Read the book: «Темное пламя: Порочный круг»

Пролог

Свежая кровь последнего разграбленного измерения ещё подсыхала под моими ногтями, когда артефакт в центре разрушенного алтаря отдал мне последние капли чужой магии — глухо, как скупец, у которого из горла выдирают монету. Я пил её без остатка, подчиняя одну тёмную печать за другой, потому что давно перестал находить в этом вкус: сила приходила легко, как сон, и так же уходила, оставляя под рёбрами пустоту размером в один вдох, и эту пустоту не заполнит ни одна покорённая вселенная.

Прошло три месяца, и я не запомнил из них ни одного.

Семнадцать лет в ледяном небытии Омеги я помню смутно, как чужой сон, в котором мне хотя бы было чем дышать. Но эти три месяца без неё срослись в один непрерывный ожог, вросший в кости и выжигающий вены изнутри, и каждый день я убеждаю себя, что это цена мощи, а не цена голода, который я устроил себе сам.

Мы сотканы из одного Огня Дракона. Великий Дракон не делится на «твой» и «мой» — его пламя едино, дико и разорвано пополам, и обе половины бьются в судорогах оттого, что их развели по разные стороны галактик; когда наша магия смешалась с кровью, с плотью, с каждым удушливым вдохом, связь между нами затянулась в раскалённый канат, продетый сквозь два сердца.

Пока башни Алфеи тонут в предрассветном тумане и за тонкими стенами соседних спален безоблачно спят её наивные подруги, моя искра ломается в темноте, и я ощущаю, как её шёлковая подушка впитывает злые, беспомощные слёзы, слышу, как её дыхание рвётся на середине, когда тело сводит судорога от прикосновений, которых нет, — и как она закусывает губы до солёного вкуса крови, лишь бы ни одна живая душа за дверью не догадалась о её позоре.

Она не расскажет никому. Ни Стелле с её звонкой пустой болтовнёй, ни Фарагонде, ни тому блёклому специалисту, который до сих пор считает себя частью её жизни.

Моя гордая, слишком сильная девочка.

Она скорее сгорит изнутри дотла, чем признается хоть кому-то в этом мире, что в той тёмной Бездне, куда я её швырнул, она оставила саму себя. Я сам выдрал её из своей жизни три месяца назад, сам вытолкнул за промёрзшие ворота цитадели, оставив ей лишь обиду и отчаянную уверенность в том, что она была для меня лишь игрушкой. Я сделал это холодно, методично и безжалостно, потому что слабые не выживают в войне за сферы, а она подходила слишком близко к черте, за которой её собственное пламя сожгло бы её дотла.

Пусть ненавидит. Пусть проклинает моё имя перед каждым сном и считает меня холодным чудовищем, использовавшим её до капли, ведь эта ненависть и есть наша самая прочная, неразрывная цепь, которую не рассечёт ни один меч во вселенной.

Я опустил ладонь на остывающий металл алтаря, и фиолетовые искры с треском впились в древние грани. Останавливаться я не собирался: сферы измерений, запретные фолианты Хранителей, ключи старых магов — я заберу всё, что даст мне абсолютную власть над этим миром.

Но ни один завоёванный престол и ни одна расколотая печать не заглушат бешеный гул её пульса в моей голове.

Внезапно кожа на моём запястье вспыхнула алой пульсирующей нитью, оставив глубокий, обугленный след, и память тела отозвалась через сотни миль острой, сладкой мукой, заставив пальцы судорожно впиться в холодный камень.

Глава 1. Вечность спустя

Звук был отвратительным — так ломается тонкое, перемёрзшее стекло, когда его с силой давят голой ладонью.

Ледяные пальцы Айси сомкнулись на моих плечах, и арктический холод прошил позвоночник насквозь, превращая кровь в венах в мелкие колющие иглы. Я рванулась вверх, попыталась раскрыть крылья и уйти в спасительную высоту, прочь из этой стылой ловушки, но их уже стянуло толстым синим панцирем, и по нему тут же побежала паутина глубоких, слепящих трещин. Со звонким, глухим, отчаянным хрустом мои крылья осыпались на ледяной пол серебряной крошкой и мгновенно растворились в синей дымке, будто их никогда и не было.

— Нет!

Крик сорвался с горла и полоснул тишину спальни прежде, чем я до конца осознала, что уже не сплю. Я подорвалась на постели, жадно хватая ртом воздух, и вцепилась побелевшими пальцами в мокрое от холодного пота одеяло; плечи сами рефлекторно дёрнулись назад, к тому месту, где по привычке должно было теплиться моё пламя, но за спиной висела только звенящая, выстуженная пустота. Воздух в комнате казался слишком плотным, липким, и я заглатывала его большими глотками, пока стены Алфеи медленно проступали сквозь предрассветный сумрак — тяжёлые бархатные шторы, тёмный силуэт шкафа, узорчатый ковёр под босыми ногами. Всё родное, всё безопасное, всё казалось до боли ненастоящим по сравнению с той ледяной равниной.

Это был сон. Всего лишь кошмар, который преследует меня уже которую неделю подряд — с той самой проклятой ночи, когда он исчез. Когда он посмотрел на меня своими бездонными глазами, полными холодной, расчётливой отчуждённости, и сказал, что моя роль в его цитадели окончена. Что я получила достаточно его «уроков», а теперь свободна катиться на все четыре стороны.

Он сам отбросил меня. Сам захлопнул дверь перед моим лицом, оставив меня одну на пороге Алфеи — сломанную, опустошённую, задыхающуюся от ядовитого коктейля из жгучей ненависти и унизительной, липкой привязанности, от которой у меня до сих пор ломало рёбра. Прошло уже три месяца, а мой разум всё ещё застревал в том дне, наотрез отказываясь признавать, что его холодный приговор был настоящим.

У туалетного столика, спокойно и методично расчёсывая безупречные золотые волосы, сидела Стелла и даже не вздрогнула от моего крика. За месяцы после возвращения она привыкла к тому, что я просыпаюсь то в слезах, то от фантомной боли, которой не должно существовать.

— Опять она? — тихо спросила подруга, не отрывая взгляда от собственного отражения. — Третья ночь за неделю, Блум. Тебе правда пора начать высыпаться, иначе Гризельда устроит нам такую разгонку за опоздание, что мы до конца семестра будем оттирать полы в библиотеке. Ты же знаешь, дисциплина для неё — это святое.

Я сглотнула вязкую слюну и попыталась унять крупную дрожь в коленях, но перед глазами всё ещё стояла та ослепительная синева и его спина, удаляющаяся в темноту.

— Мне снова казалось, что я там, — выдавила я хрипло, откидывая с лица прилипшие от пота пряди. — На равнине. Где холодно так, что навсегда забываешь, каким бывает тепло.

Стелла отложила гребень и повернулась ко мне, и лёгкость мгновенно слетела с её лица, обнажив то, что она обычно искусно прятала за болтовней о сапогах и королевских коллекциях.

— Дело ведь не только в кошмарах. — Она подобрала под себя ноги на кровати. — Ты закрылась от нас так глубоко, что до тебя физически не докричаться. Мы рядом, Блум, мы каждый день рядом, а ты выстроила вокруг себя глухую стену и молча сидишь за ней, будто мы можем предать тебя одним неосторожным вопросом.

Я молчала, тупо разглядывая складки одеяла, потому что сказать ей было совершенно нечего. Не рассказывать же ей, что кожа под воротником пижамы до сих пор отчетливо помнит жгучее прикосновение его пальцев, ползущее по шее сверху вниз, и что моё собственное тело предаёт меня каждую ночь и каждое утро. Не объяснять же, что огонь внутри меня после всего пережитого ведёт себя как чужой: он послушно отзывается на команды во время тренировок, выдаёт идеальный, выверенный удар, а потом наотрез отказывается гаснуть, и я держу его в себе, стиснув зубы до крови, пока он выжигает меня изнутри.

— Я в порядке, — глухо бросила я.

— Ты держишь эту фразу как щит уже три месяца, — заметила Стелла, и в её голосе не было упрёка — только глухая, изматывающая усталость. — Кстати, вчера после полигона ко мне подходил Скай. Переживал. Сказал, что ты едва держала защиту на общей отработке, что огонь у тебя срывался, будто ты его совсем не контролируешь. Хотел зайти после отбоя, но я ответила, что ты уже спишь.

Скай.

При его имени внутри шевельнулось что-то привычное и до боли притупившееся, как старая царапина. Скай был надёжным, проверенным, тёплым — тем самым светлым идеалом в сияющих доспехах, чистым, безопасным, всем тем, чем я не являлась и никогда не буду. Он улыбается мне вежливо, по-дружески, из жалости к тому, кем я стала. А я смотрю на него и чувствую только глухое раздражение, потому что его правильность душит меня туже любых ледяных оков. Скай никогда бы не решился на ту бурю, которую легко пробуждал Валтор. И я ненавидела себя за то, что даже сейчас, спустя три месяца после того, как он меня бросил, моё сердце тоскливо сжималось по своему мучителю.

К завтраку я спустилась ровно вовремя, и моё привычное место за длинным столом Винкс служило лучшим доказательством того, что мир вокруг не рухнул. Флора мягко положила ладонь поверх моей раньше, чем я успела спрятать руки под стол.

— Ты опять не сомкнула глаз, — сказала она, и это не было вопросом.

Я торопливо сжала пальцы в плотный кулак, пряча под рукавом тонкую алую полосу на запястье — ту самую, что проступила под утро сама собой, без ожога и без видимой причины, и теперь пульсировала в такт чему-то далёкому, бьющемуся далеко за стенами Алфеи.

— Мисс Блум. — Гризельда возникла у стола бесшумно. — Директриса напоминает: после завтрака у вас индивидуальная отработка контроля. Ваши последние результаты вызывают слишком много вопросов.

Раньше я бы покорно кивнула. Но сегодня внутри всё кипело.

— А что именно не так с моими результатами? — Голос вышел неожиданно ровным и острым. — Я попадаю в цель каждый раз. Или теперь в Алфее считается дурным тоном бить слишком точно?

За длинным столом мгновенно стало тихо. Стелла замерла с вилкой в воздухе, Муза приподняла бровь с явным одобрением, а Флора чуть сильнее сжала мою ладонь. Гризельда медленно, демонстративно сняла очки.

— Считается дурным тоном, мисс Блум, когда фея бьёт точно, но оказывается не в силах погасить собственный огонь после удара. Вот это мы с вами и будем отрабатывать. В десять. Не опаздывайте.

Она развернулась и ушла. Я сидела среди голосов, которые так любила, и с холодной ясностью понимала истинную цену этого места: чтобы остаться здесь, живой и целой, я каждое утро отрезаю от себя ровно половину — ту самую, что осталась в тёмной цитадели, ту, о которой я никогда и никому не смогу рассказать.

А затем массивные двери трапезной распахнулись настежь, внутрь влетел бледный специалист связи со свитком в дрожащих руках, и по тому, как мгновенно посерело его лицо, я поняла ещё до первого произнесённого слова: где-то на приграничной полосе снова горит, и горит отчетливо его почерком.

***

День тянулся невероятно долго, вязко, наполненный тревожным шёпотом коридоров и пустыми попытками сосредоточиться. Вечером, когда академия погрузилась в сон, а подруги давно уснули, я выскользнула в полупустой коридор западного крыла. Здесь пахло старым пергаментом, озоном и холодом.

Тени у дальней колонны сгустились не по сезону плотно. Воздух впереди внезапно стал тяжелее, наполнившись знакомым, до боли родным и пугающим ароматом горького дыма и зимней свежести.

Я замерла, вцепившись пальцами в подол мантии. Сердце рухнуло куда-то в пятки, а по телу прокатилась волна жгучего, парализующего страха.

Из темноты шагнул он.

Тёмный плащ, безупречная осанка, холодная, горькая насмешка на красивых губах и этот взгляд — пронзительный, тёмный, бездонный, от которого у меня мгновенно перехватило дыхание. Валтор стоял в тени алфеевских стен так уверенно, будто этот замок принадлежал ему по праву.

Он неспешно сократил расстояние между нами. Его тёмный взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на расширенных от шока зрачках, на судорожном вздохе, сорвавшемся с моих губ. В его глазах клубилась такая тёмная, удушливая буря, полная ярости и собственнического бешенства, что мне на секунду показалось, будто он сейчас уничтожит всё вокруг.

— Три месяца, искра, — его голос прозвучал низко, бархатно, вибрируя где-то на самом дне моих сбитых мыслей. — Думала, я отпустил тебя навсегда, чтобы ты улыбалась этому белокурому мальчишке и позволяла ему касаться твоих рук?!

Я задохнулась от неожиданности, а внутри всё оборвалось. Ревность. Дикая, разрушительная ревность, от которой его пальцы мелко подрагивали, когда он резко сократил последние сантиметры между нами. Он видел. Он всё это время следил, видел, как Скай крутился рядом, как пытался меня утешить, и эта картина сводила его с ума точно так же, как меня сводило с ума воспоминание о нём.

— Зачем... — мой голос дрогнул, сорвавшись на шёпот, полный боли и накопившейся за три месяца ярости. — Зачем ты пришёл? Ты сам оттолкнул меня! Ты сам выбросил меня из своей цитадели, сказав, что я тебе больше не нужна! Что тебе нужно от меня ещё?! Тебе мало того, что ты растоптал меня?!

Я попыталась оттолкнуть его, занести руку для удара, но он перехватил мои запястья с пугающей, нечеловеческой силой и впечатал меня спиной в холодный камень стены. Боль прошибла лопатки, но я даже не пикнула — я смотрела в его безумные, потемневшие от ревности и голода глаза и чувствовала, как по щекам сами собой катятся предательские слёзы.

— Замолчи, — прошипел он, склоняясь к самому моему лицу так близко.. — Я терпел этот цирк слишком долго...

И в этот момент рухнуло всё.. Прошло три месяца бесконечной боли, пустоты и попыток собрать себя по осколкам. Я клялась себе, что ненавижу его. Я убеждала себя, что он чужой. Но стоило его губам грубо и требовательно накрыть мои, как сопротивление рассыпалось в прах, не успев даже оформиться.

В этом поцелуе я вдруг остро, физически почувствовала, как сильно он сам скучал — в каждом его жестком, жадном движении сквозила та же невыносимая тоска, что сжигала меня изнутри. Мозг мгновенно отключился. Я больше не могла думать ни о чём, кроме него. Спустя три месяца разлуки он снова был рядом — его сильное тело, придавившее меня к стене, горячие пальцы, сжимающие запястья, его губы и этот опьяняющий, до боли знакомый запах, от которого кружилась голова. Мои руки сами, помимо воли, скользнули по его плечам, пальцы вжались, притягивая его ближе, увязая в этом безумии, где не было ни прошлого, ни Алфеи, ни гордости.

Но внезапно всё оборвалось.

Валтор резко, словно обжёгшись о живой огонь, отпрянул от меня. Его зрачки были расширены до предела, дыхание сбилось, а на красивом лице на миг промелькнуло страшное, тёмное осознание — такое, будто он только что понял, что совершает непоправимую, безумную ошибку.

Бросив на меня последний тяжёлый, полный мучительного противоречия взгляд, он резко развернулся и растворился в тенях коридора, оставив меня стоять в пугающей тишине — с разбитым сердцем, горящими губами и огнём, который снова полыхал внутри так яростно, что у меня едва хватало сил дышать.

Глава 2. Метка на алтаре

Свиток выпал из побелевших пальцев спешно прибежавшего связного прямо на каменный пол трапезной, глухо шуркнув пергаментом.

Но уже через минуту в коридорах Алфеи гулко и тревожно завыли охранные сирены — багровые всполохи магических маяков заплясали на витражных окнах, отражаясь в расширенных от неожиданности зрачках фей. Стелла вскочила из-за стола первой, опрокинув чашку с остывшим чаем, её лицо мгновенно утратило утреннюю безмятежность. Флора уже собирала разбросанные по скатерти тетради, а Муза тяжело выдохнула, на ходу застёгивая форменную куртку.

— Общий сбор! — голос Гризельды разрезал гул столовой, как натянутая струна. — Комитет обороны сообщает о пробое защитного периметра на северной границе Магикса, в районе заброшенных приграничных алтарей. Третий барьер пал за секунды.

Я не помнила, как оказалась в коридоре, как на плечи легло знакомое тяжёлое ощущение готовности к трансформации, а в груди вспыхнул и замер до поры до времени Огонь Дракона. Воздух вокруг дрожал от наэлектризованной паники. Мои подруги бежали рядом, их голоса сливались в единый тревожный гул, но я словно оглохла, отрезанная от мира невидимой стеной.

Внутри меня, прямо под сердцем, отдавался глухой, ритмичный стук. Это была не моя пульсация. Раскалённая нить на запястье, оставленная тем самым ночным фантомом, чьи губы всё еще жгло фантомным жжением, вдруг натянулась так резко, что перед глазами на секунду поплыли белые круги.

Я знала. Знала ещё до того, как прозвучало первое официальное предположение.

Он вернулся не просто для того, чтобы коснуться меня в темноте и исчезнуть, оставив сбитое дыхание. Его ночной визит в стены Алфеи был лишь прелюдией, тенью перед ударом. Сама ткань пространства в северном секторе истончилась, прожжённая чужой, мощной, узнаваемой до дрожи силой.

— Блум! Ты держишься? — Лейла налету подхватила меня за локоть, когда я наотмашь врезалась плечом в каменный косяк при выходе во внутренний двор.

— Да, — выдавила я, с трудом разжимая зубы. В горле стоял металлический привкус. — Всё нормально. Вперёд.

Портал перенёс нас мгновенно.

Северная граница встретила нас не привычным шелестом вековых лесов Магикса, а мёртвой, выжженной тишиной. Земля здесь словно выкрошилась изнутри: почва почернела, трава превратилась в серо-белый пепел, устилающий мерзкие, глубокие трещины в грунте. В самом центре разрушенного приграничного алтаря, некогда служившего барьером для тёмных потоков, возвышался остаток древнего каменного монолита.

И на нём горела печать.

Первый непрямой контакт с последствиями его ночного прорыва встретил меня ударом под дых: тёмная печать Валтора жгла пространство своим безошибочным, зловещим почерком в магии. Связь вспыхнула раскалённой нитью, тело болезненно отозвалось на того, кто совсем недавно прижимал меня к холодной стене, а власть вновь прошла по моим венам через невидимую цепь — прикосновение-власть на расстоянии заставило каждую клетку трепетать от болезненного узнавания.

Даже издалека, сквозь поднимающуюся от земли едкую сизую дымку, я узнала её безошибочно. Ни один другой маг во всём измерении не умел вплетать тёмную магию в чужие руны с такой пугающей, изящной беспощадностью — линии пересекались, ломались, пожирая светлые защитные глифы изнутри, превращая священный алтарь в зияющую рану.

— О боги... — шепнула Флора, заслонив лицо ладонью от поднимающегося жара. — Какая чистая, концентрированная разрушительная энергия. Здесь работали не дикие монстры. Это мастерская, целенаправленная чистка.

— Не подходите близко! — скомандовала появившаяся рядом Фарагонда, её посох гудел, источая серебряное свечение, но даже её щиты едва сдерживали остаточную радиацию тёмного заклинания. — Печать нестабильна. Кто-то проверял прочность нашего периметра на прочность.

Я не слышала директрису.

Мои ноги сами, помимо воли, сделали шаг вперёд, отделяясь от замершей в боевой готовности шестёрки Винкс. Каждый сантиметр моего тела впитывал этот воздух — пропитанный пеплом, холодом и той самой тёмной силой, от которой у меня по спине бежали мурашки. Я всё ещё кожей чувствовала фантомное тепло его пальцев и вкус его губ, от которых задыхалась всего несколько часов назад перед тем, как он испугался собственного порыва и отпрянул.

Связь между нами взвыла, разорвав тишину в моей голове.

«Думала, мы закончили, искра? Алтарь — это только начало».

Его голос — низкий, бархатный, издевательский и до боли знакомый — прозвучал прямо в моём сознании, прокатившись по нервным окончаниям разрядом молнии. Первое обращение-насмешка прозвучало у меня в голове с оглушительной ясностью. Я резко задохнулась, схватившись обеими руками за виски, но пальцы нащупали лишь собственные растрёпанные волосы.

Он не прятался. Он бросал вызов не только Алфее — он бросал вызов мне, проверяя, насколько быстро я сломаюсь после его ночного исчезновения. Он оставил здесь свою визитную карточку, зная, что я почувствую её первой, что моё тело среагирует на его метку быстрее, чем разум успеет выстроить защитные барьеры.

В памяти с жуткой отчётливостью вспыхнули те недели в промёрзшей цитадели, а следом — недавнее жгучее касание в коридоре. Он дразнил меня. Он оставлял приманку, прекрасно понимая, что я не смогу оставаться в стороне.

Алая нить на запястье вспыхнула ослепительным, обжигающим цветом, пробиваясь сквозь рукав куртки. Боль была острой, сладкой и унизительной — та самая мука, которую я тщетно пыталась заглушить. Власть Валтора вновь прошла сквозь меня через невидимую цепь, соединяющую наши души. Он касался меня на расстоянии, играя со мной, как хищник, который намеренно отпустил жертву лишь для того, чтобы насладиться новым преследованием.

— Блум! Что с тобой? — Стелла оказалась рядом, её пальцы вцепились в моё плечо, пытаясь оттащить назад, к безопасному кругу света, который держала Фарагонда. — Ты вся горишь! Твои глаза... Блум, посмотри на меня!

Я медленно опустила взгляд на свои ладони. Кончики пальцев плавились в багровом мареве, а огонь внутри рвался наружу, срываясь с цепей, отказываясь подчиняться моим приказам. Он рвался туда, к этой остывающей чёрной печати, к этому призрачному голосу, звучавшему в ушах с невыносимой ясностью.

Скай никогда не поймёт этого. Никто из моих друзей не способен осознать, почему моё пламя так отчаянно тянется к пеплу, почему эта боль кажется мне роднее любой школьной безопасности, и почему каждый его шаг отзывается во мне расколом.

— Я в порядке, — снова солгала я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым и сорванным.

Я сжала зубы так крепко, что заболели скулы. Я выстояла здесь, на выжженной земле, под перекрёстными взглядами подруг и напряжённым вниманием учителей, но внутри меня всё уже полыхало.

Он знал, что я здесь. Каждая чёртова линия на этом алтаре была адресована лично мне. Порочный круг сомкнулся с новой силой, и вырваться из него больше не было ни единого шанса.