Read the book: «Темное пламя: Порочный круг»

Пролог

Свежая кровь последнего разграбленного измерения ещё подсыхала под моими ногтями, когда артефакт в центре разрушенного алтаря отдал мне последние капли чужой магии — глухо, как скупец, у которого из горла выдирают монету. Я пил её без остатка, подчиняя одну тёмную печать за другой, потому что давно перестал находить в этом вкус: сила приходила легко, как сон, и так же уходила, оставляя под рёбрами пустоту размером в один вдох, и эту пустоту не заполнит ни одна покорённая вселенная.

Прошло три месяца, и я не запомнил из них ни одного.

Семнадцать лет в ледяном небытии Омеги я помню смутно, как чужой сон, в котором мне хотя бы было чем дышать. Но эти три месяца без неё срослись в один непрерывный ожог, вросший в кости и выжигающий вены изнутри, и каждый день я убеждаю себя, что это цена мощи, а не цена голода, который я устроил себе сам.

Мы сотканы из одного Огня Дракона. Великий Дракон не делится на «твой» и «мой» — его пламя едино, дико и разорвано пополам, и обе половины бьются в судорогах оттого, что их развели по разные стороны галактик; когда наша магия смешалась с кровью, с плотью, с каждым удушливым вдохом, связь между нами затянулась в раскалённый канат, продетый сквозь два сердца.

Пока башни Алфеи тонут в предрассветном тумане и за тонкими стенами соседних спален безоблачно спят её наивные подруги, моя искра ломается в темноте, и я ощущаю, как её шёлковая подушка впитывает злые, беспомощные слёзы, слышу, как её дыхание рвётся на середине, когда тело сводит судорога от прикосновений, которых нет, — и как она закусывает губы до солёного вкуса крови, лишь бы ни одна живая душа за дверью не догадалась о её позоре.

Она не расскажет никому. Ни Стелле с её звонкой пустой болтовнёй, ни Фарагонде, ни тому блёклому специалисту, который до сих пор считает себя частью её жизни.

Моя гордая, слишком сильная девочка.

Она скорее сгорит изнутри дотла, чем признается хоть кому-то в этом мире, что в той тёмной Бездне, куда я её швырнул, она оставила саму себя. Я сам выдрал её из своей жизни три месяца назад, сам вытолкнул за промёрзшие ворота цитадели, оставив ей лишь обиду и отчаянную уверенность в том, что она была для меня лишь игрушкой. Я сделал это холодно, методично и безжалостно, потому что слабые не выживают в войне за сферы, а она подходила слишком близко к черте, за которой её собственное пламя сожгло бы её дотла.

Пусть ненавидит. Пусть проклинает моё имя перед каждым сном и считает меня холодным чудовищем, использовавшим её до капли, ведь эта ненависть и есть наша самая прочная, неразрывная цепь, которую не рассечёт ни один меч во вселенной.

Я опустил ладонь на остывающий металл алтаря, и фиолетовые искры с треском впились в древние грани. Останавливаться я не собирался: сферы измерений, запретные фолианты Хранителей, ключи старых магов — я заберу всё, что даст мне абсолютную власть над этим миром.

Но ни один завоёванный престол и ни одна расколотая печать не заглушат бешеный гул её пульса в моей голове.

Внезапно кожа на моём запястье вспыхнула алой пульсирующей нитью, оставив глубокий, обугленный след, и память тела отозвалась через сотни миль острой, сладкой мукой, заставив пальцы судорожно впиться в холодный камень.

Глава 1. Вечность спустя

Звук был отвратительным — так ломается тонкое, перемёрзшее стекло, когда его с силой давят голой ладонью.

Ледяные пальцы Айси сомкнулись на моих плечах, и арктический холод прошил позвоночник насквозь, превращая кровь в венах в мелкие колющие иглы. Я рванулась вверх, попыталась раскрыть крылья и уйти в спасительную высоту, прочь из этой стылой ловушки, но их уже стянуло толстым синим панцирем, и по нему тут же побежала паутина глубоких, слепящих трещин. Со звонким, глухим, отчаянным хрустом мои крылья осыпались на ледяной пол серебряной крошкой и мгновенно растворились в синей дымке, будто их никогда и не было.

— Нет!

Крик сорвался с горла и полоснул тишину спальни прежде, чем я до конца осознала, что уже не сплю. Я подорвалась на постели, жадно хватая ртом воздух, и вцепилась побелевшими пальцами в мокрое от холодного пота одеяло; плечи сами рефлекторно дёрнулись назад, к тому месту, где по привычке должно было теплиться моё пламя, но за спиной висела только звенящая, выстуженная пустота. Воздух в комнате казался слишком плотным, липким, и я заглатывала его большими глотками, пока стены Алфеи медленно проступали сквозь предрассветный сумрак — тяжёлые бархатные шторы, тёмный силуэт шкафа, узорчатый ковёр под босыми ногами. Всё родное, всё безопасное, всё казалось до боли ненастоящим по сравнению с той ледяной равниной.

Это был сон. Всего лишь кошмар, который преследует меня уже которую неделю подряд — с той самой проклятой ночи, когда он исчез. Когда он посмотрел на меня своими бездонными глазами, полными холодной, расчётливой отчуждённости, и сказал, что моя роль в его цитадели окончена. Что я получила достаточно его «уроков», а теперь свободна катиться на все четыре стороны.

Он сам отбросил меня. Сам захлопнул дверь перед моим лицом, оставив меня одну на пороге Алфеи — сломанную, опустошённую, задыхающуюся от ядовитого коктейля из жгучей ненависти и унизительной, липкой привязанности, от которой у меня до сих пор ломало рёбра. Прошло уже три месяца, а мой разум всё ещё застревал в том дне, наотрез отказываясь признавать, что его холодный приговор был настоящим.

У туалетного столика, спокойно и методично расчёсывая безупречные золотые волосы, сидела Стелла и даже не вздрогнула от моего крика. За месяцы после возвращения она привыкла к тому, что я просыпаюсь то в слезах, то от фантомной боли, которой не должно существовать.

— Опять она? — тихо спросила подруга, не отрывая взгляда от собственного отражения. — Третья ночь за неделю, Блум. Тебе правда пора начать высыпаться, иначе Гризельда устроит нам такую разгонку за опоздание, что мы до конца семестра будем оттирать полы в библиотеке. Ты же знаешь, дисциплина для неё — это святое.

Я сглотнула вязкую слюну и попыталась унять крупную дрожь в коленях, но перед глазами всё ещё стояла та ослепительная синева и его спина, удаляющаяся в темноту.

— Мне снова казалось, что я там, — выдавила я хрипло, откидывая с лица прилипшие от пота пряди. — На равнине. Где холодно так, что навсегда забываешь, каким бывает тепло.

Стелла отложила гребень и повернулась ко мне, и лёгкость мгновенно слетела с её лица, обнажив то, что она обычно искусно прятала за болтовней о сапогах и королевских коллекциях.

— Дело ведь не только в кошмарах. — Она подобрала под себя ноги на кровати. — Ты закрылась от нас так глубоко, что до тебя физически не докричаться. Мы рядом, Блум, мы каждый день рядом, а ты выстроила вокруг себя глухую стену и молча сидишь за ней, будто мы можем предать тебя одним неосторожным вопросом.

Я молчала, тупо разглядывая складки одеяла, потому что сказать ей было совершенно нечего. Не рассказывать же ей, что кожа под воротником пижамы до сих пор отчетливо помнит жгучее прикосновение его пальцев, ползущее по шее сверху вниз, и что моё собственное тело предаёт меня каждую ночь и каждое утро. Не объяснять же, что огонь внутри меня после всего пережитого ведёт себя как чужой: он послушно отзывается на команды во время тренировок, выдаёт идеальный, выверенный удар, а потом наотрез отказывается гаснуть, и я держу его в себе, стиснув зубы до крови, пока он выжигает меня изнутри.

— Я в порядке, — глухо бросила я.

— Ты держишь эту фразу как щит уже три месяца, — заметила Стелла, и в её голосе не было упрёка — только глухая, изматывающая усталость. — Кстати, вчера после полигона ко мне подходил Скай. Переживал. Сказал, что ты едва держала защиту на общей отработке, что огонь у тебя срывался, будто ты его совсем не контролируешь. Хотел зайти после отбоя, но я ответила, что ты уже спишь.

Скай.

При его имени внутри шевельнулось что-то привычное и до боли притупившееся, как старая царапина. Скай был надёжным, проверенным, тёплым — тем самым светлым идеалом в сияющих доспехах, чистым, безопасным, всем тем, чем я не являлась и никогда не буду. Он улыбается мне вежливо, по-дружески, из жалости к тому, кем я стала. А я смотрю на него и чувствую только глухое раздражение, потому что его правильность душит меня туже любых ледяных оков. Скай никогда бы не решился на ту бурю, которую легко пробуждал Валтор. И я ненавидела себя за то, что даже сейчас, спустя три месяца после того, как он меня бросил, моё сердце тоскливо сжималось по своему мучителю.

К завтраку я спустилась ровно вовремя, и моё привычное место за длинным столом Винкс служило лучшим доказательством того, что мир вокруг не рухнул. Флора мягко положила ладонь поверх моей раньше, чем я успела спрятать руки под стол.

— Ты опять не сомкнула глаз, — сказала она, и это не было вопросом.

Я торопливо сжала пальцы в плотный кулак, пряча под рукавом тонкую алую полосу на запястье — ту самую, что проступила под утро сама собой, без ожога и без видимой причины, и теперь пульсировала в такт чему-то далёкому, бьющемуся далеко за стенами Алфеи.

— Мисс Блум. — Гризельда возникла у стола бесшумно. — Директриса напоминает: после завтрака у вас индивидуальная отработка контроля. Ваши последние результаты вызывают слишком много вопросов.

Раньше я бы покорно кивнула. Но сегодня внутри всё кипело.

— А что именно не так с моими результатами? — Голос вышел неожиданно ровным и острым. — Я попадаю в цель каждый раз. Или теперь в Алфее считается дурным тоном бить слишком точно?

За длинным столом мгновенно стало тихо. Стелла замерла с вилкой в воздухе, Муза приподняла бровь с явным одобрением, а Флора чуть сильнее сжала мою ладонь. Гризельда медленно, демонстративно сняла очки.

— Считается дурным тоном, мисс Блум, когда фея бьёт точно, но оказывается не в силах погасить собственный огонь после удара. Вот это мы с вами и будем отрабатывать. В десять. Не опаздывайте.

Она развернулась и ушла. Я сидела среди голосов, которые так любила, и с холодной ясностью понимала истинную цену этого места: чтобы остаться здесь, живой и целой, я каждое утро отрезаю от себя ровно половину — ту самую, что осталась в тёмной цитадели, ту, о которой я никогда и никому не смогу рассказать.

А затем массивные двери трапезной распахнулись настежь, внутрь влетел бледный специалист связи со свитком в дрожащих руках, и по тому, как мгновенно посерело его лицо, я поняла ещё до первого произнесённого слова: где-то на приграничной полосе снова горит, и горит отчетливо его почерком.

***

День тянулся невероятно долго, вязко, наполненный тревожным шёпотом коридоров и пустыми попытками сосредоточиться. Вечером, когда академия погрузилась в сон, а подруги давно уснули, я выскользнула в полупустой коридор западного крыла. Здесь пахло старым пергаментом, озоном и холодом.

Тени у дальней колонны сгустились не по сезону плотно. Воздух впереди внезапно стал тяжелее, наполнившись знакомым, до боли родным и пугающим ароматом горького дыма и зимней свежести.

Я замерла, вцепившись пальцами в подол мантии. Сердце рухнуло куда-то в пятки, а по телу прокатилась волна жгучего, парализующего страха.

Из темноты шагнул он.

Тёмный плащ, безупречная осанка, холодная, горькая насмешка на красивых губах и этот взгляд — пронзительный, тёмный, бездонный, от которого у меня мгновенно перехватило дыхание. Валтор стоял в тени алфеевских стен так уверенно, будто этот замок принадлежал ему по праву.

Он неспешно сократил расстояние между нами. Его тёмный взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на расширенных от шока зрачках, на судорожном вздохе, сорвавшемся с моих губ. В его глазах клубилась такая тёмная, удушливая буря, полная ярости и собственнического бешенства, что мне на секунду показалось, будто он сейчас уничтожит всё вокруг.

— Три месяца, искра, — его голос прозвучал низко, бархатно, вибрируя где-то на самом дне моих сбитых мыслей. — Думала, я отпустил тебя навсегда, чтобы ты улыбалась этому белокурому мальчишке и позволяла ему касаться твоих рук?!

Я задохнулась от неожиданности, а внутри всё оборвалось. Ревность. Дикая, разрушительная ревность, от которой его пальцы мелко подрагивали, когда он резко сократил последние сантиметры между нами. Он видел. Он всё это время следил, видел, как Скай крутился рядом, как пытался меня утешить, и эта картина сводила его с ума точно так же, как меня сводило с ума воспоминание о нём.

— Зачем... — мой голос дрогнул, сорвавшись на шёпот, полный боли и накопившейся за три месяца ярости. — Зачем ты пришёл? Ты сам оттолкнул меня! Ты сам выбросил меня из своей цитадели, сказав, что я тебе больше не нужна! Что тебе нужно от меня ещё?! Тебе мало того, что ты растоптал меня?!

Я попыталась оттолкнуть его, занести руку для удара, но он перехватил мои запястья с пугающей, нечеловеческой силой и впечатал меня спиной в холодный камень стены. Боль прошибла лопатки, но я даже не пикнула — я смотрела в его безумные, потемневшие от ревности и голода глаза и чувствовала, как по щекам сами собой катятся предательские слёзы.

— Замолчи, — прошипел он, склоняясь к самому моему лицу так близко.. — Я терпел этот цирк слишком долго...

И в этот момент рухнуло всё.. Прошло три месяца бесконечной боли, пустоты и попыток собрать себя по осколкам. Я клялась себе, что ненавижу его. Я убеждала себя, что он чужой. Но стоило его губам грубо и требовательно накрыть мои, как сопротивление рассыпалось в прах, не успев даже оформиться.

В этом поцелуе я вдруг остро, физически почувствовала, как сильно он сам скучал — в каждом его жестком, жадном движении сквозила та же невыносимая тоска, что сжигала меня изнутри. Мозг мгновенно отключился. Я больше не могла думать ни о чём, кроме него. Спустя три месяца разлуки он снова был рядом — его сильное тело, придавившее меня к стене, горячие пальцы, сжимающие запястья, его губы и этот опьяняющий, до боли знакомый запах, от которого кружилась голова. Мои руки сами, помимо воли, скользнули по его плечам, пальцы вжались, притягивая его ближе, увязая в этом безумии, где не было ни прошлого, ни Алфеи, ни гордости.

Но внезапно всё оборвалось.

Валтор резко, словно обжёгшись о живой огонь, отпрянул от меня. Его зрачки были расширены до предела, дыхание сбилось, а на красивом лице на миг промелькнуло страшное, тёмное осознание — такое, будто он только что понял, что совершает непоправимую, безумную ошибку.

Бросив на меня последний тяжёлый, полный мучительного противоречия взгляд, он резко развернулся и растворился в тенях коридора, оставив меня стоять в пугающей тишине — с разбитым сердцем, горящими губами и огнём, который снова полыхал внутри так яростно, что у меня едва хватало сил дышать.

Глава 2. Метка на алтаре

Свиток выпал из побелевших пальцев спешно прибежавшего связного прямо на каменный пол трапезной, глухо шуркнув пергаментом.

Но уже через минуту в коридорах Алфеи гулко и тревожно завыли охранные сирены — багровые всполохи магических маяков заплясали на витражных окнах, отражаясь в расширенных от неожиданности зрачках фей. Стелла вскочила из-за стола первой, опрокинув чашку с остывшим чаем, её лицо мгновенно утратило утреннюю безмятежность. Флора уже собирала разбросанные по скатерти тетради, а Муза тяжело выдохнула, на ходу застёгивая форменную куртку.

— Общий сбор! — голос Гризельды разрезал гул столовой, как натянутая струна. — Комитет обороны сообщает о пробое защитного периметра на северной границе Магикса, в районе заброшенных приграничных алтарей. Третий барьер пал за секунды.

Я не помнила, как оказалась в коридоре, как на плечи легло знакомое тяжёлое ощущение готовности к трансформации, а в груди вспыхнул и замер до поры до времени Огонь Дракона. Воздух вокруг дрожал от наэлектризованной паники. Мои подруги бежали рядом, их голоса сливались в единый тревожный гул, но я словно оглохла, отрезанная от мира невидимой стеной.

Внутри меня, прямо под сердцем, отдавался глухой, ритмичный стук. Это была не моя пульсация. Раскалённая нить на запястье, оставленная тем самым ночным фантомом, чьи губы всё еще жгло фантомным жжением, вдруг натянулась так резко, что перед глазами на секунду поплыли белые круги.

Я знала. Знала ещё до того, как прозвучало первое официальное предположение.

Он вернулся не просто для того, чтобы коснуться меня в темноте и исчезнуть, оставив сбитое дыхание. Его ночной визит в стены Алфеи был лишь прелюдией, тенью перед ударом. Сама ткань пространства в северном секторе истончилась, прожжённая чужой, мощной, узнаваемой до дрожи силой.

— Блум! Ты держишься? — Лейла налету подхватила меня за локоть, когда я наотмашь врезалась плечом в каменный косяк при выходе во внутренний двор.

— Да, — выдавила я, с трудом разжимая зубы. В горле стоял металлический привкус. — Всё нормально. Вперёд.

Портал перенёс нас мгновенно.

Северная граница встретила нас не привычным шелестом вековых лесов Магикса, а мёртвой, выжженной тишиной. Земля здесь словно выкрошилась изнутри: почва почернела, трава превратилась в серо-белый пепел, устилающий мерзкие, глубокие трещины в грунте. В самом центре разрушенного приграничного алтаря, некогда служившего барьером для тёмных потоков, возвышался остаток древнего каменного монолита.

И на нём горела печать.

Первый непрямой контакт с последствиями его ночного прорыва встретил меня ударом под дых: тёмная печать Валтора жгла пространство своим безошибочным, зловещим почерком в магии. Связь вспыхнула раскалённой нитью, тело болезненно отозвалось на того, кто совсем недавно прижимал меня к холодной стене, а власть вновь прошла по моим венам через невидимую цепь — прикосновение-власть на расстоянии заставило каждую клетку трепетать от болезненного узнавания.

Даже издалека, сквозь поднимающуюся от земли едкую сизую дымку, я узнала её безошибочно. Ни один другой маг во всём измерении не умел вплетать тёмную магию в чужие руны с такой пугающей, изящной беспощадностью — линии пересекались, ломались, пожирая светлые защитные глифы изнутри, превращая священный алтарь в зияющую рану.

— О боги... — шепнула Флора, заслонив лицо ладонью от поднимающегося жара. — Какая чистая, концентрированная разрушительная энергия. Здесь работали не дикие монстры. Это мастерская, целенаправленная чистка.

— Не подходите близко! — скомандовала появившаяся рядом Фарагонда, её посох гудел, источая серебряное свечение, но даже её щиты едва сдерживали остаточную радиацию тёмного заклинания. — Печать нестабильна. Кто-то проверял прочность нашего периметра на прочность.

Я не слышала директрису.

Мои ноги сами, помимо воли, сделали шаг вперёд, отделяясь от замершей в боевой готовности пятерки Винкс. Каждый сантиметр моего тела впитывал этот воздух — пропитанный пеплом, холодом и той самой тёмной силой, от которой у меня по спине бежали мурашки. Я всё ещё кожей чувствовала фантомное тепло его пальцев и вкус его губ, от которых задыхалась всего несколько часов назад перед тем, как он испугался собственного порыва и отпрянул.

Связь между нами взвыла, разорвав тишину в моей голове.

«Думала, мы закончили, искра? Алтарь — это только начало».

Его голос — низкий, бархатный, издевательский и до боли знакомый — прозвучал прямо в моём сознании, прокатившись по нервным окончаниям разрядом молнии. Первое обращение-насмешка прозвучало у меня в голове с оглушительной ясностью. Я резко задохнулась, схватившись обеими руками за виски, но пальцы нащупали лишь собственные растрёпанные волосы.

Он не прятался. Он бросал вызов не только Алфее — он бросал вызов мне, проверяя, насколько быстро я сломаюсь после его ночного исчезновения. Он оставил здесь свою визитную карточку, зная, что я почувствую её первой, что моё тело среагирует на его метку быстрее, чем разум успеет выстроить защитные барьеры.

В памяти с жуткой отчётливостью вспыхнули те недели в промёрзшей цитадели, а следом — недавнее жгучее касание в коридоре. Он дразнил меня. Он оставлял приманку, прекрасно понимая, что я не смогу оставаться в стороне.

Алая нить на запястье вспыхнула ослепительным, обжигающим цветом, пробиваясь сквозь рукав куртки. Боль была острой, сладкой и унизительной — та самая мука, которую я тщетно пыталась заглушить. Власть Валтора вновь прошла сквозь меня через невидимую цепь, соединяющую наши души. Он касался меня на расстоянии, играя со мной, как хищник, который намеренно отпустил жертву лишь для того, чтобы насладиться новым преследованием.

— Блум! Что с тобой? — Стелла оказалась рядом, её пальцы вцепились в моё плечо, пытаясь оттащить назад, к безопасному кругу света, который держала Фарагонда. — Ты вся горишь! Твои глаза... Блум, посмотри на меня!

Я медленно опустила взгляд на свои ладони. Кончики пальцев плавились в багровом мареве, а огонь внутри рвался наружу, срываясь с цепей, отказываясь подчиняться моим приказам. Он рвался туда, к этой остывающей чёрной печати, к этому призрачному голосу, звучавшему в ушах с невыносимой ясностью.

Скай никогда не поймёт этого. Никто из моих друзей не способен осознать, почему моё пламя так отчаянно тянется к пеплу, почему эта боль кажется мне роднее любой школьной безопасности, и почему каждый его шаг отзывается во мне расколом.

— Я в порядке, — снова солгала я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым и сорванным.

Я сжала зубы так крепко, что заболели скулы. Я выстояла здесь, на выжженной земле, под перекрёстными взглядами подруг и напряжённым вниманием учителей, но внутри меня всё уже полыхало.

Он знал, что я здесь. Каждая чёртова линия на этом алтаре была адресована лично мне. Порочный круг сомкнулся с новой силой, и вырваться из него больше не было ни единого шанса.

Глава 3. Ярость собственника

Остывающий металл алтаря в моих пальцах уже перестало лихорадочно трясти, но ладонь всё ещё отчётливо помнила отчаянный, сухой треск чужой магии, выпитой до последней капли из поверженного мира, который сопротивлялся так же слабо, как и все предыдущие.

Я отбросил в сторону иссушенный фолиант, и древняя кожа обложки рассыпалась серым прахом на каменном полу тёмного зала цитадели. Сила наполняла вены тяжело и холодно, растекаясь по телу привычной, опостылевшей тяжестью, которая не приносила больше никакого удовлетворения. Три месяца назад я захлопнул за ней массивные промёрзшие ворота, собственноручно выбросив её за пределы своего мира, убеждая себя каждую секунду каждой бессонной ночи, что так будет единственно правильно. Слабые не выживают в великой войне за сферы, а её светлое, нетронутое пламя в моих руках рано или поздно выжгло бы нас обоих дотла, оставив лишь безликий пепел. Я хотел абсолютной власти над каждым измерением, безраздельного господства, ключей от всех древних хранилищ и фолиантов Хранителей, но вместо триумфа получил бесконечную, звенящую тишину, в которой каждый удар моего сердца отдавался в её груди, а каждый её испуганный вдох жёг мои собственные рёбра изнутри.

Взмахом руки я активировал тёмное зеркало над алтарём. Гладко отполированная поверхность пошла глубокой, маслянистой рябью, сбрасывая с себя тяжёлую серо-синюю дымку, и передо мной открылась северная граница Магикса в пугающих, резких деталях.

Она стояла на выжженной земле приграничного алтаря среди своих слащавых, никчёмных подружек. Вокруг суетилась напуганная Фарагонда, воздвигая серебряные защитные щиты и отдавая приказы, но мой взгляд выхватывал исключительно её силуэт. На её растрёпанные огненные волосы, на поблекшее, прекрасное в своём скрытом отчаянии лицо, на то, как судорожно она сжимала кулаки, пытаясь унять внутреннюю дрожь от резонанса нашей нерасторжимой связи.

И тогда же я увидел его.

Скай. Этот безупречный, тошнотворно правильный мальчишка из Красного Фонтана материализовался рядом с ней быстрее остальных, неуклюже попытался коснуться её плеча, заглянуть в глаза с этим своим бесконечно раздражающим выражением притворной заботы, словно имел на неё хоть какое-то моральное право после всего, что между нами произошло.

Внутри меня что-то оборвалось с глухим, звериным скрежетом, окончательно разрушая остатки ледяного самоконтроля, который я выстраивал годами упорных тренировок и изоляции.

Ревность — острая, липкая, разрушительная, как неконтролируемый выброс тёмной плазмы, — ударила под дых с такой сокрушительной силой, что я наотмашь взмахнул рукой, посылая мощный разряд чёрной магии в массивную каменную колонну. Тяжелая глыба рухнула на пол с оглушительным грохотом, разлетевшись на тысячи мелких осколков, но мне этого было отчаянно мало, чтобы выплеснуть скопившуюся внутри темноту.

— Какого чёрта этот прихвостень опять крутится возле неё?.. — сорвалось с моих губ низким, опасным рычанием, эхом отразившись от каменных стен зала.

Как смеет этот блёклый щенок стоять рядом с ней? Как смеет прикасаться своими чистыми, никчёмными руками к тому, что насквозь пропитано моим клеймом, дышать тем же воздухом, смотреть в её глаза? Я сам вытолкал её за порог, я сам отдал её этому безопасному мирку, чтобы защитить от её собственной разрушительной природы, но от одной мысли о том, что какая-то сука или этот белокурый манекен смеет касаться её кожи, во мне поднималась такая слепая, животная ярость, перед которой меркли все сферы, короны и заклинания этого убогого мира.

Я сжал пальцы на краю алтаря так сильно, что древний камень затрещал под ногтями, крошась в мелкую пыль. Воздух вокруг меня накалился добела, искря фиолетовыми разрядами.

«Глупая, упрямая девчонка... неужели ты думаешь, что этот ублюдок способен выдержать твой огонь?» — пронеслось в моих мыслях, адресованное туда, за сотни миль, прямо в центр её спутанного сознания, чтобы выбить из неё эту детскую иллюзию безопасности.

И тут же — ответный удар под дых, от которого у меня самого перехватило дыхание.

В моих собственных мыслях прозвучало это проклятое обращение — моя искра. То самое словосочетание, которое я позволил себе использовать лишь наедине с собой, в самые тёмные часы ночи, когда расстояние между нами становилось невыносимым бременем. Я стиснул зубы до скрипа, с жгучей, желчной злостью осознавая, что поймал себя на собственном ложном движении, на непростительной слабости, которую никогда бы не стерпел ни от одного из своих врагов.

— Блять... — выдохнул я в темноту пустого зала, чувствуя, как собственная одержимость начинает душить меня изнутри.

Я запретил себе думать о ней так. Я хотел сделать её пешкой, оружием в своей войне за абсолютное превосходство, а поймал себя на том, что готов сжечь весь этот проклятый Магикс дотла только из-за того, что кто-то посмел взглянуть на неё дольше дозволенного.

Злость на самого себя жгла сильнее любой физической раны. Я отступил от зеркала, тяжело и прерывисто дыша, пытаясь вернуть контроль над взбунтовавшейся магией, которая уже плавила пол под моими сапогами и выжигала воздух в помещении.

Но было слишком поздно пытаться сохранить маску холодной неприступности.

Раскалённая нить на моём запястье вспыхнула ярким, нестерпимым багровым пламенем, отзываясь на её испуг, на её сбитое дыхание, на её отчаянную попытку заглушить мой голос в своей голове. Мое тело среагировало на неё быстрее, чем холодный, выверенный веками разум успел выстроить спасительные защитные барьеры, выдав меня с головой.

Одна маленькая трещина в моей выдержке. Всего одно мгновение потери контроля.

И телом я отреагировал гораздо раньше, чем успел подумать о последствиях, в очередной раз доказывая самому себе то, в чём боялся признаться с самого начала.

Я отвернулся от затухающего зеркала, но тёмные отсветы приграничного алтаря всё ещё плясали на стенах моего убежища. Каждый мускул в теле был натянут до предела, как тетива перед смертельным выстрелом. Три месяца изгнания рушились в один миг от простого зрелища того, как другой мужчина стоит рядом с ней. Я знал её лучше, чем она сама себя знала: я сорвал с неё все защитные слои, обнажил её суть, заставил принять собственную темноту — и теперь любой контакт с прошлым казался мне личным оскорблением, осквернением того, что по праву принадлежало исключительно тьме.

Мы были связаны намертво, канатам из чистой магии и боли, и эта связь не оставляла права на компромиссы. Если она горела, то горел и я. Если кто-то пытался приблизиться к её границам, он неизбежно приближался к моим собственным рунам.

Я резко взмахнул плащом, гася последние остатки магии в зале. Тишина вернулась, но это была фальшивая, звенящая тишина перед бурей. Ей не уйти от меня, сколько бы миль ни лежало между нами. И первая трещина в моей броне была лишь началом конца.

Иллюзия того, что я могу управлять этой игрой на расстоянии, рассыпалась в прах под ударами собственной ревности. Я сам вытолкнул её в объятия этого безопасного мира, надеясь, что расстояние и холодные стены школы остудят её огонь, но просчитался в главном: огонь этот питался не воздухом, а нашей общей болью. Каждый раз, когда её пальцы касались чужих предметов, каждый раз, когда она позволяла кому-то вроде Ская смотреть на неё с фальшивой жалостью, моя магия взрывалась изнутри, требуя немедленной расплаты.

Я подошел к массивному окну, вглядываясь в вечную ледяную пустошь за стенами цитадели. Ветер завывал в щелях башен, но сквозь этот вой мне отчетливо слышался её пульс — быстрый, тревожный, сбивающийся с ритма. Она думала, что спряталась за щитами учителей и школьными правилами. Она наивно верила, что сможет жить дальше так, будто эти месяцы в Бездне были лишь страшным сном.

Но я позаботился о том, чтобы этот сон стал её единственной реальностью. Каждая трещина на приграничном алтаре была лишь первым предупреждением. Следующий шаг будет куда ближе к её спальне.

Глава 4. Тени во дворе

Вечерний воздух во дворе Алфеи опустился на старинные каменные плиты прохладным, влажным покровом, смешивая сладковатые ароматы ночных орхидей и терпкий запах озона после недавней магической бури. Массивные башни школы фей казались в сгущающихся сизых сумерках надежным укрытием, но внутри меня продолжал бушевать невидимый, разрушительный шторм. Я сидела на низкой каменной скамье возле центрального фонтана, обхватив плечи руками и пытаясь унять навязчивый озноб, который шел не от вечерней погоды, а из самой глубины истерзанной, расколотой на куски души.

События этого дня — утренний кошмар в трапезной, внезапная тревога, жуткая печать на северном приграничном алтаре, оставившая багровый след на моей запястной нити, и недавний ночной визит в коридорах, закончившийся безумным поцелуем и его резким, испуганным бегством — слились в один сплошной, раскалённый добела круг. Воздух вокруг всё еще казался мне плотным и липким, словно в любой момент из ближайшей тени мог снова шагнуть он, с той же циничной усмешкой на красивых губах и бездонными серыми глазами, сжигающими меня дотла.

Но вместо него появился Скай.

Он прилетел из Красного Фонтана несколько часов назад, в самый разгар суматохи, поднятой директрисой из-за прорыва барьеров. Школа Специалистов находилась на значительном расстоянии от Алфеи — между нашими учебными заведениями лежали мили магического измерения Магикс, разделяющие не просто территории, но и целые миры обязанностей. Он не жил здесь, в женском общежитии фей; его дом на время учебы и суровых тренировок оставался в стенах Красного Фонтана, в то время как за пределами колледжа его ждали тяжелые обязанности наследного принца Эраклиона и неизбежное присутствие Диаспро на всех официальных приемах, королевских балах и дипломатических советах. Тем не менее, он вновь нарушил все мыслимые правила, обошёл охранные периметры и пробрался сюда тайком, движимый своей предсказуемой, удушливой заботой.

Он сидел рядом, на том же холодном камне, но между нашими коленями сохранялось ровно столько пространства, сколько положено оставлять тем, кто поклялся быть просто друзьями после сотен разбитых надежд, негласных клятв и рухнувших иллюзий.

— Ты снова не спала всю ночь, Блум, — его тихий, надломленный голос нарушил тишину двора, заставив меня вздрогнуть. В нем не было упрека — только та глухая, изнуряющая усталость, которую я видела в его сапфировых глазах каждый раз, когда он тайком пробирался к моим окнам. — Я видел твой взгляд на утреннем построении у северного барьера, когда Фарагонда показывала сожженный алтарь. Ты словно находишься здесь, рядом, но одновременно где-то очень далеко. Там, куда я не могу за тобой пойти. Как бы сильно ни старался.

Его слова падали на мои плечи тяжелым, ненужным грузом. Я смотрела на его безупречный профиль, на аккуратно уложенные светлые волосы, на чистые, благородные черты лица — на всё то, что раньше казалось мне воплощением сказочного идеала, а теперь вызывало лишь глухое, тоскливое раздражение. Скай был воплощением безопасности. Он был белым полотном, на котором не было ни единого шрама, ни единого тёмного пятна. И именно эта его абсолютная, стерильная правильность сейчас душила меня сильнее любых цепей.

— Спасибо, Скай, — тихо выдохнула я, отводя взгляд к темной воде фонтана. — Просто после того утреннего прорыва на рубеже мне всё кажется, будто я хожу по тонкому льду. Стоит сделать одно неверное движение — и всё рухнет.

Он сочувственно посмотрел на меня, чуть улыбнувшись уголками губ в попытке поддержать.

— Ты сильнее, чем думаешь, Блум. Мы через многое прошли. Вспомним Даркара, Трикс, тёмное измерение... Если тебе снова понадобится помощь — ты знаешь, где меня найти. Не замыкайся в себе, пожалуйста. Поделись со мной тем, что тебя гложет.

Я горько усмехнулась, не поднимая глаз от собственных сжатых в кулаки ладоней. Как я могла рассказать ему? Как объяснить принцу Эраклиона, что меня гложет не абстрактный страх перед монстрами, а прикосновения главного врага Магикса? Что моё тело до сих пор горит от его рук, а душа проклинает тот день, когда мы расстались?

— Красный Фонтан далеко отсюда, Скай, — произнесла я тихо, чувствуя, как каждое слово отзывается тупой болью в груди. — Твои тренировки, твои обязанности... и Диаспро, которая ждет тебя в каждом отчете, контролируя каждый твой шаг на родине. Зачем ты прилетаешь? Каждая твоя тайная вылазка — это ненужный риск для твоего положения наследника и лишнее напоминание о том, чего мы больше никогда не вернем. Мы не мальчик и девочка из школьной скамьи, Скай. Всё кончено.

Он резко выдохнул, откинувшись назад и опираясь ладонями о холодный камень скамьи. Его плечи напряглись под тканью куртки.

— Потому что я не могу иначе, Блум, — в его голосе прорезалась та самая мальчишеская искренняя боль, по которой я когда-то безумно тосковала. — Ты думаешь, мне легко делать вид, что мы просто старые знакомые? Что мы можем сидеть вот так во дворе Алфеи и вести пустые разговоры о погоде и барьерах, когда я вижу, как ты гаснешь на глазах? Я задыхаюсь там, в Красном Фонтане, зная, что ты здесь одна со своими кошмарами.

Я медленно повернула голову, встречаясь с ним тяжёлым взглядом.

— Мы договорились, Скай, — напомнила я как можно холоднее, пытаясь выстроить хоть какую-то защиту вокруг своего распадающегося мира. — Дружим без обещаний. Без заглядывания в завтрашний день. Ты — наследный принц Эраклиона, связанный королевским долгом перед своимродом и политическими браками. Я — фея, чье прошлое и истинная природа после всего пережитого полны смертельной опасности. Мы в разных мирах, и нам не дано перешагнуть эту пропасть. Хватит тешить себя иллюзиями.

Скай медленно повернулся ко мне. На секунду в его сапфировых глазах мелькнуло дикое, отчаянное выражение, сметающее всю его королевскую выучку. Он протянул руку. Его крупные пальцы, привычные к рукояти меча и холодной стали, замерли в дюйме от моего лица, дрожа от сдерживаемого напряжения.

И тогда его теплая, слегка шершавая рука нежно коснулась моей щеки. Он не просто дотронулся — он бережно и трепетно, будто мы все еще принадлежали друг другу, будто не было никаких королевских преград, чужих невест, холодных стен цитадели и его предательского молчания в прошлые месяцы, поднял мое лицо за подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза. В этом движении не осталось ничего от сдержанной дружбы. Он смотрел на меня так, будто любил еще сильнее и безумнее прежнего, готовый бросить к моим ногам весь свой мир.

В тот же миг меня в груди будто ударило раскаленным током.

Резкий, ослепительно-холодный электрический разряд прошел от солнечного сплетения до кончиков пальцев, заставив сердце пропустить удар, а дыхание — оборваться. Это был не просто испуг от внезапной близости; внутренний толчок отозвался чужеродным, обжигающим эхом, словно кто-то невидимый за тысячи миль — там, в тёмных залах неприступной Цитадели — почувствовал это запретное прикосновение чужих рук к моему лицу и ответил сокрушительным, удушливым ударом.

Перед глазами на секунду поплыли чёрные круги, а в ушах зазвенел тот самый низкий, бархатный, полный ярости шепот: «Не смей...»

Я судорожно отпрянула от Ская, задохнувшись от внезапной боли, прошившей запястье, где под рукавом полыхала раскалённая алая нить.

— Блум? Что с тобой? — испуганно выдохнул Скай, мгновенно отдернув руку, словно обжегшись о раскалённый уголь. В его глазах отразился дикий ужас. — Я сделал тебе больно? Что случилось? Это твой огонь?

— Уходи, Скай, — прошептала я, прижимая ладонь к бешено бьющемуся сердцу, пытаясь заглушить чужое присутствие, которое жгло меня изнутри. — Возвращайся в Красный Фонтан. Сейчас же! Не приближайся ко мне больше!

Он поднялся, побледневший, с дрожащими губами, бросил на меня долгий, полный невыносимой боли и непонимания взгляд, а затем резко развернулся и исчез в темноте аллеи, растворившись среди теней Алфеи.

В тишине опустевшего двора оставался лишь слабый шлейф ночной прохлады и горький привкус пепла во рту. Я стояла у фонтана, чувствуя, как мелко дрожат пальцы и как постепенно затихает этот неестественный, фантомный зуд в груди, оставленный далёким, но вездесущим присутствием Валтора. Он видел. Даже сквозь мили и стены Цитадели он почувствовал это прикосновение и дал мне понять, что я принадлежу ему целиком, даже когда он сам оттолкнул меня.

Ночь в Алфее продолжала жить своей безмятежной жизнью, не подозревая, какие разрушительные бури бушуют за закрытыми окнами и на каких тонких, кровоточащих нитях держится хрупкий мир между нашими измерениями. Завтра будет новый день, новые уроки, новые маски и неизбежное продолжение этой игры без правил. Но шрам, оставленный этим мимолетным касанием и звериной ревностью того, кто ждал в тени, уже никогда не исчезнет бесследно.

Глава 5. Горькая месть

Ночная тишина Алфеи всегда казалась обманчивой, хрупкой и фальшивой, как тонкий лед над весенней бездной. Длинные, уходящие в бесконечность коридоры главной библиотеки были погружены в густой, бархатный сумрак, который рассеивали лишь редкие, тусклые огоньки зачарованных свечей на массивных дубовых столах. Здесь пахло древней пылью, высохшими страницами старинных фолиантов, пергаментом и тем особенным холодом, который исходит от стен, видевших столетия магической истории.

Я сидела в самом дальнем, укромном секторе библиотеки, зажатом между высокими до самого потолка стеллажами с запретными трактатами по стихийной магии. Свет одинокой лампы выхватывал из темноты разбросанные передо мной свитки и мои испачканные чернилами пальцы. После вчерашнего инцидента во дворе со Скаем и того жуткого ментального отголоска, ударившего меня в грудь, внутри меня всё продолжало гореть тревожным, невыгоревшим пламенем. Сон не шел. Любая попытка закрыть глаза призывала образ тех пронзительных серых глаз и фантомное ощущение его пальцев на моих губах. Я пыталась зарыться в учебу, утопить наваждение в формулах и защитных заклинаниях, но строки расплывались перед глазами, сливаясь в сплошную зловещую вязь.

Три месяца разлуки. Три месяца невыносимого, выжигающего изнутри голода, о котором мы оба молчали, прячась за гордостью, обидами и холодными стенами. Моё тело изнывало по нему так отчаянно, что каждая клетка кожи помнила вес его рук, каждый нерв натягивался при малейшем шорохе в темноте. Я ждала его каждую секунду, проклиная себя за эту слабость, но ничего не могла поделать.

Внезапная тень шелохнулась между рядами книг слишком резко, нарушая привычный порядок ночного покоя.

Я даже не успела выдохнуть. Из-за высокого стеллажа стремительно выскользнула сильная, знакомая до боли фигура. Бордовый плащ взметнулся в воздухе, поднимая в тишине запах озона и горького дыма и холодные, сильные пальцы мгновенно перехватили моё запястье, с силой дернув на себя. Второй рукой он резко, без предупреждения, впечатал меня спиной в холодное дерево книжной полки, а широкая ладонь тут же намертво закрыла мне рот, глуша любой звук.

— Тихо, искра, — прошипел Валтор прямо мне в губы. Его грудь тяжело и рвано вздымалась под тёмной тканью, а в серых, потемневших от бешенства и жажды глазах полыхала голодная, нефильтрованная ярость. — Думала, спрячешься здесь? Думала, я не узнаю, как этот щенок смел прикасаться к твоему лицу? Кто-то снова посмел осквернить то, что принадлежит мне по праву крови и магии.

От его голоса, от этого отравляющего, родного аромата у меня внутри всё рухнуло, а внизу живота вспыхнула мгновенная, удушливая волна жара. Воздух в лёгких разом кончился.

Он не дал мне опомниться. Одной рукой прижимая к себе и удерживая на весу, он подхватил меня под бедра и резким, властным движением пересадил на край тяжёлого дубового стола, сметая в сторону стопку пергаментов. Книги со стуком рухнули на пол, затерявшись в темноте.

Его пальцы грубо раздвинули мои колени, заставляя подчиниться этой безжалостной силе. Одной рукой он наотмашь оттянул ткань моих трусиков в сторону, обнажая горячую, до безумия влажную плоть. Между нашими телами уже сочилась прозрачная, густая смазка, выдавленная долгим ожиданием и тем безумным напряжением, что висело в воздухе между нами все эти месяцы.

Валтор замер на секунду, тяжело и хрипло дыша, и впился взглядом в мои расширенные от испуга, затуманенные слезами глаза. В этом взгляде читалось чистое, первобытное безумие собственника, который вернулся забрать своё.

— Пожалуйста... Валтор, не надо... — прошептала я сквозь его ладонь, чувствуя, как мелко дрожат колени и как отчаянно моё тело молит о совершенно противоположном.

На его губах мелькнула злая, темная ухмылка.

— Надо, — прорычал он, и его длинные, холодные пальцы скользнули вниз, уверенно, бесцеремонно и глубоко оглашая мою сочащуюся влагой, раскалённую плоть.

От этого резкого, пронзительного касания у меня внутри всё оборвалось, тело помимо воли выгнулось навстречу его руке, а губы судорожно приоткрылись в беззвучном стоне. Влажная смазка обильно мазала его пальцы, когда он начал двигаться внутри меня — сначала одним, а затем сразу двумя пальцами, задавая жесткий, требовательный ритм.

— Опять дрожишь, — с издевательским, горьким удовлетворением произнёс он, глядя на то, как я плавлюсь под его прикосновением. — Отвыкла от меня?

— Прекрати... умоляю, прекрати... — судорожно шептала я, чувствуя, как по щекам катятся первые слёзы унижения, бессилия и безумного, сжигающего изнутри желания.

Но Валтор лишь сжал зубы, и в этот момент в него будто вселился демон. Он двигал пальцами всё быстрее, грубо и ритмично растягивая меня, заставляя вспомнить всё то тёмное, запретное безумие, через которое мы проходили в стенах его промёрзшей Цитадели. Трение было настолько интенсивным, что на тонкой чувствительной ткани между нашими телами проступила едва заметная капля алой крови — от разрыва микрокапилляров, от бешеного напора и того невыносимого, дикого голода, который накопился за время разлуки.

— В плену ты не просила меня остановиться, — прошипел он мне прямо в губы, заставляя задыхаться от каждого его движения. — Ты кричала моё имя громче, чем сейчас. А теперь позволяешь какому-то белокурому ублюдку гладить тебя по щекам?

Его слова резали по живой плоти, но делали только хуже: внизу живота всё сжалось в тугой, пульсирующий узел, требующий немедленного продолжения.

Не давая мне опомниться ни на секунду, Валтор отрывистым, резким движением освободил себя от ремня и расстегнул брюки, высвобождая свой тяжёлый, раскалённый добела член. Воздух в библиотеке стал густым, осязаемым и обжигающим. Он прижался ко мне всем телом, и его каменный ствол начал тяжело и влажно скользить снаружи по моей мокрой, пылающей плоти, проходя сквозь обильную смазку и размазывая по коже капли крови.

Мне стало по-настоящему страшно. Я знала эту боль — ту самую, что рвёт изнутри, когда он входит без предупреждения, требуя полного, беспрекословного подчинения.

Он почувствовал этот страх, уловил каждую микросудорогу моего тела, но это лишь подожгло его ярость до предела.

— Боишься? — горько и зло бросил он, не оставляя пути назад, и резко, безжалостно вошёл в меня до основания.

Боль прошила насквозь, выбив из лёгких весь воздух, но в тот же миг растворилась в безумной, удушливой волне жара, когда его горячее тело заполнило меня полностью, растягивая до предела. Я всхлипнула, вцепившись ногтями в его плечи до крови, а по щекам непрерывным потоком лились слёзы. Я одновременно ненавидела его за эту жестокость и всем сердцем, до боли в рёбрах, соскучилась по нему за эти проклятые три месяца.

Его движения стали жесткими, бешеными, почти дикими. Он двигался тяжело и глубоко, каждый толчок отдавался в самой макушке, словно он пытался выбить из меня саму память о том дне, о той скамье во дворе, о чужих руках на моём лице. Ревность и ярость вели его, превращая каждую секунду в пытку на грани экстаза. Стенки влагалища судорожно сжимались вокруг его члена, смешивая пот, слёзы, смазку и капли крови в единый вязкий коктейль страсти.

Вдруг где-то в тишине коридора раздался отчетливый, гулкий скрип половиц. Шаги. Кто-то шёл сюда, проверяя стеллажи.

Мои глаза расширились от ужаса. Сердце рухнуло в пятки. Если нас сейчас застанут здесь... в таком виде... с поличным... это катастрофа для нас обоих.

— Валтор... шаги... нас услышат... — задыхаясь, прошептала я, в панике пытаясь оттолкнуть его за плечи, сжимая бедра.

Но он лишь сильнее прижал меня к столу, намертво зафиксировав своими бедрами, зарывшись лицом в изгиб моей шеи и продолжая жесткие, глубокие толчки, ускоряя темп до предела, не обращая внимания ни на какие звуки внешнего мира. Его дыхание сбилось в хриплый шёпот, а толчки стали такими глубокими, что у меня перед глазами заплясали чёрные круги.

Шаги за дверью замерли, а затем начали отдаляться, растворяясь в тишине ночных коридоров. Опасность миновала, но напряжение достигло своего абсолютного пика.

Я уже висела над пропастью, готовая сорваться в огненную бездну оргазма, моля его всем существом хотя бы о малейшем ускорении. Но Валтор внезапно резко остановился.

Он замер глубоко внутри меня, тяжело, прерывисто и жадно выдыхая мне в кожу, сдерживая собственный шторм железной волей. Не кончая сам, он жестко зафиксировал мое лицо за подбородок, заставляя смотреть в его потемневшие от безумия и гнева глаза, и прошептал прямо в губы тем самым низким, отупляющим, властным голосом:

— А теперь проси, блять. Попроси меня закончить. Скажи мне, кому ты принадлежишь. Давай.

Я смотрела на него в ответ — тяжело дыша, с горящими от слез глазами, в которых полыхала вся моя упрямая, неукротимая гордость. Я не сказала ни слова. Я сжала зубы, гордо глядя ему прямо в зрачки, отказываясь вымаливать то, чего мое тело жаждало до боли в ребрах.

На его губах мелькнула темная, опасная улыбка хищника, оценившего мое сопротивление.

Не дождавшись ни единого звука, он медленно, с садистским, извращенным удовольствием вытащил из меня свой тяжёлый, пульсирующий от напряжения член, оставляя меня опустошённой, дрожащей и горящей на самом краю обрыва, так и не позволив сорваться вниз.

Я беспомощно захватила ртом воздух, а по моим бёдрам струилась наша общая влага и следы крови.

Валтор тяжело дышал, отстранившись на шаг. Его лицо было бледным, скулы сведены судорогой. Одной рукой он поправил брюки и застегнул ремень, приводя свою одежду в безупречный порядок, в то время как я всё еще сидела на краю стола, не в силах свести дрожащие колени.

Он наклонился ко мне в последний раз, касаясь губами горячей кожи у моего виска, и прошептал низким голосом:

— Я не намерен делить тебя ни с кем, принцесса. Запомни это раз и навсегда.

После этих слов он резко развернулся и растворился в густых тенях библиотеки, оставив меня одну в звенящей, невыносимой тишине.

Тишина после его ухода давила на барабанные перепонки с такой силой, будто на меня обрушился целый мир. Я сидела на краю тяжелого дубового стола, обхватив себя дрожащими руками, пытаясь вернуть хотя бы видимость контроля над собственным телом. Кожа горела так, будто меня обдали кипятком, а внизу живота пульсировала тупая, изнуряющая боль, смешанная с фантомным чувством невыносимой пустоты. Он ушёл так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь горький шлейф озона, дыма и запах нашей общей страсти, смешанный с едва уловимым металлическим привкусом крови.

Каждая клеточка моего существа протестовала против этого издевательства. Он изломал мои барьеры, растоптал остатки гордости, довёл до самого края пропасти — и бросил там, наотрез отказавшись дарить разрядку, оставив гореть в этом безумном внутреннем огне. Зачем он это сделал? Чтобы в очередной раз показать, кто здесь хозяин? Чтобы наказать меня за то прикосновение Ская во дворе? Или для того, чтобы доказать мне и самому себе, что даже на расстоянии сотен миль и после трёх месяцев фальшивой свободы моё тело всё ещё принадлежит ему безраздельно?

Я судорожно застегнула юбку, пытаясь спрятать следы нашего греха, хотя прекрасно понимала, что этот запах и этот жар въелись в меня намертво. На бёдрах липкими дорожками застывала влага. Пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла подобрать с пола разбросанные свитки и убрать их в сумку.

Как возвращаться в спальню? Как смотреть в глаза Стелле, которая завтра снова начнет расспрашивать о моих кошмарах? Как вообще существовать в этом стерильном, правильном мире Алфеи, когда внутри тебя полыхает пепелище после визита настоящего демона?

Я подошла к узкому библиотечному окну, распахивая створку навстречу холодному ночному ветру. В лицо ударила резкая волна свежести, но она не принесла облегчения. Внизу, во дворе школы, всё так же безмятежно белел камень скамьи, где ещё вчера сидел Скай. Скай, который предлагал мне чистоту, заботу и безопасность — всё то, чего я подсознательно боялась как огня, потому что моя испорченная, привязанная к тёмной магии душа жаждала исключительно боли, разрушения и его жёстких, безжалостных рук.

Я прижалась лбом к холодному каменному подоконнику, закрыв глаза. На запястье всё ещё отчётливо пульсировала татуировкой раскалённая алая нить. Связь не ослабла — она стала ещё прочнее, вплетясь в каждое сухожилие, в каждый удар сердца. Я знала наверняка: это была не последняя наша встреча. Он вернётся. И в следующий раз от меня не останется даже пепла.

Ночь тянулась бесконечно, превращаясь в тягучее, липкое испытание. Время потеряло всякий смысл. В тишине пустой библиотеки тени казались живыми — они изгибались вдоль стен, напоминая о его силуэте, о том, как тяжело вздымалась его грудь, когда он прижимал меня к столу. Я закрывала глаза и всё ещё физически ощущала этот невыносимый, давящий вес его тела, жесткость его бедер, влажность между ног и садистское удовольствие в его глазах, когда он заставил меня умолять, а потом отступил в самый последний момент, оставляя висеть над пропастью.

Это была изощрённая пытка. Валтор прекрасно знал анатомию моей зависимости от него. Он изучил каждый мой изгиб, каждую болевую точку, каждый нервный узел, научившись управлять мной одним движением брови или тёмным шепотом. И сейчас, оставляя меня в таком состоянии — неудовлетворённую, исступлённую, с саднящей плотью и сочащейся меж бёдер влагой, — он наносил удар куда более сильный, чем любое заклинание разрушения. Он заставлял меня желать его ещё сильнее, сжирая остатки моего разума изнутри.

Я медленно опустилась на колени прямо на холодный каменный пол библиотеки, утыкаясь лицом в скрещенные руки. В груди клокотало что-то среднее между истерикой и диким, животным экстазом. Пальцы сами собой скользнули вниз, касаясь рассудочно-влажной, горячей кожи, но тут же отдернулись, словно от ожога. Прикасаться к себе самой после его рук казалось кощунством, фальшивкой, грязной издевкой. Никакие собственные ласки не могли заменить тяжесть его ладоней, жесткость его пальцев и тот обжигающий ток, который исходил исключительно от его магии.

«Ты моя», — эхом отдавался в ушах его голос, звучащий не снаружи, а в самом центре черепной коробки.

Да. Кажется, я действительно была его. Насквозь пропитанная его дымом, помеченная его невидимым клеймом, привязанная этой проклятой багровой нитью к его сердцу. Как бы отчаянно я ни пыталась убедить себя в обратном днём, как бы ни улыбалась Скаю и ни кивала преподавателям на занятиях по защитной магии, правда оставалась неизменной: стоило ему появиться из темноты, стоило его пальцам коснуться моей кожи, как все мои принципы, вся гордость и все стены Алфеи рушились в один миг, превращаясь в труху.

Я поднялась на ноги, чувствуя, как тело ломит от напряжения. Нужно было уходить до того, как рассветные лучи окрасят башни академии в золотой цвет и ночные дозоры начнут утренний обход. Если бы кто-то обнаружил меня здесь в таком виде — растрёпанную, с опухшими от слёз губами, пахнующую им на расстоянии мили, — объяснять что-либо было бы бесполезно.

Осторожно ступая по скрипучим половицам, стараясь не издавать ни звука, я выскользнула из полуразрушенного сектора библиотеки в главный коридор. Ночной воздух за дверьми сектора казался ледяным, обжигающим легкие. Каждый шаг давался с трудом — ноги подкашивались, а внизу живота всё ещё пульсировало эхом тех жестоких, глубоких толчков, которые выбили из меня весь воздух.

Добравшись до своей комнаты в общежитии, я бесшумно повернула ручку двери. Стелла всё так же мирно спала на своей кровати, укутавшись в шёлковое одеяло, погруженная в безмятежные сны. Я тихонько проскользнула в ванную комнату, заперла за собой дверь на задвижку и прижалась к ней спиной, наконец-то давая волю подступающим слезам.

В зеркале на меня смотрела незнакомка: бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, растрёпанными волосами и безумными, потемневшими от пережитого шока глазами. На шее отчетливо багровели следы от его пальцев и лёгких прикусов, которые я поспешно попыталась прикрыть высоким воротом пижамы.

Я включила холодную воду и подставила под ледяные струи дрожащие ладони, пытаясь смыть с себя этот жар, эту вязкую правду, эту зависимость, от которой не существовало противоядия. Но вода не смывала ничего. Она лишь заставляла кожу покрываться мурашками, в то время как внутри по-прежнему полыхал неугасимый, проклятый Огонь Дракона, завязанный намертво на чужую тёмную волю.

Пройдет день. Пройдет неделя. Он вернётся снова. И я знаю, что не смогу сопротивляться.

Глава 6. Свинцовый рассвет

Утро в Алфее пришло с тяжелым, свинцовым светом, который с трудом пробивался сквозь затянутое пеплом небо. На северной границе магического измерения всё ещё тлели остаточные очаги невидимого пожара, и хотя ночные сирены смолкли, в самом воздухе висело зловещее предчувствие беды — тонкое, звенящее, как натянутая до предела струна, которая грозила лопнуть от любого неосторожного движения.

Я сидела на краю постели, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от застарелого, выматывающего напряжения. Прошлая ночь оставила после себя странное, липкое ощущение нереальности происходящего. На правом запястье, там, где кожа ещё хранила фантомный жар от его пальцев и тугой стягивающей нити, по-прежнему пульсировало глухое, тупое жжение. Каждая клеточка моего существа помнила тяжесть его тела, вкус поцелуев и ту жестокую, бескомпромиссную страсть, которой он клеймил меня всего несколько часов назад.

— Блум? Ты уже встала? — раздался за дверью сонный, но уже полный привычной энергии голос Стеллы. — Фарагонда созывает экстренный совет для старших курсов. Говорят, барьеры на рубеже не восстанавливаются магией учителей. Что-то выжигает их изнутри.

Её слова падали на мой измученный мозг тяжелыми, раскаленными каплями. *«Что-то выжигает их изнутри»*. Я знала, что именно. Точнее, знала кто. Это был его почерк — чистая, тёмная магия Огня Дракона, обращенная в разрушение.

— Сейчас иду, Стелла, — ответила я, стараясь сделать голос ровным и спокойным, чтобы подруга не заподозрила ничего лишнего, не услышала дрожь в моих связках.

Я поднялась, накинула футболку и подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с бледным, почти прозрачным лицом и огромными, испуганными глазами, в глубине которых зловеще мерцал непокорный, упрямый огонь. Вчерашний инцидент со Скаем во дворе школы не давал мне покоя. Его простая, дружеская забота, его рука, коснувшаяся моего плеча, вызвали в моих венах такой отклик, который принадлежал вовсе не мне. Это была проекция. Эхо чужой собственности, чужой бешенной ревности, переброшенной через сотни миль тёмной магией, вплетенной в мою кровь в те дни, когда я была его пленницей, его живым трофеем.

Мысль о том, что он наблюдает за мной, что каждое мое движение, каждый жест рядом с бывшим парнем отзываются в его сознании слепым, бешеным раздражением, жгла сильнее раскаленного железа. Он отпустил меня не потому, что сжалился. Он выбросил меня, как отработавший инструмент, но оставил поводок — тонкую, невидимую нить, которую я тщетно пыталась оборвать все эти месяцы. И теперь эта нить натягивалась с каждым днем всё туже, грозя задушить меня в собственных кошмарах.

Спустившись в большой зал, где уже собрались взволнованные студентки и несколько специалистов из Красного Фонтана, я сразу заметила Ская. Он стоял у высокой колонны в парадном мундире, хмурый и сосредоточенный, обсуждая что-то с Тимми и Брендоном. Заметив меня, он тут же отделился от группы и направился в мою сторону. В его взгляде читалась искренняя, неподдельная тревога.

— Ты как, Блум? — тихо спросил он, останавливаясь в шаге от меня и привычным движением пытаясь поправить прядь волос, упавшую мне на лоб.

От этого движения у меня внутри всё сжалось. Не от нежности — от внезапного, леденящего душу предчувствия. На секунду мне показалось, что сквозь кожу на запястье снова проступит раскаленный ожог. Я инстинктивно отступила на полшага назад, избегая его прикосновения, и Скай удивленно замер, занеся руку в воздухе. Его пальцы рассекли пустой воздух.

— Всё в порядке, Скай, — как можно спокойнее произнесла я, отводя глаза в сторону. — Просто… последствия вчерашнего прорыва на границе. Плохо спала. Голова раскалывается.

— Это не просто прорыв, Блум, — в голосе Ская послышались жесткие, командные нотки, выдающие в нем будущего короля Эраклиона. — Фарагонда говорит, что это почерк конкретного мага. Мага, которого мы считали побежденным. Печать на северных рунах выглядит так, будто кто-то испытывает новые контуры тёмной силы, используя Алфею как полигон для тренировок. Если это снова он…

Он не договорил, но в тишине зала и так повисело имя, которое никто не решался произнести вслух при свете дня. *Валтор*.

В этот момент высокие дубовые двери главного зала распахнулись, и на возвышение перед преподавательским столом поднялась мадам Фарагонда. Её лицо было непривычно суровым, а в глазах читалась глубокая усталость человека, который понимает: на этот раз дипломатией и школьными щитами отделаться не удастся. Рядом с ней стояла Гризельда, скрестив руки на груди, и её строгий взгляд скользил по рядам затихших учениц.

— Дорогие студентки, — голос директорши прозвучал надломленно, но властно, мгновенно пресекая любые шепотки. — Вы все знаете о ночных происшециях на северном рубеже. Защитные контуры нашей академии подверглись целенаправленной атаке неизвестной силы. Это не случайный выброс дикой магии измерений. Это вызов. И хотя наши преподаватели совместно с отрядами Красного Фонтана смогли стабилизировать периметр, мы должны признать суровую правду: безопасность Алфеи больше не является абсолютной.

По рядам учениц прокатился глухой испуганный ропот. Стелла крепко стиснула мою руку под длинным рукавом мантии, её пальцы ледяными тисками впились в моё запястье, но я почти не чувствовала боли — моя собственная внутренняя боль была куда острее.

— До выяснения всех обстоятельств, — продолжала Фарагонда, возвысив голос, — вводится особый режим безопасности. Ни одна студентка не имеет права покидать пределы главного здания после наступления темноты. Тренировки на приграничных полигонах временно приостановлены. Охранные заклинания усилены тройным контуром. Старшие курсы находятся под персональным наблюдением преподавателей. На этом всё. Занятия продолжаются по расписанию.

Собрание было окончено, но напряжение в зале не рассеялось — оно стало почти осязаемым, густым, пахнущим грозой и озоном. Студентки поспешили разойтись по аудиториям, обсуждая новости вполголоса, а преподаватели мгновенно окружили Фарагонду плотным кольцом для закрытого совещания.

— Блум, ты идешь на зельеварение? — тихо спросила Стелла, обеспокоенно заглядывая мне в лицо. — Ты совсем белая. Может, сходишь к школьному целителю? Тебе действительно нужно отдохнуть.

— Иди без меня, Стелла, — покачала головой я, чувствуя, как стены вокруг начинают давить на грудь. — Я загляну в библиотеку за архивными свитками по защите. Мне нужно доделать контуры, которые просил проверить профессор Палладиум.

— Только не засиживайся там допоздна, ладно? — вздохнула принцесса Солярии, бросив на меня долгий, тревожный взгляд, но спорить не стала и побежала догонять Музу с Текной.

Я осталась стоять посреди пустеющего коридора, прислонившись спиной к прохладной каменной стене. Мне нужно было движение. Мне нужно было уйти туда, где шумит ветер, где можно вдохнуть полной грудью, а не задыхаться в этом искусственном порядке охраняемой школы. Вместо того чтобы повернуть к библиотеке на втором этаже, я незаметно свернула в узкий боковой коридор, ведущий к старому запасному выходу у подножия восточной башни — туда, где аллея парка упиралась в глухую каменную ограду, за которой начинались дикие леса, переходящие в туманные равнины.

Воздух здесь был сырым и прохладным. Осенние листья шуршали под ногами, а низкое, свинцовое небо давило на плечи своей тяжестью. Я шла медленно, кутаясь в теплый плащ, и с каждым шагом чувствовала, как внутри меня нарастает глухое, изнуряющее отчаяние. Это было не просто эхо ночного кошмара. Это был внутренний надлом — осознание того, что я больше не принадлежу сама себе. Каждое движение, каждый вдох в этих стенах казался фальшивым театром. Мой разум отчаянно цеплялся за иллюзию безопасности, за школьные будни, за образ правильной феи, но тело помнило правду. Тело помнило темноту, тяжесть его рук и ту дикую, неразрешенную страсть, которую он оборвал на самом краю, оставив меня гореть в этой липкой, невыносимой пустоте.

Я остановилась у полуразрушенной каменной беседки, обвитой сухим диким виноградом, и оглянулась. Пустая дорожка. Серый туман стелелся по жухлой траве, а вдалеке мелькали силуэты патрульных стражей. Никаких следов чужой магии снаружи. Но внутри меня всё горело так ярко, будто он всё ещё стоял за моей спиной, касаясь пальцами затылка.

Я опустилась на низкую каменную скамью — ту самую, где вчера сидела со Скаем, — и обхватила голову руками. Мысли путались, налезая одна на другую, причиняя физическую боль. Почему я не могу просто забыть его? Почему прикосновение Ская вызывает во мне глухое отторжение, а воспоминание о его жестких, безжалостных толчках заставляет замирать сердце? Я ненавидела его за то, что он сделал со мной, за то, как легко он сломал мои принципы, превратив меня в послушную игрушку своей темноты. И в то же самое время я сгорала от ненависти к самой себе за то, что прямо сейчас, сидя в холодном парке Алфеи, я отчаянно, до боли в рёбрах ждала его возвращения.

Дни в Алфее после прорыва превратились в затянувшуюся агонию. Охранные заклинания гудели по ночам так громко, что стекла в оконных рамах вибрировали от малейшего перепада магического фона, а студентки передвигались по территории исключительно группами. Для меня же этот всеобщий страх был лишь блеклым фоном к настоящей драме, разворачивающейся в моей крови. Незавершенность прошлой ночи преследовала меня повсюду. Всякий раз, закрывая глаза, я ощущала эту звенящую, неразряженную тяжесть внизу живота, этот жгучий зуд от неутоленного желания, который не могли заглушить ни ледяной душ, ни изнуряющие тренировки на полигоне.

Скай продолжал делать попытки сблизиться. Он поджидал меня у аудиторий, предлагал проводить, смотрел с той навязчивой, правильной нежностью, которая теперь выворачивала меня наизнанку. Его чистые руки казались мне чужеродными. Каждый раз, когда он пытался коснуться моего плеча, во мне поднималась волна глухого физиологического протеста. Я отступала, оправдываясь усталостью, а в мыслях отчетливо звучало эхо вчерашнего вечера и его жесткое предупреждение о том, что он никому и никогда не намерен меня делить.

И ведь он был прав. Я принадлежала ему целиком — со всеми своими светлыми крыльями, школьными дипломами, защитным пламенем и подавленной темнотой. Любая попытка начать заново с кем-то другим была обманом, хрупким карточным домиком, который рухнет от первого же дуновения его тёмной магии.

Ночь снова опускалась на Алфею тяжело и безрадостно. Я лежала в постели, глядя в темноту потолка и чувствуя, как с наступлением сумерек нить на запястье натягивается туже, отзываясь пульсирующей болью в сердце. Стены академии больше не казались защитой. Они были лишь временным укрытием перед неизбежной бурей, и я знала, что когда он вернется снова, у меня уже не останется сил сопротивляться.

Учеба превратилась для меня в сюрреалистичный спектакль. На лекциях по истории Магикса профессор монотонно вещал о древних договорах между светлыми орденами и стихийными магами, но каждое его слово тонуло в гулком шуме собственных мыслей. Я сидела на третьем ряду, бездумно водя пером по пергаменту, механически выводя защитные руны, которые под кончиком моего пальца мгновенно чернели и рассыпались пеплом от неконтролируемого жара. Стелла, сидевшая рядом, тревожно косилась на мои руки, пару раз попыталась заговорить о предстоящих выходных, но, встретив мой пустой, стеклянный взгляд, тут же замолчала, обеспокоенно закусив губу.

Они все пытались вернуть меня к жизни. Они искренне верили, что после трех месяцев изгнания и ночных кошмаров мне поможет школьная рутина, общение с подругами и безопасная забота Ская. Но никто из них не понимал простой, страшной истины: я была надломлена еще там, в залах его цитадели, когда позволила своему Огню Дракона сплестись с его тёмной магией. То, что они считали травмой, было моей новой реальностью. Я привыкла к боли, к жесткости, к этому постоянному внутреннему ожогу, который делал меня живой. Обычный мир Алфеи казался мне теперь блеклым, плоским и фальшивым, лишенным настоящего вкуса и цвета.

Когда день наконец сменился сумерками, а по коридорам академии пронеслись тяжелые звуки вечерней поверки, я не стала спускаться в трапезную. Сославшись на головную боль и сильную усталость после утреннего совета, я заперла дверь своей комнаты изнутри, погасила магические свечи и уселась на подоконник, прижавшись лбом к холодному стеклу.

За окном простирался парк Алфеи, погруженный в багровые сумерки. Патрульные лучи магических кристаллов медленно шарили по аллеям, выхватывая из темноты силуэты деревьев и подстриженные кусты. Всё выглядело тихим, почти умиротворенным, но моя кожа буквально звенела от напряжения. Нить на запястье не давала покоя — она пульсировала в такт моему учащенному дыханию, словно живое существо, требуя действия, выхода наружу, расплаты за ту недосказанность, которую он оставил между нами на краю библиотеки.

Перед глазами снова и снова проносились кадры прошлой ночи. Как он зажал мне рот ладонью. Как его жесткие пальцы раздвинули мои бедра, не оставляя выбора. Как его тяжелый, раскаленный член вошел без предупреждения, разрывая изнутри и выбивая из легких весь воздух. И то жестокое наслаждение, с которым он остановился в самый последний момент, лишив меня разрядки и заставив захлебнуться в собственном безумии.

От этих воспоминаний внизу живота снова вспыхнула тугая, болезненная волна жара. Пальцы непроизвольно сжались на подоконнике до побелевших костяшек. Я задохнулась от нахлынувшей волны стыда и одновременно дикого, всепоглощающего голода. Я ненавидела себя за эту зависимость, за то, что мое тело помнило его прикосновения лучше, чем собственное имя, но сделать с этим ничего не могла.

За стеной тихо скрипнула кровать — Стелла готовилась ко сну. Её тихие шаги и бормотание доносились сквозь тонкую перегородку, напоминая о том, что я нахожусь среди людей, в безопасности, под защитой сильнейших барьеров Магикса. Но эта безопасность казалась мне сейчас самой страшной тюрьмой. Я знала, что ни одна стена, ни одно заклинание Фарагонды не смогут остановить его, когда он решит прийти снова. И самое пугающее заключалось в том, что в глубине души я молилась об этом с каждой секундой всё сильнее.

Ночь разрасталась за окном, наполняя комнату причудливыми тенями и глухими звуками засыпающей академии. Я сидела на подоконнике, подтянув коленки к груди и кутаясь в теплый плед, но холод шел не из открытой створки, а из самой глубины истерзанной души. Каждый вдох давался с трудом, наполняя легкие горьковатым привкусом пепла и озона — тем самым фантомным ароматом, который навсегда впечатался в мою память вместе с его прикосновениями.

Сколько еще я смогу притворяться? Сколько дней смогу улыбаться подругам, кивать наставникам и позволять Скаю касаться моих рук, делая вид, что внутри меня не бушует пожар, способный уничтожить половину измерения? Ответ был очевиден: ровно до того момента, пока он не появится снова. Его игра только началась. Прорыв на северной границе, разрушенные руны, сожженный алтарь и ночной визит в библиотеку были лишь первыми предупреждениями, знаками на песке, которые оставлял хозяин, проверяя крепость ошейника.

Я закрыла глаза, позволяя темноте внутри сознания вытеснить утренние тревоги. Там, за гранью реальности, в тишине опустевших коридоров и разрушенных залов, существовала только наша с ним связь — чистая, жестокая, неумолимая, в которой не было места ни для жалости, ни для компромиссов. И с каждым новым ударом пульса в запястье я понимала: я готова сгореть дотла, лишь бы снова оказаться в его руках.

Глава 7. Разрушенные мосты

Дни в Алфее тянулись серой, удушливой чередой, в которой стёрлись границы между рассветом и закатом. После той ночи в полуразрушенном секторе библиотеки, где Валтор оставил меня гореть на самом краю пропасти, не дав ни разрядки, ни успокоения, внутри меня словно надломился какой-то важный внутренний механизм. Злость — глухая, обжигающая, липкая до тошноты — вытеснила прежний страх. Я больше не вздрагивала от каждого шороха в коридоре и не ждала его шагов в темноте с замиранием сердца. Теперь в груди клокотало яростное, требующее выхода сопротивление. Он думал, что может играть со мной, как с марионеткой: ломать мои барьеры, клеймить своим присутствием, а потом исчезать в тенях, оставляя меня захлёбываться в собственном огне?

Обида копилась сутками, превращаясь в тяжёлый, давящий ком у самого горла. Я устала быть жертвой собственной зависимости, устала просыпаться с ощущением того, что моё тело больше не принадлежит мне. Каждое утро, одеваясь и глядя в зеркало на собственное бледное лицо, я клялась себе, что в следующий раз не позволю ему сломить меня так легко. Но стоило закрыть глаза, как память отчетливо возвращала тяжесть его рук и холодную усмешку.

Между тем Валтор стал другим. Если раньше в его не предсказуемых появлениях читалась хотя бы искра дикой, разрушительной одержимости, то теперь его стратегия изменилась. Он стал ледяным, отстранённым, недосягаемым. Он больше не навещал меня в стенах школы, не оставлял своих жгучих посланий в моём сознании, погрузившись в укрепление собственной Цитадели и сбор древних артефактов. И от этого демонстративного, холодного игнорирования внутри закипала ещё большая ярость. Связь не рвалась — она тугой, раскалённой цепью натягивалась между нашими душами, причиняя глухую физическую боль, но внешне он словно вычеркнул меня из своих планов.

В школе обстановка тоже накалялась с каждым часом. На северных рубежах магический фон оставался нестабильным: защитные барьеры, восстановленные преподавателями, едва сдерживали остаточные всплески тёмной энергии. Гризельда усилила патрули, а студенткам строго-настрого запретили покидать корпуса после отбоя.

Учеба превратилась в сущий кошмар. На лекциях по стихийной магии я едва справлялась с собственным пламенем. Огонь Дракона внутри меня словно сорвался с цепей: стоило малейшей эмоции — гневу, обиде или усталости — шевельнуться в груди, как кончики моих пальцев непроизвольно вспыхивали багровым маревом, прожигая пергамент и оставляя обугленные следы на учебниках. Профессор Палладиум лишь с тревожной жалостью качал головой, но я молча отводила глаза, не в силах объяснить учителям, что мой настоящий учитель находился за сотни миль отсюда.

Стелла и Флора пытались вытащить меня из этого эмоционального кокона, но безуспешно. Любые попытки завести разговор о моих кошмарах или состоянии наталкивались на глухую стену отчуждения. Я отгораживалась короткими фразами, предпочитая оставаться наедине со своим пеплом.

Но если подруги хотя бы уважали моё молчание, то Скай не оставлял попыток пробиться сквозь броню.

Он появился во внутреннем дворе Алфеи как раз в тот момент, когда я возвращалась с полигона, уставшая и раздражённая до предела. Скай ждал меня у каменного фонтана, в парадном мундире Специалиста, с тем самым привычным, тошнотворно правильным выражением заботы на лице. За последние дни он стал невыносимо назойливым. Его беспокойство превратилось в тяжёлую, удушливую опеку, от которой у меня сводило скулы.

— Блум, подожди, — окликнул он меня, делая шаг навстречу, когда я попыталась обойти его стороной. — Ты снова избегаешь меня. Мы не разговаривали нормально уже несколько дней. Я вижу, что с тобой происходит что-то страшное, но ты отталкиваешь меня каждый раз, когда я пытаюсь помочь.

Я остановилась, резко развернувшись к нему лицом. Терпение, которое я и так с трудом удерживала на поводке, окончательно испарилось.

— О чём ты хочешь поговорить, Скай? — мой голос прозвучал излишне резко, разрезав прохладный воздух осеннего дня. — О твоих бесконечных попытках спасти меня от того, чего ты даже не способен осознать? О твоей опеке, которая мне не нужна?

Скай растерянно моргнул, явно не ожидав столь агрессивного отпора. Его сапфировые глаза потемнели от обиды.

— Я просто хочу быть рядом, Блум! — в его голосе прорезались упрямые нотки наследного принца. — Ты закрылась от всех нас. Ты сидишь за глухой стеной, и я вижу, как эта внутренняя борьба сжигает тебя изнутри. Позволь мне поддержать тебя! Мы же команда, мы через многое прошли…

— Хватит! — оборвала я его на полуслове, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна гнева. — Хватит строить из себя благородного рыцаря! Ты ничего обо мне не знаешь, Скай! Ни о том, кто я на самом деле, ни о той темноте, которую я ношу в себе после всего пережитого в Бездне. Мой мир давно рухнул, и в нём нет места твоей безопасности!

— Так впусти меня в него! — он сделал резкий шаг ко мне, протянув руку, чтобы коснуться моего плеча. — Позволь мне помочь тебе справиться с этим!

— Не трогай меня! — я отшатнулась назад, смахнув его руку с такой силой, что в воздухе взметнулись искры моего пламени.

Скай замер, шокированный моим жестким движением. Его лицо побледнело, а рука так и осталась занесённой в пустом воздухе. В этот момент он выглядел до боли уязвимым — правильным, идеальным мальчишкой, который искренне верил, что любые шрамы можно залечить добрым словом и улыбкой.

— Прости, — бросила я сквозь зубы, чувствуя, как по щекам начинает расплываться жгучий румянец стыда за собственную несдержанность. — Мне нужно побыть одной.

Не дожидаясь его ответа, я развернулась и быстрыми шагами направилась прочь по аллее, оставляя принца Эраклиона стоять в одиночестве у фонтана.

Весь остаток дня прошёл в тягостных попытках сосредоточиться на учёбе, но буквы расплывались перед глазами. Напряжение нарастало с каждой часом. Охранные заклинания Алфеи гудели по ночам так громко, что стёкла в оконных рамах вибрировали от малейшего перепада магического фона.

Когда Алфея погрузилась в сон, а Стелла мирно захрапела на соседней кровати, я снова не смогла уснуть. Сидя на подоконнике своей комнаты и кутаясь в тёплый плед, я смотрела на багровые лучи патрульных кристаллов, шарящих по парку. На запястье под тканью одежды туго пульсировала алая нить. Связь молчала физически, но ментальное эхо продолжало терзать моё сознание.

Я знала, что так больше продолжаться не может. Эта холодная война, которую вёл Валтор, отстраняясь и испытывая моё терпение, была страшнее любых открытых угроз. Он проверял, сломаюсь ли я первой, приползу ли назад в его Цитадель, не выдержав этой пытки молчанием.

И чем дольше тянулась эта тишина, тем отчётливее я понимала: моя гордость трещит по швам. Я ненавидела его за жестокость, за то, что он сделал со мной, но эта ненависть была лишь обратной стороной безумной, всепоглощающей привязанности.

Ночь укрывала Алфею тяжёлым бархатным покровом, скрывая от посторонних глаз те бури, что бушевали в наших душах. И я знала, что следующее столкновение между нами будет неизбежным, разрушительным и окончательным.