помог ему выиграть выборы⁵¹. Но само наличие арсеналов ядерных боезарядов и средств их доставки в сочетании с порождаемыми ими страхами создавало в стране почти перманентную атмосферу тревоги, ослабить которую не могли ни регулярные учения по действиям в случае ядерного нападения⁵², ни мультики, в которых симпатичная черепашка по имени Берт показывала маленьким американским мальчикам и девочкам, что делать при взрыве бомбы, в сотни раз мощнее сброшенной на Хиросиму.

Противостоящий Кеннеди советский премьер Никита Хрущев, первый секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, был силой, с которой следовало считаться. Он доказывал это не единожды, взять хотя бы отправку в 1956 году танков на подавление попытки Венгрии освободиться от советского ярма и организацию последующей расправы над лидером этой страны⁵³. Маленький и тучный, громкоголосый и склонный к внезапным, но четко нацеленным вспышкам ярости, во время которых он, бывало, грозил кому-нибудь кулаком, Хрущев был способен на самые дикие выходки. Он мог заявить западным послам на дипломатическом приеме, что всех их «похоронит»⁵⁴, или радостно похвастаться, что его страна печет ядерные ракеты «как сосиски»⁵⁵, даже если на самом деле это было не так. Или – в памятном октябре 1960 года – снять ботинок и стучать им по столу на Генеральной Ассамблее ООН⁵⁶, чтобы прервать какого-то делегата, который в этот момент говорил что-то недоброе о Советском Союзе. До сего дня не утихают споры о том, действительно ли он стучал ботинком (хотя его переводчик, который при этом присутствовал, утверждал, что стучал, причем с такой силой, что сломал наручные часы). Как бы то ни было, факты здесь не имеют значения. Важна легенда, особенно если она способна заставить противников лишний раз задуматься.

Очередной шедевр красноречия Хрущева прозвучал 6 января, на следующий день после того, как Бушуев представил новый график советского пилотируемого космического полета, и всего за две недели до инаугурации Кеннеди. Говоря о «сдерживании империалистических авантюристов»⁵⁷, Хрущев явно хотел сделать предупреждение новому президенту. «В мире нет теперь силы, – заявил он, – которая могла бы преградить движение к социализму народов все новых стран». Поскольку реальность «горячей» войны подразумевала, так или иначе, гибель всего мира, альтернативной стратегией для обеих сторон в «холодном» варианте стало распространение своего влияния и идеологии на те части земного шара, где нарастала нестабильность. А к январю 1961 года было из чего выбирать: в Конго раскручивался маховик гражданской войны, к которой приложили руку и Советы, и Америка; в Лаосе, стране без выхода к морю в Юго-Восточной Азии, рядом с Вьетнамом, ЦРУ занималось созданием марионеточного правительства, а Советы активно поставляли оружие сражающимся с ним партизанам; на Кубе, лидера которой, революционера-социалиста Фиделя Кастро, Советы активно обхаживали; наконец, в Берлине – городе, разделенном идеологией, а потом и стеной, который Хрущев в одной из своих выразительных тирад назвал «мошонкой Запада»⁵⁸. «Каждый раз, когда я хочу, чтобы Запад завопил, – добавил он, – я нажимаю на Берлин».

Существовала, однако, еще одна принципиальная сфера конкуренции двух сверхдержав, причем такая, за которую остро переживали многие американцы, – ведь она со всей очевидностью отражала дух нового десятилетия и новые технические возможности. Этой сферой был космос.

В Америке 1950-х и начала 1960-х космос был повсюду – в высокобюджетных голливудских блокбастерах и малобюджетных фильмах категории «Б», в бесчисленных телешоу и научно-фантастических книгах, в журналах вроде Collier's, Astounding и Galaxy, в тысячах детских игрушек и в автомобилях с тюнингом в виде крыльев ракет. Достаточно вспомнить телесериалы «Театр научной фантастики» и «Сумеречная зона», комиксы про Бака Роджерса и Флэша Гордона, фильмы «Вторжение инопланетян», «Пожиратели мозгов» и «Я вышла замуж за монстра из космоса», книги Артура Кларка, Роберта Хайнлайна, Рэя Брэдбери и Айзека Азимова. Они нередко рисовали апокалиптические картины, где инопланетяне, в образе которых угадывались злобные коммунисты, нападают на Землю, похищают добропорядочных американцев, промывают им мозги, а то и вообще съедают их. Космос был интересен, современен, крут и открывал новое поле битвы.

Вице-президент Линдон Джонсон, который принес присягу за несколько минут до Кеннеди, прекрасно все это понимал, когда сказал однажды, что «контроль над космосом означает контроль над миром». Но для Джонсона, возглавлявшего прежде сенатский комитет по аэронавтике и космическим наукам, контроль над космосом был не только военным вопросом, связанным со шпионскими спутниками и экзотическими видами оружия, но и вопросом идеологии, идейной битвы между двумя противостоящими системами, наборами ценностей и образами жизни. В январе 1961 года, когда гонка за отправку в космос первого человека по всем признакам вышла на финишную прямую и до определения победителя оставалось от силы пара месяцев, для многих это было крупное, если не главное, поле битвы двух сверхдержав. Хрущев определенно думал именно так. «Он понимал, – вспоминал Борис Черток, видный советский инженер-ракетчик, – что космические победы могут быть важнее в политике, чем размахивание ядерной дубинкой»⁵⁹. В то время космическая гонка была везде, она буквально наполняла эфир. Говоря словами самого Хрущева, ее победитель доказал бы миру, что история на его стороне.

И все же в первом обращении к 80 млн сограждан и ко всему остальному миру новый президент США почти не упоминал о космосе.

Этот человек ассоциируется сегодня в памяти людей, пожалуй, с тем, что он был убит, а также с дерзкой и страстной увлеченностью идеей отправки американского гражданина на Луну, поэтому весьма странно видеть в его инаугурационной речи всего одно короткое упоминание о космосе. Уже ближе к концу речи, после призыва к «обеим сторонам» согласиться на инспекции и контроль ядерных вооружений, президент предложил объединить усилия в «исследовании звезд», наряду с совместным освоением пустынь, ликвидацией болезней, изучением океанских глубин и развитием гуманитарных наук и торговли. Список по любым стандартам довольно длинный, да к тому же сдобренный кучей банальностей. В общем, те три слова, что представляли космический аспект в обращении президента, вряд ли заставили чьи-то сердца биться чаще, если их вообще заметили. Это совсем не похоже на Кеннеди, который всего четыре месяца спустя, в мае, просил Божьего благословения на полет к Луне до конца текущего десятилетия, на «самое рискованное, опасное и великое приключение, в которое когда-либо пускался человек», и призвал выделить на это $20 млрд из средств налогоплательщиков (что соответствует примерно $174 млрд по курсу 2021 года⁶⁰), а возможно, и гораздо больше.

Во время избирательной кампании Кеннеди часто удавалось набирать очки в борьбе с его оппонентом Ричардом Никсоном на отставании Америки в космической гонке и на так называемом, хотя и не существовавшем в реальности, отставании в ракетно-ядерном вооружении. Как-то в ходе теледебатов он даже сказал, что не хочет «однажды поднять голову и увидеть советский флаг на Луне»⁶¹. Такое поведение хорошо действовало на определенную часть американской публики. Возможно, Кеннеди и правда верил в собственную риторику. Однако есть свидетельства, что на самом деле не слишком верил, и это не только его инаугурационная речь.

За 10 дней до инаугурации, 10 января, Кеннеди встретился со своим избранным вице-президентом Линдоном Джонсоном и Джеромом Визнером, 45-летним профессором электротехники в Массачусетском технологическом институте, работавшим когда-то над радиолокационными системами и электронными компонентами для ядерного оружия. Кеннеди познакомился с Визнером во время президентской кампании, когда ему нужен был консультант по контролю над ядерными вооружениями и запрету испытаний. Визнер, похоже, произвел на Кеннеди сильное впечатление – настолько, что позже избранный президент поручил профессору организовать группу для изучения положения США в космосе. Встреча в офисе Джонсона была организована, чтобы выслушать отчет Визнера по этому вопросу.

То, что сообщил эксперт, не порадовало Кеннеди. Признавая, что доклад его составлен наспех, Визнер считал тем не менее своим долгом раскритиковать практически все аспекты космической программы Америки, и в первую очередь ее пилотируемую часть, проект Mercury. Дойдя, по его словам, до «серьезных проблем NASA»⁶², он охарактеризовал проект Mercury как «чрезвычайную программу», причем откровенно «рискованную», которую нельзя «оправдать, если руководствоваться только научными и техническими соображениями». В целом он усомнился в том, что пилотируемый космический полет должен иметь высший национальный приоритет:

Следует немедленно провести тщательную и беспристрастную оценку проекта Mercury. Если наша нынешняя программа пилотируемого освоения космоса окажется несостоятельной, мы должны быть готовы кардинально модифицировать ее или даже отменить.

И это не все. Помимо попытки убедить нового президента принять эту «беспристрастную» оценку, Визнер настойчиво призывал его дистанцироваться от публичной поддержки пилотируемого космического полета из-за опасения, что американский астронавт может застрять там, наверху, и погибнуть. Это, писал Визнер, «стало бы серьезным национальным позором», вину за который Кеннеди неизбежно придется «взять на себя». Доклад Визнера произвел в офисе Линдона Джонсона эффект разорвавшейся бомбы. Реакция Кеннеди не заставила себя ждать. На следующий же день он назначил Визнера своим советником по науке и технике.

Сегодня, учитывая дальнейшие события и не в последнюю очередь страстную поддержку Кеннеди лунного проекта, его мотивы в тот момент могут показаться неожиданными. Но тут все дело в непонимании тогдашних настроений. Несмотря на то что в стране многочисленные команды работали над проектом Mercury день и ночь, а первый потенциальный астронавт Алан Шепард был готов рискнуть жизнью ради личных амбиций, места в истории и ради своей страны, значительная часть американского народа разочаровалась в перспективах освоения космоса. И на это были серьезные основания. Когда 35-й президент США вступал в должность и принимал присягу в тот памятный январский день, в глазах многих граждан страны космическая программа Америки выглядела ни много ни мало как национальный позор.

5
Стыд и опасность

Немногим более трех лет назад, 4 октября 1957 года, лейтенант-коммандер Алан Шепард, служивший тогда при штабе Атлантического флота и занимавшийся боеготовностью морской авиации, привел свою десятилетнюю дочь⁶³ Лауру в конец проезда, ведущего к их дому на Брэндон-Роуд в пригороде Бэй-Колони города Вирджиния-Бич и показал ей яркую звезду, медленно ползущую по небосводу. Для Лауры ничего необычного в этом не было: папа часто водил ее на улицу, чтобы показывать звезды, планеты и созвездия. Тогда в их пригороде не было уличных фонарей, и иногда, в по-настоящему ясные ночи, Лауре казалось, что от горизонта до горизонта светятся целые россыпи галактик. Шепард всегда оживлялся, объясняя старшей дочери, а иногда также ее младшей сестре Джулии и осиротевшей кузине Элис, которая тоже жила с ними, что когда-нибудь человек непременно отправится туда, наверх, и будет путешествовать в огромной черной пустоте. Придет время, говорил он, когда люди посетят Луну и планеты и, возможно, даже звезды и увидят чудеса, которые невозможно даже вообразить. И это время может наступить раньше, чем они все думают.

Но с этой звездочкой все было иначе. С одной стороны, ночь еще не наступила, а был только вечер, но звезда все же была ясно видна. С другой – отец вел себя странно: если обычно он рассказывал о небе весело и с воодушевлением, то в тот раз, как заметила Лаура, он был «сердит». И по мере того как мерцающая звездочка описывала дугу по вечернему небу, он мрачнел все сильнее. Девочка даже подумала, не она ли рассердила его чем-нибудь. Только много позже она поняла, в чем дело. Отец злился вовсе не на нее. Он злился на русских.

И не он один. Значительная часть 172 млн американцев чувствовала ровно то же самое. Американцы были злы на русских, и не просто злы, а напуганы, шокированы, ошеломлены, изумлены и откровенно поражены – они чувствовали зависть и панику. Ведь эти самые русские – нация, по распространенным представлениям, порабощенных коммунистов, причем настолько отсталая, что не могла сделать даже нормальный холодильник, потерявшая от 16 до 20 млн граждан к концу Второй мировой войны (всего 12 лет назад) и оставшаяся с разрушенными городами и экономикой, – только что успешно запустили в космос первый в мире искусственный спутник, а главное, сделали это раньше американцев.

Этот космический аппарат имел имя, которое советская пресса разнесла по миру после успешного запуска в тот потрясающий октябрьский день. Его назвали «Спутник», то есть «попутчик», или «товарищ по путешествию» планеты Земля. Это была тщательно отполированная герметичная алюминиевая сфера массой 83,6 кг, которая каждые 96 минут делала оборот вокруг земного шара по эллиптической орбите с невообразимой скоростью – почти 8000 м/с. Периодически «Спутник-1» проходил высоко в небе над Соединенными Штатами, включая и подъездную дорожку к дому Алана Шепарда. Он величаво проплывал по американскому небу, невозмутимый, недостижимый, и перехватить его было невозможно – предельно убедительная и безумно наглядная демонстрация советского технического превосходства в самый разгар холодной войны. Неудивительно, что Шепард был мрачен. Что еще хуже, как только «Спутник-1» достиг орбиты, на нем раскрылись четыре штыревые антенны, и два радиопередатчика на борту начали безостановочно передавать в эфир короткие сигналы, предназначенные на Земле всем, у кого под рукой имелся подходящий приемник. Это бесило еще сильнее. Похоже, советские конструкторы намеренно выбрали частоту сигнала с расчетом простоты приема любым радиолюбителем, потому что уже через несколько часов чуть ли не все теле- и радиостанции США и большей части планеты ретранслировали эти бесконечные бип-бип-бип, пока маленький металлический шар раз за разом облетал мир, словно это был советский победный клич. А он продолжал передавать сигнал три долгие недели, пока не сели аккумуляторные батареи.

Успех «Спутника-1» стал сигналом к началу беспрецедентного самобичевания и истерики в американской прессе, и не только потому, что это был очевидный технический триумф СССР, но и потому, что это событие буквально за одну ночь сделало граждан США абсолютно беззащитными перед другими, уже не мирными советскими устройствами, летающими с ужасающей скоростью на недостижимой высоте прямо над их головами. Линдон Джонсон, бывший тогда лидером демократического большинства в сенате, очень выразительно обрисовал, как русские бомбы будут падать из космоса, «подобно камням, которые бросают дети»⁶⁴, и никто не сможет этому помешать, а будущий президент Джеральд Форд, в то время конгрессмен от республиканцев, неистово расписывал, как советские термоядерные боеголовки «прилетают с гиперзвуковой скоростью»⁶⁵ в любую точку Земли. Еще один сенатор Генри Джексон заявил, что запуск Спутника поставил «вопрос жизни и смерти для нашей страны и свободного мира»⁶⁶ и потребовал от правительства США немедленно объявить «Национальную неделю позора и опасности». В первые же сутки маленький пищащий советский шар четыре раза пересек американский континент, что еще более усилило панику. Пожалуй, лучше всех настроение нации – или, скорее, национальную травму – выразил знаменитый писатель-фантаст Артур Кларк, автор вышедшего позднее романа «2001: Космическая одиссея» и соавтор сценария одноименного фильма: день, когда «Спутник-1» начал кружить над планетой, заявил он, стал днем превращения Соединенных Штатов во второразрядную державу⁶⁷.

Ситуацию еще больше ухудшало то, что идея запуска спутников в космос считалась американской, поскольку еще в 1955 году не кто-нибудь, а сам президент Эйзенхауэр объявил, что США запустят спутник и это будет вкладом Америки в так называемый Международный геофизический год. Реализация этого проекта планировалась на 1957–1958 годы и предполагала участие 67 стран, в том числе и СССР. Каждая страна должна была внести свой вклад в виде значимых научных исследований, в частности в сферах океанографии, метеорологии, космического излучения, северных сияний и гравитационного поля Земли. Эйзенхауэр тогда поручил запуск американского спутника военным морякам, несмотря на возражения двух других видов вооруженных сил, безуспешно пытавшихся доказать, что их ракеты намного лучше и надежнее, чем Vanguard моряков, и лучше справятся с задачей. Когда «Спутник-1» был запущен, а ВМС все еще работали над своим заданием, Эйзенхауэр не только безнадежно недооценил гнев публики по этому поводу, но и принизил его значимость. Он небрежно заявил, что «Спутник не усиливает моей тревоги ни на йоту»⁶⁸, и продолжил играть в гольф, недоумевая, почему вокруг «маленького шарика в небе»⁶⁹ поднялся такой шум.

Уже 3 ноября 1957 года, всего через четыре недели после запуска в космос спутника, который у многих американцев, за исключением их собственного президента, оставил ощущение худшего унижения Соединенных Штатов со времен нападения японцев на Пёрл-Харбор, Советы повторили тот же фокус со «Спутником-2», только теперь с собакой внутри. По сравнению со «Спутником-1» «Спутник-2» был огромен, он весил вшестеро больше предшественника и имел мягкий отсек для суки по кличке Лайка, помеси хаски и, может быть, терьера. Американская пресса быстро наградила ее новым именем, образованным от слова mutt (дворняжка): Муттник⁷⁰.

Впервые в истории живое существо покинуло Землю и летало вокруг нее по эллиптической орбите, удаляясь в апогее более чем на 1600 км. Это был поистине замечательный успех, несмотря на то что еще не существовало технологии, позволяющей вернуть Лайку домой. Это означало, что ей уготована вечная слава не только первой собаки, полетевшей в космос, но и первой собаки, погибшей там. Советская пресса утверждала, что Лайка прожила на орбите неделю, пока у нее не кончился кислород (от этого утверждения русские отказались лишь 30 годами позже), тогда как на самом деле она погибла, скорее всего, через несколько часов от перегрева, когда температура внутри ее запечатанной капсулы поднялась почти до 43 ℃. Гибель животного навлекла на неназванных советских ученых, отправивших его в космос, проклятия собаколюбов всего мира. Были и такие, кто смотрел на ситуацию с геополитической точки зрения и подозревал, что запуск Лайки был приурочен к 40-й годовщине Октябрьской революции. Полет Лайки оставил ощущение, что Хрущев сделал очередное емкое заявление о превосходстве Советов над загнивающим Западом. Это мнение он подкрепил позже в своих мемуарах, написав, что спутники «заставили наших потенциальных противников поежиться от страха, но дали многим другим людям повод сиять от радости»⁷¹. Под другими людьми он, по всей видимости, подразумевал и себя.

Через 15 дней после появления Лайки на орбите, когда «Спутник-2» с мертвой собакой внутри успел облететь Землю около 250 раз, журнал Life разместил редакционную колонку под заголовком «Считаем панику оправданной»⁷². «Короче говоря, – писал автор статьи Джордж Прайс, – если мы не откажемся полностью от нашего нынешнего образа жизни, можно считать, что не позже 1975 года Соединенные Штаты станут частью Союза Советских Социалистических Республик». Возможно, это было преувеличением, но статья определенно показывает, как многие в то время думали, и помогает понять, почему 6 декабря 1957 года за сильно задержавшимся пуском ракеты Vanguard с номером TV-3 с первым американским спутником на борту зрители наблюдали с немалой тревогой.

Джей Барбри был тогда молодым репортером, которому поручили написать про этот пуск. Летом 1956 года в разгар беспорядков, связанных с борьбой за гражданские права, он уехал из Олбани в штате Джорджия, после того как тайком снял на пленку сборище ку-клукс-клана для местной телестанции и попался. Куклуксклановцы избили репортера так, что он попал в больницу и решил «переехать»⁷³ от греха подальше. Так он оказался на мысе Канаверал на восточном побережье Флориды в центре попыток Америки возвратиться в космическую гонку с Советами. Здесь находился ракетный полигон, основанный в 1950 году на большом треугольном участке побережья между лагуной Банана-Ривер и Атлантическим океаном – на 16 000 акров кустарников и болот, населенных аллигаторами и гремучими змеями. Барбри когда-то служил в ВВС и летал на истребителе F-86, поэтому не сомневался, особенно после «Спутника-1», что в конце 1950-х годов именно космос будет самым интересным из того, чем в Америке может заниматься репортер. Эта убежденность привела в конечном счете к тому, что за несколько десятилетий Барбри написал репортажи о 166 ракетных пусках⁷⁴, больше чем кто-либо. Но Vanguard за номером TV-3 с крохотным спутником в головной части был для него первым.

Эпитет «крохотный» здесь вполне уместен. В сравнении с громадой «Спутника-2» и его заявленной массой 508,3 кг, спутник Vanguard весил около 1,5 кг, а по размеру был чуть крупнее грейпфрута. Тем не менее даже грейпфрут лучше, чем ничего, и пока Барбри и его коллеги-репортеры наблюдали за пуском с отдаленных дюн и лодок – военные отказались пустить кого-либо из них на территорию полигона, – трехступенчатая Vanguard с ужасающим ревом оторвалась на несколько дюймов от земли, а затем всего через две секунды после старта, словно сдавшись, рухнула на стартовую площадку и взорвалась.

Что еще хуже, спутник размером с грейпфрут каким-то образом выбросило из огненного шара, и он улетел – как вспоминает Барбри – «куда-то в кусты, а его передатчик продолжал транслировать сигналы»⁷⁵. Звук был жалобным – нескончаемый ряд писков, побудивший знаменитую участницу телевизионных игр Дороти Килгаллен спросить от лица всех американцев в передаче CBS What's My Line?: «Неужели некому пойти туда, найти его и прикончить, чтобы не мучился?»⁷⁶ Тем временем пресса бушевала вовсю. Теперь спутник именовали не иначе как «Злополучник», «Бедапутник» и «Капутник».

Для Соединенных Штатов настал черный день. ВМС сильно вляпались и покинули гонку, а надежды стали связывать с человеком с обложки того самого номера Life от 18 ноября 1957 года, в котором говорилось, что время для паники действительно настало. Его звали доктор Вернер фон Браун, на цветном фото он красовался в элегантном, но строгом сером костюме рядом с ошеломляюще футуристической моделью ракеты, способной однажды полететь к Луне. Фон Браун был воплощением мужественности, привлекательности, блестящего интеллекта и, как выразился репортер, «провидцем космической эры», «пророком и прагматиком», именно тем человеком, который может вытащить Америку из болота.

Репортер журнала не стал задерживаться на том, что фон Браун когда-то был членом Нацистской партии и штурмбаннфюрером, то есть майором, СС; что именно он разработал те самые ракеты V-2, которые падали на Лондон и Антверпен и убивали людей; что он когда-то так заинтриговал Гитлера своими успехами, что диктатор сразу сделал его профессором. Эти факты если и упоминались, то вскользь. Значение имело не прошлое, а настоящее: выдающиеся способности фон Брауна как конструктора ракет и космического визионера, пусть даже запачканные слегка его успехами во время войны, которая уже закончилась, сомнению не подлежали. Главное, что у фон Брауна, который теперь работал на Управление по баллистическим ракетам сухопутных сил США в Хантсвилле (штат Алабама), уже была ракета под названием Jupiter-C. Она требовала лишь небольших доработок, была практически готова и имела куда больше шансов вывести американский спутник в космос прежде, чем Советы вытащат из шляпы следующего кролика.

Ну и, если уж на то пошло, он был уже не немцем, а самым настоящим американцем. На специальной церемонии в 1955 году в день, который он назвал счастливейшим в своей жизни, фон Браун вместе с женой и более чем сотней своих коллег – немецких конструкторов, работавших когда-то над ракетами V-2 для нацистов, а теперь занятых разработкой более совершенных ракет для Америки, – стал натурализованным гражданином США. Все они сдались американским войскам в последний месяц войны, спрятав предварительно 14 т чертежей V-2 в штольне в горном массиве Гарц в качестве гарантии. Это обеспечило им бесплатный переезд через Атлантику в рамках совершенно секретной операции Военного ведомства США под кодовым названием «Скрепка», чтобы они могли и дальше строить ракеты, но уже для новых хозяев. Наиболее сомнительные моменты их биографий были попросту вымараны американскими чиновниками. Тот факт, что ракеты V-2 собирались в ужасающих условиях заключенными концентрационных лагерей, тысячи которых погибли от болезней и голода или были казнены (иногда охранники из СС вешали заключенных прямо на кранах, предназначенных для установки V-2 в стартовое положение), – все это было отметено и забыто.

Фон Брауна все эти моменты, судя по всему, ничуть не смущали. «Война есть война, – сказал он однажды, – и поскольку моя страна вступила в войну, я считал, что не имею права выдвигать какие-то моральные претензии»⁷⁷. Кроме того, он всегда мог сказать, что сам провел почти две недели в гестаповской тюрьме за неосторожное заявление о том, что война проиграна, которое кто-то подслушал⁷⁸. Журналист лондонской газеты Daily Express, бравший у фон Брауна интервью в 1945 году вскоре после его сдачи американцам, писал: «Он не чувствовал вообще никакой вины… Единственной страстью в жизни для него был успех его ракет. Ему было безразлично, запустят ли их на Луну или ударят по лондонским домам»⁷⁹. Или, как позже сформулировал певец и автор песен Том Лерер:

Когда ракеты взлетели, кого волнует, где они упадут?
«Это меня не касается», – говорит Вернер фон Браун⁸⁰.

Целеустремленность, не обремененная совестью, в сочетании с поразительным обаянием и склонностью к саморекламе – именно в этом нуждалась теперь его новая родина. Модифицированную ракету фон Брауна Jupiter-C, переименованную в Juno, быстро сделали носителем нового американского спутника – объекта под названием Explorer 1. Этот аппарат весил около 14 кг, что составляло всего лишь 40-ю часть массы советского «Спутника-2», даже за вычетом собаки. Зато ракета фон Брауна не взорвалась при пуске 31 января 1958 года во Флориде и вывела-таки Explorer 1 на орбиту. Пресса преподнесла это событие как громадное национальное достижение, но правильнее было бы говорить о громадном национальном облегчении. Фон Брауна провозгласили спасителем своей страны и удостоили места на обложке журнала Time.

Это был номер от 17 февраля, и на портрете художник снова изобразил фон Брауна в строгом, но элегантном костюме с заметной улыбкой на фоне одной из его ракет, взлетающей в клубах дыма и пламени. Надо полагать, в его улыбке присутствовал и оттенок самодовольства – уверенности в том, что с ним у руля космическая программа Америки наконец попала в хорошие руки. Он был теперь богат и знаменит и купил себе белый Mercedes. Помимо прочего, фон Браун стал теперь глубоко верующим человеком. Правда, в его случае вера не отличалась заботой о душе и обращением к совести. Это был скорее социально-консервативный и воинственно-антикоммунистический вариант христианства. «Секреты ракетного дела, – заявил он однажды, – должны попадать только в руки людей, которые чтят Библию»⁸¹. Многие из его соотечественников-американцев согласились бы с этим утверждением.

К несчастью, безбожные Советы уже обладали этим секретом. И в мае 1958 года, всего через три месяца после запуска Explorer 1 на орбиту, они вытащили из шляпы очередного кролика, на этот раз самого крупного, и продемонстрировали его миру. «Спутник-3» был настоящим монстром, весил невероятно много – 1327 кг, чуть ли не в 100 раз тяжелее маленького Explorer 1, и имел на борту настоящую научную лабораторию. Несмотря на проблему с системой записи данных, этот спутник провел на орбите 40 000 оптических наблюдений, заработал славу первой в мире научной космической обсерватории и полностью лишил Америку претензий на лидерство в том, что средства массовой информации уже открыто называли космической гонкой.

Догнать русских было невозможно. Их могучие межконтинентальные баллистические ракеты, созданные для доставки водородных боеголовок на другой конец света, прекрасно справлялись с выводом тяжелых объектов в космос. Детальные характеристики этих ракет, конечно, держались в строгом секрете, несмотря на то что разведывательные агентства США лихорадочно пытались выведать их, как мы увидим дальше. Но для простых американцев советское преимущество было попросту непостижимым. Как могла самая богатая и развитая страна планеты отстать в таком деле? Почему она всегда оказывается второй? По правде говоря, именно отсталость в сфере технологии давала Советам серьезное преимущество. И электронные, и механические системы их водородных бомб были грубыми и тяжелыми по сравнению с более совершенными американскими водородными бомбами. А для доставки более тяжелых зарядов требовались более крупные и мощные ракеты. С самого начала космическая программа США столкнулась с парадоксом: технологическое превосходство в сфере создания бомб обусловило отсутствие превосходства в космосе. США выигрывали гонку вооружений по той же причине, по которой проигрывали космическую гонку.

В попытке догнать Советы фон Браун и его команда из немецких и американских инженеров Управления по баллистическим ракетам в Хантсвилле уже занимались разработкой собственной очень большой ракеты, получившей название Saturn, но в 1958–1959 годах ее концепция существовала лишь в чертежах, да к тому же не имела достаточного правительственного финансирования. Так что у американцев не было другого выбора, кроме как добиваться максимально возможных результатов от своих Redstone, Juna, Jupiter и Atlas – ракет с величественными названиями, но, по правде говоря, слабоватых в сравнении с советскими конкурентами.

Так что унижение продолжалось. Казалось, что место Америки в космической гонке всегда где-то в хвосте, среди тех, кто «тоже бежал». В 1958–1960 годах было предпринято восемь попыток доставить космические зонды под названием Pioneer к Луне, и все, кроме одной, оказались неудачными. Тем временем Советы выстреливали лунные зонды как конфетти. О том, что некоторые из их запусков тоже были неудачными, попросту помалкивали. Главное было выглядеть неуязвимыми, и это Советам отлично удавалось. Когда «Луна-1», запущенная в январе 1959 года, по ошибке не попала в Луну и вместо этого ушла на орбиту вокруг Солнца, Хрущев без тени смущения заявил, что так и задумывалось. Он не уставал повторять, что «даже враги социализма теперь перед лицом неопровержимых фактов вынуждены признать это величайшим достижением космического века»⁸².

Зачастую Хрущеву не приходилось даже лгать или, по крайней мере, не приходилось лгать так сильно. «Луна-2», запущенная 12 сентября того же года, действительно долетела до Луны и стала первым искусственным объектом, столкнувшимся с другим небесным телом. Сферический вымпел аппарата разбился при соприкосновении и рассыпался дождем блестящих пятиугольников, каждый из которых был украшен гербом Советского Союза и буквами СССР. Это был великолепный пиар-ход, за которым логически последовал и другой – Хрущев попросил конструкторов аппарата изготовить модель-копию вымпела, чтобы подарить ее Белому дому. «Вы только проследите, – сказал он, – чтобы коробочку сделали поприличнее»⁸³. Поручение было выполнено, и два дня спустя во время визита в США улыбающийся Хрущев преподнес модель Эйзенхауэру под прицелом целой стаи фотографов, готовых запечатлеть этот момент и продемонстрировать его всему миру. На фотографиях Эйзенхауэр тоже улыбается – сквозь зубы.

Всего через месяц после дождя советских пятиугольников, устроенного «Луной-2», следующая станция «Луна-3» передала на Землю фотографии обратной – или, как ее часто и неправильно называют, темной стороны Луны, той ее области, которую никто никогда не видел. К этому моменту США настолько отстали в космической гонке, что находились не так далеко от старта. Ну а если кто-то из американцев продолжал думать иначе, то Хрущев не упустил случая просветить их. «Мы опередили вас на пути к Луне, – сказал он во время посещения фабрики хот-догов в Де-Мойне в ходе все того же американского турне. – Но вы опередили нас в производстве сосисок»⁸⁴.

К этому времени программы Америки в области космоса координировались уже новым космическим агентством. Ошеломленный растущим списком дурных новостей, Эйзенхауэр в июле 1958 года подписал закон об аэронавтике и исследованию космического пространства, в соответствии с которым было создано NASA. Новое Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства было гражданским учреждением, и это очень рассердило и расстроило некоторых военных, которые считали, что космосом должны заниматься именно они. NASA собрало под своим крылом множество ключевых организаций с тем, чтобы координировать программу космических исследований страны. Но циники могли бы, пожалуй, возразить, что на самом деле у нового управления была, по существу, одна цель: обогнать Советы.

Не то чтобы NASA публично обозначало свою цель таким образом. Более того, его первый администратор доктор Кит Гленнан при каждом удобном случае заявлял прямо противоположное – и хмыкал при этом с заметным недовольством: «Мы не собираемся отвечать ударом на каждый удар русских и пытаться добиться зрелищных достижений в космосе»⁸⁵. В сложившейся ситуации это было вполне резонно, поскольку пока американцы почти всегда зрелищно проигрывали. И все же в рукаве у NASA оставался туз, способный изменить положение, – отправка в космос первого человека при помощи одной из универсальных ракет Вернера фон Брауна.

К тому времени уже имелись проекты интереснейших, футуристических аппаратов, которые должны были доставлять людей на орбиту и даже дальше – на Луну и планеты. У них были потрясающие названия, но существовали они только на бумаге. Например, проект X-20, или Dyna-Soar (что можно перевести как «динамическое планирование») от компании Boeing, – гиперзвуковой планер, название которого ассоциировалось с мультсериалом «Флинтстоуны», первые серии которого вышли в 1960 году. Он должен был взмывать в небеса, а затем планировать и приземляться как самолет на посадочную полосу. В проекте Dyna-Soar за основу был взят уже существующий экспериментальный ракетоплан X-15 компании North American, способный летать в несколько раз быстрее звука на высотах до 80 км или даже больше. Dyna-Soar до создания NASA был фаворитом ВВС США в классе пилотируемых космических аппаратов. В некоторых отношениях он на два десятилетия опередил Space Shuttle. Но в этом-то и заключалась проблема: проект был слишком передовым, на его разработку потребовалось бы слишком много времени. А требовалось что-то быстрореализуемое – нечто позволяющее обогнать Советы в ближайшее время. Гораздо более приемлемым, хотя и менее экзотическим, решением было бы попросту посадить человека в головную часть баллистической ракеты и запустить его в суборбитальное пространство, а затем отделить спускаемый аппарат с человеком и позволить ему упасть обратно на Землю. Это было грубо, некрасиво, неэлегантно и непохоже на планирующий полет, но зато просто, по крайней мере в сравнении с чем-нибудь вроде Dyna-Soar.

Параллельно с проектом Dyna-Soar ВВС США продвигали и более простую идею полета вверх и вниз в программе, которую они назвали «Быстро осуществимая отправка человека в космос» (Man In Space Soonest). Название казалось удачным, пока кто-то с запозданием не обратил внимание, что оно сокращается до MISS, что означает «промах». Но когда осенью 1958 года космическую программу передали NASA, был принят чуть более проработанный вариант именно этой концепции доставки человека в суборбитальное пространство. Именно он стал основой первой фазы проекта Mercury, а на втором этапе, с развитием технологии, должны были начаться пилотируемые орбитальные полеты. Таким образом, требовалось всего лишь сконструировать обитаемую капсулу и найти человека, который согласится забраться в нее и слетать – надо надеяться успешно – в космос. И вернуться живым.

6
Американская команда

Когда доктор Кит Гленнан представил 9 апреля 1959 года в Вашингтоне будущих американских астронавтов миру, проекту Mercury – пилотируемой космической программе NASA – исполнилось всего полгода. Представление состоялось в 14:00 на пресс-конференции в головном офисе NASA в Долли-Мэдисон-хаусе. Актовый зал заполнили репортеры, фотографы и операторы, прибывшие, чтобы увидеть новых героев Америки в космической гонке. Они были тут же, в зале, семеро мужчин в строгих костюмах с галстуками (двое с галстуками-бабочками) – стройные и ухоженные, в возрасте за 30, белые. Все они застенчиво улыбались, когда засверкала сотня с лишним фотовспышек. Мужчины сидели за столом на сцене на фоне нового яркого логотипа NASA, перед ними стояла модель ракеты и космической капсулы, а слева – на тот случай, если кто-то не понял сути происходящего, – флаг США. Это была команда Mercury 7.

Всех интересовал один простой вопрос: кто эти семь человек и как их отбирали из сотен претендентов?

На первом этапе отбора требования напоминали те, что используются при поиске кандидатов для выполнения опасных задач, таких как служба на подводных лодках, глубоководные погружения, альпинизм и исследование Антарктики. В конечном итоге президент Эйзенхауэр отдал распоряжение рассматривать кандидатуры только военных летчиков-испытателей, но не из-за навыков пилотирования (сначала предполагалось, что астронавты будут не пилотировать космический корабль, а просто находиться в нем). Просто Эйзенхауэр считал, что летчики-испытатели лучше других справятся с неизвестными опасностями, связанными с космическим путешествием. Кроме того, они должны находиться в отличной физической форме, быть не старше 40 лет, иметь налет не менее 1500 часов на реактивных самолетах и, наконец, окончить школу летчиков-испытателей. Иначе говоря, это должны быть мужчины, поскольку в Соединенных Штатах в 1959 году женщины, пусть даже самые великолепные пилоты, не могли удовлетворить всем этим требованиям. Вообще, идея отбора была пронизана духом мужского шовинизма. «Существует, – сказал тогда бригадный генерал Дональд Фликингер, один из авиационных врачей, участвовавших в отборе, – агрессивная реакция на стресс⁸⁶, какую мы видим у тигра, и робкая реакция, какую демонстрирует кролик». А затем он добавил: «Мы ищем тигров». Чарльз Донлан, заместитель директора Целевой космической группы, в чьем ведении находился проект Mercury, был более откровенен. Кого они на самом деле ищут, так это «настоящих мужчин»⁸⁷, сказал он.

Алан Шепард, несомненно, подходил под это определение. Комиссия по отбору вытребовала документы выпускников всех школ летчиков-испытателей в стране за последние 10 с лишним лет и сократила список первоначально до 508 кандидатов, а затем до 69. Одним из них был Шепард. В январе 1959 года его пригласили на собеседование в Пентагон и спросили, не хочет ли он стать астронавтом. Он сказал «да». В феврале Шепард оказался в числе 32 финалистов, которых направили на двухнедельное медицинское и психологическое тестирование. Поскольку пока ни один человек в космосе не был, никто не знал, с чем он там может столкнуться. Поэтому проверяли все мыслимое и немыслимое. «Мы должны были убедиться, – рассказывал доктор Роберт Воас, психолог программы, – что, вложив порядка миллиона долларов в каждого из этих парней, мы не потеряем их в долгосрочной перспективе»⁸⁸.

В частной клинике Лавлейса в Альбукерке (штат Нью-Мексико), где проводилось медицинское обследование пилотов высотных разведывательных самолетов ЦРУ, Шепарда и других кандидатов в течение недели подвергали бесконечным тестам по 14 часов в сутки. Кандидаты прибывали туда группами на протяжении всего февраля. Зарегистрировавшись анонимно в местном мотеле, они в первый же вечер попадали к директору клиники Уильяму Рэндольфу Лавлейсу и его жене Мэри на неофициальный прием⁸⁹. После этого приемов уже не было. Кандидаты, которых с этого момента называли только по номеру и никогда по имени, проходили бесконечную, болезненную и нередко унизительную череду медицинских исследований. В печень им вводили краситель, кишечник заполняли радиоактивным барием, а анус исследовали при помощи металлического инструмента под названием «стальной угорь», который раскрывался, оказавшись в прямой кишке. У них было 17 тестов зрения, а число клизм доходило до шести в сутки. В мышцы рук им вводили электроды, через которые подавали серии электрических импульсов, их простаты пальпировали, желудки промывали, их заставляли мастурбировать в кабинках, чтобы проверить качество спермы, и, наконец, их фотографировали обнаженными во всех мыслимых ракурсах, в том числе сидя на корточках над камерой. Кандидатов кололи, протыкали и зондировали в самых невероятных местах. «Я и не знал, – говорил Джон Гленн, – что человеческое тело имеет столько отверстий, которые можно исследовать»⁹⁰. Во время одного особенно неприятного теста испытуемым завязывали глаза, а медсестра при помощи трубочки заливала воду в уши, пока не появлялось ощущение, что глаза буквально выплывают из глазниц. «Это был, – рассказывал Дик Слейтон, один из финальной семерки, – настоящий кошмар»⁹¹. С этим соглашался даже директор и владелец клиники доктор Лавлейс. «Надеюсь, – признался он позже, – что мне самому никогда не придется проходить такое медицинское обследование»⁹².

Один из выбранных астронавтов прошел эти медицинские испытания лучше всех. Скотт Карпентер – пилот патрульного самолета ВМС – оказался почти идеальным представителем мужеского пола (именно поэтому он и прошел финальный этап отбора, хотя и был сравнительно неопытным пилотом). Карпентеру даже нравилось у Лавлейса. «Мне было очень интересно, – рассказывал он позже, – все это заставило нас по-новому осознать, какой чудесной машиной является человеческое тело»⁹³. Но его собственное тело-машина заставляло всех остальных «психовать»⁹⁴, по выражению Боба Соллидея, одного из непрошедших отбор кандидатов: «У него был самый низкий процент жира в организме, лучший результат испытаний на беговой дорожке. Педали он мог крутить до бесконечности, дыхание задерживал дольше всех и никогда не терял самообладания. Нам страшно было бороться с этим парнем». Уолли Ширра, главный юморист команды Mercury 7, ненавидел все происходящее. «Мы были здоровыми, а наблюдали за нами больные доктора»⁹⁵, – писал он позже, а вечером накануне запланированного врачами исследования кишечника специально наелся самой огненно-острой мексиканской еды, какую только смог найти в Альбукерке.

Но клиника Лавлейса была не последним этапом. Отборочная комиссия, полная решимости найти тигров, а не кроликов, направила 31 человека – 32-го уже отвергли – в Центр по разработке авиационной техники на авиабазе Райт-Паттерсон в Дейтоне (штат Огайо) для испытаний на том, что один из кандидатов Джон Тирни охарактеризовал как «совершенно новый набор пыточных машин»⁹⁶. Здесь их тела подвергались всем возможным стрессам и травмам, какие только смогли придумать испытатели. Одних только названий этих тестов было достаточно, чтобы вселить страх в самого яростного из тигров: холодовый прессорный тест, тест на ортостатическом столе, тест в кресле на неустойчивой опоре, тест в противоперегрузочном костюме MC-1 с частичной компенсацией давления, проба Флэка и Валсальвы с перегрузкой. Список был бесконечным или, по крайней мере, казался таким всю ту неделю, пока продолжалось обследование. Было еще 25 психологических проверок и бесед с психиатрами – невозмутимый Шепард, совершенно не склонный к самоанализу, больше всего ненавидел именно их, а вот Ширра, клоун группы, заснул во время одного такого исследования. Там были тесты Роршаха и опросники из 566 пунктов (Скотту Карпентеру и это понравилось), проводились упражнения под нагрузкой и испытания звуком «высокой интенсивности», а также прогоны на центрифуге, где человека раскручивали все быстрее и быстрее, увеличивая перегрузку, чтобы посмотреть, сколько он выдержит, прежде чем потерять сознание. Во время одного из тестов Шепарда и других кандидатов заставляли по семь минут сидеть, погрузив ноги в ведро со льдом; во время другого – помещали в «камеру прожарки» и целых два часа выдерживали при температуре 55 ℃; во время третьего предлагали, как в какой-то пародии на детский праздник, надувать шарики – снова и снова, пока испытуемые почти не отключались. «Эти парни, – сказал Джон Тирни о своих мучителях, – обожали выходить за рамки⁹⁷. Они были учеными, а может, и садистами в парке аттракционов без правил, о котором мечтали всю жизнь». Тирни не прошел отбор.

Шепард прошел. К тому моменту, когда он и шестеро других астронавтов Mercury были представлены на той пресс-конференции в Вашингтоне – похожие, как вспоминал один из сотрудников NASA, на участников конкурса красоты⁹⁸, – интерес публики к пилотируемой космической программе был разогрет до предела. Для некоторых астронавтов накал публичного интереса был практически невыносим, и началось это, когда весь журналистский корпус поднялся и зааплодировал семерым мужчинам, неуверенно улыбавшимся со сцены. Когда кто-то из репортеров спросил, какое из пройденных ими испытаний было самым тяжелым, молчаливый Гриссом ответил: «Самое тяжелое – то, что происходит здесь и сейчас»⁹⁹.

Они были пилотами, а не знаменитостями. Но никого, похоже, не интересовал их пилотажный опыт. Первым на пресс-конференции прозвучал вопрос о женах, правда, названы они были не женами, а «вторыми половинками»: что думают вторые половинки о переменах в карьере мужей? На самом деле это был вопрос о том, как жены относятся к профессии, которая может привести к гибели их мужей. Шепард был традиционно немногословен: «У меня в доме нет проблем, – сказал он и добавил: – Моя семья полностью согласна»¹⁰⁰. Такой ответ вызвал громкий смех в основном мужского журналистского корпуса. Но для Гордона Купера, симпатичного парня с оклахомской фермы и, пожалуй, лучшего пилота в семерке, вопросы о жене были проблемой, потому что в прошлом году он и Труди разошлись – жена поймала его на обмане, и не в первый раз. И только когда у него появилась реальная перспектива попасть в группу астронавтов, он поехал в Сан-Диего, где она жила с двумя их детьми, и упросил вернуться, чтобы повысить свои шансы. Жена в конце концов приехала и, как ни удивительно, согласилась даже держать их ссору в секрете, но Купер всегда болезненно воспринимал вопросы о семье. «Моя, – сказал он коротко, – полна энтузиазма».

Но настоящей сенсацией этой пресс-конференции стал Джон Гленн – человек, когда-то очаровавший телезрителей выступлениями в передаче «Угадай мелодию», теперь очаровал и репортеров. «Я пришел в этот проект, чтобы приблизиться к небесам», – пошутил он, и аудитория растаяла. Гленн обладал способностью мгновенно становиться звездой. Он был идеальным астронавтом с точки зрения СМИ: американский до мозга костей летчик-испытатель пресвитерианского вероисповедания, награжденный медалями герой войны с самой солнечной улыбкой среди всех присутствующих. Гленн мог подолгу жизнерадостно рассуждать о церковном совете, о своей вере, о Боге и небесах, о стране и поддержке со стороны жены Энни его стремления попасть в космос. Репортеры ловили каждое его слово, тогда как остальные шестеро астронавтов сидели открыв рты. У Гленна, как они вскоре узнали, все было на 100 %, включая способность вещать без перерыва. «Кто этот бойскаут?»¹⁰¹ – спросил Купер, а Гриссом, который не помнил, когда последний раз заглядывал в церковь, беспомощно признался репортерам, что он «не так набожен, как мистер Гленн». Гленн обладал поистине потрясающим обаянием. Одного его, казалось, было достаточно, чтобы пойти на русских и гнать их до самой Москвы. Когда кто-то из репортеров спросил, уверены ли они, что смогут вернуться из космоса живыми, все астронавты подняли руку. А Гленн поднял две.

Эта уверенность подверглась серьезному испытанию всего через месяц, ранним утром 19 мая, когда семеро астронавтов прилетели на мыс Канаверал, чтобы впервые присутствовать на старте непилотируемой ракеты Atlas, аналогичной той, на которой кому-то из них предстояло отправиться на орбиту. Через 64 секунды после старта ракета взорвалась прямо над их головами. «Впечатление было такое, словно рванула атомная бомба, – рассказывал Гленн. – Мы смотрели на эту штуку и друг на друга и думали, что надо бы потолковать с инженерами кое о чем, прежде чем продолжать»¹⁰². NASA удалось отобрать астронавтов, но невезение Америки не закончилось. Ракеты продолжали взрываться.

К тому же взрывались они по-разному! «Я видел пуски множества ракет, – писал Крис Крафт, блестящий специалист по аэродинамике, часто бывавший на мысе Канаверал в то время и занимавшийся разработкой совершенно новой тогда идеи управления полетом, – и могу утверждать, что от 30 до 40 % из них были неудачными. Многие отрывались от площадки и летели не в том направлении. Были такие, которые взрывались сразу после старта. Случалось, что они поднимались на 3000 м, а потом переворачивались и взрывались»¹⁰³. «Боже, – рассказывал Глинн Ланни, работавший в команде Крафта, – эти штуки по-настоящему пугали! Наблюдать за ними было страшно»¹⁰⁴. Укрытия на стартовой площадке имели железобетонные стены и окна в фут толщиной, но Айк Ригелл, инженер из пусковой команды, воевавший на Тихом океане во время Второй мировой войны, все равно беспокоился, что потолок может не выдержать. Склонившись над панелью управления, он чувствовал себя как под обстрелом. Репортер CBS Эд Мерроу, известный тем, что во время войны освещал бомбардировки Лондона, в 1959 году тоже находился в укрытии, когда ракета Juno, которую он снимал для документального фильма об американской космической программе, через несколько секунд после старта внезапно развернулась на 180° и устремилась к площадке, от которой успела удалиться всего на сотню метров. Ригелл тоже был там. «В тот день мы поджарили немало гремучих змей»¹⁰⁵, – рассказывал он.

Джей Барбри – журналист, наблюдавший, как первый американский спутник улетел вместо орбиты в кусты при взрыве ракеты Vanguard, – теперь всякий раз, когда взрывалась ракета, наблюдал за астронавтами. «Наблюдать за ними было очень интересно, – писал он позже, – особенно заглядывать в глаза»¹⁰⁶. Но хуже всего – если что-то бывает хуже созерцания способов, которыми ракета может тебя убить, – было то, что все это время Советы продолжали изумлять мир новыми космическими чудесами, из которых больше всего впечатлял орбитальный полет Белки и Стрелки в августе 1960 года. Две симпатичные маленькие собачки легко облетели 18 раз вокруг земного шара и вернулись, судя по всему, без единой царапины, тогда как американские ракеты по-прежнему выделывали фортели в небе. Объявление об этом на московской пресс-конференции журналисты встретили овацией стоя, почти такой же, которой встретили команду Mercury 7. NASA на тот момент не могло похвастаться доставкой на орбиту чего-либо живого. Унижение было абсолютным, и Хрущев, понятно, воспользовался этим в полной мере. В уже знакомой манере он позже подарил одного из щенков Стрелки, Пушинку, иначе известную как Флаффи, жене президента Кеннеди Джеки. Она приняла подарок, после того как сотрудники охраны тщательно обследовали щенка в поисках электронных подслушивающих устройств.

Тот факт, что полет Белки и Стрелки чуть было не обернулся катастрофой, как и прочие косяки во время других полетов «Востоков» с собаками, прекрасно известные Арвиду Палло и его сибирской поисковой команде, – разумеется, оставались засекреченными. В Советском Союзе не велись съемки ракетных катастроф для телевидения. Архитекторам советской космической программы это было только на руку. Если американский астронавт разлетится на кусочки во время взрыва, это увидят в прямом эфире 80 млн зрителей – одна мысль об этом заставляла осторожничать. Если то же самое произойдет с советским космонавтом, никто ничего не увидит.

Один замечательный документ 1960 года позволяет почувствовать, насколько жестко на самом деле контролировалась информация в СССР¹⁰⁷. На его 60 страницах подробно перечисляются все виды информации, «запрещенные к публикации в областных, городских и крупнотиражных газетах и радиопрограммах», включая «любую информацию о военных инцидентах и катастрофах». А поскольку «спутники и ракеты» находились в ведении министерства обороны, они рассматривались как военные средства доставки, что бы они ни несли, собаку или ядерную боеголовку. В результате советская космическая программа казалась безупречной, тогда как США продолжали отставать. Но даже если убрать искажающий фильтр советской цензуры, то истина от этого не менялась – США действительно отставали. Борис Смирнов, один из очень немногих русских фотографов того времени, имевший доступ к советской космической технике, вспоминал, что видел в то время фотографии американских ракет в зарубежных журналах. В сравнении с советскими аналогами, по его словам, «это были ведра с гайками»¹⁰⁸.

Пожалуй, неудивительно, что Джером Визнер представил президенту Кеннеди убийственный доклад по космической программе США и что президент на следующий же день назначил его своим советником по науке. Быть может, последней каплей стали события, произошедшие двумя месяцами ранее, 21 ноября 1960 года, всего через 13 дней после избрания Кеннеди, когда куча репортеров, фотографов и операторов собралась солнечным утром на мысе Канаверал, чтобы стать свидетелями особого пуска. Из укрытия за ним наблюдали Вернер фон Браун и кое-кто из астронавтов. Алан Шепард смотрел из зоны для почетных гостей, а местные жители и туристы плотно забили близлежащее побережье в Титусвилле и Коко-Бич, вооружившись биноклями, транзисторными радиоприемниками и фотоаппаратами. Из Атлантики за пуском наблюдали и другие глаза – с рыболовных траулеров¹⁰⁹, стоящих на якорях в международных водах. Такие суда регулярно использовали советские агенты, чтобы наблюдать за американскими ракетными пусками.

К тому времени подготовка астронавтов проекта Mercury длилась уже 19 месяцев. За это время они прошли тренировку на целом комплексе экзотических тренажеров, которые должны были приучить тело – и сознание – к действию сильного стресса при запуске и возвращении на Землю, а также к необычному и, возможно, опасному состоянию невесомости. Во время тренировок на центрифуге в Научно-исследовательском центре авиации ВМС США астронавтов подвергали действию все возрастающих перегрузок. Там же проходили сеансы работы на еще более безумных вращающихся устройствах вроде многоосевой инерционной установки MASTIF (Multiple Axis Space Test Inertia Facility) – поистине ужасающей карусели, имитирующей неконтролируемое вращение космического корабля. Астронавта помещали в клетку и вращали очень энергично вокруг трех осей одновременно. При испытаниях на MASTIF астронавт чувствовал, будто его тело вращалось вокруг глазных яблок. Рядом с установкой обычно ставили ведро и швабру, и почти каждый выходящий блевал в это ведро. Некоторых астронавтов тошнить начинало уже тогда, когда они видели, как на установке занимаются другие. Это была, по словам Джона Гленна, «рвотная машина номер один»¹¹⁰.

Существовала и машина номер два – «рвотная комета». Большой реактивный самолет KC-135 размером с пассажирский авиалайнер выписывал в небе параболы одну за другой, сначала поднимаясь пугающе круто вверх, а затем обрушиваясь вниз, чтобы сымитировать 30 секунд невесомости. А еще проходили изнурительные занятия на двух новейших тренажерах – имитаторах капсулы Mercury, где астронавты отрабатывали все аспекты космического полета, включая всевозможные варианты отказов и аварий, от старта до приводнения. При этом в наушниках раздавались соответствующие звуки, а в иллюминаторе показывали небольшой фильм, где воспроизводился предположительный вид Земли из космоса. Были тренировки на выживание на тот случай, если капсула по ошибке приземлится в незапланированном районе: в пустыне Невада и в водах Мексиканского залива. А параллельно со всем этим приходилось слушать нескончаемые лекции и вести бумажную работу. В короткие промежутки времени, когда астронавты не тренировались и ничего не изучали, проводились экскурсии на многочисленные предприятия по всей стране, участвовавшие в программе подготовки полета американца в космос: Chrysler и Convair, где строили ракеты, McDonnell, где создавали капсулу для астронавта, и на многие другие. Все это превращалось в бесконечное представление с пожиманием рук, общением, публичными выступлениями и угощениями из резиновой курятины. Астронавты просто ненавидели эти визиты, за исключением Гленна, который, казалось, наслаждался каждой минутой этого цирка и всегда был готов говорить правильные вещи правильным людям.

Как летчики-испытатели, все семеро участников программы выступали в качестве советников по тем или иным техническим аспектам: для Гленна это был проект приборной панели, для Шепарда – процедуры отслеживания и поиска спускаемого аппарата, для Ширры – скафандр¹¹¹. Ну и, разумеется, все они регулярно бывали на мысе Канаверал, чтобы понаблюдать за ракетными пусками. В то самое утро в конце ноября 1960 года все приехали посмотреть на особенный запуск.

Особенность этого полета подчеркивалась его названием Mercury-Redstone 1, или сокращенно MR-1. Это было первое непилотируемое испытание ракеты вместе с капсулой Mercury, которая, как все надеялись, скоро понесет первого американского астронавта в космос. Redstone представляла собой одну из разработок фон Брауна – ракету малой дальности с радиусом действия до 400 км, ядерную боеголовку которой заменили на капсулу Mercury. MR-1 должна была проложить путь для будущих суборбитальных полетов шимпанзе и человека, то есть поднять и спустить капсулу по баллистической траектории с кратковременным выходом в космос. Первая Redstone взлетела еще в 1953 году, и к 1958 году эти ракеты были приняты на вооружение сухопутными силами США в качестве тактического оружия. Для вывода Mercury в космос фон Браун и его инженеры усовершенствовали ракету: увеличили топливный бак и внесли еще 800 изменений в конструкцию, позволяющих превратить носитель тактического ядерного боезаряда в космическую ракету, пригодную для полета человека. Одной из ключевых особенностей Redstone была ее надежность, настолько высокая, что ракету даже называли «надежной старушкой». Это было именно то, что требовалась для такого опасного дела, как забрасывание в космос живых существ: шимпанзе и в конечном итоге человека.

Джей Барбри тоже присутствовал на этом пуске и стоял неподалеку от Алана Шепарда – без сомнения, чтобы лучше видеть его глаза, – когда в 9:00 по местному времени двигатель Redstone ожил со страшным грохотом. Плюясь огнем и дымом, 25-метровая ракета приподнялась над стартовой площадкой и начала свой путь в космос. Но поднялась она от силы на 4 дюйма – 97 миллиметров, если говорить точнее, – а потом ее двигатель внезапно заглох, и ракета осела обратно на площадку, помяв при этом один из стабилизаторов. В этот момент система аварийного спасения капсулы – ярко-красная конструкция с пороховым зарядом, установленная на верхушке и предназначенная увода капсулы от ракеты в аварийной ситуации, – выстрелила в небо, плюясь огнем, а затем устремилась вниз прямо в зону почетных гостей, словно бомба. Из динамиков раздалась команда всем спрятаться в укрытия. Репортеры и почетные гости залезали под скамьи и под автомобили. Барбри всем телом прижался к какому-то столбу. К счастью, эта бомба угодила в песок примерно в 300 м от стартовой площадки, где вновь спокойно стояла ракета с капсулой Mercury на вершине. Определенно, в тот день ракета вела себя совсем не как надежная старушка. Алан Шепард взглянул Барбри с ухмылкой и съязвил: «Я не понял, это все, чем нас собирались развлечь?»¹¹²

Однако шоу на этом не закончилось. Пока Вернер фон Браун, ветеран войны на Тихом океане Айк Ригелл и другие члены стартовой команды в бетонном укрытии пытались разобраться в «безумных показаниях»¹¹³ на приборных панелях, по какой-то необъяснимой причине сработал вытяжной парашют капсулы: он выскочил и раскрылся, за ним последовал основной парашют, а еще через несколько секунд – запасной. Redstone с капсулой на вершине и тремя свисающими парашютами начала слегка крениться под действием морского бриза, подхватившего парашюты. Еще немного и ракета с капсулой, а вместе с ними 18 т горючего и жидкого кислорода могли рухнуть. За этим, скорее всего, последовал бы взрыв – катастрофа, которую миллионы телезрителей увидели бы в вечерних новостях.

В этот момент Альберт Цайлер, один из немецких инженеров, работавший с фон Брауном над ракетой V-2, предложил взять охотничью винтовку и расстрелять бак ракеты с жидким кислородом, чтобы продырявить его, позволить содержимому испариться и, таким образом, предотвратить взрыв. Но эту идею отвергли. «Даже новичку вроде меня, – говорил Джин Кранц, который тогда входил в команду управления полетом, а позже принимал участие в возвращении с Луны пострадавшего корабля Apollo 13, – расстрел топливного бака не показался разумным»¹¹⁴.

К счастью, ветер не усилился. В конечном итоге аккумуляторные батареи Redstone разрядились за ночь, а предохранительный клапан на баке с жидким кислородом медленно и безопасно выпустил газ в атмосферу. Впоследствии инженеры обнаружили, что на самом деле капсула Mercury вела себя в точности так, как и должна была после выключения двигателя ракеты, следуя подробно проработанному и автоматическому алгоритму, вплоть до развертывания парашютов. Проблема была в том, что сигнал отключения двигателя пришел не в тот момент – не на пути ракеты в космос, а когда она находилась менее чем в 10 см над землей. В конце концов удалось определить¹¹⁵, что причиной произошедшего стали два электрических кабеля, подключенные к основанию ракеты. При подъеме ракеты кабели должны были отстыковаться, что они и сделали, но в обратном порядке из-за небольших изменений, внесенных несколькими неделями раньше в один электрический разъем размером меньше пивной банки.

Еще через месяц, 19 декабря, запуск был повторен – NASA назвало его MR-1A, предположительно в надежде на то, что B или C уже не будет. На этот раз все прошло как надо, но срок американского пилотируемого космического полета опять сдвинулся¹¹⁶. Еще в июне 1960 года NASA говорило о возможном пилотируемом полете в октябре. В октябре говорили о переносе срока на декабрь. А теперь, когда наступил декабрь, полет намечался уже на март 1961 года. Шутники предложили новую расшифровку названия NASA: Not Absolutely Sure about Anything, то есть «Ни в чем абсолютно не уверены». Но то, что позже получило известность как «четырехдюймовый полет», символизировало, кажется, все недостатки космической программы США – недостатки, накопившиеся со времени запуска «Спутника-1». Что думали обо всем этом советские агенты, наблюдавшие за пуском с рыболовных траулеров, до сего дня остается – возможно, к лучшему – загадкой.

Понятно, что «четырехдюймовый полет», помимо прочего, стоил президенту известной доли уверенности. Всего три коротких слова о космосе в его инаугурационной речи 20 января 1961 года были верхушкой айсберга сомнений и отчаяния в отношении космической программы Америки. Алан Шепард стоял в толпе на Капитолийском холме, наблюдал за церемонией инаугурации и чувствовал, что его собственный шанс на бессмертие, который накануне предоставил ему Боб Гилрут, похоже, оказался под двойной угрозой: не только со стороны какого-то безымянного советского космонавта на другом конце света, но и со стороны президента США и его нового советника по науке. Конечно, если советский космонавт существовал, поскольку ни Шепард, ни его коллеги-астронавты, откровенно говоря, не имели ни малейшего понятия о том, есть ли он на самом деле.

Но конкуренты существовали – целых 20 человек. Шестеро из них, передовая шестерка, сдали итоговый экзамен, их предварительная очередность была установлена, и теперь они ожидали полета. Советы создали собственную команду в ответ на появление команды американской. Две команды существовали в параллельных вселенных – публичной и секретной, и каждая из них словно в кривом зеркале отражала другую. Проследив рождение и взросление американской команды, переведем ненадолго часы назад на лето 1959 года, заглянем на отдаленный военный аэродром за полярным кругом и расскажем теперь историю рождения советской команды.

7
Советская команда

КОНЕЦ ЛЕТА 1959 ГОДА

769-й полк 122-й истребительной авиадивизии

Луостари, Мурманская область, СССР

Несмотря на свое расположение (примерно на 200 км севернее полярного круга), советская авиабаза 122-й истребительной авиадивизии возле небольшого поселка Луостари была оживленным местом¹¹⁷. Круглый год, во время долгой зимы и короткого лета, днем, а иногда и ночью маленькие реактивные истребители МиГ-15 с красными пятиконечными звездами с ревом отрывались от взлетной полосы и направлялись на патрулирование и сопровождение советских подводных лодок в близлежащем Баренцевом море. Всего в 15 км к западу (одна минута полета над тундрой с тысячами озер) проходила граница с Норвегией. Поселок Луостари находился в одной из самых негостеприимных частей СССР, но при этом выполнял роль стратегического нервного центра. Эта советская авиабаза была ближе любой другой к границам стран НАТО.

Условия жизни там были суровыми, но молодому амбициозному летчику-истребителю полеты в тех краях казались увлекательными, сложными и даже притягательно опасными. Одних только экстремальных погодных условий, ветров, снега и льда уже было достаточно, чтобы всерьез испытывать мастерство людей в тесных кабинах МиГов, а тут еще и инстинктивное ощущение близости к противнику по холодной войне, который был совсем рядом, за железным занавесом. Если бы этой войне суждено было перейти в горячую фазу, то Луостари оказался бы на самом что ни на есть переднем крае.

Именно по этим причинам 23-летний Юрий Гагарин вызвался служить в этом неприветливом месте после окончания летного училища в Оренбурге, на юге страны. Но для его молодой жены Валентины это назначение обернулось настоящим испытанием. С будущей женой Гагарин познакомился в Оренбурге, где она жила с родителями. Там они и поженились. Валентина заканчивала учебу на медика дома и поэтому присоединилась к мужу в Луостари лишь через девять месяцев после того, как туда отправился Юрий. Переезд стал для нее шоком. Валентина оказалась оторванной от родного дома и всего привычного ей с детства, к тому же, в отличие от общительного и компанейского мужа, она по природе была куда более сдержанной и стеснительной. Теперь ей пришлось делить кухню¹¹⁸ с другой семьей в крохотной холодной квартирке в одном из самых глухих регионов России и учиться быть замужем за человеком, который бóльшую часть времени проводил на аэродроме и мог в любой момент погибнуть (этот опыт впоследствии ей очень пригодился). Зимы здесь тоже были жуткими, особенно после середины декабря, когда на протяжении шести нескончаемых недель солнце вообще не показывалось над горизонтом, день не отличался от ночи и только электрические лампочки немного рассеивали тьму. А вскоре у Валентины появились новые заботы: в апреле 1959 года, когда весна пробуждала тундру к жизни перед коротким летом, у них родилась дочь Елена.

Через несколько месяцев после рождения Елены, в самом конце местного лета, где-то в конце августа или начале сентября, по поселку поползли слухи. На базу прибыла особая комиссия, которая должна была провести собеседования с некоторыми летчиками – кандидатами на загадочное и секретное задание. Гагарин вместе с 11 другими летчиками был приглашен на встречу с двумя членами комиссии – мужчинами среднего возраста. Пилоты ожидали в штабе эскадрильи, пока их по одному вызывали в кабинет. У нас нет рассказа Гагарина о том, что происходило внутри – журналисты «Правды», написавшие позже его «автобиографию», не стали раскрывать эту часть истории, – однако есть воспоминания одного из летчиков, Георгия Шонина:

Мне предложили сесть. Стали задавать вопросы. Разговор пошел на обычные, если можно так сказать, избитые темы: как идет служба, как летаю, привык ли к Заполярью, чем занимаюсь в свободное время, что читаю и так далее¹¹⁹.

Собеседование закончилось быстро, оставив Шонина в недоумении: «Выйдя из кабинета, я встретил вопросительные взгляды товарищей, но ответить что-либо толковое не смог и только развел руками». Через два дня Шонина, Гагарина и еще нескольких человек – на этот раз не всех – снова вызвали в кабинет. На этот раз тон разговора был иным. Представители комиссии интересовались деталями летного опыта Шонина с самого начала его подготовки. Затем один из мужчин спросил, как бы он отнесся к полетам на «принципиально новом типе летательного аппарата». Шонин подумал, что речь идет о вертолетах – куда менее привлекательная перспектива, чем быстрые реактивные самолеты, на которых он летал в данный момент, но спрашивающий прервал его. «Да нет! Вы не так поняли, – сказал он. – Речь идет о дальних полетах, о полетах на ракетах вокруг Земли». Шонин был поражен: «Хотя к тому времени вокруг Земли летал уже не один спутник, полеты человека в космос все еще были фантастикой. Даже среди нашей летающей братии об этом всерьез не говорили».

Гагарина тоже пригласили на второе собеседование, и можно предполагать, что ему был задан тот же вопрос. Вряд ли стоит гадать, каким был его ответ. Как и его друг Шонин, он сказал «да».

Двое загадочных мужчин были врачами, которые начали ездить по крупным авиабазам западной части СССР с середины августа 1959 года¹²⁰, через четыре месяца после того, как команда Mercury 7 была представлена публике на пресс-конференции в Вашингтоне. Врачи всегда ездили парами и на каждой базе задавали одни и те же вопросы отобранным группами летчиков. Надо полагать, что они заранее выясняли многое о тех людях, с которыми проводили собеседования, поскольку командованию военных частей предписывалось предоставлять им необходимые документы без объяснения причин. Точно так же и летчикам, которых приглашали на собеседование, не всегда сообщали причину. «Разговор, – вспоминал один из врачей Николай Гуровский, – носил далекий от космоса характер. Кто-то из офицеров никак не мог понять, к чему мы клоним и зачем приехали». Кое-кто догадывался, а некоторым, как Георгию Шонину, говорили прямо. Были и такие, кто «просил разрешения посоветоваться с семьей. На это следовал категорический отказ: дело новое, совершенно секретное, и решение надо принимать самому, без посторонней помощи»¹²¹.

Из первоначального списка, в котором значилось 3456 человек¹²², было отобрано 352 кандидата на роль космонавта – это слово появилось в 1955 году и, в отличие от американского астронавта, или «звездного путешественника», означало нечто большее, чем просто путешествие – выход в космос означал философский скачок для всего человечества, путь за пределы Земли. Но для осуществления такого путешествия требовалось решить множество сложнейших задач, в том числе найти лучшего человека – или, скорее, как в США, лучшего мужчину, – который сделает это.

Поиск возглавил полковник медицинской службы Владимир Яздовский, профессор Института авиационной и космической медицины в Москве. Яздовский, которому было в то время за 40, официально занимал должность директора медико-биологических исследований, а по существу руководил программой работ, связанных с полетами собак в космос. Кроме того, он проводил первые исследования с участием добровольцев. Сотрудники института уважали его и при этом очень боялись. Валентина Быковская, работавшая в то время в институте медсестрой, его ненавидела: «Он был невероятно строг, и мы всегда пытались проскользнуть мимо него по коридору или пробежать мимо как можно быстрее. К тому же он не всегда был справедлив. Суровый и надменный человек»¹²³. В мемуарах Яздовского мы видим его как человека, безоглядно погруженного в эксперименты с собаками, которые иногда заканчиваются их гибелью, и почти лишенного сочувствия. Даже когда он вроде бы проявляет сочувствие, оно кажется каким-то неестественным. Взять хотя бы его описание «славной собаки» Лайки – есть что-то настораживающее в рассказе о том, как он привел ее домой и «показал детям» за несколько дней до полета на орбиту в один конец в ноябре 1957 года: «Они были очарованы ее поведением и красотой, играли с ней, ласкали. Мне хотелось сделать собаке что-нибудь приятное, так как жить ей оставалось совсем недолго».

Теперь Яздовскому, занимавшемуся отбором собак для полетов в космос, предложили переключиться на людей. Поскольку после апрельской пресс-конференции 1959 года об американских астронавтах много говорили в новостях, советская Академия наук начала получать горы писем¹²⁴ от граждан, готовых рискнуть жизнью и отправиться в космический полет. Яздовский с присущей ему тщательностью цитирует некоторые из них в своих мемуарах. Среди авторов были два второкурсника горного факультета Политехнического института в Средней Азии, 49-летний рабочий из Риги, немолодой уже выпускник Ленинградского коммунистического института журналистики, предложивший «отдать жизнь ради науки», и даже два осужденных преступника. Ясно, что найти людей, готовых пойти на смерть ради своей страны или попросту желающих выбраться таким образом из тюрьмы, было бы нетрудно, но для поиска достойных кандидатов требовалась стратегия получше.

Первоначально взоры, как и у американцев, обратились на широкий спектр профессионалов: летчиков-истребителей, подводников, автогонщиков и, как вспоминает Яздовский, «представителей других опасных профессий»¹²⁵. Но в конечном итоге остановились только на летчиках-истребителях. По понятным причинам именно они должны были, по идее, лучше других справляться с перегрузками, возникающими при запуске ракет. Помимо прочего, они имели еще одно преимущество: умели пользоваться катапультируемыми креслами, а это было существенным при возвращении на Землю. Существовало и еще одно соображение. Американцы набирали летчиков. Советы теперь собирались сделать то же самое. В конечном итоге состязаться должны были две группы летчиков по обе стороны железного занавеса. Им не нужно было палить друг в друга в небе, их ждало состязание на гораздо более величественной арене – в космосе.

К июню 1959 года, всего через пару месяцев после того, как астронавты программы Mercury начали тренировки, были определены секретные критерии отбора советской команды. Они заметно отличались от американских. Кандидатами в космонавты могли стать только более молодые и низкорослые люди – максимальный рост для них составлял 175, а не 180 см. А профессия летчика-испытателя не была обязательной. В отличие от американских астронавтов с минимальным налетом 1500 часов, кандидаты в советские космонавты могли просто быть летчиками-истребителями. Опыт, по существу, не имел значения. Отборщиков интересовали молодые, исполнительные мужчины в отличной физической форме, способные долгое время сидеть в полностью автоматизированном корабле, не прикасаясь к ручкам управления и не впадая в панику.

В самом начале проекта NASA придерживалось очень похожих представлений о будущих астронавтах, хотя и отбирало людей с гораздо более серьезным летным опытом. Однако астронавты вскоре поменяли правила игры, настояв на определенном участии в управлении своими кораблями. Добиться своего им помогли солидные резюме и навыки испытательных полетов, к тому же они уже имели статус звезд, а их портреты мелькали в журнале Life. Иными словами, у них были рычаги давления, позволявшие добиться своего, по крайней мере отчасти, в споре с любым скептически настроенным аэрокосмическим инженером, который не хотел подпускать человека к управлению драгоценной капсулой Mercury. У только что набранных советских космонавтов авторитета и известности не было, по крайней мере до тех пор, пока они не слетали в космос. К тому же, в отличие от американских астронавтов они не были гражданскими людьми и не работали на гражданскую организацию вроде NASA, они были солдатами, участвовавшими в военной программе, а потому должны были делать, что прикажут, или отвечать за неподчинение. В этом свете вряд ли можно удивляться тому, что руководить отбором назначили доктора Яздовского и дали ему задание подобрать исполнительных советских людей. Благо у него уже был большой опыт отбора покладистых собак.

Команда Яздовского приступила к работе летом 1959 года. Первоначальный список из 3456 кандидатов, чьи личные дела были просмотрены, примерно в семь раз превышал первоначальный американский список. У главного конструктора советской космической программы были свои соображения на этот счет, как писал Яздовский в мемуарах:

Сколько людей следует отобрать в космонавты? Королев, улыбаясь, ответил: «Много, американцы отобрали семь человек, а нам надо много больше». Это, конечно, вызвало недоумение, но особенно комментировать никто не стал. Все поняли, что планируется не один, не два, а значительно больше полетов¹²⁶.

Как только первоначальная гора из тысяч личных дел во втором раунде уменьшилась до более приемлемых 352, Яздовский отправил в поле пары своих врачей: «В короткие сроки им надлежало найти несколько десятков абсолютно здоровых… дисциплинированных, не имеющих замечаний по службе, профессионально перспективных, молодых, невысокого роста, худеньких летчиков-истребителей»¹²⁷. И разумеется, политически надежных. Работу медицинской комиссии Яздовского контролировала еще одна комиссия с типичным советским названием – Государственная межведомственная комиссия, сокращенно ГМВК¹²⁸. Главной задачей ГМВК была фильтрация кандидатов «на основе их политической надежности». «Этим занимался КГБ, – рассказал один из кандидатов Павел Попович. – Нас изучали и проверяли. Они выясняли нашу семейную историю и наши родственные связи»¹²⁹. Каждый из 352 мужчин, с которыми врачи проводили собеседования на местах, включая, разумеется, Гагарина, должен был пройти эту политическую проверку, чтобы попасть на следующий этап отбора. Как человек, который в детстве тщательно стирал и гладил свой красный пионерский галстук, а в профессиональном училище был капитаном комсомольской баскетбольной команды обширной Саратовской области, этот тест Гагарин вряд ли мог провалить.

Вскоре список из 352 кандидатов, предварительно опрошенных на авиабазах, вновь сократился. Осенью и зимой 1959–1960 годов оставшихся 206 кандидатов вызвали группами по 20 человек в Москву в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь для жесткого медицинского и психологического тестирования под кодовым названием «Тема № 6». Гагарин попал туда в начале октября¹³⁰, его друг Шонин – в конце ноября. Приветственные вечеринки для них никто не устраивал. У прибывших молодых людей отобрали форму, выдали им госпитальные пижамы и разместили в палатах. Рассказывать кому-либо в госпитале, что они там делают и почему, было запрещено. Впрочем, и сами они не все до конца понимали в тот момент, зачем их вызвали. «Нам велели ни с кем не разговаривать, – рассказал Алексей Леонов, прибывший в той же группе, что и Гагарин, – хотя у нас и были подозрения, что программа связана с космическим полетом»¹³¹. «Мы были взбудоражены», – добавил он.

Если оставить в стороне политическую благонадежность, то многие тесты, которые пришлось пройти советским кандидатам, чрезвычайно походили на те, которым подвергались американцы семь месяцев назад, – возможно, не случайно, поскольку некоторые подробности переживаний астронавтов к тому моменту были опубликованы в американской прессе. Но советский режим медицинских испытаний был, если это возможно, еще более неприятным и продолжался дольше. Некоторые кандидаты провели в госпитале почти месяц. Все они прошли через тот же ужасный тест, что и кандидаты проекта Mercury, когда прямо в слуховой канал заливали воду. Их также заставляли сидеть в термокамере, где температура поднималась еще выше, до 70 ℃, и они жарились там столько, сколько могли выдержать. Вместо одного раза, как у американцев, им пришлось проделать это трижды, а Яздовский каждый раз скрупулезно отмечал результат: «К концу опыта лицо и видимые слизистые приобрели багрово-красный цвет с ясно выраженной синюшностью, лицо было обильно покрыто потом»¹³². После термокамеры кандидаты должны были сразу же выполнить серию приседаний.

Как и американцев, советских летчиков запирали в барокамере и постепенно снижали в ней содержание кислорода, а Яздовский и его команда наблюдали за ними через иллюминаторы. «Многие теряли сознание, – рассказывал один из будущих космонавтов Дмитрий Заикин. – Не могли вынести это испытание. Они просто падали на пол»¹³³. Кроме того, были испытания на вибростенде, вызывавшие тошноту и призванные оценить, насколько человек способен противостоять ощущениям при старте, во время жесткой болтанки. «Вы садитесь в кресло, а оно начинает вибрировать, – рассказывал Борис Волынов, также прошедший отбор. – Главное – это амплитуда колебаний. Когда она становится большой, ваши зубы начинают стучать»¹³⁴. Одним из примечательных различий между американским и советским протоколами испытаний была древность некоторого советских установок, добавлявшая испытаниям порцию ужаса. «Центрифуги, – вспоминал Волынов, – были не слишком, скажем так, современными. На самом деле они были довольно старыми. Иногда приходилось привязывать кресло дополнительными цепями, чтобы пилот не вылетел с него в стену».

Кандидаты начали отваливаться десятками. «Врачей было много, – писал Гагарин позже, – и каждый строг, как прокурор. Приговоры обжалованию не подлежали»¹³⁵. Тестирование было настолько тщательным, что некоторых кандидатов вообще отстраняли от полетов, и их летная карьера в военной авиации внезапно рассыпалась в прах. Психолог Ростислав Богдашевский отметил холодно, что целью было «получить сравнительную оценку – то есть попытаться понять, кто из отобранных людей лучше других способен переносить те издевательства, которые мы для них придумывали»¹³⁶. Прополка была безжалостной. В медицинских испытаниях программы Mercury в клиниках Лавлейса и Райт-Паттерсон все кандидаты прошли полный курс и по итогам узнали свои результаты. В Москве кандидатов выбраковывали по ходу дела. «Наше число все уменьшалось и уменьшалось, – рассказывал Борис Волынов. – Знакомые, которых я уже видел, просто исчезали». А 20 кандидатов ушли по собственному желанию. Они просто были сыты по горло.

В отличие от Гагарина, который ни словом не обмолвился дома, чем на самом деле занимается (а его жена Валентина, надо сказать, и не задавала лишних вопросов), его друг и будущий соперник Герман Титов нарушил все правила и рассказал жене Тамаре, для чего его вызвали в Москву. Именно это свойство характера не одобряли его будущие инструкторы, наряду с нежеланием безоговорочно подчиняться врачам и, пожалуй, привычкой к месту и не к месту цитировать Пушкина. Но Тамара готовилась рожать ребенка, которому суждено было умереть через несколько месяцев после рождения, и Титов каждый день писал ей тайные письма из Москвы, чтобы подбодрить. Большинство этих писем никогда не публиковались. Называя жену Тамарочкой, он заполнял их милыми и полными любви увещеваниями и просьбами следить за здоровьем – «тебе нужно гулять по крайней мере три часа в день, а походы в магазин не считаются»¹³⁷ – наряду с рассказами о медицинских пытках, которые ему и другим приходилось ежедневно терпеть:

13 января 1960 года
Милая Тамарочка,
Счастлив сообщить, что психолог не отправил меня в сумасшедший дом. Это значит, я продолжаю участвовать в проекте. Сегодня меня облучали ультрафиолетовыми лучами. Кстати, не показывай эти письма, особенно те, что касаются моего задания, и не говори о них ни с кем посторонним… Парни отваливаются, как мухи… Моя малышка, не расстраивайся и не скучай по мне. Сейчас тебе нужно больше жизни, больше физической активности и свежего воздуха. Теперь вас двое. Целую…
«Как я их ждала, – сказала Тамара в одном интервью несколько десятилетий спустя, – как ходила к почтовому ящику с замиранием сердца…»¹³⁸

К собственному изумлению, Титов выдержал испытания до конца. К последней неделе января все его товарищи по эскадрилье были отсеяны. «Из старой гвардии, – писал он Тамаре почти месяц спустя после начала обследования, – остался я один». Титову это казалось особенно удивительным, поскольку подростком он, катаясь на велосипеде, сильно повредил лодыжку, но врачи, хотя это и казалось невероятным, до сих пор ничего не обнаружили. «Нас обследуют так тщательно, – писал он, – что вытаскивают на свет даже то, чем мы болели в детстве». Но врачи так и не узнали о его лодыжке. Через несколько дней после того, как медсестры, которых Титов называл «гестапо», подвесили его вниз головой в очередном изуверском эксперименте и он «боялся, как бы бедное сердце не выскочило из груди», ему объявили об успешном прохождении отбора.

Но куда, собственно, проводили отбор? К этому моменту большинство из тех кандидатов, которые сумели продержаться дольше других, знали правду, хотя официально им ничего не говорили. Объявили об этом только после того, как кандидаты прошли отбор. Алексей Леонов подружился с Гагариным после первой же встречи в палате госпиталя. Вместе с восемью другими успешными кандидатами их пригласили в кабинет главного маршала авиации К. А. Вершинина.

Он дал нам отеческое напутствие и сказал, что мы должны сделать выбор. Мы можем либо продолжить карьеру летчиков-истребителей в ВВС, либо принять новый вызов: космос. Мы должны были все обдумать. Мы ненадолго вышли из комнаты, переговорили друг с другом в коридоре и пять минут спустя ввалились обратно в кабинет. Мы хотим завоевывать новые горизонты, сказали мы. Мы выбрали космос¹³⁹.

Первые 12 из 20 космонавтов были официально зачислены в воинскую часть 26266, Центр подготовки космонавтов, 7 марта 1960 года, через 11 месяцев после того, как начала подготовку команда Mercury 7. Восемь оставшихся космонавтов присоединились к программе в течение следующих трех месяцев. Не было ни пресс-конференций, ни публичных выступлений, ни эффектных статей в «Правде» или в журнале «Огонек», советской версии журнала Life. Не было ничего. «Нам было известно, – рассказывал один из избранных, Дмитрий Заикин, – что американцы готовятся к пилотируемому полету. Этим и объяснялась секретность: не дать американцам узнать, что мы тоже готовимся».

Другие критерии отбора кандидатов определили и отличие советской двадцатки от команды Mercury 7. Американцы были в среднем на 10 лет старше. Еще более впечатляющей, пожалуй, была разница в летном опыте. Алан Шепард провел в воздухе 3600 часов и не только участвовал в испытаниях некоторых из наиболее современных и опасных самолетов в истории, но и обучал этому других летчиков-испытателей. Джон Гленн недавно перелетел на боевом самолете через континентальную часть Соединенных Штатов менее чем за три с половиной часа, поставив новый рекорд. Даже у самого неопытного из американских астронавтов Скотта Карпентера было 2800 часов налета.

Гагарин на момент отбора имел всего лишь 230 часов налета, причем бóльшая часть этого времени приходилась либо на простые винтовые учебные самолеты, либо на дозвуковые истребители МиГ-15, которые к 1960 году уже устарели. Его летный опыт хорошо представлял уровень всей группы. Только Павел Попович, любитель украинских народных песен, и талантливый, хотя и склонный к нарциссизму Григорий Нелюбов летали на более современных МиГ-19 – советских истребителях, способных преодолевать звуковой барьер. И наконец, никто из советских космонавтов не был летчиком-испытателем, за исключением Владимира Комарова, который совсем недавно, в сентябре 1959 года, окончил Военно-инженерную академию имени Н. Е. Жуковского и был назначен помощником ведущего инженера-испытателя в Государственном краснознаменном НИИ ВВС. Правда, он практически сразу сменил характер деятельности и стал кандидатом в космонавты. Но главным была не относительная летная неопытность советской команды в сравнении с американскими конкурентами. Главное, они были моложе, здоровее и сильнее американцев. «Нас объединяло одно-единственное, – говорил Попович, – то, что в начале 1960 года эти 20 человек были самыми здоровыми людьми на планете»¹⁴⁰.

Условия с самого начала были спартанскими. Прошло несколько недель, прежде чем новых космонавтов поселили в крохотные комнатушки в коммуналках в Москве¹⁴¹, и несколько месяцев, прежде чем они переехали в квартирки чуть побольше в Чкаловском, где Гагарин и Титов позже ходили в гости друг к другу с балкона на балкон. Поначалу им пришлось жить в армейском спортклубе на территории Центрального аэродрома¹⁴² имени М. В. Фрунзе в Москве. Алексей Леонов с женой спали на скамьях в углу волейбольного зала: «Нам приходилось завешивать сетку газетами, чтобы обеспечить себе хоть какую-то приватность, потому что на другом конце корта спал другой летчик с женой»¹⁴³. Попович и его жена Марина тоже ночевали там. «Мы ничего не взяли, ни кастрюли никакие, ничего… – вспоминала она. – Удобств никаких, все на улице… Вместо столов у нас газеты были, вместо стульев тоже газеты»¹⁴⁴. Некоторые не привезли с собой жен и детей – Борис Волынов отправил своих в Сибирь, – но те, кто привез, по-прежнему не должны были говорить им, по какой причине их теперь заставляли жить в спортзале и есть сидя на полу. Гагарин, как обычно, ничего не сказал Валентине, для которой, надо думать, что угодно было лучше жизни за полярным кругом. Титов, как обычно, рассказал Тамаре. Она поддержала его, как поддерживала во всем, хотя риск приводил ее в ужас. «Поскольку я вышла замуж за летчика, – сказала она, – с этим мне нужно было мириться – до конца жизни»¹⁴⁵.

Не успели будущие космонавты устроиться на новом месте, как начались занятия. В 9:00 14 марта 1960 года они собрались в классной комнате бывшей метеостанции Центрального аэродрома на первый урок – лекцию грозного доктора Яздовского о физиологических эффектах космического полета. Выбор темы раскрывал приоритеты этой программы: если молодые горячие летчики-истребители ожидали занятия по технике пилотирования космических кораблей, их ожидало разочарование. Специальностью Яздовского была космическая медицина. Мужчины в форме, сидящие за столами, были для него своего рода морскими свинками в великолепном эксперименте. И все они только что согласились с тем, что когда-нибудь их пристегнут к креслу внутри крохотной металлической сферы и запустят в невесомость, в безвоздушное, пронизанное излучениями пространство, в вакуум, где тебя то замораживает, то поджаривает, и заставят летать вокруг земного шара со скоростью в 10 раз больше, чем у винтовочной пули.

Кроме того, они только что согласились стать частью секретной элиты. И через несколько месяцев шестеро из них, передовая шестерка, станут элитой внутри этой элиты. Но были и более сокровенные секреты, в курс которых их не вводили. Через три дня после лекции Яздовского космонавтов посетил гость. «Он заходит, – вспоминал Павел Попович. – Такой головастый, лобастый, энергичный мужчина зашел… искорки в глазах такие, и он… поздоровался сразу с нами так: "Здравствуйте, орелики!"»¹⁴⁶. Себя этот человек не назвал. Леонов тоже вспоминал, как он стоял перед ними и выкликал их имена по одному из списка:

Это был человек среднего роста с карими глазами, в шляпе и сером пиджаке. Он смотрел на нас и улыбался. Сразу стало ясно, что это человек дела. С собой у него был лист бумаги со списком. «А – Аникеев. Б – Быковский…» И таким образом он дошел до Гагарина. Юрий встал. И внезапно выражение лица этого человека изменилось. Он смотрел на Гагарина внимательно, словно увидел в нем что-то, что его заинтересовало. Он сказал: «Расскажите о себе». Потом спохватился и назвал следующего. И так он перечислил нас всех¹⁴⁷.

Этого человека звали Сергей Павлович Королев. Сами того не подозревая, молодые космонавты только что вошли в круг знающих величайший секрет советской космической программы.

8
Король

27 ЯНВАРЯ 1961 ГОДА

Научно-исследовательский испытательный полигон № 5 (НИИП-5)

Космодром Тюратам, Казахская Советская Социалистическая Республика

Через девять дней после того, как космонавты передовой шестерки сдали итоговый экзамен, тот же Сергей Королев сел за свой стол в секретном ракетном комплексе в Казахстане, чтобы написать письмо своей второй жене Нине, находившейся за 2000 км, в Москве:

Моя милая, родная маленькая девочка,
Пользуюсь случаем, чтобы передать тебе мой самый нежный сердечный привет! Поправляйся, мой дорогой Котя, скорее, и береги себя…
Будь же спокойна, любимая моя. Я всем сердцем, душой всегда с тобой, до моего последнего момента жизни на планете Земля…
Здесь у меня за последние полсуток ничего нового нет: много всяких и всяческих дел, забот и трудностей. Готовимся и очень верим в наше дело.
Крепко, крепко обнимаю тебя и целую.
Всегда твой Сергей¹⁴⁸.

Кабинет Королева на ракетном полигоне представлял собой комнату в одноэтажном домике¹⁴⁹, который служил ему также и жилищем всякий раз, когда он приезжал туда. Этот домик с остроконечной крышей и простым деревянным крыльцом довольно странно смотрелся в двух километрах от одной из четырех стартовых площадок. Как и сам Королев, его кабинет был аскетичным: обычный деревянный стол, телефон, стандартная лампа, стены, окрашенные в бледно-зеленый цвет как в учреждениях, на окнах тонкие дешевые занавески в зеленую полоску, полное отсутствие картин и других декоративных элементов. Ничто здесь не намекало ни на роскошь, ни на власть.

И все же эта аскетичная, безликая комната, как и точно такая же прилегающая к ней спальня с узким диваном, играющим также роль кровати, идеально отражала главный парадокс человека, который писал эти полные любви и заботы строки своей жене. Ибо Сергей Павлович Королев, которому только что исполнилось 54 года, плотно сложенный, все еще темноволосый, с глазами карими, внимательными и иногда лукаво поблескивающими, как описал его Попович на первой встрече с космонавтами 10 месяцами ранее, был самым могущественным человеком в советской космической программе. В определенном смысле он и был этой программой – и много чем помимо нее. Никто из тех, кто работал под его началом, не называл его полным именем: для них он был шеф, или Король, или С. П. Внешнему миру он был совершенно неизвестен, тайна его личности строго охранялась до самой смерти в 1966 году, несмотря на многолетние попытки ЦРУ раскрыть ее.

Официально Королев занимал должность главного конструктора ОКБ-1 – так называлось специальное бюро, задачей которого было создание ракет большой дальности. В этом отношении он напоминает своего великого соперника Вернера фон Брауна, который конструировал ракеты для сухопутных сил США. Но если фон Браун занимался исключительно ракетами, несущими как боеголовки, так и человека, то под крылом Королева было поистине поразительное число проектов. Его энергия и таланты внушали благоговейный трепет – буквально, поскольку многие работавшие под его руководством часто смотрели на него почти как на бога и продолжают смотреть так и сегодня, десятилетия спустя.

Именно Королев был причиной того, что космонавты вообще появились, ведь именно он был движущей силой пилотируемой космической программы СССР, и без него само ее существование было бы под вопросом. Именно он стоял за каждым из впечатляющих космических событий, так поразивших мир и пошатнувших американскую уверенность, за всеми этими чудесными спутниками и собаками на орбите, за ливнем сверкающих советских пятиугольников на Луне и сенсационными фотографиями ее обратной стороны. Именно он был тем волшебником, который поразил и встревожил миллионы американцев наряду с Аланом Шепардом и сенатором Линдоном Джонсоном, которые просто не могли понять, как страна, так сильно пострадавшая от войны и коммунизма, в принципе могла добиться того, чего Соединенным Штатам, богатым, могущественным и демократическим, никак не удавалось. Именно он стоял за кораблями «Восток», которым очень скоро предстояло доставить человека в космос, и был движущей силой программы поиска и подготовки космонавтов, именно он руководил созданием крупнейшей в истории ракеты, которая должна была взять на борт человека. В день, когда он писал это письмо Нине, шла подготовка к запуску очередного беспилотного зонда, на этот раз не к Луне, а за десятки миллионов километров к Венере. Ожидалось, что ракета отправится через неделю с так называемой Первой площадки, стартовый стол которой виднелся из окна домика Королева.

Адиля Котовская – врач, отвечавшая за тренировки космонавтов на центрифуге, сумела выразить существо Королева, когда сказала в одном из немногих интервью почти полвека спустя после его смерти: «Посмотрите внимательно в его глаза, и вы увидите, что мечтой всей жизни этого человека был пилотируемый космический полет»¹⁵⁰. Над столом Королева у него дома в Москве, где они жили с Ниной, висел портрет Константина Циолковского – ученого-самоучки начала XX века и идеолога ракетостроения, работы которого заворожили и саратовского студента Юрия Гагарина. Под портретом стояли слова Циолковского: «Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за границы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство». Этим все было сказано, эти слова служили для Королева главным источником вдохновения на протяжении всей жизни. Его единственная дочь Наталья на всю жизнь запомнила, как он сказал ей незадолго до смерти, что всегда мечтал сам слетать в космос. Эту мечту ему не суждено было осуществить – вместо него и ради него полетели другие. Кто знает, возможно, семена этой мечты заронила его мать Мария Баланина, рассказывавшая маленькому сыну сказки, когда они жили в Нежине на Украине:

Ему нравились мои сказки… Мы вместе «летали» на волшебном ковре и видели внизу Конька-Горбунка, Серого Волка и многие другие чудеса. Это было увлекательно и чудесно. Сын тесно прижимался ко мне, смотрел широко раскрытыми глазами в небо, где среди мелких облачков проглядывала серебристая луна…¹⁵¹

То же наслаждение полетом и свободой проходит через всю биографию Вернера фон Брауна, который был на пять лет моложе и рос в Берлине, а позже в школе-интернате близ Веймара в Германии. Антонина Отрешко, помощница Королева, вспоминала, как ее шеф однажды посмотрел на фотографию фон Брауна в газете и сказал: «Мы могли бы стать друзьями»¹⁵². А вот фон Браун так и не узнал имени своего великого соперника до самой его смерти. На первом этапе их жизни выглядят схожими: в начале 1930-х годов оба экспериментировали с любительским ракетостроением, оба приближали свои мечты о космическом полете, строя ракеты для своих хозяев, в случае фон Брауна – для Гитлера, в случае Королева – для Сталина. Но для Королева все изменилось буквально за одну ночь с 27 на 28 июня 1938 года¹⁵³, когда он был арестован НКВД – тайной полицией Сталина – и обвинен во вредительстве в Реактивном научно-исследовательском институте, где работал. Двое сотрудников НКВД почти семь часов обыскивали его квартиру, пока он сидел, держа за руку свою первую жену Ксению. Потом его увезли, и Ксения осталась одна. Их дочери Наталье было всего три года. Подсудимому с таким обвинением грозила смерть.

Дело происходило в разгар сталинского Большого террора – кампании жестоких репрессий, массовых арестов и казней во второй половине 1930-х годов. Точно определить число жертв в тот период невозможно. Официальные данные из опубликованных впоследствии документов НКВД говорят о том, что в 1938 году, когда был арестован Королев, в Главном управлении исправительно-трудовых лагерей (ГУЛАГ) – печально известной сети лагерей по всему СССР – находилось почти 1,9 млн заключенных¹⁵⁴. Это число вполне может быть ошибочным и, скорее всего, меньше реального. Кроме того, оно не включает в себя жертв сталинского террора, которые так и не попали в лагеря. Многих расстреливали в камерах НКВД после допроса и вынужденного признания. Спектр жертв был очень широким и включал в себя деятелей Коммунистической партии, офицеров, художников, музыкантов, писателей, ученых и инженеров-ракетчиков. В обстановке всеобщей подозрительности, характерной для тогдашнего полицейского государства, Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ), где Королев с 1933 года работал над первыми ракетами и их системами управления, показался кому-то гнездом вредительства. Трое его сотрудников уже были арестованы, из них двое расстреляны¹⁵⁵. Третьего, Валентина Глушко, блестящего конструктора ракетных двигателей, приговорили к восьми годам заключения. Королева взяли по показаниям всех троих.

Потребовалось пять недель, чтобы получить от него признание. Его объявили врагом народа, держали в одиночной камере, сломали челюсть. Кроме того, ему угрожали арестом жены и отправкой дочери в детский дом. Его мать Мария Баланина молила о снисхождении сначала в письме, а затем в телеграмме, направленной на имя Сталина: «Умоляю о спасении единственного сына, молодого талантливого специалиста – инженера-ракетчика и летчика, примите неотложные меры для расследования дела»¹⁵⁶. Вряд ли стоит удивляться тому, что ее мольбы остались без ответа. Королев, раздавленный психологически, страдающий физически и одолеваемый страхом за судьбу жены и дочери, в конечном итоге подписал заявление с признанием выдвинутых против него обвинений. На закрытом заседании, состоявшемся 27 сентября 1938 года, Военная коллегия Верховного Суда приговорила его к 10 годам тюремного заключения с конфискацией имущества. Сначала его перевели в тюрьму в Новочеркасске, где он провел следующие девять месяцев, а затем в июне 1939 года этапировали в ГУЛАГ.

После нескольких недель тяжелого и изматывающего пути он наконец прибыл на прииск Мальдяк на Колыме в Восточной Сибири, в одном из самых пустынных регионов России. Там его определили на работу в золотоносной шахте. Место было хуже некуда. Там, в лагере и в шахтах, тысячи заключенных умерли от голода, побоев, казней, туберкулеза и холода. Самые тяжелые задания обычно давали политическим заключенным, а не осужденным уголовникам. Королев должен был киркой отбивать куски золотоносной породы в плохо оборудованной шахте на глубине несколько десятков метров под землей. Впоследствии до конца жизни он никогда не носил и не имел при себе ничего золотого.

На Колыме Королев провел пять месяцев. Он был истощен и измотан, потерял все зубы от цинги и страдал от проблем с сердцем, которые продолжали мучить его и в последующие десятилетия. Он очень редко говорил о пережитом в лагере, но его дочь Наталья вспоминала, что он всегда хранил свою алюминиевую кружку с нацарапанной гвоздем на ручке фамилией. Он продолжал твердить о своей невиновности и даже писал Сталину, но не получал ответа. В конечном итоге оказалось, что его таланты достаточно ценны для государства и у него по-прежнему были защитники. В результате обращения одного из самых знаменитых в СССР летчиков Михаила Громова к Лаврентию Берии, шефу НКВД, Королева перевели в совершенно иное и чисто советское исправительное учреждение, известное как шарашка – менее строгую тюрьму, где талантливые инженеры могли работать на благо государства. Позже НКВД перевел его в другую шарашку, занимавшуюся конструированием ракетных двигателей. В июле 1944 года 35 заключенных инженеров этой шарашки, включая и Королева, освободили. Одним из освобожденных был человек, дававший показания против Королева, – Валентин Глушко. Теперь он стал руководителем Королева в новом бюро, которое занималось разработкой ракет для военных. Их мучительные, а иногда и открыто враждебные отношения определенно оказали влияние на будущую советскую космическую программу. Как бы то ни было, Королев наконец оказался на свободе.

Тюремная жизнь едва не сгубила Королева, однако она позволила приобрести качества, которые в будущем помогли ему добиться поразительных успехов. Уроки выживания тоже дали немало, хотя цена их была ужасна. В заключении Королев научился при необходимости идти на компромисс, использовать других людей, а иногда и обманывать, чтобы добиться своего. Он научился прагматичности и политике. Андрей Сахаров, участвовавший в разработке ядерных боеголовок для ракет Королева, однажды назвал его «блестящим»¹⁵⁷, но также «хитрым, безжалостным и циничным» в преследовании своих целей. Без этих качеств его цели, несомненно, не были бы достигнуты. Но, пожалуй, в первую очередь Королев усвоил, что система, которая однажды отняла у него свободу, сломала челюсть и чуть не разрушила его тело и разум, вполне способна сделать это вновь. Еще один современник Королева, работавший вместе с ним, – Иосиф Гительзон – дал мировоззрению Королева, позволявшему ему служить этой системе сперва под началом Сталина, а затем под началом менее репрессивного Хрущева, характеристику, которую можно применить почти к любому советскому гражданину того времени, если не к любому подданному любого тоталитарного государства:

Мы в те дни погружались в своего рода добровольную шизофрению¹⁵⁸. Берешь свою душу и делишь ее на две независимые части. Можно научиться жить в одной части своей души, а правду держать в другой. Эти половинки души могут полностью отрицать друг друга, при этом каждая остается внутренне логичной… Правдивую часть можно раскрыть лишь перед своей семьей и очень небольшим числом близких друзей.

Возможно, и в этом отношении уместна параллель с фон Брауном, у которого имелись собственные моральные компромиссы, но фон Брауна это завело намного дальше простого двоемыслия и поставило на грань реальных преступлений против человечности. Про Королева такого сказать нельзя.

Эти тяжело давшиеся уроки помогли Королеву достичь высот, начиная со строительства копий ракет V-2 фон Брауна в Германии сразу после войны в сотрудничестве с немецкими инженерами, оказавшимися вольно или невольно на советской стороне. Затем он стремительно поднялся по карьерной лестнице и к концу 1950-х годов стал главным конструктором и главой Совета главных конструкторов в советской программе разработки стратегических ракет. Теперь уже Королев был руководителем Глушко. За эти годы на его счету появилась целая серия все более внушительных баллистических ракет: Р-2 в 1950 году имела вдвое большую дальность полета, чем V-2; Р-5 в 1953 году могла поражать цели на расстоянии 1200 км; наконец, Р-7 в 1957 году стала первой в мире межконтинентальной баллистической ракетой и потенциальным носителем спутников и кораблей «Восток». Он оставил след в душе каждого, кто работал под его началом, да и в душе политических и военных руководителей тоже. Его харизматичное воздействие некоторые современники называли «титаническим». Отчасти оно формировалось на физическом уровне: мощная шея, крупная голова, широкий лоб и, конечно, те самые завораживающие глаза. «Живые карие глаза, – вспоминал Борис Черток, инженер-ракетчик, познакомившийся с Королевым в Германии, – которыми он очень пристально вглядывается в тебя, словно желая лучше разглядеть, с кем имеет дело»¹⁵⁹. Королев обладал почти нечеловеческой энергией. Он работал весь день и еще полночи и требовал того же от всех вокруг. Эта энергия проявлялась во всех аспектах его жизни, даже в любви к быстрым машинам – еще одна общая черта с фон Брауном. Королев носился на большом черном немецком автомобиле марки Opel с головокружительной скоростью. Было такое ощущение, что он пытается наверстать потерянное время. Олег Ивановский, ставший впоследствии одним из его самых доверенных инженеров, впервые увидел Королева в 1947 году:

Вахтер торопливо открыл тяжелые ворота. Трофейный темно-вишневый Horch вихрем пронесся мимо нас. Я успел заметить только бледное лицо, коричневую кожаную куртку, руки на баранке руля… «Кто это?» – «Главный, Король, он по-другому не ездит»¹⁶⁰.

Эта энергия сочеталась с поистине ужасающей вспыльчивостью, особенно когда подчиненные проявляли небрежность или не хотели брать на себя ответственность за ошибки. «Королевские "разгоны" стали легендой, – вспоминал один потрясенный свидетель, – делал он это мастерски»¹⁶¹. Но приступы ярости никогда не продолжались долго, и он редко выполнял свои угрозы выкинуть негодников из программы, чтобы они делали, по его словам, «унитазы или сковородки»¹⁶². В легенду, надо отметить, вошли не только приступы ярости Королева, но и его доброта. Во время командировок в Ленинград он часто давал своим спутникам свободное время, лично водил их на экскурсии по Эрмитажу и неожиданно раскрывался как большой любитель живописи. Инженерам, у которых серьезно болели или умирали родители, Королев организовывал место в самолете или предоставлял им свой личный транспорт. Судя по всему, он внушал и страх, и обожание одновременно. Нередко он заглядывал в столовую для персонала, держался неофициально и одобрял открытые и живые дискуссии между сотрудниками. Некоторые обращали внимание на то, что он быстро ест, а доев, подчищает тарелку кусочком хлеба, собирая каждую крошку, как когда-то в ГУЛАГе.

Хотя энергия Королева, на взгляд окружающих, в эти годы не ослабевала, вред, нанесенный его здоровью в ГУЛАГе, никуда не исчез. Проблемы с сердцем усугублялись, хотя он и держал их при себе. В те времена он испытывал не только физические страдания. Брак с Ксенией распался в конце 1940-х годов, когда Королев влюбился в гораздо более молодую женщину, которая в 1949 году стала его второй женой. Нина Котенкова владела английским, и Королев принял ее на работу в качестве переводчицы: она должна была знакомить его с последними американскими научными журналами. Нина продолжала делать это и в браке. Если фон Браун мог только догадываться, чем занимается его анонимный соперник в России, то Королев мог попросить, чтобы жена почитала ему американскую прессу о фон Брауне. Только Нине Королев мог изливать сомнения, мучившие его душу, и он делал это в многочисленных нежных письмах, особенно в тревожный период перед ракетными пусками. Для первой жены Ксении, которая хранила верность Королеву в годы заключения и одна воспитывала их дочь Наталью, это был страшный удар. Она так и не простила его и запретила дочери видеться с отцом, если с ним была Нина. Сегодня, более чем через полвека после смерти Королева, трогательно видеть, что Наталья превратила едва ли не каждую комнату своей московской квартиры в музей, посвященный жизни и работе ее отца.

Королев строил все более мощные ракеты для военных, но продолжал мечтать о космических путешествиях, хотя и старался не особенно афишировать это. После смерти Сталина в 1953 году Королев увидел возможность сыграть на склонности нового руководителя СССР Никиты Хрущева к хвастовству и демонстрации при любом случае превосходства Советского Союза над Соединенными Штатами. Именно этот ключик позволил Королеву реализовать свои мечты. Его подход к новому советскому лидеру представляет собой не что иное, как мастер-класс по манипуляции.

Как и у большинства любителей прихвастнуть, склонность Хрущева к похвальбе объяснялась патологической неуверенностью, в его случае в положении СССР – и России – в мире, и в первую очередь страхом показаться технологически отсталыми в сравнении с Америкой. Его сын Сергей вспоминал, как радовался отец, когда гигантский новый авиалайнер Ту-114, на котором он отправился в свой тур по США в 1959 году, оказался слишком большим, чтобы сесть в Национальном аэропорту Вашингтона. «Вывод делался однозначный: и тут мы их обходим, пусть позавидуют»¹⁶³, – писал Сергей. А когда они в конечном итоге приземлились в более крупном аэропорту, Хрущев «по-детски радовался: в аэропорту не нашлось трапа подходящей высоты».

В то же время Хрущев страшно завидовал Америке, «стране, по нашим представлениям, фантастической», как писал Сергей, «вызывавшей все прошедшие годы замирание сердца от любопытства». Поездка в штаб-квартиру IBM в Калифорнии поразила советского премьера – и не вычислительными машинами, в которых он почти ничего не понимал, а кафетерием. «Поразили его блестящие пластиковые поверхности столиков, – рассказывал Сергей. – Отец с восторгом прокатил свой поднос вдоль витрин» и был глубоко расстроен, когда Вячеслав Елютин, министр высшего образования, с грохотом уронил свой поднос и стоял, уставившись на него, как неуклюжий русский крестьянин. С этого момента Хрущев твердо решил, что Советы должны немедленно ввести у себя кафетерии по образцу IBM. Он был также чрезвычайно разочарован тем, что не смог посетить Диснейленд. Он ждал этого визита с нетерпением, но там собралась враждебная толпа, кто-то бросил помидор в полицейского, так что поездку, к огромному разочарованию Хрущева, в последний момент отменили¹⁶⁴. Он так и не встретился с Микки-Маусом.

Вот такой коктейль из гордости и зависти тревожил душу премьера, и Королев в 1956 году разбередил ее еще сильнее, когда пригласил Хрущева с группой ведущих политических деятелей в ОКБ-1 в подмосковном Калининграде. В последние годы жизни Сталин, все больше впадавший в паранойю, сделал работу конструкторов ракет секретом даже от многих своих самых высокопоставленных коллег. Но Сталин уже три года как ушел из жизни. Явной целью приглашения Королева была демонстрация высшим руководителям громадной новой Р-7 – ракеты, которую никто из них еще не видел и которая должна была полететь не раньше чем через год. Сын Хрущева Сергей тоже был приглашен:

Мы входили в святая святых. Новый зал-ангар впечатлял еще больше… Он вытянулся вверх многометровой стеклянной башней-аквариумом… Окна покрывал густой слой белой краски – защита от любопытного взора.
Увиденная конструкция поразила всех своими размерами. Ярко освещенный колодец цеха заполняла одна-единственная ракета. Ее размеры, контур невольно ассоциировались со Спасской башней Кремля, то же сочетание устремленности к небу с земной кряжистостью фундамента. Там в полный рост стояла «семерка», или Р-7… Столпившись у входа, все в молчании разглядывали это чудо техники. Королев наслаждался произведенным эффектом и не спешил начинать пояснения¹⁶⁵.

Когда он все же заговорил, его аудитория была поражена еще больше. Они видели перед собой ракету, аналогов которой не существовало в мире. Даже этот прототип был огромен, он имел высоту более чем 31 метр. Четыре громадных ускорителя, напоминавшие формой колоссальные артиллерийские снаряды по 19 метров высотой, располагались симметрично вокруг центрального пятого ускорителя. Идея навесных ускорителей была блестящей новинкой, придававшей ракете уникальный, определенно «неамериканский» вид, который и сегодня, 65 лет спустя, имеют российские ракеты семейства «Союз». При старте все пять ускорителей должны были работать совместно, выталкивая «семерку» в небо с жуткой скоростью, пока топливо в боковых ускорителях не заканчивалось и они не отбрасывались, позволяя оставшейся более легкой ракете преодолеть одну пятую, а в более поздней модели одну четвертую часть окружности планеты. На вершине ракеты должна была находиться термоядерная боеголовка, достаточно разрушительная, чтобы сметать с лица земли целые города.

Это и был монстр, которым Королев хотел удивить своих политических хозяев. Могущество, которое эта ракета давала Хрущеву, казалось огромным. У американцев не было ничего подобного. Более того, она была относительно дешевой. Хрущев уже начал процесс сокращения разорительно дорогой армии СССР, и межконтинентальная баллистическая ракета, такая как Р-7, была ответом на его молитвы, предлагая мощь, не уступающую мощи регулярной армии и даже превосходящую ее – притом дешевле. «Неужели какая-то страна посмеет… напасть на нас, если мы можем буквально стирать страны с лица земли»¹⁶⁶, – скажет позже Хрущев. А теперь или, по крайней мере, очень скоро Королев дает ему средство, позволяющее сделать это. «Честно говоря, – писал советский лидер в своих мемуарах, – руководство страны смотрело тогда на нее, как баран на новые ворота… Мы ходили вокруг нее, как крестьяне на базаре при покупке ситца: щупали, дергали на крепость»¹⁶⁷.

Королев внимательно наблюдал за происходящим – и не упустил момента. Он повел Хрущева в уголок сборочного цеха и показал ему блестящую модель прототипа спутника, над которым потихоньку работали. Рассказав Хрущеву, что Соединенные Штаты в этот самый момент разрабатывают собственный спутник, он нарисовал соблазнительную возможность «утереть нос американцам», запустив первый спутник в космос раньше них. Все, что для этого требовалось, это «снять термоядерный заряд [c Р-7] и на его место поставить спутник. Вот и все». Потрясенный ракетой, которую Королев только что представил ему, Хрущев разрешил продолжать работу над спутником при условии, что это не помешает решению главной задачи. Сделка была заключена. «После этого посещения, – писал Сергей, – отец просто влюбился в Королева»¹⁶⁸. И в качестве доказательства этой любви Хрущев предоставил Королеву редчайшую привилегию: прямую линию связи со своим кабинетом в Кремле.

Королев нашел нужного человека. Он готов был дать Хрущеву самую большую на планете ракету, которой тот сможет пугать американцев. И теперь, с Хрущевым за спиной, он сможет при помощи этой ракеты исполнить мечты, которые лелеял с тех самых пор, когда ребенком летал вместе с мамой на ковре-самолете.

Но за все надо платить. Королеву пришлось исчезнуть.

Новая ракета сделала его одновременно слишком ценным для государства и слишком уязвимым для врагов. Теперь его личность нужно было скрывать, как и факт существования Р-7, несмотря на хвастливые заявления Хрущева о количестве советских ракет и способности СССР поразить любой уголок света. Это относилось и к большому новому полигону в Казахстане с кодовым названием НИИП-5 (Научно-исследовательский испытательный полигон № 5), созданному в 1955 году специально для обслуживания Р-7. Через пять лет он занял 6700 кв. км¹⁶⁹ казахской степи, на нем выросли собственные сборочные корпуса, закрытый жилой городок и четыре пусковые площадки для ракет, включая и ту, что была видна из домика Королева.

Со временем разведка США сумела довольно много узнать об Р-7 и стартовом комплексе¹⁷⁰. К январю 1961 года, когда Королев писал жене то письмо, фотографии с разведывательных самолетов и спутников дали ЦРУ немало ценной информации о НИИП-5 и его ракетах. А одна поразительная наземная операция раскрыла кладезь секретной информации об Р-7.

В 1960 году ЦРУ удалось ни много ни мало похитить верхнюю ступень¹⁷¹ ракеты Р-7, правда, без двигателя. Ракета относилась к тому типу, что использовался для запуска советских зондов к Луне. Эту ступень включили в экспозицию советской выставки в Мехико. Как это ни удивительно, она была настоящей, а не макетом, – невиданная беспечность Советов. В последнюю ночь выставки в ходе операции, достойной сюжета фильма «Миссия невыполнима», агенты США перехватили грузовик, который вез упакованную в ящик ступень к железнодорожному грузовому терминалу. Они перегнали грузовик в укромное место, вскрыли ящик, разобрали его содержимое, все измерили и сфотографировали во всех мыслимых ракурсах, а также взяли мазки с внутренней поверхности в надежде узнать состав топлива. Работа прошла без сучка без задоринки, за исключением того, что перекусили проволоку с официальной советской печатью. Уже через несколько часов местная штаб-квартира ЦРУ была в состоянии изготовить совершенно точную копию. После этого ступень собрали, поместили обратно в ящик и доставили в терминал еще до рассвета. Советы так ничего и не заподозрили. Данные ЦРУ помогли американским разведчикам уточнить представление о мощности ракеты, способной запустить такое устройство. Эту операцию окружала такая секретность, что единственный отчет ЦРУ о ней, опубликованный 35 лет спустя, в 1995 году, был сильно отредактирован, из него вымарали отдельные слова, фотографии и целые абзацы текста. С тех пор никаких новых данных не появилось.

Хотя ЦРУ удалось разгадать многие тайны Р-7 и к январю 1961 года оно – и президент Кеннеди – знало, что на самом деле скрывается за заявлениями Хрущева о числе советских ракет, один секрет так и остался нераскрытым – личность главного конструктора.

1.Письмо К. Э. Циолковского от 12 августа 1911 года Б. Н. Воробьеву, редактору журнала «Вестник воздухоплавания» // Архив РАН. Ф. 1528. Д. 173. Л. 3.

2.Выступление сенатора Линдона Джонсона на совещании руководства Демократической партии 7 января 1958 года // Logsdon, John F. Kennedy and the Race to the Moon, p. 30.

3.По информации Асифа Сиддики, высота Р-7 в этом варианте (8К72К) составляла 38,36 м.

4.Ракета Р-7 могла нести боезаряд мощностью 3–5 мегатонн. Бомба «Малыш», сброшенная на Хиросиму, имела мощность около 15 килотонн. Иными словами, оценка «эквивалентна 200 бомбам» довольно скромная, почти наверняка соотношение было намного больше.

5.Scott and Leonov, Two Sides of the Moon, p. 35.

6.Koppel, The Astronaut Wives Club, p. 15.

7.Бо́льшая часть материала и цитат в описании спасательной экспедиции Палло заимствована из его собственного рассказа в сборнике воспоминаний «Дороги в космос». Дополнительный материал – из интервью Палло Александру Локтеву в газете «Вестник» (1999). См. также Grahn, Sputnik 6 and the Failure of December 22. Рассказ А. В. Палло сверен с первоисточником: Дороги в космос. Кн. 2. С. 47–51.

8.Пчелка и Мушка были запущены на борту третьего корабля-спутника 1 декабря 1960 года. Система АПО уничтожила их вместе с кораблем 2 декабря 1960 года.

9.Цитата воспроизведена по сообщению ТАСС: Правда. 1960. 3 декабря.

10.Siddiqi, Challenge, p. 260, а также электронное письмо автору от 16 декабря 2019 года. Дополнительная информация об АПО имеется в книге Chertok, Rockets and People, vol. III, p. 53, и в воспоминаниях Юрия Мозжорина в сборнике «Дороги в космос». См. также Grahn, Sputnik 6 and the Failure of December 22.

11.Это число привел Асиф Сиддики в переписке с автором. Еще 16 умерли позднее в госпиталях. До сего дня по традиции 24 октября на Байконуре не проводятся пуски.

12.Например, журнал Aviation Week от 26 декабря 1960 года прогнозировал осуществление первого американского пилотируемого полета на март.

13.New York Daily News, January 20, 1961. Дополнительные детали событий перед инаугурацией и концертом почерпнуты из The Washington Post, January 20, 1961; Sidey, John F. Kennedy, p. 43–47; Salinger, With Kennedy, p. 108–109, где также дана оценка размера телевизионной аудитории.

14.Ehrenfried, The Birth of NASA, p. 39.

15.Посредником при заключении эксклюзивного контракта стал известный вашингтонский юрист Лео Деорси, не взявший себе за это ни цента. Сообщалось, что каждому астронавту ежегодно в течение трех лет должны были выплачивать $25 000, что соответствует примерно $210 000 в ценах 2021 года. Эти выплаты шли в дополнение к зарплате астронавта – еще $7500 – и надбавке за летные часы. Контракт давал астронавтам контроль над печатаемыми материалами, многие из которых выходили под их собственными именами. См. также: Garber, Astro Mad Men: NASA’s 1960s Campaign to Win America’s Heart, The Atlantic, July 31, 2013.

16.We Seven, p. 21.

17.Thompson, Light This Candle, p. 129.

18.Там же, p. xx.

19.Life, March 3, 1961.

20.Brinkley, American Moonshot, p. 238.

21.Life, March 3, 1961.

22.Thompson, Light This Candle, p. 270.

23.Там же, p. 271.

24.Слова Хрущева воспроизведены по первоисточнику: Черток. Ракеты и люди. Кн. 2. С. 318.

25.Интервью с Котовской, 2 июля 2013 года.

26.Интервью с Леоновым, 5 июля 2013 года.

27.Интервью с Заикиным, 27 апреля 2012 года.

28.Интервью с Натальей Попович, 16 декабря 2019 года.

29.Слова П. Р. Поповича в телевизионном документальном фильме о Нелюбове «Он мог быть первым» (2007).

30.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 13.

31.Интервью с Тамарой Титовой, 3 октября 2019 года.

32.Цитата воспроизведена по первоисточнику: Петров Е. Космонавты. Записки руководителя группы. – М.: Красная звезда, 1963.

33.Голованов. Королев. С. 630.

34.Burgess and Hall, FSC, p. 87.

35.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 13.

36.Асиф Сиддики сообщил следующее: дневник Каманина продолжается до конца 1970-х годов, но его официальное участие в космической программе закончилось в 1971 году. Цензурированные выдержки из дневника публиковались начиная с 1966 года (в журнале «Огонек»). Первые нецензурированные фрагменты появились в 1988 году, в эпоху гласности. Их публикация продолжалась с 1988 по 1995 год, когда вышел первый том книжного издания.

37.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Каманин. Скрытый космос. Кн. 1. С. 13.

38.Число 17 приведено в Siddiqi, Challenge, p. 262 (и заимствовано у Голованова); в Burgess and Hall, FSC, p. 138, говорится о 12 голосах.

39.Акт о результатах экзамена, проведенного со слушателями-космонавтами Центра подготовки космонавтов ВВС. 25 января 1961 года.

40.Служебная характеристика слушателя-космонавта первого отдела Центра подготовки космонавтов ВВС старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича.

41.Jenks, The Cosmonaut Who Couldn’t Stop Smiling, p. 32.

42.Doran and Bizony, Starman, 13; цитата частично сверена с первоисточником: Гагарин В. А. Мой брат Юрий. – Минск: Юнацтва, 1988.

43.Интервью с Е. Ю. Гагариной, 28 сентября 2019 года.

44.Jenks, Cosmonaut, p. 56. Согласно Jenks, p. 55, одна из первых работ Гагарина называлась «Классовая борьба в деревне и коллективизация».

45.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Гагарин. Дорога в космос. С. 33.

46.Цитата воспроизведена по первоисточнику: Зверев Ю. Юрий Гагарин и Саратовская земля. – Саратов: Приволжское книжное издательство, 1981.

47.Интервью Г. С. Титова сериалу BBC/CNN «Холодная война» (1998), King’s College, London.

48.Sidey, John F. Kennedy, p. 46.

49.Стенограмма и видео инаугурационной речи в Президентской библиотеке Джона Ф. Кеннеди (www.jkflibrary.org).

50.Logsdon, John F. Kennedy, p. 12–13.

51.В книге Brinkley, American Moonshot, p. 166, утверждается, что Кеннеди использовал в ходе своей кампании «отставание по ракетам» как «визитную карточку», хотя «проблема… оказалась фикцией». См. также в National Intelligence Estimate Number 11-5-61 (April 25, 1961) довольно точную оценку ЦРУ количества советских ракет в то время и их возможностей. Также см. Greg Thielmann ‘The Missile Gap Myth and its Progeny’, Arms Control Association, https://www.armscontrol.org/act/2011-05/missile-gap-myth-its-progeny.

52.A Civil Defense film (1952) режиссер Энтони Риццо.

53.Подробно описано в David Pryce-Jones ‘What the Hungarians Wrought: The Meaning of October 1956’ National Review October 23, 2006.

54.Хрущев сказал это 18 ноября 1956 года на приеме в польском посольстве в Москве: «Хотите вы или нет, история на нашей стороне. Мы вас похороним!» (Time, November 26, 1956). Документ ЦРУ от 7 февраля 1962 года, разрешенный к публикации 22 января 2002 года, ставит вопрос о том, действительно ли Хрущев произнес эти слова: https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP73B00296R000200040087-1.pdf.

55.Thielmann ‘The Missile Gap Myth and its Progeny’.

56.Как утверждается, это произошло на 902-м пленарном заседании ООН, 12 октября 1960 года. В одном варианте изложения Хрущев выразил так свой протест против речи делегата от Филиппин с нападками на Советский Союз. Сын Хрущева Сергей также описывает этот инцидент в книге «Никита Хрущев: кризисы и ракеты», но у него фигурирует делегат от Испании. Фотографии данного эпизода почти наверняка являются фальшивками, и весьма вероятно, что стучания ботинком не было вообще. Как и во многих других колоритных историях, связанных с Хрущевым, граница между реальностью и мифом временами размыта.

57.Цитата воспроизведена по первоисточнику: Хрущев Н. С. За новые победы мирового коммунистического движения // Коммунист. 1961. № 1. С. 3–37.

58.Jenks, Cosmonaut, p. 127.

59.Chertok in BBC, Cold War, episode 9.

60.Эта величина является очень приблизительной – она основана на данных Бюро трудовой статистики по индексу потребительских цен и средней инфляции с 1961 года, см.: https://www.in2013dollars.com/us/inflation/1961?amount=100. Такой же коэффициент пересчета применен ко всем суммам в долларах США.

61.Brinkley, American Moonshot, p. 204.

62.Logsdon, John F. Kennedy, p. 32–35. Отличная характеристика Визнера была приведена в Aviation Week, January 16, 1961.

63.Интервью с Лаурой Шепард Черчли, 18 ноября 2019 года.

64.Koppel, Astronaut Wives Club, p. 15.

65.Mieczkowski, Eisenhower's Sputnik Moment, p. 11.

66.BBC, Cold War, episode 9.

67.McQuaid, 'Sputnik Reconsidered', Canadian Review of American Studies, p. 37 (2007).

68.Mieczkowski, Eisenhower's Sputnik Moment, p. 11.

69.'NASA's Origins and the Dawn of the Space Age', Monographs in Aerospace History 10 (NASA) https://history.nasa.gov/monograph10/onesmlbl.html.

70.Brinkley, American Moonshot, p. 137.

71.Khrushchev, Khrushchev Remembers, p. 47.

72.Life, November 18, 1957.

73.Интервью с Барбри, 17 декабря 2019 года.

74.Число из статьи от Барбри в «Википедии». Сейчас оно почти наверняка увеличилось.

75.Barbree, Live from Cape Canaveral, p. 11.

76.Там же.

77.Neufeld, Von Braun, p. 161–162.

78.Фон Браун, по-видимому, был арестован 22 марта и освобожден 1 или 2 апреля 1944 года (Neufeld, Von Braun, p. 170f). Помимо этих пораженческих слов, подслушанных на каком-то мероприятии, он также обвинялся в том, что больше заинтересован в строительстве космических кораблей, чем в создании оружия. Его освободили после вмешательства Альберта Шпеера, гитлеровского министра вооружений, который сумел получить в деле фон Брауна поддержку самого Гитлера.

79.Там же, p. 208.

80.Песенка Лерера, написанная в 1965 году, заканчивалась следующими словами: «Ты тоже можешь быть героем, если умеешь вести обратный отсчет. "На немецком и на английском я умею это делать, а еще учу китайский", – говорит фон Браун».

81.Neufeld, Von Braun, p. 290.

82.Сверено по первоисточнику: Хрущев Н. С. О контрольных цифрах развития народного хозяйства СССР на 1959–1965 годы. Доклад XXI съезду КПСС. – М.: Политиздат, 1959.

83.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев С. Н. Никита Хрущев: кризисы и ракеты: в 2 т. Т. 1. – М.: Новости, 1994. С. 473.

84.Thompson, Light This Candle, p. 216.

85.Harford, Korolev, p. 148.

86.Burgess, Selecting the Mercury Seven, p. 33.

87.Swenson, Grimwood, Alexander, This New Ocean, p. 144.

88.Интервью д-ра Роберта Воаса в рамках проекта Oral History Project, 19 мая 2002 года.

89.Дочери д-ра Лавлейса, Джеки Лавлейс Джонсон и Шерон Лавлейс, великодушно поделились с автором воспоминаниями об отце и матери. Обе были маленькими, когда в их доме проходил прием с коктейлем для участников проекта Mercury. Детям больше всего понравился Скотт Карпентер, а наименее приятным показался Джон Гленн. Вопреки нацеленности большинства участников отборочной комиссии на поиск «настоящих мужчин», д-р Лавлейс активно продвигал идею включения женщин в состав астронавтов. В 1960 году он пригласил 25 опытных женщин-пилотов пройти те же самые испытания первого этапа, что и мужчины, и сам оплатил их. Выдержали испытания 13 женщин, которых неофициально так и называли Mercury 13. Далее им предстояло знакомство с реактивными самолетами и испытания на центрифуге, но тут NASA вмешалось и наложило запрет. В 1962 году женщины обратились с этим вопросом к Конгрессу, но не получили поддержки. Одним из тех, кто выступил на слушаниях против, был Гленн. «Они просто-напросто не хотели учреждения такой программы, – говорит Джеки Лавлейс. – Это была бы серьезная пощечина». См. отличный документальный фильм "Mercury 13" (2018), снятый Дэвидом Сингтоном и Хезером Уолшом.

90.Burgess, Selecting the Mercury Seven, p. 220.

91.Там же, p. 210.

92.Там же, p. 221.

93.Там же.

94.Там же, p. 214.

95.Там же, p. 220.

96.Там же, p. 238.

97.Там же.

98.Kranz, Failure Is Not an Option, p. 36.

99.Пресс-конференция астронавтов 9 апреля 1959 года.

100.Полное видео пресс-конференции в трех частях доступно на https://www.youtube.com/watch?v=FXj5lc_QUOM.

101.Thompson, Light This Candle, p. 202.

102.NASA's Greatest Missions, episode 1, Discovery Channel (2009).

103.Там же.

104.Интервью Ланни в рамках проекта OHP, 1998.

105.Интервью с Ригеллом.

106.NASA's Greatest Missions, episode 1.

107.Jenks, Cosmonaut, p. 16–17.

108.Интервью со Смирновым, 28 апреля 2012 года.

109.Rigell, Ike, p. 247.

110.Интервью Гленна в рамках проекта OHP, 1997.

111.Специализация остальных четырех астронавтов была следующей: Карпентер – средства связи и навигации, Купер – ракета Redstone, Гриссом – средства автоматического и ручного управления кораблем, Слейтон – ракета Atlas, которая в конечном итоге должна была поднять астронавтов на орбиту.

112.Barbree, Live from Cape Canaveral, p. 34.

113.Интервью с Ригеллом, 18 декабря 2019 года.

114.Kranz, Failure Is Not an Option, p. 131.

115.Автор признателен инженерам блокгауза, участникам MR-1 и других пусков по проекту Mercury-Redstone – покойному Эду Фаннину, Уильяму «Керли» Чандлеру, Айку Ригеллу и в особенности Терри Гринфилду, за великолепные описания и объяснения по этому и другим полетам.

116.См. The New York Times, November 22, 1960: уже через день после MR-1 был опубликован новый график.

117.Выразительное описание Луостари и его окрестностей, включая снимки заброшенной базы советских ВВС, содержится в статье Thomas Nilsen, 'Cold War Airbase Turns Ghost Town', Barents Observer, September 5, 2013. Как ни удивительно, на контрольно-пропускном пункте все еще находились люди (во всяком случае в 2013 году), хотя самолетов на базе уже не было: https://barentsobserver.com/en/security/2013/09/cold-war-airbase-turns-ghost-town-05–09.

118.Интервью с Еленой Гагариной, 28 сентября 2019 года.

119.Цитаты воспроизведены по первоисточнику: Шонин Г. С. Самые первые. – М.: Молодая гвардия, 1976.

120.Как и во многих других аспектах советской космической истории, документальные источники не стыкуются с воспоминаниями очевидцев, в которых говорится, что врачи стали посещать воинские части уже в июне и июле – эти две даты заимствованы из воспоминаний д-ра Яздовского и д-ра Касьяна. Однако приказ по ВВС об образовании специальных комиссий был подписан только 13 августа 1959 года.

121.Цитаты воспроизведены по первоисточнику: Горьков В. Место прописки – Звездный // Авиация и космонавтика. 1990. № 1.

122.Данные сверены с первоисточником с исправлением имевшихся в нем ошибок суммирования: Сведения о предварительном отборе кандидатов в космонавты в 1959 г. // Человек. Корабль. Космос: сборник документов к 50-летию полета в космос Ю. А. Гагарина. – М.: Новый хронограф, 2011. С. 136–137.

123.Интервью с Валентиной Быковской, 10 октября 2019 года.

124.Цитаты воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Яздовский В. И. На тропах Вселенной. С. 67–68.

125.Там же, с. 116.

126.Цитата воспроизведена по первоисточнику: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 109.

127.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 110.

128.Государственная межведомственная комиссия официально отвечала за отбор космонавтов. Она включала представителей различных заинтересованных сторон, таких как министерство обороны, медики и биологи, оборонная промышленность.

129.Интервью Берта Виса с Павлом Поповичем, 30 сентября 1996 года.

130.Гагарин определенно уже находился в госпитале к 11 октября и оставался там до 4 ноября 1959 года. Сообщение от Сиддики по электронной почте от 15 мая 2020 года.

131.Scott and Leonov, Two Sides, p. 40.

132.Цитата сверена с оригинальным русским изданием: Яздовский. На тропах Вселенной. С. 130.

133.Интервью с Заикиным, 27 апреля 2012 года.

134.И последующие цитаты: интервью с Волыновым, 1 июля 2013 года.

135.Цитата сверена по первоисточнику: Гагарин. Дорога в космос. С. 89.

136.Интервью с Богдашевским, 27 апреля 2012 года.

137.Автор благодарен Тамаре Титовой за разрешение привести цитаты из писем ее мужа.

138.Цитата сверена по первоисточнику: интервью Титовой в документальном фильме «Герман Титов: Первый после Гагарина» (2010).

139.Scott and Leonov, Two Sides, p. 40.

140.Интервью с Поповичем в документальном фильме «Он мог быть первым».

141.Женатых членов отряда космонавтов переселили из спортивного клуба на Центральном аэродроме в коммунальные квартиры на Ленинском проспекте, дом 95, в июне 1960 года. Этот дом на окраине тогдашней Москвы существует по сей день. В течение сентября и октября 1960 года их переселили вновь, на этот раз в поселок Чкаловский, около военного аэродрома на северо-востоке от Москвы. Холостяки заняли две коммуналки, а женатые космонавты получили квартиры в доме офицерского состава № 25: бездетные пары – однокомнатные, а с детьми – двухкомнатные. Этот дом сохранился и сейчас имеет адрес – улица Циолковского, дом 4. Интервью Светланы Палмер с Игорем Лисовым и последующая переписка по электронной почте.

142.Это двухэтажное здание также сохранилось, хотя самого аэродрома имени Фрунзе давно нет. Его современный адрес – Ленинградский проспект, дом 39, строение 17. Интервью Светланы Палмер с Игорем Лисовым и последующая переписка по электронной почте.

143.Scott and Leonov, Two Sides, p. 47–48.

144.Интервью Марины Попович в документальном фильме «Разделенные небом» (2010).

145.Интервью с Тамарой Титовой.

146.Цитата сверена по первоисточнику: The Red Stuff, документальный фильм Лео де Бура (Нидерланды, 2000).

147.Интервью с Леоновым, 1 июля 2018 года.

148.Текст письма Нине Ивановне Королевой воспроизведен по оригинальному русскому изданию: Королев. Горизонт событий. С. 321.

149.Он сохранен в первоначальном виде, каким был во времена Королева, и очень похож на соседний домик, где провели ночь с 11 на 12 апреля 1961 года Гагарин и Титов.

150.Интервью с Котовской.

151.Harford, Korolev, p. 17.

152.Там же, p. 1.

153.Подробности ареста С. П. Королева см. Королева Н. С. Отец. Кн. 2. С. 7–10.

154.Applebaum, Gulag, p. 516. Глубокая оценка числа заключенных и погибших в лагерях ГУЛАГа дана в приложении: 'How Many?', p. 515–522.

155.Иван Клейменов и Георгий Лангемак.

156.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Королева. Отец. Кн. 2. С. 22.

157.Harford, Korolev, p. 4.

158.Там же, p. 56.

159.Цитата воспроизведена по первоисточнику: Коновалов Б. П. Тайна советского ракетного оружия. – М.: ЗЕВС, 1992. С. 30.

160.Цитата воспроизведена по первоисточнику: Ивановский. Ракеты и космос в СССР. С. 8.

161.Это слова инженера Анатолия Абрамова. Цитата воспроизведена по первоисточнику: Начало космической эры. – М.: РНИЦКД, 1994. С. 14.

162.Jenks, Cosmonaut, p. 96.

163.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 1. С. 449–450, 456–457.

164.После запрета на посещение Диснейленда Хрущев, как говорят, произнес: «У вас там что, ракетные площадки? Или эпидемия холеры?» Сопровождавшие его 340 представителей прессы жадно ловили эти тирады. См.: Elder, 'Cold War Roads', Newsweek, November 15, 2014.

165.Цитата воспроизведена по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 1. С. 104.

166.Речь Хрущева на Президиуме ЦК КПСС 8 декабря 1959 года: Nikita Khrushchev, Reformer, 655.

167.Цитата воспроизведена по первоисточнику: Хрущев Н. С. Воспоминания. Время. Люди. Власть: в 2 кн. Кн. 1. – М.: Вече, 2016. С. 976.

168.Воспроизведены по оригинальному русскому изданию: Хрущев. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. Т. 1. С. 111–112.

169.Hall and Shayler, The Rocket Men, 45.

170.К 1961 году разведывательная информация ЦРУ относительно и советских ракет, включая Р-7, и районов их пусков была во многих аспектах удивительно точной. Хороший пример можно найти в Национальной разведывательной оценке NIE по советским техническим возможностям в области управляемых ракет и космических носителей, датированной 26 апреля 1961 года. Документ не только описывает советскую программу создания межконтинентальной баллистической ракеты, включая испытательные пуски и характеристики Р-7 (хотя и не дает ее названия), но также содержит впечатляюще точный чертеж («на основе фотографических и иных источников») стартовой позиции Р-7 на секретном ракетном комплексе в Тюратаме.

171.Finer, The Kidnapping of Lunik (CIA document sanitised for release, September 1995).

The free sample has ended.