Read the book: «Под закрытыми веками»

Глава 1

КЛИНИКА

Глава 1. Тропа, которая не ведёт никуда

Я навсегда запомнила тот день и эту дорогу. Не саму дорогу — асфальт немного разбитый, из-за чего машины стараются ехать аккуратнее, и серпантин, снижающий возможность объезда части дороги.

В тот день мы с папой ехали к бабушке. Обычная поездка, которую я знала наизусть: поворот у старой заправки, мостик, потом серпантин по горе, где деревья смыкаются над головой так плотно, что кажется, будто едешь по зелёному тоннелю. Но в тот раз всё пошло не так. Навигатор потерял связь и перестал нас определять на местности, а пробка впереди встала намертво, и было решено искать объезд самостоятельно.

На обочине я увидела съезд в лес, по моему предположению дорога вела вниз по склону, и мы должны были выехать примерно к деревне бабушки. Приняв решение ехать по этой тропе, мы свернули вправо.

Сначала это выглядело как спасение от пробки: никто больше за нами не поехал, и мы двигались в своем темпе. Но чем дальше мы ехали, тем гуще становился лес. Ветви царапали бока машины, будто пытались её остановить. И в какой-то момент тропа просто закончилась. Не перегороженная шлагбаумом, не перекрытая ремонтом — она просто растворилась в зарослях, оставив нас перед стеной из кустарника и поваленных деревьев. Тупик.

Папа ещё пару минут крутил руль, пытаясь найти объезд, но я уже знала: отсюда не выбраться. И именно в этот момент из-за деревьев выбежал он.

Бедолага. Так я потом его и называла про себя, потому что имени его никто не знал.

Он бежал не как человек, который хочет спастись, а как загнанный зверь, у которого отказали тормоза. Его силуэт мелькнул между стволов — рваная куртка, босые ноги, покрытые грязью и царапинами. А потом он выскочил прямо перед капотом.

Я закричала. Папа ударил по тормозам.

Когда машина остановилась, он замер прямо в свете фар. И тогда я смогла его разглядеть.

Это было лицо человека, которого сломали. Не просто напугали, не просто избили — именно сломали, как ломают старую мебель, чтобы пустить на дрова. Спутанные волосы, а на лице — шрамы, свежие и старые, пересекающиеся, как линии на топографической карте. Рот исказился в попытках кричать, но слов не было, только кряхтения. Зрачки расширены и таращились на машину, как на НЛО.

Он снова рванул к машине. Не к дверце, не к стеклу — прямо к капоту, будто хотел разбить его собой, но не успел. Папа быстро включил заднюю передачу, и мы понеслись назад по той же тропе, подпрыгивая на корнях и оставляя за собой шлейф пыли и ужаса.

Последнее, что я увидела в зеркало заднего вида, — как бедолага рухнул на колени и закрыл лицо руками, а из леса, словно из самой темноты, вышел человек в белом халате.

Мы спешно вернулись на трассу и встали обратно в пробку. Оба молчали и не понимали, что делать. Через некоторое время навигатор снова заработал, и стало понятно почему была пробка – на кочках у машины отвалилось колесо и пришлось ее объезжать через встречку. Внутри меня всё дрожало, как будто и у меня что-то отвалилось внутри и осталось в этом лесу, и эта дрожь не унималась ещё несколько дней.

А потом я узнала, куда вела та тропа.

Глава 2. Имя, которое стёрли

У меня было имя. Я точно знаю, что было, потому что помню, как его произносили. Не слышу — именно помню, как губы складывались в эти звуки, как голос матери тянул последнюю гласную, будто не хотел её отпускать. Но само имя… оно стёрлось. Как надпись на старом надгробии, которую дождь и ветер съедают год за годом, пока не остаётся гладкий камень.

Я помню другое. Я помню, как пахло дома. Борщом и стиральным порошком. Как за окном росла яблоня, и осенью яблоки падали на крышу сарая с глухим стуком, и я каждый раз вздрагивал, хотя знал, что это всего лишь яблоки. Я помню, как отец учил меня менять колесо на машине, а я не мог стронуть гайки и злился, а он смеялся и говорил: «Ты не той стороной давишь. Надо на себя, а не от себя».

Мне было двадцать восемь. Я работал строителем. Не прорабом, не инженером — просто строителем, тем, кто кладёт кирпич и заливает бетон. Работа была тяжёлая, но честная: к вечеру руки гудели, а в голове было пусто и спокойно. Мне хватало этого.

Я никогда не искал приключений. Я вообще не понимал людей, которые ищут — у которых чешется, кому тесно, кому надо куда-то бежать. Мне было нормально. Мне было хорошо. Я любил тихие вечера с пивом и телевизором, любил звонки матери по воскресеньям, любил запах свежего бетона утром, когда солнце ещё низкое и всё кажется чистым.

Я не помню, как попал сюда.

Это самое страшное — не помнить. Помню, как ехал домой с работы. Дорога была знакомая, я проехал её тысячу раз. Пробка — обычная, вечерняя, кто её не видел. Я свернул на объездную, чтобы срезать. Грунтовка, лес, тишина. Потом… ничего. Как будто кто-то выключил свет, и я повис в темноте, не понимая, сколько прошло времени.

Когда я очнулся, я лежал на койке. Пахло сыростью и больницей — тем специфическим запахом, который въедается в стены, в одежду, в кожу, и его ничем не вывести. Надо мной горела лампа — голая, без плафона, тусклая, мигающая, будто тоже была больна.

Я попытался сесть, но не смог. Ремни. На руках, на ногах, на груди. Я дёрнулся — ремни впились сильнее. Тогда я закричал, и мне ответил только эхо — длинное, гулкое, будто здание было пустым.

Он появился не сразу. Я не знаю, сколько времени прошло — может, час, может, сутки. Я не мог определить: окно в палате было заклеено газетами, а часы я не нашёл. Он просто вошёл — тихо, без стука, как будто дверь для него не была преградой.

Белый халат. Очки в тонкой оправе. Лицо — обычное, не страшное. Вот что меня тогда поразило: он не выглядел как маньяк. Он выглядел как врач. Спокойный, деловитый, с тонкими пальцами, которые держали планшет с бумагами.

— Доброе утро, — сказал он. Голос был мягкий, почти ласковый. — Меня зовут доктор Лиговский. Вы в клинике. Вам стало плохо на дороге, вас привезли сюда.

Я поверил. Не сразу, но поверил. Потому что хотел верить. Потому что альтернатива была слишком страшной, чтобы принять её за правду.

— Что со мной? — спросил я. Голос был хриплым, будто я долго не говорил.

— Мы выясняем, — ответил он и улыбнулся. — Потерпите немного.

Он достал шприц. Я увидел иглу и напрягся — я всегда боялся уколов, с детства. Но он сказал:

— Это витамины. Чтобы восстановить силы.

И я кивнул. Потому что врачи знают лучше. Врачи лечат.

Укол был холодным. Жидкость влилась в вену, и мир поплыл. Не потемнел — именно поплыл, как будто стены стали мягкими, а потолок наклонился. Я почувствовал, как тело расслабляется, как тревога уходит, растворяясь в чём-то тёплом и вязком.

Это был не витамин.

Дни не существовали. Я не знаю, сколько длился каждый — может, несколько часов, может, вечность. Препараты превращали время в кашу: я не мог сказать, спал я или бодрствовал, видел сны или галлюцинации. Реальность стала жидкой, и я в ней тонул.

Лиговский приходил регулярно. Он делал уколы, что-то записывал, иногда разговаривал со мной. Но разговоры были странными — он не спрашивал, как я себя чувствую. Он спрашивал, что я вижу, что слышу, чего боюсь. А потом вводил новый препарат и наблюдал.

Я перестал различать лица. Мать, отец, соседи по площадке — все превратились в размытые пятна, которые я не мог удержать в памяти. Я хватался за них, как за края мыла в мокрой руке, но они выскальзывали. Один за другим.

Сначала исчезли имена. Потом — лица. Потом — запахи. Потом — слова.

Я забыл, как звучит смех. Забыл, что такое голод — Лиговский кормил меня через капельницу, и тело перестало требовать еды. Забыл, что такое хотеть. Желания стёрлись, как надпись на мокром асфальте.

Но одно осталось. Одно, что Лиговский никак не мог выжечь, — страх. Не страх боли, не страх смерти. Страх, что я исчезну. Что от меня ничего не останется, кроме тела, которое дышит по инерции.

Этот страх и заставил меня бежать.

Не знаю, как мне удалось. Помню — было раннее утро, Лиговский ещё не пришёл. Руки ослабли от уколов, но ремни — нет. Однако замок на одном из них барахлил, я это давно заметил: он не защёлкивался до конца, просто Лиговский не придавал этому значения.

Я работал с замком час, может, больше. Пальцы не слушались — они были вялые, как варёные. Но страх был сильнее пальцев. Страх говорил: «ещё раз, ещё, ещё» — и я снова и снова дёргал ремень, пока металл не лязгнул и рука не выскользнула.

Остальное было проще. Ноги — слабые, непослушные, но я заставил их нести меня. Дверь палаты была не заперта — Лиговский не считал нужным запирать того, кто едва может стоять. Коридор — длинный, тёмный, пахнущий мочой и хлоркой. Я бежал, держась за стену, и стена была единственным, что не плыло под ногами.

Выход. Я не помню, как нашёл его — может, по запаху леса, по ветру, который просочился сквозь щель. Дверь была тяжёлая, ржавая, но я навалился всем телом, и она поддалась с жалобным стоном.

И я побежал.

Лес. Мокрый, густой, враждебный. Я не знал, куда бегу — просто вперёд, подальше от здания, от запаха, от уколов. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, я падал, вставал, снова падал. Тело было чужим: ноги двигались рывками, руки не слушались, в глазах всё двоилось и троилось. Но я бежал, потому что стоять означало сдаться.

И тогда я услышал звук. Мотор. Шины на грунте. Машина.

Я выскочил на тропу — прямо перед капотом. Фары ослепили меня, и я замер, как кролик, как загнанный зверь, в которого я, наверное, и превратился.

В машине были люди. Отец и дочь — я видел их смутно, как сквозь мутное стекло. Девочка смотрела на меня, и в её глазах был ужас. Настоящий, живой — тот, который я давно забыл, потому что сам перестал его чувствовать.

Я рванулся к ним. Не чтобы напасть — чтобы спастись. Я хотел закричать: «Помогите, заберите меня, он идёт!» Но из горла вышел только хрип — слова забылись, остались только звуки, и те были страшные, нечеловеческие.

Машина сдала назад. Развернулась. Уехала.

Я упал на колени и смотрел, как она исчезает за деревьями. Красные габариты мелькнули в последний раз и погасли. И тогда из-за деревьев вышел Лиговский.

Он не бежал. Он шёл спокойно, не торопясь, как человек, который точно знает, что добыча никуда не денется. В руке у него был шприц — я уже знал этот шприц, знал, что в нём.