Read the book: «Не влюбляйся в моего врага»

Глава 1. Чужое имя

Карета качнулась и встала. Я прижала ладонь к груди, где под воротником прятался изумрудный кулон, и заставила себя разжать пальцы.

Всю дорогу от Этерниса я готовилась не удивляться. Мать двадцать лет стряпала в богатом доме, я выросла среди чужого серебра и знала, чем пахнут деньги — воском, кофе, крахмальным бельем. Так я себе твердила, сидя на бархатном сиденье и не решаясь откинуться на спинку, чтобы не измять юбку. А потом возница откинул подножку, подал руку в белой перчатке, и я вышла на мощеный двор. И задрала голову.

Академия стояла на холме над излучиной реки, и охватить ее одним взглядом не выходило. Светлый камень, отмытый ночным дождем, отдавал розовым в раннем солнце. По кругу поднимались двенадцать башен, каждая под своим цветом: медь, синева, зеленое стекло, ловившее свет так, что резало глаза. Между ними висели крытые галереи, увитые чем-то живым и цветущим не по осенней поре. Внизу дорожки были выложены плиткой с прожилками, будто срезы камня, и по ним, не глядя под ноги, шли люди в плащах, каждый из которых стоил дороже всего, что я нашила за свою жизнь.

Я стояла с приоткрытым ртом, пока не спохватилась и не закрыла его. Ветер трепал тяжелый шелковый подол — за одну вышивку по краю в мастерской я запросила бы месячную плату. Теперь эта юбка была моей.

— Госпожа Морвейн?

Я вздрогнула, серьги качнулись и кольнули шею холодком драгоценных камней.

У ворот, между двух столбов с вырезанными в камне знаками Зодиака, стоял человек в темной форме с серебряным шитьем. Он держал раскрытую книгу в кожаном переплете и смотрел на меня спокойно, тем взглядом, каким смотрят на тех, кому положено кланяться.

— Да, — выговорила я. Голос сел, и я откашлялась. — Да, это я.

— Ваши бумаги, госпожа.

Я полезла в расшитую бисером сумочку, крохотную снаружи и бездонную внутри. Рука привычно ждала наткнуться на дно, но пальцы ушли глубже локтя и вытащили свернутые документы. К такому я не привыкла до сих пор и всякий раз внутренне готовилась, что фокус вдруг перестанет работать.

Человек развернул бумаги и повел пальцем по строчкам.

— Аврелия Морвейн, — прочитал он. — Дом земли, знак Девы. Поместье у Золотых Озер.

Каждое слово он произносил медленно. Я кивала. И с каждым кивком яснее чувствовала кулон — теплую точку под ключицей, от которой по коже расходилось слабое покалывание. Пальцы сами потянулись прижать его ближе через ткань. Казалось, стоило человеку всмотреться пристальнее, задержать взгляд выше моего подбородка — и сквозь наведенные черты проступило бы собственное лицо, узкое, с россыпью веснушек на скулах.

Он не всмотрелся. Свернул бумаги, вернул, коротко склонил голову.

— Добро пожаловать в Столичную Академию Этерниса. Вас проводят.

Он кивнул куда-то мне за спину. Я обернулась.

Молодая женщина стояла так близко и так тихо, что шагов ее я не услышала. Невысокая, в сером платье с белым воротничком, гладко причесанная, руки сложены у пояса. Я бы ей и тридцати лет не дала. На таком лице взгляд не задерживается: ровное, круглое, с опущенными уголками рта.

Я узнала ее раньше, чем она заговорила. Сначала екнуло под ребрами, потом всплыло: ее лицо мне показывали среди тех, кто знает Аврелию Морвейн близко и заметит любой промах.

«С этой держись ровно и говори поменьше».

Ровно я держалась настолько, насколько это выходит у швеи в чужом шелке. Пальцы снова нашли кулон.

— Тея, — только и выдавила из себя я.

— Госпожа Морвейн. — Женщина склонила голову ниже, чем страж у ворот. — Как вы и поручили, я подготовила дом к вашему приезду. Я вас провожу, это на дальнем краю, у платановой аллеи.

Говорила она без нажима, глаз выше моего подбородка не поднимала. Я сглотнула и пошла за ней, стараясь ступать так, будто исходила эти дорожки сто раз.

Под сводами галерей пахло нагретым камнем и травой. Я вертела головой, хоть и запрещала себе, — уж очень много всего было, чтобы не смотреть. Мимо прошли двое в легких плащах с медной каймой, под цвет одной из башен; они скользнули взглядом по вышивке на моей юбке, по муфте у меня в руках, и один чуть наклонил голову, приветствуя. Меня! Я запоздало кивнула в ответ и едва не споткнулась о край плиты.

Навстречу попался слуга с корзиной белья, и я по привычке качнулась в сторону, освобождая ему дорогу, потянулась было подхватить сползающий край простыни. Тея бросила на меня короткий взгляд, и я застыла с протянутой рукой. Слуга уже прижимался к стене, пропуская нас. Я убрала руку и пошла дальше, глядя прямо перед собой. Щеки горели.

— В этом году вам выделили другой дом, — сказала Тея, когда мы свернули с общей дорожки в тень платанов. — И другого куратора. Он уже ждет вас.

Само слово «куратор» отзывалось холодком под ложечкой. Человек, с которым мы будем жить под одной крышей. Человек, который будет следить за моей жизнью не только в стенах аудиторий, но и за их пределами.

Кто он? Сможем ли мы поладить? Не помешает ли он моему делу?

Я перебирала в памяти наставления, и с каждым шагом по устланной листьями аллее сомнений в успехе всей этой затеи становилось все больше.

Дом стоял в окружении пышных деревьев, одноэтажный, из светлого камня, с высокими окнами и низкой террасой. У крыльца Тея остановилась и отступила в сторону.

— Прошу, госпожа, — она снова склонила голову. — Если позволите, я позабочусь о вашем багаже.

Мне хотелось поблагодарить ее, но я вовремя прикусила язык: госпожа Морвейн служанок не благодарит. Я кивнула, как кивали мне у ворот, коротко, слегка прищурившись. Тея приняла кивок как должное и пошла обратно по аллее, бесшумно, как и появилась.

Я осталась одна перед дверью.

Ладонь опять легла на кулон. Под пальцами он был теплым, живым, и мне на миг почудилось, что он стал еще горячее. Я велела себе не думать, что случится, если этот теплый камешек однажды остынет посреди чужих людей. Толкнула дверь.

Внутри пахло деревом, книгами и дымком остывшего очага. Свет из высоких окон лежал полосами на дощатом полу. В глубине комнаты, у книжного стеллажа, стоял человек и смотрел, как я вхожу.

Молодой. Высокий, в темной форме куратора без единой лишней складки. Волосы черные, чуть длиннее, чем носят при дворе, падали на лоб. Он поднял голову, и я встретила его глаза — зеленые, проницательные, из тех, что замечают больше, чем нужно.

Дыхание перехватило, и пальцы стиснули кулон так, что край врезался в кожу.

Я узнала его.

Гариет.

Твою мать!

Глава 2. Карион

Он скривился, будто в комнату занесло что-то несвежее.

— Ты?

Одно слово, брошенное так коротко и с таким лицом, что стало ясно: моего появления он ждал меньше всего на свете.

Я вздернула подбородок и натянула то выражение, которое репетировала всю дорогу, — скучающее превосходство Аврелии Морвейн. Внутри у меня все обмерло. Сердце колотилось где-то в горле, и я вцепилась пальцами в кулон, лишь бы руки не выдали дрожь.

— А ты ждал кого-то другого? — голос вышел ровным, и это меня саму удивило.

Он усмехнулся одним углом рта, шагнул от стеллажа. Вблизи он оказался еще выше, и зеленые глаза смотрели тяжело, не мигая.

— Я не думал, что тебе хватит духу вернуться сюда после всего, что произошло.

Он говорил про тот самый случай? Или о чем-то другом? Аврелия не рассказала мне и половины того, что связывало ее с этим человеком. Я держала лицо и молчала ровно столько, чтобы молчание сошло за высокомерие и не выдало растерянности.

— Мое возвращение тебя не касается, Карион, — я обвела рукой комнату, стараясь, чтобы жест вышел ленивым. — Твое дело — учить меня. Прошлое оставь при себе.

Что-то дрогнуло в его лице. Он смерил меня взглядом с ног до головы, задержался на изумруде у горла — на один короткий миг, но я успела похолодеть. Потом кивнул на дверь в глубине.

— Твоя комната там. Устраивайся и не шуми.

Я двинулась мимо, держа спину прямой. Уже у самой двери его пальцы вдруг сомкнулись на моем запястье. Он наклонился, и голос упал почти до шепота, обжигая мне ухо:

— Я попрошу, чтобы мне дали другую подопечную. А до тех пор постарайся не попадаться мне на глаза.

Я подняла на него глаза и криво усмехнулась.

— Катись в бездну, Карион.

Я выдернула руку и, не оглядываясь, ушла за указанную дверь. Прикрыла ее за собой и наконец выдохнула.

Комната была небольшой: кровать под белым покрывалом, стол у окна, пустой шкаф, распахнутый в ожидании чужих нарядов. Чисто, светло, чуждо. Я дошла до кровати, но садиться не стала — опустилась прямо на пол у ее края, подтянула колени и вжала ладони в лицо. Под пальцами было гладко. Ни одной веснушки, ни шрама на брови от давнего падения с яблони. Чужая кожа, натянутая поверх моей.

Как я вообще здесь оказалась?

Две недели назад я и помыслить не могла, что переступлю ворота столичной Академии. Я гнула спину над чужими юбками в мастерской за медяки, а по вечерам бежала домой, где под грудой тряпья горела в жару младшая сестренка.

Лекарь приходил один раз. Пощупал лоб, послушал сиплое дыхание, покачал головой и назвал цену, от которой у матери подкосились ноги. Столько нам было не собрать и за год. Мать стряпала в богатом доме от рассвета до ночи, я шила, пока не начинали слезиться глаза, — а Лире день ото дня делалось только хуже.

А потом в нашу каморку вошла Аврелия Морвейн.

Дочь господина из того самого дома, где служила мать. Шелк ее платья мазал по щербатому полу, каблучки брезгливо обходили лужу у порога. Она обвела взглядом закопченный потолок, лежанку, где металась в жару сестренка, и лицо ее осталось ровным — ни капли сочувствия.

«Я слышала, у тебя мой знак, — сказала она без всякого вступления. — Дева».

Она достала из крохотной сумочки изумрудный кулон на цепочке, и камень словил свет.

«Я предлагаю тебе сделку. Ты поедешь в Академию под моим именем. Проучишься год, выучишь азы магии — тебе же на пользу. А я буду платить каждый месяц. Хватит и на лекаря твоей сестре, и еще отложишь».

Я стояла посреди своей нищей комнатенки, смотрела на этот кулон и хотела сказать, что мне это не нужно. Порядочные люди не влезают в чужую шкуру. А потом сестренка закашлялась за спиной — глухо, надсадно, — и внутри у меня все перевернулось.

Кулон лег на грудь, по коже прошло тепло. Чужие черты опустились на мое лицо и приросли намертво. Аврелия оглядела меня придирчиво, поправила мне волосы и вложила в руки бумаги на имя Аврелии Морвейн. Заставила заучить чужую жизнь наизусть: имена родни, названия поместий, привычки, вкусы. Перебрала передо мной портреты тех, кого мне предстояло узнавать в лицо. На одном задержалась дольше остального.

Темноволосый молодой мужчина с тяжелым взглядом. Голос Аврелии при виде него сел.

«Гариет Карион. Мой давний... знакомый. От него держись как можно дальше. Не заговаривай первой, не лови его взгляд. Если все же столкнешься — не щади. Мы с ним не ладим, поэтому можешь оскорблять его хоть через слово. Главное, чтобы он не заподозрил подмену. Он единственный здесь, кто способен все разрушить».

И, помолчав, тише, будто через силу, добавила: последи за ним. Запоминай, с кем он видится, куда ходит. У нее, мол, остались вопросы. Какие — Аврелия не сказала. Обронила только, что в прошлом году в Академии погибла ее подруга Мерлин и что-то в этой смерти не дает ей покоя.

«Тебе ничего не грозит, — прибавила она быстро, слишком быстро. — Но ты должна быть начеку. Ты должна забраться в самый темный угол и узнать, что с ней произошло».

Хотелось возразить, что я простая швея, а не сыщик, но лекарь ждал денег, и я смиренно кивнула.

О том, что стояло между ней и Карионом, Аврелия не обмолвилась. Я знала лишь то, что знали все: две знатные семьи, годы общих приемов, детство под одними сводами. Их вражда тянулась откуда-то издалека и засела глубоко, застарелая, как трещина в фундаменте старого дома. Причин мне не открыли. Я и не спрашивала.

А теперь этот самый Карион, которого мне велено было обходить стороной, сидел в десяти шагах отсюда, за тонкой стеной. Мой куратор. До конца года нам делить одну крышу, один очаг, одни стены — если он раньше не поймет, кто прячется под лицом его старого врага.

Я отняла ладони от лица и посмотрела на свои руки: чужие холеные ногти, гладкая кожа без единой мозоли. Руки, которые будто никогда не держали иглы.

Отступать было поздно и некуда. Там, дома, кашляла сестренка, и каждый месяц этого обмана оплачивал ей лекаря. Я поднялась с пола, отряхнула юбку и заставила себя дышать ровно. Год. Один только год я продержу это лицо — и верну свое.

Что-то глухо стукнуло за окном.

Я вскинула голову. Звук шел снаружи, будто кто-то стоял там все это время и наблюдал. Я подобралась, тихо подошла к окну и отвела край занавески.

Во дворе стояли сумерки. Пусто. Только у дальних кустов качнулась ветка, и за ней мелькнул и пропал край темного плаща.

Похоже, за мной следили. Неужели я уже успела привлечь чье-то внимание? Или врагов у госпожи было намного больше, чем я думала?

Глава 3. Приличия

Разбудил меня грохот. Кто-то молотил в дверь так, что дрожали петли.

Я подскочила на кровати, еще не понимая, где нахожусь. Чужой потолок, чужие стены, стылый утренний свет в окне — а кулак снаружи все бил и бил. Спросонья мне почудилось, что дом горит. Я метнулась к двери, как была, и распахнула ее.

На пороге стоял Карион. Он занес руку для нового удара и медленно опустил, оглядывая меня.

— Ты с ума сошел? — выпалила я.

Его взгляд неспешно скользнул сверху вниз. Только тут я вспомнила, в чем стою перед ним: тонкая кружевная сорочка из приданого Аврелии открывала куда больше, чем нужно. Кровь бросилась мне в лицо. В переполохе я и не подумала накинуть халат.

— Смотрю, ты совсем забыла о приличиях, — он усмехнулся, задержав взгляд там, где кружево ничего не скрывало.

Я скрестила руки на груди и вздернула подбородок.

— Тебе-то что за печаль до моих приличий. Зачем ты покушался на мою дверь в такую рань?

— Затем, что через час начинаются занятия. Проспишь — останешься без завтрака. — Он пожал плечами и отвернулся, бросив через плечо: — Хотя тебе, я смотрю, привычнее вставать к обеду.

Я закатила глаза и захлопнула дверь у него перед носом. Привалилась к ней спиной, все еще пунцовая, и выдохнула сквозь зубы. С каждой минутой в обществе Гариета Кариона мне становилось яснее, за что его невзлюбила Аврелия. Наглец, каких поискать!

Умываться пришлось холодной водой из кувшина — очаг с вечера прогорел, и в комнате держался стылый воздух. Я плеснула в лицо, стерла остатки сна и полезла в шкаф, набитый чужими нарядами.

Со шнуровкой на спине незнакомого платья я провозилась долго. Руки выворачивались, тесемки не слушались, и я как раз зажала одну зубами, когда в дверь снова постучали — на этот раз тихо, костяшкой пальца.

— Войдите, — выговорила я сквозь тесемку, обрадовавшись передышке.

Вошла Тея. При виде меня — полуодетой, с завязками в зубах и локтями, заломленными за спину, — она застыла и всплеснула руками.

— Госпожа! Отчего же вы меня не позвали? — Она бросилась ко мне, отобрала шнуровку и принялась ловко затягивать. — Я ведь для того и приставлена. Когда вы вообще одевались сами?

Я прикусила язык. Настоящая Аврелия за всю жизнь, поди, не затянула ни одного шнурка, а у меня руки все делали сами, по двадцатилетней привычке.

— Задумалась, — соврала я. — Не заметила, как начала.

Тея покачала головой, но выспрашивать не стала. Пальцы ее быстро прошлись по крючкам и лентам, оправили складки, подобрали мне волосы. Из зеркала смотрела молодая светловолосая госпожа в платье цвета палой листвы — с лицом, которое я все еще не научилась звать своим. Я отвела глаза.

Трапезной оказалась дальняя комната с арочными окнами, выходящими на сад. Карион уже сидел там, закинув ногу на ногу, с чашкой в руке, переодетый в свежую форму, — с видом человека, который поднялся до рассвета и всем на свете доволен.

— А вот и госпожа Морвейн, — протянул он, не вставая. — Все-таки успела. Я почти впечатлен.

Я села напротив, как можно дальше, и потянулась за хлебом.

— Не дождешься, чтобы я осталась голодной тебе в угоду.

— В угоду? — он приподнял бровь. — Я колотил в твою дверь из чистого человеколюбия. Мог бы дать тебе проспать и полюбоваться, как ты являешься на первое занятие с недовольным лицом от того, что не успела съесть ванильный эклер на завтрак.

— Какая трогательная забота. Записать тебя в святые заступники?

Он фыркнул в чашку. Мы ели молча, и я почти поверила, что перемирие продержится до конца завтрака.

— Странно, — сказал он вдруг, разглядывая меня поверх края чашки. — Год назад ты бы уже запустила в меня чем-нибудь тяжелым. А нынче всего лишь огрызаешься. Смирение тебе к лицу, Морвейн. С чего бы?

Внутри у меня екнуло. Настоящая Аврелия — та бы запустила. Я торопливо свела брови и подпустила в голос яда:

— Просто не хочу марать фарфор о твою голову.

— Вот это ближе к правде. — Он усмехнулся, довольный собой, и откинулся на спинку стула.

Я намазала хлеб маслом, старательно глядя в тарелку. Молчание затягивалось, и в нем было что-то темное и опасное, от чего хотелось встать и уйти. Я подняла глаза — и наткнулась на его взгляд. Он смотрел на меня чуть дольше, чем позволяет простая неприязнь.

— И все же, — обронил он лениво, — не ждал, что ты встретишь меня утром в таком виде. — Уголок его рта дрогнул. — А я-то было решил, ты нарочно открыла дверь в одной сорочке. Признайся, захотела напомнить мне о той ночи?

Кусок хлеба застыл у меня в пальцах.

Щеки вспыхнули так, что жаром обдало уши. Он сказал это буднично, будто о погоде, и в самой этой будничности было что-то, от чего у меня свело живот.

Значит, вражда — не единственное, что связывало Аврелию с Гариетом Карионом.

Я не знала, что произошло между ними. Но, глядя на то, как губы Гариета искривились в похотливой ухмылке, вдруг с ужасом поняла, что боюсь узнать.

Глава 4. Знак Девы

До учебного корпуса от нашего домика вела платановая аллея, и всю дорогу я перебирала то немногое, что умела.

Магия проснулась во мне в девять лет. Ночью я увидела в черном окне россыпь звезд, сложившихся в знак Девы, — так приходит Звездное Откликание, первая встреча со своим Созвездным Потоком. Наутро я заставила горсть земли в горшке свернуться в комок и снова осыпаться.

Дар — нечастая удача. На все королевство сильных магов наберется меньше горстки на сотню душ, и родиться такой может хоть в замке, хоть в нашем подвале, как придется. Знак Зодиака решал, какая магия тебе досталась. Дева относила меня к дому земли: власть над камнем и почвой да еще зеркальное зрение — умение смотреть сквозь стекло, воду и гладкий металл. Так объясняли те немногие, кто вообще снисходил растолковать что-то нищей девчонке.

Только знать — половина дела. Дар без учения остается слабым и капризным, как заглохший росток. Магии учат в академиях, а туда бедняков даром не берут: за науку платят золотом, которого у нас отродясь не водилось. Оттого все мое колдовство и свелось к грошовым фокусам: свернуть землю комком, нащупать свое отражение в лохани с водой посреди темных сеней, угадать по камню, где под ним пустота. Забава для ярмарки.

А теперь залы, где всему этому учат, распахнулись передо мной. Пусть под чужим именем и на один-единственный год — я собиралась выжать из него все. Магам в Астреллоре кланяются, их зовут и к постели больного, и к столу переговоров, платят так, что достанет и на лекаря, и на свой угол. Даже недоучке. Выучу азы — и дома, вернувшись собой, отыщу работу, о какой швея и мечтать не смеет.

За этими мыслями я и не заметила, как дошла.

В корпусе было людно. Студенты стекались к дверям аудиторий, гудели, смеялись, и я шла в этой толчее, стараясь держаться так, будто здесь мне все знакомо.

У поворота на лестницу я поймала на себе взгляд — тяжелый, неотступный. У стены, сунув руки в карманы, стоял парень и смотрел на меня в упор. Темные брови сведены, челюсть сжата. Он не опустил глаз, даже когда я встретила его взгляд.

Его я тоже узнала. Аврелия показывала мне и этот портрет. Джек. Тот, что сох по Мерлин и ничего не добился, — так она сказала тогда, поджав губы. Влюбленный до одури и отвергнутый.

Сейчас он смотрел на меня так, словно я осталась ему что-то должна. Или видел во мне ту, чье лицо я носила. Аврелию он ненавидел? Винил в чем-то? Я равнодушно скользнула по нему взглядом и прошла мимо, но еще долго чувствовала этот взгляд спиной.

Надо к нему приглядеться, решила я. Отвергнутый воздыхатель, что провожает такими глазами подругу погибшей, — мимо такого пройти нельзя.

Аудитория поднималась полукругом, ряд над рядом, к высокому окну. Я устроилась с краю, подальше от чужих локтей, достала бумагу и грифель, как все вокруг.

Занятие оказалось вводным. Немолодая женщина в темной мантии магистра прошла вдоль первого ряда и заговорила — о башнях, о расписании, о том, как устроено обучение. Дом земли и дом огня она отсылала в мастерские артефакторов, дом воды и воздуха — к алхимикам. О резерве сказала просто: он у мага как дыхание в беге, тратится и возвращается, а чем чаще его гоняешь, тем дольше выдерживаешь.

Многое из этого я уже знала от госпожи, и мысли мои потекли своим чередом, пока магистр не подняла голос:

— И последнее. Тем из вас, кому назначен куратор, выпала особая удача. Кураторами у нас остаются выпускники, что проходят в Академии стажировку. Они обязаны ответить на любой ваш вопрос и, если понадобится, заниматься с вами отдельно, сверх общих часов. Не стесняйтесь их тревожить. Для того они и приставлены.

Я едва не фыркнула вслух. Мой куратор скорее откажется от стажировки, чем сядет со мной над книгами сверх положенного. Утром он мечтал сплавить меня кому угодно — а теперь, выходит, обязан водить меня за руку по премудростям Девы. Я представила лицо Кариона при словах «дополнительные занятия» и улыбнулась в кулак.

Словно подслушав, дверь аудитории отворилась.

Вошел Карион. По рядам пробежал шепот; на него смотрели, кто с любопытством, кто с опаской, кто с восхищением. Меня он отыскал взглядом сразу, будто заранее знал, где я сижу, и коротко проговорил, обращаясь к магистру:

— Прошу прощения. Госпожу Морвейн вызывают к ректору.

Магистр кивнула. По залу прокатился новый шумок, и все головы повернулись ко мне.

Я поднялась, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. К ректору — в первый же день. Я не успела ни оступиться, ни ляпнуть лишнего. За что зовут на ковер к первому человеку Академии?

Пальцы сами нашли под воротником изумруд. Он был теплым и держал мое лицо — пока держал.

Я спустилась к дверям. По лицу Кариона нельзя было прочесть ничего. Он придержал передо мной створку и, когда я поравнялась с ним, обронил тихо, одними губами:

— Успела что-то натворить в первый же день? Рекорд даже для тебя.

Глава 5. Ректор

Кабинет ректора находился в главной башне, под самой крышей, и всю дорогу по витой лестнице я уговаривала себя, что все обойдется. Выходило скверно.

Неужели раскрыли? Так скоро, в первый же день — кто-то что-то заметил, и вот меня ведут наверх, чтобы при всех сорвать чужое лицо с самозванки. Я перебирала утро по частям: чем себя выдала? Слишком мягко ответила Кариону? Слишком неловко держала вилку? Слишком низко опускала голову?

На верхней площадке меня встретил секретарь, отворил высокую дверь и пропустил внутрь.

Кабинет был светлый, заставленный книгами и картами звездного неба. Из-за широкого стола мне навстречу поднялся мужчина — лет тридцати пяти, с открытым лицом и ранней проседью на висках. Он улыбнулся так приветливо, что часть моего страха отступила сама собой.

— Госпожа Морвейн. Проходите, прошу. — Он указал на кресло у стола. — Не пугайтесь, я вас не задержу. Хотел лишь повидать вас лично.

Я опустилась в кресло, держа спину прямо, как учила Аврелия. Ректор сел напротив и сложил руки на столе.

— Признаться, я не был уверен, что вы вернетесь, — сказал он мягко. — После всего, что случилось в прошлом году... Такое горе не каждому по силам. Как вы, дитя мое? Только честно.

У меня пересохло во рту. Что стряслось в прошлом году, я знала лишь в общих чертах: подруга Аврелии, Мерлин, погибла, и сама Аврелия, не доучившись, уехала. Ни как погибла, ни во что это горе обошлось настоящей Аврелии — об этом мне никто не рассказал.

— Тяжело, — выговорила я, опустив глаза. Это, по крайней мере, не было ложью. — Но я решила, что должна вернуться. Ради... ради нее.

Слова легли удачно. Ректор кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Мерлин была бы этому рада. — Он вздохнул. — А как ее родные? Держатся? Я писал им, но ответа так и не дождался.

Он спрашивал без умысла, я это видела, и оттого мне стало еще хуже. Он ждал ответа, какой знала бы близкая подруга. А я не помнила ни имен ее родни, ни того, живы ли еще ее отец с матерью.

— Держатся, — сказала я тихо, не поднимая глаз. — Как могут. Мы стараемся не бередить друг другу раны, оттого и пишем нечасто.

Он принял это за деликатность и мягко перевел разговор. Расспросил про дорогу, про то, устроилась ли я на новом месте, не нужно ли чего. Потом поднялся, давая понять, что беседа окончена.

— Учитесь прилежно, госпожа Морвейн. И помните: станет невмоготу — моя дверь для вас открыта. Мы здесь одна семья, а я не люблю терять своих, — он снова улыбнулся. — Удачи вам.

Из кабинета я вышла на ватных ногах, но с облегчением. Никто меня не разоблачил. Ректор всего-навсего хотел ободрить студентку, вернувшуюся после утраты, и сделал это так тепло, что у меня отлегло от сердца. Надо же, думала я, спускаясь по лестнице. За такого ректора, верно, студенты держатся руками и ногами. Участливый, внимательный — большая редкость среди тех, кто сидит на самом верху.

А дальше потянулись дни, каких у меня отродясь не бывало.

Впервые в жизни я сидела в тепле и слушала, как взрослые люди всерьез объясняют то, до чего прежде я доходила вслепую. На земляной магии нас учили чувствовать почву под ладонью — где она рыхлая, где слежалась в камень, — и я, к собственному удивлению, схватывала быстрее многих, кто вырос на всем готовом. Магистр зеркального зрения показывала, как удержать взгляд в глади воды, чтобы разглядеть творящееся за стеной; у меня выходило пока смутно, рябью, но выходило. Каждое слово я записывала огрызком грифеля, боясь упустить хоть крупицу. Вечерами ныли пальцы и гудела голова, но засыпала я счастливой.

О своем деле — о Мерлин, о Джеке, о плаще за окном — я на время почти забыла. Учеба забрала меня целиком.

В тот вечер я возвращалась в домик позже обычного. Солнце уже село, аллея лежала в синих сумерках, и окна нашего домика не горели — Тея, должно быть, ушла к себе.

Я уже взялась за дверную ручку, когда со стороны заднего крыльца донесся стук — глухой, короткий, будто хлопнула дверь. Я замерла и прислушалась. Тихо — только ветер перебирал листья на аллее.

Сердце заколотилось. Я толкнула дверь и вошла. В прихожей было темно и пусто. Я прошла к своей комнате, толкнула створку — и застыла на пороге.

Комната была перевернута вверх дном.

Ящики стола выдвинуты и вывернуты, бумаги раскиданы по полу. Шкаф распахнут настежь, платья Аврелии сорваны с крючков и брошены грудой. Постель стащена, матрас вспорот по шву — из прорехи торчал пух.

Кто и что здесь искал?..

Я стояла, вцепившись в косяк, и по рукам разбегались холодные мурашки, когда в гостиной, за моей спиной, медленно скрипнула половица — будто под осторожным шагом.

Я перестала дышать. Страшное осознание ударило в затылок — тот, кто ворвался в мою комнату, никуда не ушел. Он все еще был здесь.

Глава 6. Голос Льва

Я нащупала на тумбе тяжелый бронзовый подсвечник, стиснула его в кулаке и вжалась в стену у дверного косяка. В доме стояла темнота, и в этой темноте я слышала только собственное сердце да тихие, крадущиеся шаги, что приближались к моей комнате.

Дверь начала медленно приоткрываться.

Я занесла подсвечник, целясь в того, кто войдет, — и из темноты резко хлестнуло:

— Стоять!

Рука застыла в воздухе сама собой. Я рванулась опустить ее, метнуться вбок, закричать — и не сумела шевельнуть даже пальцем. Тело окаменело, будто меня по горло вкопали в землю. Только глаза метались как безумные да грудь силилась втянуть воздух. Магия голоса, дар Льва — приказ, которому не может противиться ничто живое.

В комнату шагнул человек. В поднятой ладони у него дрожал крохотный огонек, живой и теплый, и в этом свете я узнала черные волосы, зеленые глаза, знакомую усмешку, еще не сошедшую с губ.

Карион.

Он увидел меня, вздернутую в нелепом замахе, с подсвечником над головой, и удивленно приподнял брови. Что-то мелькнуло в его лице — не то досада, не то запоздалое сожаление, — и он коротко махнул рукой.

Магия отпустила. Тело снова стало моим. Я качнулась, хватая ртом воздух, и едва не выронила подсвечник.

— Ты! — выдохнула я. — Это ты ворвался в мою комнату?!

— Ты совсем с ума сошла? — он огляделся, поднял огонек выше. — Зачем мне рыться в твоих розовых платьях?

— Вот и я тебя спрашиваю — зачем?!

— Успокойся, истеричка.

— Сам ты истеричка! — взвизгнула я. Нервы были на пределе, голос сорвался. — Зачем ты крался ко мне со спины?

— Хотел свернуть тебе шею, чтобы ты больше не раздражала меня идиотскими претензиями.

— Ублюдок!

Подсвечник выпал у меня из рук и глухо стукнул об пол. Я обхватила себя руками. Меня трясло — крупно, безостановочно. Только теперь, когда схлынул первый ужас, тело догоняло весь пережитый страх разом.

Карион осекся. Его взгляд прошелся по комнате — по вывернутым ящикам, сорванным платьям, вспоротому матрасу, — потом вернулся ко мне, дрожащей, обнимающей саму себя, и насмешка исчезла с его лица.

— Я увидел тень в окне, — сказал он уже другим тоном, ниже и спокойнее. — Подумал, что кто-то забрался в дом. Ты ведь слишком боишься темноты, чтобы сидеть в комнате без единой свечи.

Я сглотнула. Аврелия боится темноты. Еще одна мелочь, о которой мне не сказали, — и которую он знал без всяких портретов.

— Кто-то и правда забрался, — выговорила я.

— Что-то пропало?

Я обвела глазами разгром. Драгоценности Аврелии тускло блестели в раскрытой шкатулке на полу — их не тронули. Приходили не за золотом.

— Кажется, нет.

— Стой здесь.

Он прошелся по комнате и зажег одну за другой все свечи, что нашел. Теплый свет разлился по стенам, и от него мне стало чуть легче. Потом Карион вышел. Я слышала, как он ходит по дому: скрипят половицы, хлопают дверцы, лязгает задвижка на заднем крыльце. Его не было долго. Наконец шаги вернулись.

— Никого, — сказал он, остановившись в дверях. — Ни во дворе, ни в доме. И следов не оставил.

Он помолчал, изучая страдальческое выражение моего лица, потом кивнул на разгром:

— Пойду разбужу Тею, пусть приберет весь этот бедлам.

Он повернулся к двери, и я сама не заметила, как метнулась следом и вцепилась ему в рукав.

— А что, если он вернется?

Карион замер. Опустил взгляд на мои побелевшие пальцы, стиснувшие ткань его формы, потом снова поднял глаза на меня. На один удар сердца между нами повисло что-то, чему я не нашла названия. Я разжала руку.

— Запри за мной дверь и никому не открывай, — сказал он ровно. — У меня есть свой ключ. А утром я попрошу поставить на дом охранные заклинания. До тех пор сюда никто не войдет, кроме меня и Теи.

Он вышел. Я задвинула засов, повернула ключ, для верности подергала дверь — заперто. И все равно не могла унять дрожь.

Уснуть я и не надеялась. Чтобы хоть чем-то занять руки, я принялась поднимать с пола раскиданное — и, проходя мимо окна, заметила, что шпингалет откинут. Потянулась закрыть его.

На железном язычке шпингалета висел клочок ткани. Темной, плотной, вырванной с мясом, — будто зацепились полой, торопливо перелезая через подоконник.

Я расправила лоскут на ладони, и внутри у меня все оборвалось. Эту ткань я уже видела. В первый вечер, у кустов под этим самым окном, — край темного плаща, мелькнувший и пропавший в сумерках.

Тот, кто следил за мной с первого дня, сегодня побывал в моей комнате. А охранные заклинания встанут только утром.

Глава 7. Зеркальная связь

Дом затих далеко за полночь.

Тея прибрала разгром, застелила распоротый матрас чистым бельем, поохала над сорванными платьями и ушла к себе. За стеной щелкнул замок — Карион заперся в своей комнате. Я осталась одна, при трех горящих свечах, и все не решалась подступиться к тому, ради чего дождалась тишины.

К зеркалу.

Оно висело над комодом, старое, в потемневшей раме. Я сняла с запястья один из браслетов Аврелии — тонкий, витой, еще хранивший тепло ее... нет, теперь моей кожи, — зажала его в кулаке и встала перед стеклом.

Перед тем, как отправить меня в Академию, Аврелия научила меня всего одному заклинанию: зеркальная связь, завязанная на вещь владельца. Я закрыла глаза, нащупала внутри тот теплый источник, что просыпался во мне на занятиях, и повела его к ладони, к браслету, к холодной глади стекла. Магия Девы текла медленно, неохотно — резерв у меня был с наперсток и таял на глазах даже от такого простого действия.

Поверхность зеркала подернулась рябью. Мое отражение расплылось, поплыло, и сквозь него проступила чужая комната — незнакомые стены, полог кровати, свеча на столике. А через пару мгновений в раме показалось лицо.

Мое лицо.

То самое, что я теперь носила: светлые волосы, тонкие брови, капризный рот. Только смотрело оно на меня чужими, заспанными глазами Аврелии, и от этого по коже прошел озноб. Говорить со своим отражением, которое живет отдельной жизнью, — к такому не привыкнуть.

— Чего тебе? — Аврелия зевнула, не прикрывая рта. — Ночь на дворе.

— Кто-то забрался в мою комнату и перевернул тут все.

Сон слетел с нее разом. Аврелия побледнела так, что это было видно даже сквозь рябь стекла.

— Ты что-нибудь выяснила?

— Нет. Я ведь толком не знаю, что искать, — я стиснула браслет крепче. — Может, дадите мне чуть больше деталей?

— Я рассказала тебе самое важное, — госпожа отвела взгляд и повела плечом.

Во мне поднялось раздражение, копившееся с первого дня.

— В мою комнату кто-то влез! — голос я держала тихим, помня о стене, за которой спал Карион, но слова выходили злыми. — Вы клялись, что мне ничего не грозит. Я вижу обратное. Расскажите наконец, что случилось с Мерлин, — тогда я быстрее найду то, что вам нужно, и сумею уберечь себя.

Аврелия долго молчала. Потом тяжело вздохнула, и лицо ее в зеркале осунулось.

— Мерлин упала с башни, — сказала она глухо. — Прошлой осенью. Все решили, что она сама. Нашли ее дневник — там страница за страницей о том, какая она несчастная, как ей не хочется жить. — Аврелия подняла на меня глаза. — Только я этого дневника в глаза не видела. Ни разу. А ведь ближе меня у Мерлин никого не было. Не вела бы она тайных дневников от меня. И с собой бы не покончила — никогда.

Госпожа перевела дыхание.

— Я уверена, кто-то в академии убил ее. А дневник подбросил, чтобы все сошло за тоску. Ты должна узнать, кто это сделал.

Я похолодела. До этой минуты мне думалось, что с Мерлин стряслось несчастный случай, и мне надо лишь докопаться до подробностей. Теперь выходило иначе. Кто-то поднял руку на девушку и до сих пор ходил по этим коридорам. А нынче ночью заглянул и ко мне.

— С чего мне начать? — спросила я. — Есть у вас хоть какая-то догадка?

— Приглядись к нашим общим знакомым. К тем, кого я тебе называла и показывала. — Аврелия помолчала, а потом понизила голос, будто и там, у себя, боялась чужих ушей: — И особенно — к Гариету. Он ненавидел нас обеих. У него хватило бы и силы, и ума подстроить такое.

Я открыла рот, чтобы сказать ей. Слова уже толкались на языке — «Аврелия, Гариет здесь, он мой куратор, я сплю с ним под одной крышей». Но в этот самый миг браслет в моей ладони остыл, а теплый источник внутри иссяк до дна. Зеркало подернулось рябью, лицо Аврелии смазалось и растаяло. Стекло прояснилось.

Из рамы на меня снова смотрело мое (чужое) лицо. Связь оборвалась, и слова застряли у меня в горле.

Аврелия так и не узнала, что назвала мне убийцей человека, спящего в десяти шагах от моей постели.

Я опустилась на край кровати, не сводя глаз с темной двери. За тонкой стеной стояла тишина. Там спал Карион — мой куратор, мой сосед, единственный, кого Аврелия боялась настолько, чтобы понизить голос за сотню верст отсюда.

Единственный, у кого был ключ от моей двери.

Неужели все это время я делила дом с убийцей?

Глава 8. Первая ниточка

При дневном свете лоскут от порванного плаща выглядел жалко — темный невзрачный клочок в пол-ладони. Я села к окну, расправила его на колене и принялась изучать так, как умела только я.

За годы в мастерской через мои руки прошли сотни тканей. Я на ощупь отличала настоящий шелк от подделки, знала, сколько стоит локоть доброго сукна и чем оно пахнет. И этот обрывок рассказал мне кое-что сразу.

Ткань была дешевой. Грубая редкая нить, неровная выделка, скверная краска — от сырости такое линяет и садится. Плащ из подобной материи не набросит на плечи ни один знатный господин; в таком ходят конюхи, посыльные, прислуга — те, кто считает медяки.

Значит, ночью ко мне лез не барин. Простолюдин — или тот, кто рядился под простолюдина. Я свернула лоскут и спрятала за подкладку своего дорожного платья, к единственной вещи, что осталась при мне настоящей. Первая ниточка — тонкая, но моя.

Стукнула дверь — вошла Тея с кувшином теплой воды и стопкой белья. Увидев меня уже на ногах у окна, она поставила ношу и всплеснула руками.

— Госпожа, вы бы полежали еще! После такой-то ночи, — она подошла ближе, вгляделась мне в лицо, и в глазах у нее стояла неподдельная тревога. — Как вы? Смогли хоть немного отдохнуть? Это ж надо — забраться в дом, где живет госпожа...

Она хлопотала вокруг меня, поправляла подушки, подливала воды и делала это так искренне, что у меня внутри что-то оттаяло. За те дни, что я жила чужой жизнью, Тея была единственной, кто тревожился обо мне без выгоды и умысла. Простая, теплая, открытая девушка. Против воли она мне нравилась.

— Ой, чуть не забыла, — спохватилась она, отжимая полотенце. — В Академию нынче приехала госпожа Линнея. С опозданием: говорят, помогала отцу в столице, в каких-то делах при дворе. Вы ведь с нею дружны? Она уже про вас спрашивала.

Линнея. Имя всплыло из тех, что вбивала мне в память Аврелия. Подруга не из самых близких — из тех, с кем видятся на приемах да пишут раз в месяц. Дочь человека, вхожего в большую политику.

Я кивнула, изобразив радость, а про себя сделала зарубку. С Линнеей придется поговорить. Раз она знала Аврелию, то знала и Мерлин, — а погубил Мерлин кто-то из тех, кто ее знал.

К завтраку я вышла с максимально мрачным лицом. Карион уже сидел за столом и, когда я вошла, поднял на меня глаза.

— Заклинания поставили на рассвете, — сказал он без предисловий. — Теперь чужой в дом не войдет, — он отломил кусок хлеба. — А со стражей я поговорю сегодня же, чтобы выяснить, кто и что забыл в твоей комнате.

Он говорил спокойно, деловито, будто и вправду взялся меня оберегать. Вчера он сковал меня приказом и ради меня обшарил весь дом, сейчас же ставил на окна караул из заклинаний. И все-таки кусок не лез мне в горло. За этим самым столом сидел человек, которого Аврелия назвала убийцей Мерлин. Тот, у кого хватило бы и силы, и ума. Я смотрела, как он намазывает хлеб маслом теми же руками, и не могла понять, чего во мне больше — страха или сомнения.

После завтрака я вышла из дома раньше Кариона и всю дорогу до корпуса думала об одном: медлить больше нельзя.

Пока я тянула, кто-то влез в мою комнату. Промедлю еще — он вернется, и в другой раз даже охранные заклинания могут его не остановить. Вернуть себе покой я могла одним способом: сделать то, за чем меня прислали, — узнать, кто убил Мерлин. Чем скорее найдется ответ, тем скорее я стану спокойно сидеть на лекциях и перестану вздрагивать от каждого скрипа за спиной.

Оставалось решить, с чего начать. А ответ нашелся сам.

У входа в корпус, привалившись плечом к колонне, стоял Джек. Он держался в стороне от общего потока и смотрел, как студенты текут мимо, — хмурый, собранный, с тем же тяжелым лицом, что и накануне. Отвергнутый воздыхатель Мерлин. Тот, кому ее смерть разбила жизнь, — или тот, кто сам к этой смерти руку приложил.

С него я и начну.

Я замедлила шаг, выбирая миг, чтобы подойти, и тут Джек, будто почуяв мои намерения, повернул голову. Наши взгляды встретились. На этот раз он не отвел глаз. Уголок его рта дернулся — не то усмешка, не то узнавание, — и от этого мне сделалось холодно.

А потом он оттолкнулся от колонны и, не оборачиваясь, зашагал прочь от аудиторий, в темный боковой коридор, куда не сворачивал никто из спешащих на лекции.

Будто звал за собой.

Я стиснула ремень сумки и пошла следом.

Глава 9. Ходячая катастрофа

Боковой коридор увел меня прочь от гула аудиторий, к тупику с высоким узким окном. Шаги здесь отдавались гулко, и я вдруг сообразила, что осталась с Джеком один на один, вдали от чужих глаз. Пальцы сами скользнули к вороту, к изумруду.

У окна Джек остановился и обернулся. В сером свете лицо его показалось еще жестче.

— Я заметил, как ты на меня пялилась еще в первый день, — он смерил меня презрительным взглядом. — И сегодня. Чего тебе от меня надо?

Прямота застала меня врасплох. Я вскинула подбородок, дотягиваясь до высокомерия Аврелии.

— Поговорить. О Мерлин.

Что-то дрогнуло у него в лице при этом имени — и тут же затвердело.

— Мне нечего тебе сказать, — Джек отвернулся к окну, потом бросил через плечо, тихо и зло: — Жаль только, что Мерлин связалась с такой, как ты. Не спутайся она с тобой, может, была бы сейчас жива.

Кровь застучала у меня в висках.

— Что это значит?

— Будто ты сама не знаешь.

И правда — я не знала. Ни что он имел в виду, ни что натворила настоящая Аврелия, ни почему при ее имени у него каменеет лицо. Я стояла перед ним, ничего не понимая, с чужими словами наготове, и не могла ни возразить, ни оправдаться, потому что не ведала, в чем меня винят.

— Хватит говорить загадками, — я шагнула ближе, забыв про осторожность. — Моя подруга умерла. Если ты что-то об этом знаешь — скажи.

Джек развернулся ко мне всем телом, и в глазах у него полыхнуло такое презрение, что я едва не отступила.

— Ой, только не притворяйся, будто тебе есть до нее дело, — он говорил негромко, и оттого слова звучали еще злее. — Ты сама — ходячая катастрофа. И если ты надеешься кого-то обмануть этим показным смирением да низко опущенной головой, со мной такой трюк не пройдет. Уж я-то тебя знаю.

Он бросил на меня последний тяжелый взгляд и пошел прочь, не оглядываясь. Шаги стихли за поворотом, а я осталась стоять в пустом тупике, у холодного окна, и не могла двинуться с места.

Разговор вышел совсем не таким, каким я его себе рисовала. Я готовилась вытягивать из Джека слова, ловить оговорки, разгадывать намеки. А вышло, что уличали, обвиняли и презирали меня — за что-то, чего я не совершала и о чем даже не слыхала. Он говорил так, будто настоящая Аврелия была виновата в смерти Мерлин.

И тут до меня дошло с запозданием: я ничего не знала о женщине, чье лицо носила.

Аврелия рассказала мне про свои поместья, про родню, про вкусы и привычки — но ни словом не обмолвилась о том, какой ее видели здесь. Что она натворила. Кого нажила во враги. Почему кто-то, глядя ей в лицо, роняет: «Не спутайся Мерлин с тобой, она была бы жива».

Я додумала эту мысль до конца, и мне сделалось совсем не по себе. Аврелия наняла меня искать убийцу подруги. А что, если о ее смерти она знает куда больше, чем сказала? Что, если под чужим лицом я распутываю дело, в котором сама Аврелия увязла по горло?

Госпожа, чье лицо я носила, оказалась совсем не так проста. И я вдруг поняла, что боюсь ее едва ли меньше, чем того, кто ночью лез ко мне в окно.

Глава 10. Письмо из дома

Весь день эта мысль не давала мне покоя, и к вечеру я почти на ней утвердилась: пора выходить из игры.

На лекциях я не слышала ни слова. Перед глазами стояло презрительное лицо Джека, в ушах звенело «ходячая катастрофа», и чем дольше я все это перебирала, тем яснее понимала: я влезла не в свое дело. Богатая девица не поделила чего-то с другой такой же, кто-то из их круга поплатился жизнью, а меня, швею, сунули в самую середину, толком ничего не объяснив. Убийца бродит по академии, лазает ко мне в окна, а я под чужим лицом распутываю то, в чем, может статься, увязла и сама моя хозяйка.

С меня хватит.

Вернусь домой, решила я, вечером свяжусь с Аврелией через зеркало и скажу, что выхожу из уговора. Пусть ищет другую дуру. Деньги, что успела получить, оставлю семье, а сама снова сяду за иглу — за медяки, зато живая. Пусть богатые да влиятельные грызут друг друга сами. Не швеиного ума дело распутывать их убийства.

Домой я вернулась, когда солнце уже клонилось к башням. Охранные заклинания Кариона мягко пропустили меня через порог — по коже пробежало тепло, и дверь отворилась сама. В прихожей меня встретила Тея со стопкой писем.

— Госпожа, вам почта. Накопилась за неделю, — она протянула мне пачку, перехваченную бечевкой. — Тут и приглашения, и от родни вашей, кажется.

Я унесла стопку к себе, села у окна и принялась перебирать. Плотные конверты дорогой бумаги, оттиснутые в сургуче гербы, надушенные записки — все для Аврелии Морвейн, до которой мне не было дела. Я откладывала их одно за другим, пока пальцы не наткнулись на конверт из грубой серой бумаги, без печати.

Аврелия обещала, что весточки из дома будут приходить вместе с ее собственной почтой, затерявшись среди гербов и сургуча. Вот и первая.

Я узнала почерк прежде, чем прочла имя. Так выводила буквы только моя мать — медленно, с нажимом, слюнявя огрызок карандаша над каждой строчкой. Руки у меня задрожали. Я сорвала бечевку, развернула тонкий листок и впилась глазами в неровные строки.

Мама писала просто, как умела.

«Доченька, у нас радость. Лире полегчало. Лекарь ходит к ней через день, поит настоями, каких мы прежде и купить не могли. Жар спал, и кашля почти нет. Она снова просит есть и даже смеется. Доктор говорит, к весне встанет на ноги. Все через тебя, родная, через твои деньги...»

Строчки поплыли, и я смахнула слезы рукавом, чтобы читать дальше.

«...А еще мы залатали крышу. Помнишь, как в дождь текло на твою постель и мы подставляли лохань? Теперь сухо. Первый раз за столько зим у нас в доме сухо и тепло. Соседи дивятся, откуда достаток, а я говорю — дочка в услужение пошла к добрым господам. Ты уж прости, что приврала...»

Я дочитала, прижала листок к груди и тихо заплакала, чтобы не услышала Тея за стеной. Впервые за много дней меня отпустило: сестренка будет жить, в родном доме сухо, и все это — моими руками, пусть под чужим лицом.

Вот ради чего я здесь. Ради смеха румяной Лиры. Ради сухой крыши над головой у матери. Все остальное — тайны Аврелии, гибель девушки, которую я и в глаза не видела, — вдруг отодвинулось далеко-далеко.

Уехать я не могла. Стоит мне выйти из уговора, и деньги иссякнут, лекарь перестанет к нам приходить, крыша снова потечет, а Лира... О том, что станется с Лирой, я и думать не желала.

Значит, останусь. Доведу дело до конца, чего бы оно ни стоило. Раз, чтобы спасти сестру, надо по уши влезть в чужие интриги и ходить одним коридором с убийцей — что ж, влезу и буду ходить. Я вытерла глаза, спрятала письмо под подкладку, к лоскуту от плаща, и расправила плечи.

И в этот самый миг в дверь громко, требовательно постучали.

Я вздрогнула всем телом. Кулак ударил по дереву еще раз — нетерпеливо, властно. Так не стучала ни Тея, ни тот, у кого был свой ключ.

Я замерла, не сводя глаз с запертой двери, и сердце заколотилось где-то у самого горла.

Глава 11. Линнея

Я снова сняла с тумбы тяжелый подсвечник и, стиснув его в руке, подошла к двери.

— Кто там? — голос я постаралась сделать твердым, хотя внутри все сжалось от тревоги.

— Да я это, я! — отозвался из-за двери звонкий девичий голос. — Линнея!

Линнея. Рука с подсвечником опустилась. Я перевела дух, отодвинула засов и приоткрыла дверь.

На пороге стояла высокая изящная брюнетка в дорожном плаще, с румянцем на щеках и охапкой свертков под мышкой. Не успела я и слова сказать, как она втиснулась внутрь и бросилась мне на шею.

— Наконец-то! — она стиснула меня так, что хрустнули ребра. — Я думала, помру, пока доберусь. Твой куратор меня впустил, представляешь, — этот твой Карион. Мрачный, как туча, но хорош, ничего не скажешь. С каких это пор он тебя опекает?

Я открыла было рот, но Линнея уже неслась дальше, не дожидаясь ответа.

— Ой, да неважно! Потом расскажешь. Ты только глянь, что я привезла!

Она свалила свертки на кровать и принялась разворачивать их один за другим, встряхивая ткань, поднося к свету.

— Вот это купила в Луминаре, по дороге. Шелк, представляешь, настоящий селленисский. Едва у отца выпросила, — она закатила глаза. — Он опять за свое. Что ни письмо: «Линнея, тебе двадцать один, Линнея, вот достойная партия, сын лорда такого-то...» Как будто мне охота под венец с чьим-то унылым наследником. Я ему: дай доучиться, а он...

Я разглядывала шелк, и рука сама тянулась пощупать плетение — селленисский, и правда, дорогой, гладкий, как вода. Я вовремя спохватилась и отдернула пальцы: госпожа Морвейн трогает ткани иначе, чем швея. Линнея, к счастью, не заметила — она уже держала перед собой изумрудное платье и вертелась так и эдак.

Она болтала без умолку — о балах, о том, кто с кем рассорился за лето, о новой служанке, что не умеет укладывать волосы, — и вдруг осеклась, разглаживая на коленях подол.

— А знаешь... — голос ее сделался тише. — Все никак не привыкну, что Мерлин с нами не будет. Вхожу в корпус и будто ищу ее глазами. Глупо, да? Столько месяцев прошло, — она моргнула, прогоняя тоску, и тут же тряхнула кудрями. — Ладно! Не будем о грустном.

Я кивала, вставляла словечки наугад, а сама ловила каждую крупицу. За четверть часа Линнея, сама того не ведая, рассказала мне больше, чем Аврелия за всю подготовку: как они жили в прошлом году, кто с кем водился, чье имя произносят с придыханием, а чье сквозь зубы. И всякий раз, когда речь заходила о «нас» — как «мы» веселились, кого «мы» ставили на место, — у меня холодело внутри. Аврелия и Мерлин, судя по всему, держали академию в страхе.

— Так, все, хватит киснуть! — Линнея хлопнула в ладоши и просияла. — У меня новость. Старшекурсники в субботу закатывают вечеринку в старой оранжерее. Мы идем. И слышать ничего не желаю.

— Я...

— Идем-идем. Тебе надо развеяться после всего. И грех прятать такое личико по углам, — она уже рылась в моем шкафу, выхватывая платья Аврелии и придирчиво их оглядывая. — Так, это старье, это ты надевала сто раз... о, а вот это! В этом ты их всех уложишь на лопатки.

Я поддалась. Спорить с Линнеей было бесполезно, да и в голове у меня уже сложилось: вот он, мой шанс. В полутьме оранжереи, за вином и музыкой, языки развяжутся и люди заговорят свободнее. Там я, не выспрашивая ничего в лоб, услышу то, что при свете дня держат за зубами: о Мерлин, о ее последних днях, о той, чье лицо я теперь носила.

Я взяла у Линнеи платье, приложила к себе перед зеркалом и как бы между прочим спросила:

— И кто там будет?

— Да все! — она всплеснула руками. — Дети советников, старшие, кураторы... — Линнея загибала пальцы, называя имена, половина которых мне ничего не говорила. А потом, все тем же беспечным тоном, обронила: — И вся наша прежняя компания соберется. Мы ведь тогда тоже сидели на вечеринке, прямо перед тем, как она...

Линнея не договорила, отвернулась к зеркалу и вдруг притихла.

Глава 12. Старая схема

Суббота подкралась незаметно, и к вечеру Тея хлопотала надо мной, как наседка.

Она затянула на мне шнуровку, расправила темно-изумрудный шелк по бедрам, уложила волосы в высокую прическу и отступила, любуясь делом своих рук.

— Ох, госпожа, до чего же вы хороши. — Она прижала ладони к щекам. — В этом платье вы всех там затмите, честное слово. Ни одна леди с вами не сравнится.

Я поглядела в зеркало. Оттуда на меня смотрела Аврелия Морвейн — золотоволосая, тонкая, в дорогом платье, с холодным блеском в чужих глазах. Красивая до чужести. Я давно перестала узнавать в этом отражении себя.

— Госпожа... — Тея замялась, комкая в руках полотенце. — А вы во сколько думаете воротиться? И... понадоблюсь ли я вам завтра?

— А что такое? — я обернулась.

— Да я... — она порозовела. — Думала съездить на денек к своим. Они тут недалеко живут, полдня пути. Давно не виделись. Но если я вам нужна...

— Конечно, езжай, — сказала я, не раздумывая. — Один день я и сама как-нибудь справлюсь. Побудь с семьей.

Тея замерла, будто не поверила ушам. Потом глаза у нее заблестели, она вдруг схватила мою руку в свои и прижалась к ней.

— Ох, спасибо вам, госпожа! Спасибо. Я мигом обернусь, вы и соскучиться не успеете, вот увидите...

Она рассыпалась в благодарностях, суетилась, кланялась — из-за одного-единственного свободного дня. И по тому, как жадно, как недоверчиво она этому радовалась, я поняла: настоящая Аврелия не баловала ее добротой. Отпустить служанку к родне, спросить, не устала ли она, — такого Тея, похоже, не знала за все годы службы.

Что ж. Пусть хоть под чужим лицом, но я успею сделать капельку добра. От меня не убудет.

Старая оранжерея пряталась в глубине сада, за живой изгородью, и снаружи казалась темной и пустой. Но стоило потянуть тяжелую стеклянную дверь — и меня обдало теплом, музыкой, запахом вина и цветущих в кадках растений. Внутри, среди пальм и завитых плющом колонн, горели десятки свечей, двое старшекурсников играли на лютнях, и повсюду смеялись и пили молодые люди в дорогих нарядах.

— Аврелия! Наконец-то! — Линнея вынырнула из толпы, схватила меня под руку и потащила в круг. — Идем, все уже про тебя спрашивали.

«Наша» прежняя компания встретила меня как свою: объятия, поцелуи в щеку, чужие имена, которые я торопливо привязывала к лицам. Я улыбалась, кивала, роняла короткие фразы, за которыми не стояло ничего, и все оглядывалась по сторонам.

Джека я заметила сразу. Он стоял у дальней колонны, в стороне от веселья, с бокалом, к которому, кажется, так и не притронулся, и смотрел на меня через весь зал с той же неприязнью, что и в тупике Академии.

Линнея проследила за моим взглядом и поморщилась.

— Опять этот неудачник, — она понизила голос и придвинулась ближе. — Все никак не смирится. Мерлин с ним и за руку бы прилюдно не прошла, куда ему, а он до сих пор винит тебя во всех бедах. Носится со своим горем так, будто она ему кем-то приходилась.

Вот и вторая правда об этой истории. Джек твердил, что Мерлин погибла из-за Аврелии, — Линнея выставляла его жалким воздыхателем, что цепляется к чужому имени от бессилия. Кому из них верить, я пока не знала. Но обе стороны сходились в одном: Мерлин, Аврелия и Джек были связаны туго, и этот узел кто-то разрубил.

Ответить я не успела. Линнея вдруг оживилась, вцепилась мне в локоть и кивнула в сторону.

— Ой, гляди-ка, — в голосе ее зазвенело что-то, от чего мне стало не по себе. — Видишь вон ту, у столика с фруктами? Новенькая. Стипендиатка, из простых, за версту видать, — Линнея улыбнулась, сузив глаза, и заглянула мне в лицо. — Ну что, подруга, сработаем по старой схеме?

Я понятия не имела, что за «старая схема». Но по лицу Линнеи и по предвкушению в ее глазах я поняла: стоит переспросить — и я выдам себя с головой. Настоящая Аврелия знала эту схему. И проделывала ее не раз.

И я улыбнулась в ответ.

— Сработаем.

Что бы это ни значило, отступать было поздно. У столика с фруктами стояла худенькая девочка в простеньком платье и робко поглядывала в нашу сторону — совсем как я сама еще месяц назад. Она не знала, что мы ее уже приметили. А я не знала, во что впуталась.

Глава 13. Кажется, я ошиблась

Мы двинулись к столику с фруктами, и я держалась чуть позади Линнеи, решив молчать. Стоило мне открыть рот и ляпнуть что-то невпопад — я выдала бы себя перед всей компанией. Пусть игру ведет Линнея. А я послушаю и погляжу, что за «схема» такая.

Новенькая заметила нас и подобралась. Вблизи она оказалась совсем молоденькой, первокурсница, младше многих в этом зале. Тоненькая, с гладко зачесанными волосами, в платье, которое явно перешивали из старого. Швею не обманешь: подол укоротили, лиф надставили другой тканью, чуть светлее. Она куталась в это платьице, как в панцирь, и смотрела на нас с опасливой надеждой.

Линнея расцвела самой теплой из своих улыбок.

— Ты ведь новенькая, да? — проворковала она. — Как же мы тебя раньше не заметили! Не робей, тут все свои. Мы с Аврелией с радостью тебе все покажем — кого держаться, кого обходить. Первый год такой: без своих людей пропадешь.

Девочка просияла в ответ — недоверчиво и благодарно. Я узнала эту благодарность. Так радуешься, когда сильные вдруг снисходят до тебя, и еще не знаешь, что за это придется платить. Мне стало нехорошо.

— Слушай, а ведь ты кое-кому уже приглянулась, — Линнея понизила голос и лукаво повела глазами в сторону. — Вон тот, видишь? Высокий, у колонны, в синем. Весь вечер на тебя поглядывает. Он бы и подошел, да робеет. Они, красавчики, все такие. — Она подтолкнула девочку локтем. — Иди сама, чего ты. Пригласи его на танец. Он обрадуется, вот увидишь.

Девочка залилась краской, замотала было головой, но Линнея не отставала — уговаривала, подбадривала, легонько подталкивала к колонне. И та решилась. Оправила лиф, вздернула подбородок и пошла через зал к высокому старшекурснику в синем.

Я смотрела ей вслед, и внутри у меня все сжималось.

Девочка что-то сказала парню — слов я не слышала, но видела, как она указала на танцующих и несмело улыбнулась. Парень оглядел ее с ног до головы, и лицо его вытянулось. Он бросил что-то короткое, брезгливое, глядя на нее так, будто она рехнулась, и отвернулся к приятелям. Те в голос загоготали.

Девочка застыла. Краска сползла у нее с лица, и она, ссутулившись, почти бегом вернулась к нам, глотая слезы.

Линнея давилась смехом, прижав к губам ладонь.

— Ой, — выдохнула она, округлив глаза с притворным раскаянием. — Кажется, я ошиблась. Поглядывал он вовсе не на тебя. Вот незадача!

Девочка стояла ни жива ни мертва, а люди вокруг уже начали оборачиваться, чуя потеху. И тогда Линнея, всплеснув руками якобы от огорчения, качнула бокалом — и темное вино плеснуло девочке прямо на грудь, растеклось по светлому лифу безобразным пятном.

— Ах, какая я неловкая! — пропела Линнея.

Вот теперь захохотали в открытую — и те, кто стоял рядом, и те, кто обернулся на шум. Девочка стояла посреди этого хохота, мокрая, красная, с трясущимися губами, и не знала, куда деться. Никто не подал ей руки, никто не заступился.

А я стояла рядом, тоже вроде бы часть этой стаи, но меня мутило так, словно на голову вылили ведро помоев.

Я слишком хорошо знала таких, как эта девочка. Таких, как я сама. Перешитое платье, гордо вздернутый подбородок, отчаянная надежда, что здесь, среди сильных, тебя примут за свою. Я сама носила это платье, эту надежду. И вот теперь стояла и смотрела, как ее топчут, — и молчала, потому что стоило мне вступиться, и я выдала бы себя с головой.

Теперь я понимала Джека. Понимала всех, кто цедил имя Морвейн сквозь зубы. Если Аврелия годами вот так забавлялась, то немудрено, что ее ненавидели. Немудрено, что кто-то мог желать ей и Мерлин смерти.

Я отвела глаза от плачущей девочки, не в силах больше смотреть, и наткнулась на чужой взгляд.

У входа в оранжерею, привалившись плечом к косяку, стоял Карион. Наши взгляды столкнулись через весь зал, и по спине у меня прошел холодок. Из всей толпы он один смотрел мимо униженной девочки — прямо на меня. И читал по моему лицу то, чего читать не следовало.

Глава 14. Не ради тебя

Я выскользнула из оранжереи через боковую дверь, в темноту сада, лишь бы подальше от смеха, от музыки, от мокрого лица той девочки. Ночной воздух остудил разгоряченные щеки, но легче не стало. Меня все еще мутило. Я прислонилась к холодному стволу дерева, прикрыла глаза и попыталась дышать ровно.

Из-за стекла доносился приглушенный гул музыки, а в ушах бился частый ритм собственного сердца. А потом послышался звук шагов.

Джек вырос из темноты неожиданно, и я едва не вскрикнула от испуга. Его качнуло, когда он остановился передо мной; в руке — початый бокал, и от него разило вином.

— Вышла подышать? — голос был вязкий, злой. — Устала веселиться? Довела девчонку до слез, и в сад, свежим воздухом дышать.

Я выпрямилась, натягивая высокомерие Аврелии.

— Ты пьян, Джек. Иди проспись.

— Проспись, — передразнил он и шагнул ближе. — А ты все та же. Топчешь всех, кто слабее. Тебе это в радость, да? Всегда было в радость, — лицо его перекосилось. — Мерлин из-за тебя в могиле. Из-за тебя и таких, как ты. Ты ее и сгубила.

— Ты не знаешь, что говоришь, — процедила я, но голос дрогнул.

— Знаю, — он придвинулся вплотную, дыша перегаром. — Все знают. Только вслух боятся говорить, потому что вы, Морвейны, кого угодно сотрете в порошок. А я не боюсь. Больше не боюсь.

Он вскинул руку — резко, пьяно, — и я едва успела понять, что он замахнулся для пощечины. Зажмурилась, но удара не последовало.

Я открыла глаза. Занесенное над моим лицом запястье Джека крепко держала чужая рука. Между нами, словно из ниоткуда, вырос Карион.

— Опусти руку, — сказал он тихо, но от звука его голоса по саду будто потянуло холодом. — Немедленно.

Джек рванулся, но пальцы Кариона не разжались. Он мог бы приказать — одно слово, и Джек рухнул бы к его ногам, я знала. Но голосом Льва Карион не воспользовался. Он просто стоял, глядя врагу в глаза, пока тот не обмяк.

— Слушай меня внимательно, — Карион отпустил его запястье, оттолкнув. — Эта девушка — моя подопечная, и ты не смеешь поднимать на нее руку. Еще раз подойдешь к ней ближе, чем на десять шагов, и я забуду, что ты вообще студент этой академии. Уяснил?

Джек перевел мутный взгляд с Кариона на меня, потом обратно. Хмель словно схлынул, оставив растерянность и стыд. Он пробормотал что-то невнятное, развернулся и, пошатываясь, побрел к огням оранжереи.

Мы остались вдвоем в темноте сада. Сердце у меня все еще колотилось. Я запахнула шаль на плечах и посмотрела на Кариона.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Правда. Если бы не ты...

— Не думай, что я сделал это ради тебя, — он даже не взглянул на меня, поправляя манжету. — Ты моя подопечная. Я не могу позволить, чтобы какой-то пьянчуга при всех бил по лицу девушку, за которую я отвечаю. Речь о моей репутации.

— Кажется, ты хотел от меня избавиться, — заметила я.

— Все еще пытаюсь, — отозвался он ровно. — Только ректор раз за разом отклоняет мои прошения. Видно, кому-то наверху нравится надо мной посмеиваться.

— И все равно спасибо, — упрямо повторила я.

Он наконец повернулся ко мне, и в глазах его была усталая неприязнь.

— Не строй из себя невинную душу, — его голос сделался жестче. — То, что ты вытворяешь — мерзко. Я видел это сегодня, видел и все прежние годы. И благодарности твои мне ни к чему.

Что-то внутри у меня надломилось. Весь этот вечер — девочка в перешитом платье, вино на светлом лифе, хохот, мое собственное трусливое молчание — поднялось к горлу разом.

— Ты думаешь, мне самой это нравится? — вырвалось прежде, чем я успела прикусить язык.

Карион замер. Он посмотрел на меня так, будто эти слова произнес кто-то другой, — с недоумением, с внезапным острым вниманием, словно впервые за все время разглядел под лицом Аврелии Морвейн что-то, чего там быть не должно. Мгновение он молчал.

Потом лицо его снова застыло. Он усмехнулся — коротко, невесело.

— Думаю, — проговорил он, — ты всю жизнь жила за счет чужих страданий. И вряд ли способна на другое.

Он развернулся и пошел к оранжерее, оставив меня одну в холодной темноте.

Я стояла под голым деревом, обхватив себя руками, и не могла понять, что чувствую.

Человек, которого Аврелия назвала убийцей Мерлин, только что заслонил меня собой. Он презирал меня до глубины души и все же перехватил чужую руку у самого моего лица. А на один короткий миг, я готова была поклясться, под ненавистным лицом Аврелии он разглядел живую меня.

Звезды, как же все запутанно в этой проклятой Академии!

Глава 15. Сквозь стекло

Тея вернулась в понедельник, и я поймала себя на мысли о том, что рада ей до глупости.

За те дни, что я жила чужой жизнью, привязаться было не к кому. Линнея кружила меня в своем вихре, но с ней я все время играла роль; Карион меня едва терпел. А с Теей можно было просто помолчать рядом, и это уже согревало.

Решив, что Тея едва ли побежит на меня доносить, даже если госпожа ее и странно себя ведет, я осмелела и разговорилась.

— Ну, как съездила? — спросила я, пока она разбирала мои платья. — Как родные? Все живы-здоровы?

Тея улыбнулась, и по лицу ее разлилось тепло.

— Ой, хорошо съездила, госпожа. Спасибо вам еще раз. Все живы, все здоровы, все мне обрадовались, — она разгладила складку на юбке. — Давно я их не видела.

— А кто у тебя там? Большая семья?

— Да как сказать... — Она чуть замялась, потом улыбнулась снова, но уже сдержаннее. — Свои. Родня. Вы уж простите, госпожа, чего про нашу нищету рассказывать. Лучше вот про ваш вечер расскажите — весело было?

Я незаметно свернула с разговора об оранжерее, не хотелось вспоминать произошедшее, но Тея с радостью поддержала мою болтовню ни о чем. Звезды, как оказывается приятно поговорить с живым человеком и не думать об разоблачении или расследовании.

За завтраком Карион не сказал мне ни слова.

Он вошел, когда я уже сидела за столом, коротко кивнул, сел напротив и уткнулся в бумаги. Ни колкости, ни насмешки — будто меня и не существовала. После нашей встречи в саду он словно решил вычеркнуть и меня, и мимолетную трещину, образовавшуюся в наших ледяных отношениях. Я даже не поняла, легче мне от этого или тревожнее.

С этой недели у нас, Дев, начиналось углубленное изучение дара. И, к моему удивлению, занятие вел сам ректор.

— Знак Девы редко жалуют вниманием, — сказал он, обводя взглядом нашу маленькую группу из пяти человек. — А зря. Наша магия тиха, но глубока. Зеркало может показать больше, чем целая свора соглядатаев, если знать, как смотреть.

Он расставил нас перед высокими зеркалами в пустом зале и стал учить.

Зеркальное зрение оказалось тонким ремеслом. Мало влить силу в стекло; надо задержать взгляд не моргая, отпустить мысли и позволить отражению растаять, а на его месте проступить другому — тому, что творится за стенами, у иной отражающей глади. Первые попытки давались тяжело: зеркало шло рябью и упрямо возвращало мне «мою» золотоволосую голову.

— Не давите, — негромко подсказывал ректор, переходя от одного к другому. — Мягче, спокойнее.

Это не шло ни в какое сравнение с заранее заготовленным заклинанием Аврелии, которое само переносило меня к ней. Тут не было ни конечного пункта, ни вещицы владельца для поддержки, только я и бесконечные зеркальные коридоры вселенной.

На пятой или шестой попытке у меня получилось. Отражение подернулось туманом, разошлось, и в глубине стекла проступил другой зал: длинные столы, склоненные головы, кто-то листает книгу. Библиотека, поняла я, этажом ниже. Я видела ее так ясно, будто стояла в дверях, и сердце у меня зашлось от восторга.

— Хорошо, — раздался над ухом голос ректора. Он смотрел в мое зеркало через плечо, и в голосе его слышалось что-то похожее на удивление. — Очень хорошо, госпожа Морвейн. Помню, в прошлом году вы не справились с моим заданием, прогресс виден на лицо.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь во весь рот, и спрятала улыбку. Настоящая Аврелия не рвалась к наукам. Слишком яркое усердие могло выйти мне боком, поэтому я потупилась и пробормотала что-то про везение.

После занятий, вместо того чтобы идти домой, я свернула в сад — тот самый, где ночью Джек занес на меня руку. При свете дня он был тихим и пустым, палая листва шуршала под ногами, и думалось легче.

Пора было собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

Первое: разговорить компанию Аврелии. Осторожно, между делом, вытянуть из них, каким был последний день Мерлин, кто держался рядом с ней, что случилось на той вечеринке накануне. Линнея болтлива — с нее и начну.

Второе: дневник. Тот самый, что нашли после смерти Мерлин, с записями о ее тоске, — дневник, которого Аврелия, по ее словам, в глаза не видела. Если он поддельный, в нем может прятаться разгадка. Вот только где его искать — у стражи, у родных Мерлин? Этого я пока не знала.

Третье: Джек. За ним стоило приглядеть. Пьяная злоба его вчера была слишком похожа на правду. Или на чувство вины.

И, наконец, оставался сам Карион. Вчера он заслонил меня собой — и все же что-то скрывал, я чувствовала это нутром. Мы жили под одной крышей, и глупо было бы этим не воспользоваться.

Решено. С него и начну.

С Мерлин, с дневником, с Джеком можно было повременить, а Карион был здесь, рядом, за тонкой стеной, и по вечерам уходил к страже — говорил, что ищет того, кто влез в наш дом. Значит, наступит час, когда его комната опустеет.

Ждать пришлось до вечера. Тея хлопотала на кухне, из-за стены не доносилось ни звука — Карион ушел, как я и рассчитывала. Я выскользнула в темный коридор, сжимая в кулаке огарок свечи, и остановилась перед его дверью.

Сердце колотилось где-то у горла. Если он вернется и застанет меня здесь, никакие рассуждения про репутацию и подопечную его не удержат. Я вспомнила, как одним словом он пригвоздил меня к месту, и рука на дверной ручке дрогнула.

И все же я нажала. Дверь поддалась — незаперто. Я скользнула внутрь, в комнату человека, который мог оказаться убийцей, и тихо притворила за собой створку.

Теперь оставалось найти хоть что-нибудь. И не попасться.