Read the book: «Заметки путешественника. Владимир»

Вокзал за спиной. Впереди – высокий холм, на котором среди гущи деревьев возвышаются церкви: одна, вторая, третья… Приятно и тепло от такого благостного приветствия.

– Ну, теперь насмотришься на «тыковки» и «луковки»! – радуясь моему довольному виду, улыбается мой спутник, когда мы выходим из поезда.

– Да! – согласно киваю я, с восторгом разглядывая виднеющиеся купола.

Я так долго ждала этой поездки. Я так давно хотела поехать по Золотому кольцу, посмотреть на исконную Русь, и вот наконец-то на исходе лета, не испугавшись обещанных дождей и холодов, мы собрались и вырвались из Москвы. И силы-то, казалось, к концу недели были на исходе, и погода-то была не для путешествий, но стоило только приехать и – стало как-то легко и спокойно, как бывает от чувства твердой уверенности, что в данный момент ты находишься точно на своем месте, там, где должен быть. Тут же и бодрость появилась, и сон как рукой сняло. И погода, кажется, расходится – солнце всё чаще и ярче проглядывает сквозь тучи.

Но какой же высокий этот холм! Забираешься, делая широкие, активные шаги, чуть подаваясь вперед всем телом, а тропа всё ведет и ведет наверх. Кругом – высокие заросли некошеной травы и пахнет как в деревне. Сразу вспоминается детство! И моей памяти всё равно, что та деревня теперь далеко, а сейчас это совсем даже не деревня, а древний, грозный в свою пору город Владимир. Запах буйно растущих пырея и полыни, запах земли от тропинки, протоптанной человеком, а не проложенной искусственно – вот что роднит деревню из детства с этим городом. Не всюду ещё здесь пробралась цивилизация, ещё кое-где сохранилась природа нетронутой, необработанной современными технологиями, и теперь жадно тянешься к ней, только сейчас вдруг осознав, как, оказывается, не хватало её и как хотелось окунуться в её первозданную благодать.

Но вот холм осилен, и открываются милые, уютные улочки с домиками в два этажа, неширокие и нелюдные. Ах, как хорошо и просторно! И воздух чище и слаще, совсем не как в Москве. Дома на центральной туристической улице по большей части из позапрошлого века, поэтому не покидает ощущение, что мы приехали в уездный город в 1900 году. Совсем не чувствуется пока следов великих дней и дел, происходивших в бывшем стольном граде Руси.

Деревья здесь уже заметно облетают. Поздний август везде, во всём напоминает о скором пришествии осени – утренний воздух прохладен, откуда-то едва ощутимо тянет дымком от затопленной печки – самый что ни на есть осенний русский запах, который сразу утишает все чувства и уводит в спокойную и созерцательную задумчивость.

Но вот внезапно заканчивается мирный уездный город и проявляется облик богатой на трудные времена старины. На главной улице, скоро за поворотом на неё, встают высокие серые стены Богородице-рождественского монастыря, за которыми стремится к облакам купол той самой колокольни, приветствовавший нас с холма. Дальше другая церковь, а за ней внезапно и во всей широте открывается блистательная Владимирская Русь: Дмитриевский собор – белокаменное великолепие – удалым молодцом стоит в солнечных лучах, а за ним невероятный резкий спад холма и даль зеленая, сколько хватает глаз. Небо уже совсем обнажилось, скинув облаковое покрывало, и чистая ровная широта его сияет так же ласково и обнадеживающе, как, наверное, восемьсот лет назад сияла над головой князя Андрея, решившего вернуться сюда вопреки отцовской воле.

Что за красота! Степенным и суровым могуществом веет от старого Успенского собора, и время словно растворяется, перемешивая века, и начинаешь чуть ли не осязать живые образы и людей далекого времени. Отлого спускается здесь холм, заросший колючим кустарником, являя собой самой природой созданную преграду врагам.

Пахнет сладко и маняще – сбитень продают! Широко-широко улыбнешься, вдыхая его медовый аромат, и совсем уже погрузишься с головой в древнюю Русь, катая на языке это старое причудливое слово «сби-тень».

– Купим? – спрашиваю я.

Мой спутник соглашается, и мы покупаем сбитень – янтарный, медовый напиток, слегка даже обжигающий горло наваристостью и терпкостью трав.

Вдоволь нагулявшись по старому Владимиру, пройдя через Золотые ворота – чтобы чин-чином, как положено добрым людям, явившимся в город с добрыми помыслами – мы отправляемся в гостиницу на окраину города. За окном, пока едем, всё те же невысокие дома, всё так же много зелени и деревьев. Хорошо! Радостное и приятное чувство оставляет в душе этот город. Он внушает мысль, что торопиться некуда, оттого что не надо покрывать большие расстояния, и можно ходить от места к месту пешком и всё при этом успеть.

Гостиница «Русская деревня» – под стать городу, в духе княжеского поместья с разного назначения деревянными теремами, украшенными резьбой. Посередине двора – пруд с мостиком, лебеди, оранжевые утки; рядом колодец и деревянная скамья в виде большой телеги. В номерах тоже всё из дерева: золотисто-радостно отсвечивают гладкие доски, густо излучают добротную уверенность и домостройный обычай темно-коричневые шкафы с толстыми стенками. Занавески льняные, жесткие на ощупь, расшитые красными угловатыми узорами. Из окна открывается вид на внутренний двор. А из коридорного окна что-то уже совсем милое и родное: козы и овцы в оградке! А за оградой, за небольшой рощицей, растекается, шумит и пахнет огромное поле с вытоптанной по правому боку дорожкой.

– Вот туда надо сходить! – говорю я.

Мой спутник смотрит в окно с тихой умиротворенной улыбкой – чем ярче и восторженнее счастье, тем глубже и молчаливее он его проживает, я это знаю и радуюсь, поймав его благодарный сияющий взгляд.

Но пора бы и пообедать. Мы идем в гостиничный ресторан – и здесь всё обустроено в духе княжеских палат: большая комната, разделенная на части потолочными деревянными балками с резьбой и небольшими выступами на стенах, маленькие окошечки с узорными занавесками, красные с белым скатерти, жаркое в горшочках на деревянной досточке… Приятно и тепло сесть в деревянное кресло с высокой спинкой после долгой ходьбы по всем памятным историческим местам Владимира.

– Ты пробовал медовуху? – спрашиваю я, внезапно вспомнив о сбитне и прочих русских традициях.

– Нет! – мой друг отрицательно качает головой и улыбается, с живым интересом глядя на меня и ожидая подробного описания вкуса и действия медовухи.

– Тебе непременно надо попробовать! Это очень вкусно! – воодушевленно произношу я. Но в меню ресторана отчего-то нет медовухи, да и нам уже несут чайничек с заваркой и маленькие белые чашки, и эта мысль пока отходит в сторону.

Когда тепло и сытость растекаются по всему телу, хочется выйти на небольшую галерею и, облокотившись на деревянные перила, подобно боярыне после вечерней трапезы, обозреть двор, клонящееся к закату солнце и вздохнуть глубоко от полноты чувств: «Вот и ещё один день прожили, слава Богу!»

Однако солнцу-то до заката ещё далеко. А из соседнего терема, где расположился небольшой трактир, очень вкусно пахнет мясом, словно его жарят где-то на открытом огне. Зайти посмотреть? Любопытно же, как обустроили этот уголок!

А здесь совсем по-другому, не так, как в богатой трапезной, а проще и понятнее – трактир, он и есть трактир. Столы из дерева покрепче, подобротнее и с меньшим количеством декоративных элементов, тарелки попрочнее да потолще, зеленые шторы и скатерти – мило, замечательно!

– А что у вас есть? – спрашиваем мы.

– А что вы хотите? – улыбается разносчик и подводит нас к столу, подавая меню, прикрепленное к разделочной доске.

Здесь есть мясо и рыба на углях. А ещё здесь предлагают медовуху! Парень, подавший нам меню, уверяет, что она не больше трех градусов и едва крепче кваса. Мы с моим спутником переглядываемся и выясняется, что оба не откажемся попробовать ещё что-нибудь из еды. Гулять так гулять! Несите мяса и медовухи! И нам приносят графин мутно-золотистой жидкости, которая пахнет мёдом аж с другого края стола. Граненые крепкие толстостенные фужеры, резко отличаясь от только что виденных ресторанных тонких бокалов, ещё раз подчеркивают назначение заведения, в которое мы заглянули, и становится весело, очень весело и задорно.

– Как тебе? – спрашиваю я.

– Почти лимонад… – отвечает мой спутник, пробует ещё, удовлетворенно кивает.

– Но вкусно же! – восклицаю я.

– Очень! – соглашается он.

И пока мы ждём, когда принесут мясо, я читаю вслух Чехова, напечатанного на первой странице меню: длинное и аппетитное описание того, как нужно правильно обедать, – и мы изумляемся, как всё описанное могло влезать в одного человека за один прием пищи…

Наконец, приносят бараньи ребра и хлеб. Я смотрю на принесенное, вспоминаю, что мы уже съели и сколько ещё собираемся съесть, и с удивлением прихожу к выводу: ещё бы заливное да рыбу и мы, собственно, воспроизведем обед, красочно описанный Антон Палычем!

А вечер только разгорается, когда мы выходим во двор из трактира. Солнце уже уходит за терема́, и, хотя ещё светло, но правую часть неба уже начинают заливать лиловые сумерки и из рощицы из-за ограды уже тянет чем-то таинственным, что всегда прячется в ночном лесу во всех русских сказках. Ох, Русь, красавица! Так близко она сейчас, словно ничего не изменилось с тех пор, когда наши предки скакали здесь на конях и бились на мечах. Хочется всего – и гулять в поле, и танцевать под живую музыку, и кормить коз, и пытаться дотянуться до лебедя, чтобы его погладить, и – спать! От обилия впечатлений и раннего подъема сегодняшним утром хочется спать. И мы успеваем совсем немного пободрствовать и разделить здешнее веселье прежде, чем сон окончательно успокаивает остальные желания и мягкое жаркое одеяло обволакивает и топит в себе до самого утра.

Давно я так крепко и глубоко не спала, как в этом деревянном доме неподалеку от Клязьмы и густых, возможно до сих пор с трудом проходимых лесов. Поэтому, когда будильник возвещает, что наступило утро, я близка к мысли отказаться от возможности позавтракать ради того, чтобы ещё насытиться сном. Шторы к тому же настолько плотные, что не пропускают свет, и в комнате темно и прохладно – куда вставать, зачем вставать?..

Но потом вдруг резко я пересиливаю себя, в одно решение вскакиваю с кровати, подбегаю к окну и раскрываю шторы. О, чудо! Какое свежее и прекрасное утро открывается мне!

– Вставать! Немедленно вставать! Смотри, какое небо! – восклицаю я, мгновенно забывая сон и мягкую постель.

Из открытой мной форточки ещё ощутимее, чем вчера, пахнет приближающейся осенью, и этот запах – такой новый сейчас после летних ароматов, тяжелых и пряных – этот запах будоражит меня своей свежестью и холодом и трезвит, расставляя по порядку мысли.

После завтрака мы, наконец, выходим на прогулку в поле. И оно поражает своим гостеприимством и раскрытостью, распахнутостью всякому, кто захочет в него окунуться. Как нельзя точнее отражает оно понятие широкой русской души, и уходишь в него всё дальше и глубже навстречу позднему августу – смотреть, где ещё прячется под кустами лето: в последних случайных ягодах земляники, в желтом одуванчике, в тоненьком васильке. Уходишь всё дальше и дальше, и чем дальше уходишь, тем больше полноты жизни и любви ко всему родному чувствуешь в себе, тем увереннее и свободнее становишься, тем явственнее пропитываешься гармонией, и только одно терзает тем больше, чем сильнее разрастается всё остальное: острое желание описать всё это родное так пронзительно, точно и понятно, как Есенин, как Пушкин, чтобы всем сейчас же от твоего описания стало так же пронзительно и до слез хорошо…

Вдоволь нагулявшись и пропитавшись чистым лесным духом, возвращаемся мы в гостиницу и, собирая вещи, выстраиваем путь в Боголюбово – быть во Владимире и не заехать посмотреть знаменитый храм на Нерли! Тем более, что ехать совсем недалеко. И мы едем – снова через весь город, чтобы на этот раз выехать уже с другой его окраины и проехать по небольшим рощицам и полям, которые вдоль главной дороги всё время перемежаются с часто наставленными домиками разных деревень, не имеющих чётко обозначенного конца, а плавно перетекающих одна в другую.

– Вам, наверное, здесь, – говорит водитель, отчего-то не знающий наверняка, как пройти к древнему памятнику русского зодчества. – Всегда, кто к храму едут, отсюда выходят.

Мы неуверенно оглядываем железную дорогу, над которой тянется мост, но всё же шагаем в указанном направлении. И точно: после моста – дорога, выложенная каменными плитами, широкая и основательная – такая скоро не зарастет. Впрочем, не зарастет она и по другой причине: сто́ит нам сойти на неё с моста и увидеть из-за маленького пролесочка знаменитый Боголюбовский луг, который каждый год оказывается под водой из-за разлившейся Клязьмы и Нерли, как нам становится понятно, что потеряться по дороге к храму не удастся – по всей длине дороги с небольшими промежутками тянутся и тянутся группки людей, одни туда, другие обратно. И за нами следом уже вступают на тропу к храму другие люди. И этот огромный невероятно гладкий луг, и величие серого неба, и вереница людей – всё вдруг навевает на меня благоговение и трепет. Не на праздный погляд произведения искусства – на поклон чему-то древнему и мудрому мы идем, вдруг чувствуется мне. И становится от этого торжественно и немного страшно.

Хотя луг широкий и ровный, а людей идет большое количество, гомон голосов не разносится по просторам, всякий шум как будто вязнет в воздухе, помнящем ещё былые времена, и даже птицы, большой стаей прилетевшие на луг, замолкают, отдавая дань почтения седой древности.

На фотографиях смотришь на храм Покрова и думаешь – ну и что ж в нем такого? Небольшой, без вычурных архитектурных элементов… Отложишь и не вспомнишь. А тут, вживую – смотришь и не надышишься свободой и совершенством деяния рук человеческих! Были же мастера! И прост, и нарочито небросок в своей белизне, но притягивает к себе взгляд. И камень – хотя и солнца нет, и ветер остужает всякое тепло – словно греет, приветливо встречая путников, стоит дотронуться до стены рукой.

Молча осматриваем мы небольшую церковь внутри, молча выходим наружу. Солнце, скудное с утра, уже примеривающееся к осеннему режиму, вдруг выходит из-за облаков и скупо гладит лучами скопившихся на пригорке у храма людей.

– А вон там снопы, видишь? – вдруг замечает мой спутник.

Я прищуриваюсь, глядя в сторону, куда он мне указывает, и точно – вижу, как на другом берегу за рекой на таком же лугу белеют уложенные друг на друга снопы сена. Так мило и радостно становится от их вида. Кажется, уже сколько веков прошло, а ведь ничего, в сущности, не меняется, несмотря на появляющиеся технологии – всё так же разводят люди домашний скот, всё так же ему нужен на зиму корм. И от осознания того, что есть в нашем укладе много вещей неизменных, тянущихся из древности от обычая предков, вдруг выпрямляешься, воспаряешь, становишься легче и невесомее, словно кто-то поддерживает тебя со всех сторон. И, верно, здесь так оно и есть. Кажется даже, что слышишь в мыслях голос этого места, который говорит: «Вот оно – твое, вот отсюда берет начало род твой, путь твой, обычай твой, за него держись, он крепок и силен, многими жизнями до тебя опробован и многими людьми до тебя любим и почитаем!» И так хорошо и радостно становится от этих мыслей! Как хорошо – чувствовать эту связь времён и поколений, как хорошо и приятно примкнуть к истокам своего народа, вот зачем я ехала сюда, столько времени рвалась и хотела, и теперь получила сполна!

Обратно через поле идем ещё тише и спокойнее, чем туда. Словно туда шли с большим вопросом к какому-то мудрому князю или святому, а он вдруг разрешил его, открыв такое знание, неведомое нам, но в то же время невероятно простое, что удивиться только, как же сам до него не догадался! И твердо так и уверенно на душе от того, что есть за спиной что-то неоспоримо верное и честное, к чему если всегда прислушиваться, то всегда поступишь правильно.

Заглянув в старый монастырь, только-только начинающий отстраиваться после запустения, мы возвращаемся во Владимир дожидаться своего вечернего поезда. Погода уже не располагает к гулянию и всё норовит выгнать с улицы, но мы ходим почти до последнего, любуясь и впитывая в себя особый облик великого города.

Закат за окном поезда – темно-розовый, великолепный – сияет из-за деревянных домиков, провожающих нас чередой от Владимира: чем дальше, тем меньше и непригляднее они становятся. Дорога в Москву проскальзывает почти мгновенно. Я, погруженная в переживания, силюсь заточить их в слова и мучительно кромсаю чувства на строчки, отсекая повторяющееся и несущественное. Наконец, уже к самому подъезду ложится на бумагу то нужное, что должно быть сказано сегодня. Я, с огромным удовлетворением и облегчением, складываю исчерканный листок и убираю в рюкзак. Мой спутник улыбается, глядя на мое довольное лицо.

– Мне кажется, что мы были там неделю, – вдруг произносит он, и я с удивлением понимаю, что полностью разделяю его ощущение. Оглядываясь назад, я с трудом могу вспомнить, когда была пятница и что в ней происходило, а между тем сейчас только подходит к концу воскресенье. Ни дать, ни взять – путешествие во времени!..

Когда мы выходим из вагона, в лицо бросается душный запах вокзала, и мой спутник морщится, столкнувшись с таким резким отличием от чистого воздуха Владимирских полей. Но я не перестаю улыбаться – и Москва связана с теми же временами и с теми же истоками. Просто так сложилось, что в ней теперь столица и ей нести всю тяготу центра земли русской. А у меня за спиной в рюкзаке на сложенном вчетверо листе лежит навсегда запечатленный кусочек Владимирской Руси.

 
Древнерусским напевом
Боголюбовский луг
Омывает крапиву,
Камыши и ветлу.

Неземной и спокойный
Поля русского лик.
Мы проходим тропою
К Покрову на Нерли.

Разлетаются птицы,
Высоки облака.
Здесь душа не томиться,
Здесь дорога легка.

Ветер ласково дунет
И затон зарябит,
Чтобы сумрачной думе
Не остаться в груди.

Здесь бы впору овечкам
Не бояться волчиц…
Как же просто о вечном
Белый камень молчит.
 

6 сентября 2019, Софья Самокиш