Read the book: «Добро пожаловать в Пеперéчино»

Пролог

«У каждого места на этой проклятой планете есть свой вкус, — Слава Кингов откинулся на спинку скрипучего стула, глядя на ровные, еще влажные строчки, выползающие из железного нутра печатной машинки Лира. На часах было три часа ночи, за окном его избы глухо и тревожно шумели пеперечинские тополя, а в граненом стакане медленно остывал растворимый кофе «три в одном». — Если вы выросли в большом городе, ваш вкус — это известковый налет на чайнике, выхлопные газы, хлорка и едва заметный искусственный привкус фтора. Город маскирует свою гниль. Но настоящая, вековая глушь вкусит иначе. Настоящая русская провинция на вкус всегда как железо.

Ржавчина. О, бог мой, ржавчина.

Это не просто оксид железа, как вам скучно скажут в школьном кабинете химии, поправляя съехавшие на нос очки. В таких местах, как село Пеперечино, ржавчина — это четвертое состояние вещества. Это осязаемая плоть самого времени, которое когда-то решило остаться здесь навсегда, застряло в колдобинах, сломалось и теперь медленно гниет под палящим, равнодушным июльским солнцем. Она повсюду. Она на облупившихся трубах котельной, на дужках старых панцирных кроватей в бараках, на пожарных щитах, на звеньях цепей и на самом дне колодцев.

Вы пьете эту воду, и вам кажется, что вы сосете старый, обросший зеленой патиной советский пятак, вытащенный из могилы. Вы умываетесь ей, и на вашей коже остается едва заметный коричневый ободок — словно сама земля Пеперечинского мыса оставляет на вас свой фирменный знак качества. Свою невидимую печать, которую не смыть ни одним мылом в мире. Вы становитесь собственностью этого места, его частью, еще до того, как успеете разобрать свой чемодан.

Ржавчина — это болезнь памяти. Когда что-то слишком долго лежит без дела — будь то заброшенный пионерский лагерь, старая водонапорная башня или человеческая душа, запертая в глухомани, — оно неизбежно покрывается этим бурым, шероховатым налетом. Ржавчина разъедает металл медленно, миллиметр за миллиметром, превращая крепкую сталь в труху, которая рассыпается от малейшего прикосновения. Точно так же Пеперечино разъедало рассудок тех, кто оставался здесь надолго.

Говорят, человек на семьдесят процентов состоит из воды. Так вот, дети, которых старый ПАЗик дяди Коли выплюнул у ворот Лесной сказки в тот роковой июльский четверг, очень быстро поняли: вода внутри них начала ржаветь. Их мысли подернулись бурой коркой паранойи. Их кровь стала тяжелой и соленой. А когда трубы лагеря начинали выть по ночам, им казалось, что это кричит само железо, сожранное временем изнутри.

Вы готовы войти в этот лагерь? Только не пейте сырую воду. Поверьте, мне на слово. Слава Кингов плохого не посоветует».

Слава тяжело вздохнул, хрустнул затёкшей шеей и поднялся со стула. Половицы под его ногами отозвались тоскливым скрипом. Он подошел к окну своей покосившейся избы, стоявшей на самом отшибе села.

Окно обрамляли старые советские занавески — плотный, выцветший от времени тюль с узором из карикатурных крупных ромашек. Сквозь эти дырчатые цветы, пожелтевшие от табачного дыма и кухонного чада, Слава посмотрел вдаль, туда, где за черной полосой соснового бора вздымался холм.

Там, на Пеперечинском мысу, спал лагерь. Отсюда он казался скоплением серых гробов, брошенных среди деревьев. И над всем этим безмолвием, как указующий перст старца, высилась ржавая водонапорная башня. В три часа ночи она выглядела абсолютно черной, но Слава готов был поклясться, что её железный бок тускло поблескивал, словно покрытый какими-то влажными нечистотами.

На подоконнике, рядом с пыльной стопкой старых газет, выстроился его скромный ночной паек. Стеклянная бутылка «Буратино» Челябинского разлива с потрепанной бумажной этикеткой и липким следом от сорванной пластиковой пробки — привет из ушедших девяностых, который до сих пор можно было найти в местном сельпо под слоем вековой пыли. Рядом темнела жестяная банка импортного сиропа «Hershey's», давно просроченная, но бережно хранимая как артефакт чужой и красивой жизни.

Слава взял бутылку «Буратино», сделал большой глоток. Лимонад был выдохшимся, приторно-сладким и оставлял на языке то самое химическое, колючее послевкусие дешевой эссенции, смешанной с местной колодезной водой. Он снова посмотрел сквозь ромашковый тюль на холм.

Слава снова приник к стеклу. Там, далеко внизу, по разбитой грунтовке Пеперечинского мыса, бесшумно двигались два тусклых пятна желтого света. Он прищурился. Это был старый «ПАЗик» дяди Коли. Автобус ехал беззвучно, словно плыл в густом, как пар, тумане, и его ржавые бока едва угадывались в темноте. Но самое странное было не это. До первой смены оставалось еще три дня. По всем законам логики и расписания районного автопарка, этот автобус сейчас должен был стоять на бетонной стоянке в райцентре за сорок километров отсюда. Но он был здесь. Настоящий, железный, пахнущий бензином и сырой землей.

Слава пару секунд молча смотрел, как ПАЗик медленно растворяется в сосновом бору, направляясь к запертым воротам «Лесной сказки». Потом он медленно, без лишней спешки потянул за край пожелтевшего ромашкового тюля и наглухо задернул занавеску.

Он повернулся спиной к окну, подошел к кухонному столу, на котором лежал завернутый в полиэтиленовый пакет кусок ржаного черного хлеба. Стёпа отрезал толстый горбушечный ломоть. Из пиалы он достал ложку белого, перекрученного с чесноком и солью старого свиного сала. Почти успокаивающим движением он густо намазал массу на хлеб. Чесночный запах тут же перебил химическую сладость «Буратино».

Некоторые вещи просто не стоят того, чтобы их замечать. О некоторых вещах не стоит думать слишком долго. Особенно если ты живешь в селе Пеперечино, а на часах три часа ночи.