Read the book: «Дыхание Змеи»

Глава

В этой пещере от века не бывал свет — лишь сырая тьма, густая, словно смола, стекала по стенам из грубого, векового камня.

Да и к чему свет? За годы уединения темнота становилась верным спутником — тем единственным, перед кем не надобно прятать личину. С нею можно было честно признаться, что ты — ядовитая гадина, сотканная из проклятия и боли. Но до такой честности ещё предстояло дорасти сквозь долгие ночи, когда даже собственное дыхание звучало как приговор.

Сначала в дрожащем отражении стоячей воды мерещилась добрая и прекрасная девица — та, от чьего взгляда рыцари теряли разум и честь. Потом — женщина, чья стать кружила головы и рушила судьбы. И лишь после долгих дней, когда эхо собственных шагов стало единственным собеседником, темнота являла истинное зеркало — безжалостное, как жало змеи.

Снова тяжёлые капли падали с низких сводов, разбиваясь о поверхность воды с глухим, почти погребальным звуком. Скользкие камни, поросшие седой плесенью, укутывали это мокрое, тёплое убежище, словно саван. Снова она нежилась в зеленоватой, болотной жиже, вдыхая тяжёлый запах тины и гнили, наслаждаясь приятной дремотой и безумной гладкостью собственной чешуи — тела, что давно перестало быть человеческим. Но стоило вспыхнуть мелким огонькам — то ли блуждающим болотным духам, то ли искрам чьего-то отчаянного факела, — она морщилась от правды, затерявшейся в глубине пещеры, где покоились кости тех, кто искал спасения или славы.

Огромный змеиный хвост, тяжёлый и жилистый, переливался тусклым светом, скручиваясь в кольца и играя призрачными отблесками луны, едва пробивавшимися сквозь узкое жерло пещеры. Странный узор на коже — руны проклятия, выжженные не железом, а самой судьбой, — был неподвластен глазу смертного: стоило лишь задержать на них взгляд, и разум начинал шептать безумные вещи.

Язык тихо ощупывал пустоту, пробуя воздух на вкус. Здесь никого не было — лишь змеиная сущность, древняя и холодная, всегда готовая к нападению, полная мелкой гадости и глубокой, бездонной ядовитости.

Нет смысла обманывать людей своей исключительной неповторимостью, изгибать стан, словно пьяная гуттаперчевая танцовщица на потеху толпе. Зачем лгать себе и другим, если твои зубы и без того пугают странников, заставляя дрожать даже самых отважных, тех, кто клялся, что не ведают страха?

Капелька яда скатилась из пасти на землю, упала в воду и растворилась радужным, зловещим кружочком, расползшись по поверхности водоёма маслянистой плёнкой. Мгновенно рыбы на расстоянии вытянутой руки замерли, выпучив остекленевшие глаза, и умерли, любезно позволив собой позавтракать. Вкусное сырое мясо не сравнится с человечиной — ведь люди - это всегда блюдо мести, приправленное горечью предательства и солью пролитых слёз.

Смерть пугающе прекрасна: глаза, замирающие в пустоте, словно пытаясь ухватить ускользающий свет, и тело, медленно синеющее от яда, как будто сама жизнь покидала его, оставляя лишь холодную оболочку. Раз — и ты уже в мире грёз, где не нужно бояться света и нового пути. Все мы в этом мире странники — приходим из ниоткуда и уходим в никуда, словно тени на стене, брошенные колеблющимся пламенем. Так почему бы не придать этому движению скорости, не ускорить неизбежное, пока судьба не сделала это за тебя?

Тяжёлая поступь человека отдавалась в ушах глухим эхом, больно била в сердце, напоминая о бренности. У берега заскользили осторожные шаги — не звонкие, как у рыцарей в парадных доспехах, а тихие, крадущиеся, выдававшие страх. Оружия не было слышно, но оно надёжно пряталось за пазухой, холодя грудь стальным прикосновением. Значит, поиграть с едой сам Бог велел — или сам дьявол, что водил путников по этим проклятым землям.

Узорчатые спирали чешуи заскользили к выходу из пещеры — тускло мерцая в полумраке, словно в них таились осколки лунного серебра. Охота началась. И не стоит винить хищника в нападении, если сами пришли в его лапы, затаив самое страшное предательство — убийство ради собственного эго, ради славы, которая рассыплется прахом, едва солнце взойдёт над горизонтом.

Нежный, убаюкивающий голос что-то тихо шептал у ручья — слова, потерянные в шуме воды, как слёзы в дожде. Рыцарь седьмого колена подошёл совсем близко к пещере, ступая по камням, острым, как лезвия, но разве мог он представить, что поход за подвигом начнётся со спасения красавицы — или с гибели, что была предначертана ему звёздами в тот миг, когда он впервые надел доспехи?

Струйки холодной, хрустальной воды стекали на длинную хрупкую шею и прекрасные юные груди, спрятанные в чёрных волосах, придавая деве очарование лесной феи — но в этом очаровании таилась погибель. Красавица вздрогнула и обернулась на незваного гостя, вспыхнула, словно маков цвет на фоне серой скалы, и нырнула с головой в ледяную воду, скрывая наготу в тёмных глубинах.

— Не бойся меня, красавица. Я смогу защитить тебя от зла, что прячется в этой зловонной пещере, — голос рыцаря дрожал, и в нём слышалась не столько отвага, сколько отчаянная попытка убедить самого себя в храбрости.

Его руки протянулись так близко — они дрожали от неприкрытой страсти, от жажды подвига, от желания доказать себе и миру, что он ещё чего-то стоит.

Ох, уж эти мужчины! Ничто их не изменит: подвиг и похоть идут рука об руку, сплетаясь в тугой узел, который лишь смерть способна развязать.

Так стоит ли потакать этой глупости?

Кто же из нас зловоннее — тот, кто убивает ради славы, или тот, кто делает это ради вожделения?

Мгновенно огромная пасть возникла из ниоткуда, распахнувшись с низким, вибрирующим шипением, и захлопнулась, оставив ноги безвольно болтаться между ядовитых зубов, словно тряпичные куклы.

Сгиньте бездарные охотники на чудовищ! Глупые рыцари, что ищут подвиги, а находят смерть, не понимая, что слава — это лишь тень, отбрасываемая костром, который рано или поздно погаснет.

Что гонит вас в пасть смерти? Неужели не лучше тихо заниматься своими делами и замками, ухаживать за матронами, которые прячут свои лица и тела в башнях, оставляя на виду лишь самое красивое — волосы, струящиеся по плечам, как шёлковые ленты?

И ползут, ползут глупцы всё ближе к пропасти, ведомые гордыней и жаждой признания. Не стоит тогда винить змей в коварной лжи, превращающей женщин в милых фей и нежных статуэток — ведь порой сама природа наделяет красоту ядом, чтобы защитить себя от тех, кто хочет её присвоить.

Она выплюнула кости и оружие — железо было горьким на вкус, как и разочарование. На вкус рыцарь был удивительно противным — таким же, как тысяча других охотников за славой, чьи имена уже давно стерлись из памяти народа, оставшись лишь в виде ржавых клинков и истлевших знамён.

«Ложь! — скажут Баяны, прекрасные песенники. — Победа была не честной, а коварной и бесчеловечной». Но кто знает, каково лицо истины? Каков настоящий образ, скрытый под маской добродетели или под чешуёй чудовища?

Возможно, и змея когда-то была миленькой девчонкой, без памяти влюбившейся в того, кого не следовало, — в Бога с гордым взглядом и пустым сердцем. Обманщик использовал её тело и душу, а потом разбил сердце, не оставив даже осколка, чтобы оплакать утрату. А когда его жена ворвалась в их любовное гнёздышко, шурша тяжёлыми юбками и звеня золотыми украшениями, и наложила страшные чары, просить о пощаде было уже слишком поздно. "Гадина" приняла незаслуженное проклятие как возмездие за глупость и доверчивость — и теперь сама стала орудием возмездия.

С тех пор несчастное создание мечется между адом и раем, разрываясь между красотой и ужасом, между желанием быть любимой и необходимостью защищаться. И нет великой сказки со спасительным поцелуем: змея искала чудо, но каждый раз получала лишь кинжал в грудь и отчаяние в глазах, полных ужаса и страха. Ненависть и разочарование — вот мой удел, тяжёлый, как кандалы, выкованные в преисподней.

Кто-то полз, и она слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое, словно каждый вдох давался ему ценой невыносимой муки. Руки и ноги были стёрты в кровь, и из ран сочилась алая, пугающе яркая кровь, пахнущая железом и отчаянием. Нет, он давно не был рыцарем — не тем, кто гордо скачет на коне, сверкая доспехами, а тем, кто ползёт по земле, теряя остатки достоинства. Может, когда;то, в те далёкие дни, когда тело его было полно силы, он и мог угрожать её жизни, но не сегодня. Теперь этот ущербный калека приближался лишь затем, чтобы умереть — или чтобы найти в себе силы жить дальше, если судьба соизволит дать ему ещё один шанс.

Гадина тихо вздохнула, и в этом вздохе слились усталость и отвращение — усталость от вечного противостояния и отвращение к этой горькой еде, пропитанной слезами и унижением. Она ненавидела такую еду — горькую от разочарования, солёную от пролитых слёз, тяжёлую от несбывшихся надежд. В этом мире, если и есть за что бороться, так это за саму жизнь — за каждый вздох, за каждый удар сердца, за право смотреть на рассвет, даже если он окрашен в цвета крови. Что бы ни случилось с несчастным человечком, лишь слабаки имели наглость добровольно отдать свою жизнь на растерзание смерти, не попытавшись ухватиться за соломинку, которую иногда бросает судьба.

Сил у «еды» оставалось всё меньше. Было почти приятно ползти рядом, ощущая жар его отчаяния, слизывая кровавые следы, будто пробуя на вкус саму боль — ту самую боль, что когда-то разъедала и её душу. Казалось, душа его уже замерла от горя, сжалась в тугой узел страдания, готовый лопнуть от напряжения. Но что может быть горше её участи? Жизнь давно превратилась в вечную муку — и всё же она жила. Всем бедам назло, всем врагам на поругание, цепляясь за существование когтями и зубами, как за последнюю святыню.

Пусть красоту её спрятала ужасная, склизкая гадость, а душу размяло предательство — то самое, что ранило глубже любого клинка, потому что клинок лишь режет плоть, а предательство убивает душу. Ведь он тогда даже не извинился, не склонил головы, не попытался взять удар на себя. Нет, любимый пресмыкался перед женой, униженно вылизывая её ступни и обвиняя во всём несчастную гадину, словно искал в чужой боли оправдание собственной низости, пытаясь смыть с себя вину кровью той, что любила его больше жизни.

А теперь этот глупец, подползший совсем близко к пещере, наконец подал голос — его слова звучали как молитва и как проклятие одновременно:

— Прошу, убей меня! Моя жизнь ничего не значит. Все ненавидят тебя, но меня — презирают. Раньше я был силён и велик, но тяжёлые раны сделали меня безногим калекой. Сколько унижения я вытерпел с тех пор… Моя невеста сбежала, переспав с трубодуром в соседней комнате — я слышал их стоны сквозь тонкую перегородку и понимал: это плевки в мою любовь, в мою верность, в саму мою суть. В этой жизни уже не вернуть счастья, не поверить в любовь, не стать прежним человеком. Значит, остаётся лишь просить, чтобы ты подарила мне мучительную смерть от твоего яда. Лёгкой кончины я не достоин — моя наивность и слепая вера слишком позорны и смешны, они стали моим проклятием.

Шелест огромной змеи раздался совсем рядом — низкий, вибрирующий звук, от которого стыла кровь и темнело в глазах, словно сама тьма сгущалась вокруг. Её дыхание пугало, а взгляд, казалось, прожигал темноту насквозь, выхватывая из мрака каждую дрожащую линию изломанного тела, каждую каплю крови, каждую слезу, застывшую на ресницах. И шипение ответило умирающему князю, звуча как приговор и как откровение:

— Ты слишком рано сдался, герой. Разве твои раны получены не в бою, не от руки врага, не во имя чего-то большего, чем твоя собственная гордость? Разве твои враги пали так легко, чтобы ты теперь полз на милость убийцы, предлагая свою жизнь как дешёвую монету?