Read the book: «Дневник номер 3»

Глава 1

ГЛАВА

I

«ПЕРВАЯ СТРАНИЦА»

Осень. Октябрь. В городе главенствуют дожди и холод. Природа готовится ко сну. Сегодня будет тяжелый день. Поминки моего приятеля Лёни. Ещё нужно не забыть забрать вещи, что он в завещании указал как: «Забрать срочно, сразу после моей смерти». Странно, что же так срочно нужно забрать из ящика его письменного стола? Может деньги? Или какие-то документы? И почему он попросил именно меня? Мы не были близкими друзьями, хотя в последние дни его жизни мы часто проводили время вместе. Странно всё это. Странное чувство, странный день, странное наследство.

Меня не покидает чувство тоски. Странной. Я не понимаю её. Да, человек умер, страшно умер, трагически. Лёня повесился, а до этого три месяца терял рассудок: запирался в доме, говорил о каком-то нечто, его картины становились всё тревожнее и тревожнее, толком не спал, он часто говорил, что в его доме кто-то есть, и это кто-то не даёт спать, работать, есть, и даже мыться, его ночные звонки каждый раз пугали меня: он мог позвонить и просто молчать в трубку, плакать, смеяться, шептать что-то неразборчивое, говорил, что голоса стали омерзительными, ужасающими, он не понимает, что они говорят, и вся его жизнь катиться ко дну, к забвению его творчества. Мне жаль его. Молодой художник, красивый высокий мужчина тридцати лет, который мечтал увидеть свои картины в Лувре, Эрмитаже, Третьяковской галереи. И так закончить жизнь. Что же заставило его полезть в петлю? Неужели этот кто-то? Неужели голоса могут заставить человека добровольно уйти из жизни? Это пугает.

Вот и его дом. Толпа людей. Иронично, Лёня не любил скопление, как и многих своих родственников. О ком он отзывался с любовью и добротой были мама, старший брат Николай, сестра Екатерина, а также старый друг Павел и его жена Наталья. Кто все эти люди – не знаю. Да и знать бы не хотел. Они не внушают доверие. Более того, они скорее пугают. Их лица будто восковые, искаженные, с застывшими гримасами. Их взгляды ядовиты, осуждающие, выискивающие. Как только я вышел из машины и зашёл на территорию, как тут же меня проводили озлобленными глазами до крыльца. Они как стервятники. Наверное, это всё из-за стресса. Они же ничего не сделали, не нужно беспокоиться. Я шокирован гибелью хорошо знакомого человека, бояться смерти – это нормально, к тому же, эти люди из высшего общества, это тоже давит. Всё нормально. Мне нужно всего лишь продержаться пару часов, забрать вещи и уйти домой.

Входная дверь в его доме всё также скрипела, как и тогда. В прихожей полумрак. Зеркала завешаны черной тканью, пестрые ковры свернуты в трубочку и аккуратно поставлены в угол возле лестницы, его шляпа и плащ по-прежнему висели на вешалке, обувь аккуратно поставлена на своё место – полочка возле зеркала, маленькая картина с маяком лежала на комоде, а не висела на стене как раньше. Всё, вроде бы без изменений, а вроде бы это уже не тот дом, что был раньше. Я хочу пройти в столовую, посмотреть, что изменилось в ней.

А изменилось всё. Картины, которые когда-то висели, сейчас отсутствуют, шторы завешаны, вазы, в которых раньше были цветы – пустые, ковер также свернут и поставлен в угол. Его потом пришли забирать двое мужчин, женщины забрали вазы, начали осматривать занавески, другие гости тоже разбирали вещи покойного. Все они говорили, что мертвому это уже не нужно, а они живые и им нужнее, не выкидывать же вещи. Среди всей этой суеты, на табуретках стоял гроб. Хороший, темный. В нём, в строгом костюме, с двумя гвоздиками, как оловянный солдатик, лежал Лёня. Бледно – желто – зелёный, бритый, без своих тоненьких усов, с зачесанными назад волосами, сложивший руки на свой пояс. Он будто бы и не умер, просто уснул. Только синяя полоса на шее говорила, что он больше не проснётся. Нет, это не он, я так хочу верить, что это злая, несмешная шутка, что он сейчас откроет глаза, скажет: «Я жив!», рассмеется, а мы сначала разозлимся на него, а затем сразу обрадуемся, побежим его обнимать, целовать, говорить, как любим его, как рады, что всё это злой и аморальный розыгрыш. Какая же это глупая надежда. Но как же она не отпускает меня.

Я стою возле его гроба, смотрю на него. Я чувствую ничего. Пустоту. Я хочу плакать, но не могу. Или не хочу плакать? Что я испытываю? Я просто смотрю на Лёню. Больше ничего.

Пора идти в гостиную. Сейчас начнутся поминки. Не хочу сидеть. И не потому, что это поминки, а потому, что мне здесь неуютно, просто неуютно, без причины, дом будто давит на меня и сверху, и снизу, и по бокам, ещё и душно, дом окутан разными запахами, ощущение, что голова кружится.

Боже, меня усадили прямо посередине. В самый центр. Эти люди как тучи, которые сгустились надо мной. Ощущение, что стены начали сдвигаться, сжимать пространство, меня, становится трудно дышать. Только час, только час посидеть, потом в комнату Лёни, забрать вещи из ящика письменного стола, и домой. Сразу домой! Даже «до свидания» не скажу.

За столом царит небывалый аппетит. Приглашенные гости только и делали, что пускали по кругу тарелки с едой, комментировали гостиную, обменивались претензиями: то салат пересоленный, то пирожки с грибами не вкусные, то кутья холодная. И конечно, как не обсудить Лёню. Какой он нехороший, повесился, как так мог, какие голоса в голове, что это за кто-то, что Лёня виноват во всех грехах, и нет спасения его души. Но интересное было впереди.

Одна женщина экстравагантно одетая, с черным страусиным пером на голове, и такими страшными голубыми тенями на морщинистых веках, рассказывала сплетню другой женщине, с горжеткой на шее, каким-то своеобразным помпадуром на голове, и с такими раздражающими браслетами, которые каждый раз звенели при движении. Они перешептывались, прикрывая руками рты (наверное, чтобы никто ничего не смог прочитать по губам):

« - Жаль Лёню. Такой молодой, и такая судьба… Картины писал… Брал от жизни всё.

- А вот мне не жаль его. Он связался с самим дьяволом. Свой талант он купил у него, вот и сошёл с ума.

- Это ещё почему? Когда он успел с ним связаться? Чушь какая-то!

- А вот и не чушь! Ещё в студенческие годы Лёня переживал нелёгкий период: жестко критиковали его картины, он днями и ночами находился в мастерской, ещё и за Наташей начал ухаживать Паша.

- Паша? Он же с ним с детства дружил, в один детский сад ходили.

- Да, более того, Паша знал, что Леня влюблён в неё. Думаешь, почему они всё время поминок сидят обособленно, вдвоем, в глаза никому не смотрят, всё время отворачиваются, не разговаривают, вот по этой причине. Паша тогда «увел» Наташу. Специально. Хотел просто уколоть. Почему – неизвестно. Но я знаю, что Наташу он не любит. У него давно любовница.

- Как любовница?

- А вот так! Я видела их вместе в Томске. Он же тогда уезжал в командировку, на открытие выставки. А никакого открытия не было. Он к той девушке ездил. Она их ровесница. Высокая, тонкая блондинка. Фифа такая. Вся манерная, изнеженная. Голубая кровь! Но не суть.

Так вот. Тогда он начал роман с Наташей. Лёне это не понравилось. Они даже дрались. Но Наташа выбрала Пашу. Он же тогда её одаривал подарками, водил по мероприятиям. И плевать, что это всё на родительские деньги.