Read the book: «Эроусмит. Англо-русская билингва»

Хотите читать Синклера Льюиса на английском с переводом?

Эта книга устроена так: каждое английское предложение сразу сопровождается русским текстом. Вы не лезете в словарь и не теряете нить. Просто читаете — и понимаете всё с первой страницы.

«Эроусмит» — история молодого врача, который мечтает о науке, а не о частной практике. Мартин Эроусмит заканчивает медицинский, женится, открывает кабинет в захолустье и постепенно понимает, что медицина для большинства — это бизнес, а не спасение людей. Он уходит в исследования, находит свой «бактериофаг», а потом едет в охваченную чумой Вест-Индию, чтобы проверить лекарство. Льюис написал этот роман в 1925 году и получил за него Пулитцеровскую премию, от которой демонстративно отказался. Сюжет держит в напряжении, и вы не замечаете, как английский становится понятнее с каждой страницей.

Слушайте в наушниках через программу-озвучку, занимаясь повседневными делами — билингва создаёт языковую среду, как в детстве, когда вы осваивали родной язык. Читайте глазами — это даёт грамотность.

© Самойлов А.Г., 2026г.

Sinclair Lewis Синклер Льюис

Arrowsmith Эроусмит

I am indebted to Dr. Paul A. De Kruy not only for much of the bacteriological and medical material for this book, but also for his help in developing the plot itself, for the fact that he saw a living person in each character of the novel, for his philosophy as a scientist. Я в долгу перед доктором Полем А Де-Крюи не только за большую часть бактериологического и медицинского материала для этой книги, но и за помощь в разработке самой фабулы, за то, что в каждом персонаже романа он видел живого человека, за его философию ученого. With this acknowledgement I want to remember the months of our closeness during the work on the book - in the United States, in the West Indies, in Panama, in London, in Fontainebleau. Этим признанием я хочу помянуть месяцы нашей близости во время работы над книгой — в Соединенных Штатах, в Вест-Индии, в Панаме, в Лондоне, в Фонтенебло. I wish I could reproduce our conversations on the way, and the days in the laboratories, and the late-night restaurants, and the deck at dawn when we entered tropical harbors. Хотелось бы мне воспроизвести наши разговоры в пути, и дни в лабораториях, и ночные рестораны, и палубу на рассвете, когда входили мы в тропические гавани.

Sinclair Lewis Синклер Льюис

1

In a wagon making its way through the forests and swamps of the Ohio desert, a girl of about fourteen, wearing a tattered dress, sat as the driver. В фургоне, пробиравшемся через леса и болота пустынного Огайо, сидела за возницу девочка лет четырнадцати в рваном платье. Her mother was buried near the Monongahela - the girl herself lined the grave with turf on the bank of the river with a beautiful name. Ее мать похоронили близ Мононгахилы — девочка сама обложила дерном могильный холмик на берегу реки с красивым названием. Her father lay feverish on the floor of the wagon, and around him played her brothers and sisters, dirty children in rags - happy children. Отец лежал в лихорадке на полу фургона, а вокруг него играли ее братья и сестры, чумазые ребятишки в отрепьях — веселые ребятишки.

At a fork in the road, in the middle of a grassy road, the girl stopped the van, and the sick man said in a broken voice: У развилка, посреди заросшей травою дороги, девочка остановила фургон, и больной прерывающимся голосом проговорил:

- Emmy, you'd better turn onto Cincinnati. — Эмми, ты бы лучше свернула на Цинциннати. If we manage to find Uncle Ed, I think he'll take us in. Если нам удастся разыскать дядю Эда, он, я думаю, примет нас к себе.

“Nobody will want to take us in,” said the girl. — Никто не захочет нас принять, — сказала девочка. “Let’s go straight ahead as long as we can. — Поедем прямо вперед, покуда можем. To the west!” На запад! And I’ll see a lot of new things! И я увижу много нового!

She cooked dinner, put the children to bed and sat alone by the fire for a long time. Она сварила ужин, уложила детей спать и долго сидела одна у костра.

She was Martin Arrowsmith's great-grandmother. Это была прабабка Мартина Эроусмита.

A boy sat cross-legged in the doctor's chair in Doc Vickerson's office, reading Gray's Anatomy. Во врачебном кресле в кабинете дока Викерсона, закинув ногу на ногу, пристроился мальчик и читал "Анатомию" Грея. His name was Martin Arrowsmith, from Elk Mills, Winnemac. Звали его Мартин Эроусмит из Элк-Милза в штате Уиннемак.

In Elk Mills (then, in 1897, a shabby little village of red brick houses smelling of apples), it was said that the brown leather pull-out chair in which Doc Vickerson performed minor operations, occasionally pulled teeth, and more often dozed, began its existence in a barber shop. В Элк-Милзе (тогда, в 1897 году, это была неприглядная деревушка с домами красного кирпича и пахнувшая яблоками) уверяли, что раздвижное коричневой кожи кресло, на котором док Викерсон производил мелкие операции и дергал изредка зубы, а чаще подремывал, начало свое существование в цирюльне. It was also believed that its owner had once been called Dr. Vickerson, but over the years he had become simply "Doc," and was even shabbier and much more unyielding than his chair. Держалось также поверье, что некогда его владелец прозывался доктором Викерсоном, но с годами он превратился просто в "дока", и был он еще обшарпанней и куда неподатливей своего кресла.

Martin was the son of J. J. Arrowsmith, who was manager of the New York Ready-Made Garment Sale. Мартин был сыном Дж Дж Эроусмита, который служил управляющим в "Нью-Йоркской Распродаже Готового Платья". Out of sheer spirit and stubbornness, the boy became, at the age of fourteen, the doc's unofficial and, of course, unpaid assistant; Из чистого задора и упрямства мальчик сделался в четырнадцать лет неофициальным и, разумеется, бесплатным ассистентом дока; when the doc was making his rounds of patients in the neighborhood, he took his place - although in what capacity it was necessary to take the doc's place, no one could explain. когда док объезжал больных по окрестностям, он его заменял — хотя, в чем нужно было заменять дока, никто не мог бы объяснить. Martin was a slender boy, not very tall; Мартин был стройный мальчик, не очень высокий; his hair and restless eyes were black, and his skin was unusually white, and this contrast seemed to speak of passionate inconstancy. волосы и беспокойные глаза были у него черные, а кожа необычайно белая, и этот контраст, казалось, говорил о страстном непостоянстве. Yet, thanks to his square head and fairly broad shoulders, he did not look effeminate; Все же благодаря квадратной голове и изрядно широким плечам он не выглядел женственным; there was not in him that irritable timidity which young gentlemen of an artistic disposition call scrupulousness. не было в нем и той раздражительной робости, которую молодые джентльмены артистического склада именуют щепетильностью. When he tossed his head while listening, his right eyebrow his, lying a little higher than the left, rose and twitched in his characteristic expression, energetic and independent - and then it was clear that the boy knew how to stand up for himself, and that daring inquisitiveness was revealed for which the teachers and the director of the Sunday school disliked him. Когда он, слушая, вскидывал голову, правая бровь его, лежавшая немного выше левой, поднималась и подергивалась в характерном для него выражении, энергическом и независимом, — и тогда видно было, что мальчик умеет постоять за себя, и обнаруживалась та дерзкая пытливость, за которую его недолюбливали учителя и директор воскресной школы.

Martin, like most of the inhabitants of Elk Mills before the Slavic-Italian immigration, was a typical purebred American Anglo-Saxon - in other words, he had German and French blood, Scottish, Irish, perhaps a little Spanish, probably some of that mixture called Jewish blood, and a large dose of English, which in turn is a combination of ancient British, Celtic, Phoenician, Romance, Germanic, Danish and Swedish elements. Мартин, как большинство обитателей Элк-Милза до славяно-итальянской иммиграции, был типичным чистокровным американским англосаксом — иными словами, в его жилах текла германская и французская кровь, шотландская, ирландская, немного, может быть, испанской, вероятно в некоторой дозе и та смесь, что зовется еврейской кровью, и в большой дозе — английская, которая в свою очередь представляет собой соединение древнебританского, кельтского, финикийского, романского, германского, датского и шведского начал.

It cannot be said with certainty that when Martin went to work as Doc Vickerson's assistant, he was driven entirely by a lofty desire to become a Great Healer. Нельзя с уверенностью утверждать, что, когда Мартин пошел в помощники к доку Викерсону, им безраздельно руководило высокое желание сделаться Великим Целителем. True, he inspired awe in his peers when he dressed their abrasions or dissected albumens and at the same time explained the amazing and mysterious things hidden in physiology; Правда, он внушал трепет своим ровесникам, когда перевязывал им ссадины или анатомировал белок и при этом разъяснял, какие поразительные и таинственные вещи кроются в физиологии; but at the same time he was not entirely free from the vain desire to gain among his comrades the fame that shone on the son of an Episcopal priest, a boy who smoked a whole cigar without feeling sick. но в то же время он не был вполне свободен от тщеславного стремления стяжать среди товарищей славу, какая озаряла сына епископального священника, мальчика, который выкуривал целую сигару, не испытывая тошноты. But today he was diligently reading the chapter on the lymphatic system, pronouncing long and completely incomprehensible words aloud, and his muttering in the dusty room made one even more sleepy. Но сегодня он усердно читал главу о лимфатической системе, выговаривая вслух длинные и совершенно непонятные слова, и от его бормотания в пыльной комнате еще больше клонило ко сну.

The room was the middle one of three occupied by Doc Vickerson, facing Main Street, directly above the New York Garment Sale. Комната была средняя из трех, занимаемых доком Викерсоном, окнами на Главную улицу, прямо над "Нью-йоркской Распродажей Готового Платья". On one side of it was a musty parlor, on the other was Vickerson's bedroom. По одну сторону от нее была затхлая приемная, по другую — спальня Викерсона. Doc was an old widower; Док был старый вдовец; he cared nothing for what he contemptuously called "feminine comforts"; он нисколько не заботился о том, что презрительно называл "женским уютом"; his bedroom, containing a rickety wardrobe and a camp bed covered with dirty blankets, was never cleaned except by Martin on those rare occasions when the boy was overcome by fits of sanitary zeal. в его спальне, где стояла шаткая шифоньерка и прикрытая грязными одеялами походная кровать, никто не прибирал, кроме Мартина — в тех редких случаях, когда на мальчика находили приступы санитарного рвения.

This middle room served simultaneously as an office, a doctor's office, an operating room, a living room, a place for playing poker, and a storage room for hunting and fishing equipment. Эта средняя комната служила одновременно конторой, врачебным кабинетом, операционной, гостиной, местом для игры в покер и складом охотничьих и рыболовных принадлежностей. Against the brown plaster wall stood a glass case containing a zoological collection and medical curiosities, and next to it was the most terrible and most enticing object that the Elk Mills boys knew: У бурой оштукатуренной стены стоял стеклянный шкаф с зоологической коллекцией и медицинскими диковинами, а рядом — самый страшный и самый приманчивый предмет, какой только знали элк-милзские мальчишки: a skeleton with a single gold tooth in a grin. скелет с одиноким золотым зубом в оскале. In the evenings, when Doc was away, Martin, to enhance his prestige, would bring the quiet boys into the eerie darkness of the room and strike a sulfur match on the skeleton's jaw. По вечерам, когда док бывал в отлучке, Мартин для укрепления своего престижа приводил притихших мальчишек в жуткую темноту комнаты и чиркал серной спичкой о челюсть скелета.

On the wall hung a stuffed pike, handcrafted by the doc and mounted on a homemade polished board. На стене висело чучело щуки, собственноручно изготовленное доком и укрепленное на самодельной отполированной доске. Next to the rusty stove, on the spit-stained, worn-to-the-core linoleum, stood a spittoon—just a box of sawdust. Рядом со ржавой печуркой на захарканном, протертом до основы линолеуме стояла плевательница — просто ящик с опилками. On the shabby table lay a pile of memoranda of debts that the doc constantly vowed to "finally collect from these scoundrels," but which he would never, under any circumstances, collect from any debtor. На ветхом столе лежала груда памятных записей о долгах, которые док постоянно клялся "собрать, наконец, с этих прощелыг", но которые он никогда, ни при каких обстоятельствах не взыскал бы ни с одного должника. From year to year... from decade to decade... from century to century—nothing changed for the hard-working doctor in the bustling, beehive-like town. Из года в год… из десятилетия в десятилетие… из века в век — ничто не менялось для работяги-врача в хлопотливом, как пчелиный улей, городке.

The most unsanitary corner was occupied by a cast-iron sink, which was used more often for washing egg-stained plates after breakfast than for sterilizing instruments. Самый антисанитарный угол был занят чугунной раковиной, которой чаще пользовались для мытья перемазанных яйцом тарелок после завтрака, чем для стерилизации инструментов. Around its edges lay a broken test tube, a broken fish hook, an unlabeled bottle of some unknown pills, a heel bristling with nails, a chewed cigar butt, and a rusty lancet stuck in a potato. По ее краям разложены были разбитая пробирка, сломанный рыболовный крючок, пузырек без ярлыка с какими-то пилюлями, неизвестно какими, ощетинившийся гвоздями каблук, изжеванный окурок сигары и воткнутый в картофелину ржавый ланцет.

This unkempt, neglected room expressed the soul of Doc Vickerson, was its symbol: Эта неприбранная запущенная комната выражала душу дока Викерсона, была ее символом: it was more exciting than the impersonal stacks of shoeboxes at the New York Sale; она волновала сильнее, чем безличные стопки башмачных коробок в "Нью-йоркской Распродаже"; it beckoned Martin Arrowsmith to exploration and adventure. она манила Мартина Эроусмита на исследования и приключения.

The boy raised his head and an inquisitive eyebrow. Мальчик вскинул голову, поднял пытливую бровь. Doc Vickerson's heavy footsteps could be heard on the stairs. На лестнице слышны были тяжелые шаги дока Викерсона. Doc isn't drunk! Док не пьян! Martin won't have to put him to bed. Мартину не придется укладывать его в постель.

But it was a bad sign that Doc went first through the hallway into the bedroom. Но было недобрым признаком, что док прошел сперва через прихожую в спальню. The boy began to listen and heard Doc open the bottom cabinet in the washbasin, where he kept a bottle of Jamaican rum. Мальчик стал вслушиваться и услышал, как док отворил нижний шкафчик в умывальнике, где держал бутылку ямайского рома. There was a gurgling sound; Забулькало; then the invisible doctor put the bottle back and decisively slammed the door with his foot. затем невидимый доктор поставил бутылку на место и решительно захлопнул ногою дверцу. No big deal for now. Пока не страшно. He only took a swig from the bottle once. Только раз приложился к бутылке. If he now went straight into the office, everything would turn out well. Если теперь он пройдет сразу в кабинет, все обойдется благополучно. But Doc was still standing in the bedroom. Но док все еще стоял в спальне. Martin sighed when the washbasin door was quickly opened again, and the gurgling sound was heard again, then for the third time. Мартин вздохнул, когда дверца умывальника снова поспешно отворилась, и снова послышалось бульканье, потом в третий раз.

The doc's gait was much more cheerful when he burst into the office, a grey bulk with a grey brush of a moustache - huge, unreal and indefinite, like a cloud that for a moment took on the appearance of a man. Поступь дока была много бодрее, когда он ввалился в кабинет серой тушей с серой щеткой усов — огромный, нереальный и неопределенный, точно облако, на миг принявшее сходство с человеком. Immediately rushing into the attack - the usual technique of someone who wants to prevent a conversation about his misdeed - the doc walked up to the desk and thundered: Сразу кидаясь в атаку — обычный прием у того, кто желает предотвратить разговор о своей провинности, — док подошел к письменному столу и загремел:

- What are you doing here, young man! — Что вы тут делаете, молодой человек! What are you doing here? Что вы тут делаете? I-I knew the cat would bring something if I didn’t lock the door. Т-так и знал, что кошка что-нибудь притащит, если я не запру дверь. - He hiccupped softly; — Он негромко икнул; he smiled to show that he was joking, because people don’t always know how to recognize the mood of the doctor. улыбнулся, чтобы показать, что шутит, а то люди не всегда умеют распознать, в каком настроении док.

He continued more seriously, sometimes forgetting what he was talking about: Он продолжал уже серьезней, забывая временами, о чем говорит:

— Are you reading old Gray? — Читаешь старого Грея? Good thing. Хорошее дело. A doctor’s library consists of three books: Библиотека врача — это три книги: Gray’s Anatomy, the Bible, and Shakespeare. "Анатомия" Грея, библия, Шекспир. Study. Учись. You could become a great doctor. Из тебя может выйти великий врач. You’ll live in Zenith and make five thousand dollars a year — like your senator. Будешь жить в Зените и зашибать пять тысяч долларов в год — что твой сенатор. Always aim higher. Меть всегда повыше. Seize your luck. Лови удачу. And work on yourself. И работай над собой. First, graduate from college, then go to medical school. Кончишь сперва колледж, потом — на медицинский факультет. Study chemistry. Изучай химию. Latin. Латынь. Science! Науки! I’m a lousy doctor. Я горе-врач. I have neither a stake nor a yard. У меня ни кола, ни двора. I’m an old bachelor and a drunkard. Я старый бобыль и пьяница. And you — you’ll be a prominent doctor. А ты — ты будешь видным врачом. You’ll make five thousand a year! Будешь зашибать пять тысяч в год!

Murray's wife has endocarditis. У жены Маррея эндокардит. I can't do anything for her. Я ничего не могу для нее сделать. There's no one to sit with her, to hold her hand. Некому посидеть с ней, подержать за руку. The road is just a curse. Дорога — просто проклятие. The drainage pipe behind the grove has collapsed. Разворотило дренажную трубу за рощей. Curse! Прр…клятие!

Endocarditis and… Эндокардит и…

You need to study, study! Учеба тебе нужна, учеба! Know the basics. Знать основы. Chemistry. Химию. Biology. Биологию. I haven’t studied them. Я-то их не изучал. Mrs. Jones, the wife of Reverend Jones, thinks she has a stomach ulcer. Миссис Джонс, жена преподобного Джонса, думает, что у ней язва желудка. She wants to go to the city for an operation. Хочет ехать в город на операцию. An ulcer, of course! Язва, как же! Both of them, the Reverend himself and his wife, eat beyond their means! Оба они, и сам преподобный и его супружница, жрут не в меру!

That they won’t fix the drainage... And also: Что они не исправят дренаж… И еще: You don’t have to be like me, a drunkard. не надо быть таким, как я, пропойцей. You have to study - accumulate knowledge. Учиться надо — накапливать знания. What you don’t understand, I’ll explain. Чего не поймешь, объясню.

The boy, though he was an ordinary country boy, not averse to throwing stones at cats and playing tag, experienced a fever of treasure hunting when Doc, with a slurred tongue, tried to open to his spiritual vision the glory of knowledge, told him of the universality of biology, of the triumphant precision of chemistry. Мальчик, хоть и был он обыкновенным деревенским парнишкой, который не прочь пошвырять камнями в кошек и поиграть в пятнашки, испытывал лихорадку кладоискателя, когда док заплетающимся языком старался открыть его духовному взору всю славу знания, говорил ему про универсальность биологии, про торжествующую точность химии. Doc was an old, fat man, unclean, degraded. Док был старый толстый человек, нечистоплотный, опустившийся. He had no grammar, his vocabulary would have embarrassed anyone, and his comments on his rival, the kindly Doctor Needham, were downright scandalous; С грамматикой он не ладил, его словарь смутил бы хоть кого, а его отзывы о своем сопернике, добрейшем докторе Нидхэме, были прямо скандальны; and yet he knew how to awaken in Martin a dream of chemical experiments with noisy explosions and stinking dreams, a dream of examining microscopic bugs that no boy in Elk Mills had ever seen. и все-таки он умел пробудить в Мартине мечту о химических опытах с шумными взрывами и вонью, мечту о разглядывании микроскопических букашек, которых еще не доводилось увидеть ни одному мальчику в Элк-Милзе.

The doctor's voice became muffled. Голос доктора стал глуше. The old man sank into a chair, his gaze was cloudy, his lower lip drooped. Старик опустился в кресло, взгляд его был мутен, нижняя губа отвисла. Martin begged him to lie down, but the doctor did not give in. Мартин упрашивал его лечь, но док не сдавался.

— I don’t want to sleep! — Не желаю спать! No! Нет! Listen. Выслушай. You don’t appreciate it, but I… I’m already old. Ты не ценишь, а ведь я… Я уже стар. I’m sharing with you all the knowledge that I’ve acquired. Я делюсь с тобою всеми знаниями, которые сам приобрел. I’m showing you my collection. Показываю тебе коллекцию. The only museum in the entire region. Единственный музей на весь край. I’m a pioneer of education. Я — пионер просвещения.

Hundreds of times Martin had dutifully looked at the objects laid out in the dark bookcase with its dull polish; Сотни раз Мартин послушно смотрел на предметы, разложенные в темном книжном шкафу с потускневшей полировкой; at the beetles and at the pieces of mica; на жуков и на куски слюды; at the embryo of a two-headed calf; на зародыш двухголового теленка; at the stones removed from the liver of a certain respectable lady, whose name Doc enthusiastically told to each of his visitors. на камни, удаленные из печени одной почтенной дамы, имя которой док с энтузиазмом называл каждому своему посетителю. Doc stood in front of the bookcase and moved his huge, but trembling index finger. Док стоял перед шкафом и водил громадным, но дрожащим указательным пальцем.

— Look at this butterfly. — Погляди на эту бабочку. It's a porthesia chrysorrhoea. Это — porthesia chrysorrhoea. Doc Needham couldn't tell you its name. Док Нидхэм не мог бы тебе ее назвать. He doesn't know any butterfly's name! Он не знает, как какую бабочку зовут! He doesn't care whether you gain knowledge or not. Ему неважно, получишь ты знания или нет. Have you remembered its name now? Запомнил ты теперь это название? — He turned to Martin. — Он повернулся к Мартину. — Are you listening? — Ты слушаешь? Are you interested? Тебе интересно? Huh? А? Ugh, darn it! Тьфу, черт! Nobody wants to know about my museum — not a soul! Никто и знать не желает о моем музее — ни одна душа! The only museum in the whole land! О единственном музее на весь край!! ! I'm an old loser! Я — старый неудачник!

“No, really, no,” Martin began to assure. — Да, право же, нет, — стал уверять Мартин. “Your museum is magnificent!” — Музей у вас шикарный!

— Look here! — Смотри сюда! Look! Смотри! Do you see? Видишь? Right here, in the bottle? Вот здесь, в бутылке? It's an appendix. Это — аппендикс. The first appendix ever removed in this county. Первый аппендикс, вырезанный в нашем округе. And I removed it! И вырезал его я! Yes! Да! What do you think! Что ты думаешь! Old Doc Vickerson was the first appendicitis operator in this backwater! Старый док Викерсон первый в этом захолустье сделал операцию аппендицита! And he founded the first museum. И основал первый музей. A small one, true... but it's a start. Небольшой — правда… но это — начало. I didn't save up the money like Doc Needham, but I laid the foundation for the first collection—the first! Я не скопил денег, как док Нидхэм, но я положил основу первой коллекции — первой!

He fell into a chair and groaned: Он повалился в кресло, простонал:

- You're right. — Ты прав. I'm going to bed! Пойду спать! I'm exhausted. Выдохся. - But when Martin helped him to his feet, he jerked to the side, began to grope with his hand on the desk, and looked around suspiciously. — Но когда Мартин помог ему подняться на ноги, он рванулся в сторону, стал шарить рукой по письменному столу, подозрительно оглянулся. - I wanted to give you something. — Я хотел дать тебе кое-что. To start your studies. Положить начало твоему учению. Don't forget the old man. Не забывай старика. Will anyone remember the old man? Будет кто-нибудь помнить старика?

Doc held out his beloved magnifying glass, which he had used for years in his botany studies, in his outstretched hand. Док держал в протянутой руке свою нежно любимую лупу, которой годами пользовался в занятиях ботаникой. He watched as Martin put the magnifying glass in his pocket, sighed, tried to say something else, and silently wandered off to the bedroom. Он посмотрел, как Мартин опустил лупу в карман, вздохнул, попробовал сказать что-то еще и молча побрел в спальню.

2

The state of Winnemac borders Indiana, Illinois, Ohio, and Michigan and, like them, is a combination of East and Midwest. Штат Уиннемак граничит с Индианой, Иллинойсом, Огайо и Мичиганом и, подобно им, представляет собой сочетание Востока со Средним Западом. Its brick villages, shaded by plane trees, its industries and traditions dating back to the Revolutionary War, breathe New England. Его кирпичной стройки деревни, осененные чинарами, его промыслы и традиции, восходящие к войне за независимость, дышат Новой Англией. The largest city in the state, Zenith, was founded in 1792. Самый крупный город штата — Зенит — основан в 1792 году. But with its fields of wheat and corn, red barns and silos, Winnemac belongs to the Midwest, and many of its counties, despite the hoary antiquity of Zenith, began to be settled only since 1860. Зато полями пшеницы и кукурузы, красными амбарами и силосными башнями Уиннемак принадлежит к Среднему Западу, и многие его округа, несмотря на седую древность Зенита, начали заселяться только с 1860 года.

Winnemac University is located in Mohalis, fifteen miles from Zenith. Уиннемакский университет находится в Могалисе, в пятнадцати милях от Зенита. It has twelve thousand students; В нем учатся двенадцать тысяч студентов; Next to this wonder, Oxford is a tiny theological school, and Harvard is an elegant college for young gentlemen. Оксфорд рядом с этим чудом — крошечная богословская школа, а Гарвард — изысканный колледж для молодых джентльменов. The university has a baseball field under a glass roof; При университете имеется бейсбольное поле под стеклянной крышей; its buildings stretch for many miles; его здания тянутся на много миль; it employs hundreds of young Ph.D.s to accelerate the training of students in Sanskrit, navigation, bookkeeping, eyeglass fitting, sanitary engineering, Provencal poetry, customs regulations, turnip cultivation, automobile design, the history of the city of Voronezh, the peculiarities of Matthew Arnold's style, the diagnosis of kymoparalytic myohypertrophy, and department store advertising. он держит на жалованье сотни молодых докторов философии для ускоренного обучения студентов санскриту, навигации, счетоводству, подбору очков, санитарной технике, провансальской поэзии, таможенным правилам, выращиванию турнепса, конструированию автомобилей, истории города Воронежа, особенностям стиля Мэтью Арнольда, диагностике кимопаралитической миогипертрофии и рекламированию универмагов. Its president is the foremost expert in the United States on money-making and table speeches; Его ректор — первый специалист в Соединенных Штатах по добыванию денег и застольным речам; and Winnemac was the first university in the world to introduce radio transmission of its correspondence courses. и Уиннемак первый среди университетов всего мира ввел передачу своих заочных курсов по радио.

This is not some college for young snobs, devoted to idle trifles. Это не какой-нибудь колледж для юных снобов, посвященный праздным пустякам. It is the property of the citizens of the state, and the citizens of the state need (or are led to believe they need) a factory for turning out men and women who will lead moral lives, play bridge, drive good cars, be enterprising in business, and occasionally mention this or that book, although everyone knows they have no time to read. Это — собственность граждан штата, а граждане штата нуждаются (или им внушают, что они нуждаются) в фабрике по изготовлению мужчин и женщин, которые вели бы нравственный образ жизни, играли бы в бридж, ездили бы в хороших автомобилях, проявляли предприимчивость в делах и при случае упоминали ту или иную книгу, хотя всякому ясно, что читать им некогда. It is a Ford factory; Это — фордовский завод; the cars it turns out, although they rattle, are impeccably standardized, and their parts can be easily interchanged from one to another. выпускаемые им автомобили хоть и дребезжат, зато безукоризненно стандартизованы, и их части можно легко переставлять с одного на другой.

The influence of Winnemac University and the number of its students are growing every hour, and it can be expected that by 1950 it will have created an entirely new world civilization - more powerful, more vigorous, more pure. Влияние Уиннемакского университета и численность его студентов растут с каждым часом, и можно ожидать, что к 1950 году он создаст совершенно новую всемирную цивилизацию — более мощную, более бойкую, более чистую.

In 1904, when Martin Arrowsmith, having received the degree of Bachelor of Science and Arts, was preparing to enter the medical faculty, Winnemac had only five thousand students, but it was already a fairly lively center. В 1904 году, когда Мартин Эроусмит, получив звание бакалавра наук и искусств, готовился к поступлению на медицинский факультет, Уиннемак насчитывал всего пять тысяч студентов, но был уже довольно бойким центром.

Martin was twenty-one years old. Мартину исполнился двадцать один год. He still looked pale, in contrast to his sleek black hair, but he was a decent runner, a good center in basketball, and an avid hockey player. Он все еще казался бледным — по контрасту с гладкими черными волосами, но был приличным бегуном, неплохим центром в баскетболе и ярым хоккеистом. The female students whispered about his "romantic looks"; Студентки перешептывались о его "романтической внешности"; but since this was before the invention of the sex problem and before the era of kissing parties, they spoke of him only from a distance, and he did not know that he could become the hero of love stories. но так как было это до изобретения половой проблемы и до эры вечеринок с поцелуями, они говорили о нем только на расстоянии, и он не знал, что мог бы сделаться героем любовных историй. For all his stubbornness, he was shy. При всем своем упрямстве он был застенчив. He was not entirely inexperienced in caresses, but he did not turn them into an occupation. Он не был совсем неопытен в ласках, но не превращал их в занятие. His company consisted of young men whose masculine pride was to smoke a greasy corn pipe and wear a greasy sweater. Общество его составляли молодые люди, мужскою гордостью которых было курить замусоленную кукурузную трубку и носить замусоленный свитер.

The university became his world. Университет стал его миром. Elk Mills no longer existed for him. Элк-Милз для него больше не существовал. Doc Vickerson was dead, buried and forgotten; Док Викерсон умер, был похоронен и забыт; Martin's father and mother died, leaving him with only enough money to finish university. отец и мать Мартина умерли, оставив ему средства только на окончание университета. His life's goal was chemistry and physics, with a view to biology the following year. Целью его жизни была химия и физика с перспективой биологии на будущий год.

Martin's idol was Professor Edward Edwards, head of the chemistry department, known to everyone by the nickname "Double Edwards." Кумиром Мартина был профессор Эдвард Эдварде, руководитель кафедры химии, известный всем под кличкой "Дубль-Эдвардс". Edwards' knowledge of the history of chemistry was immense. Познания Эдвардса в истории химии были необъятны. He read Arabic and infuriated his colleagues by insisting that the Arabs had anticipated all the results of their research. Он читал по-арабски и приводил в ярость своих коллег, уверяя, что арабы предвосхитили все результаты их изысканий. Professor Edwards himself never did any research. Сам профессор Эдварде никогда не занимался изысканиями. He sat in front of the fireplace, stroked his shepherd dog and chuckled into his beard. Он сидел перед камином, гладил свою овчарку и посмеивался в бороду.

That evening Double-Edwards gave one of his usual parties, always eagerly attended. В этот вечер Дубль-Эдвардс устроил один из своих обычных приемов, всегда охотно посещавшихся. He leaned back in a brown plush chair and joked quietly, to the delight of Martin and five or six other young chemistry enthusiasts, teasing Dr. Norman Brumfitt, the English literature professor. Он откинулся на коричневую спинку обитого плисом кресла и спокойно шутил на радость Мартину и еще пяти-шести молодым фанатикам химии, поддразнивая доктора Нормана Брамфита, преподавателя английской литературы. The room was full of merriment, beer and Brumfitt. Комната была полна весельем, пивом и Брамфитом.

Every school has its rebel, destined to awe and confound the crowded lecture halls. В каждом учебном заведении есть свой бунтарь, призванный повергать в трепет и смущение переполненные аудитории. Even in such an intensely virtuous institution as the University of Winnemac, there was such a rebel—this same Norman Brumfit. Даже в столь интенсивно-добродетельной организации, как Уиннемакский университет, был такой бунтарь, — этот самый Норман Брамфит. He was free to speak of himself as an amoral being, an agnostic, and a socialist, since everyone knew that he was celibate, a Presbyterian, and a Republican. Ему безоговорочно разрешалось говорить о себе, как об аморальном существе, агностике и социалисте, поскольку всем было известно, что он хранит целомудрие, верен пресвитерианской церкви и состоит в республиканской партии. Today, Brumfit was in good spirits. Сегодня Брамфит был в ударе. He insisted that whenever we deal with a man of genius, it can be proven that he has Jewish blood. Он уверял, что всякий раз, как мы имеем дело с гениальным человеком, можно доказать, что в нем есть еврейская кровь. As always happens at Winnemac, when the subject of Judaism comes up, the conversation turned to Max Gottlieb, professor of bacteriology in the medical department. Как всегда бывает в Уиннемаке, когда заходит речь об иудаизме, разговор перешел на Макса Готлиба, профессора бактериологии на медицинском факультете.

Professor Gottlieb was an enigma at the university. Профессор Готлиб был загадкой университета. It was known that he was a Jew, that he was born and educated in Germany, and that his work on immunology had won him fame in the East and Europe. Было известно, что он еврей, что он родился и учился в Германии и что его работы по иммунологии стяжали ему славу на Востоке и в Европе. He rarely left his dilapidated brown house, unless it was to return to the laboratory in the evening, and few of the students who were not in his course knew him by sight; Редко выходил он из своего обветшалого коричневого домика, если не затем, чтоб вечером вернуться в лабораторию, и мало кто из студентов, не слушавших его курса, знал его в лицо; but everyone had heard of him - a tall, thin, dark-faced recluse. но каждый слышал о нем — о высоком, худом и смуглолицем затворнике. Thousands of fables circulated about him. О нем ходили тысячи басен. They said that he was the son of a German prince, that he was incredibly rich and lived as meagerly as other professors, only because he carried out mysterious and expensive experiments - perhaps even involving human sacrifices. Рассказывали, что он сын немецкого принца, что он несметно богат и живет так же скудно, как и прочие профессора, только потому, что производит таинственные и дорого стоящие опыты, — возможно, связанные даже с человеческими жертвами. They said that he had achieved the ability to create life in the laboratory, that by vaccinating monkeys, he speaks monkey language, that he was expelled from Germany as a devil worshipper and anarchist and that every evening he secretly drinks real champagne with dinner. Говорили, что он достиг умения создавать жизнь лабораторным путем, что, делая прививки обезьянам, он с ними разговаривает на обезьяньем языке, что из Германии он изгнан как поклонник дьявола и анархист и что каждый вечер он тайно пьет за обедом настоящее шампанское.

Tradition did not allow professors and lecturers to criticize their colleagues in the presence of students, but no one dared to consider Max Gottlieb a colleague. Традиция не позволяла профессорам и преподавателям разбирать своих коллег в присутствии студентов, но Макса Готлиба никто не смел считать своим коллегой. He was as impersonal as a cold northeast wind. Он был безличен, как холодный северо-восточный ветер. Dr. Brumfitt orated: Доктор Брамфит ораторствовал:

— I am, I dare say, liberal enough in the question of the rights of science, but with a man like Gottlieb... I am ready to believe that he knows all about material forces, but it astonishes me when such a man blindly closes his eyes to the vital force that creates all others. — Я достаточно, смею сказать, либерален в вопросе о правах науки, но с таким человеком, как Готлиб… Я готов поверить, что он знает все о силах материальных, но меня поражает, когда такой человек слепо закрывает глаза на жизненную силу, создающую все другие. He maintains that knowledge is worthless unless it is based on figures. Он утверждает, что знание не имеет цены, если не опирается на цифры. Excellent! Прекрасно! If any of you young luminaries can take and measure the genius of Ben Jonson with a tailor's tape measure, then I will agree that we poor philologists, with our undoubtedly absurd faith in beauty, and fidelity to ideals, and in the world of dreams, that we are on the wrong track! Если кто-нибудь из вас, молодых светил, может взять и вымерить гений Бен Джонсона портновским сантиметром, тогда я соглашусь, что мы, бедные словесники, с нашей безусловно нелепой верой в красоту, и верность идеалам, и в мир сновидений, — что мы на ложном пути!

Martin Arrowsmith did not quite grasp the precise meaning of these words, but in his youthful ardor he was not at all embarrassed. Мартин Эроусмит не вполне уяснил себе точный смысл этих слов, но в юном своем пылу нисколько этим не смутился. He was relieved to hear Professor Edwards, from amidst the thicket of beard and tobacco smoke, utter something strangely resembling “ugh, the abyss!” Он с облегчением услышал, как профессор Эдварде из гущи бороды и табачного дыма проронил нечто до странности похожее на "тьфу, пропасть! and, interrupting Brumfit, took over the conversation himself. " и, перебив Брамфита, сам завладел разговором. At another time, Double would have asserted with amiable sarcasm that Gottlieb was a “mortician” who spent year after year destroying the theories of other scientists, while himself contributing nothing new to science. В другое время Дубль с любезной язвительностью стал бы уверять, что Готлиб "похоронных дел мастер", который тратит за годом год на разрушение теорий, созданных другими учеными, сам же не вносит в науку ничего нового. But today, in defiance of such empty-headed verbalists as Brumfit, he began to extol Gottlieb for his long, lonely, invariably unsuccessful efforts to synthesize the antitoxin, for the devilish pleasure with which he refuted his own propositions along with those of others. Ehrlich or Sir Almroth Wright. Но сегодня, в пику таким пустомелям-словесникам, как Брамфит, он стал превозносить Готлиба за долгие, одинокие, неизменно безуспешные усилия синтезировать антитоксин, за дьявольское наслаждение, с каким он опровергает свои собственные положения наряду с положениями Эрлиха или сэра Альмрота Райта. He also spoke of Gottlieb's famous book, "Immunology," which has been read by seven-ninths of all people who have any chance of understanding it—and there are nine of them in the whole world. Говорил он и о прославленной книге Готлиба "Иммунология", которую прочли семь девятых изо всех людей, имеющих некоторые шансы ее понять, — а их во всем мире девять человек.

The evening ended with Mrs. Edwards' famous doughnuts. Вечер закончился знаменитыми пончиками миссис Эдварде. Martin walked through the haze of the spring night to his boarding house. Сквозь марево весенней ночи Мартин зашагал к своему пансиону. The argument about Gottlieb had caused an inexplicable excitement in him. Спор о Готлибе вызвал в нем безотчетное волнение. He thought how good it was to be alone in the laboratory at night, to bury himself in work, disdaining academic success and public lectures. Он думал о том, как хорошо ночью в лаборатории, одному, уйти с головой в работу, презирая академический успех и общедоступные лекции. He himself had never seen Gottlieb, but he knew that his laboratory was located in the main medical building. Сам он никогда не видел Готлиба, но знал, что его лаборатория помещается в главном медицинском корпусе. He wandered towards the distant medical campus. Он побрел по направлению к отдаленному медицинскому городку. The few people he met on the way passed by hurriedly and warily. Те немногие, кого он встретил на пути, торопливо и настороженно проходили мимо. Martin entered the shadow of the anatomy building, gloomy as a barracks, and silent as the dead that lay there in the dissection room. Мартин вступал в тень анатомического корпуса, угрюмого, точно казарма, и тихого, как мертвецы, что лежали там в секционной. In the distance, the main medical building rose with its towers - gloomy, a foggy mass; Поодаль вставал со своими башнями главный медицинский корпус — угрюмая, туманная громада; high in the dark wall - a lonely light. высоко в темной стене — одинокий свет. Martin froze. Мартин замер. The light suddenly went out - as if a disturbed night owl was trying to hide from him, Martin. Свет внезапно потух — точно потревоженный полуночник старался спрятаться от него, Мартина.

Two minutes later, a tall, ascetic figure, withdrawn and unapproachable, appeared under the arc lamp on the stone porch of the medical building. Две минуты спустя на каменном крыльце медицинского корпуса появилась под дуговым фонарем высокая фигура аскета, замкнутого, неприступного. His dark cheeks were sunken, his nose thin and aquiline. Смуглые щеки его были впалы, нос тонкий, с горбинкой. He was in no hurry, like a belated family man. Он не торопился, как запоздалый семьянин. He did not see the world. Он не видел мира. He looked at Martin - through him; Он посмотрел на Мартина — сквозь него; and wandered away, muttering something to himself, hunched shoulders, clasping his long intertwined fingers behind his back. и побрел прочь, что-то бормоча про себя, сгорбив плечи, стиснув за спиною длинные переплетенные пальцы. Like a shadow himself, he disappeared into the shadows. Сам подобный тени, он скрылся среди теней.

He wore a very shabby coat, like any poor professor, but Martin remembered him in a black velvet cloak, with a proud silver star on his chest. На нем было сильно потертое пальто, как у любого небогатого профессора, но Мартину он запомнился в черном бархатном плаще, с горделивой серебряной звездой на груди.

From the first day he entered medical school, Martin Arrowsmith had a high opinion of himself. С первого дня поступления на медицинский факультет у Мартина Эроусмита сложилось высокое мнение о себе. He was a medical man, and therefore seemed more romantic than other students, for doctors are famous for their acquaintance with various secrets, horrors, and exciting vices. Он был медиком и потому казался романтичней других студентов, ибо медики славятся знакомством с различными тайнами, ужасами, захватывающими пороками. Students from other departments drop in to look at their books. Студенты других отделений забегают к ним заглянуть в их книги. But, being a Bachelor of Arts and Sciences with a general education, he considered himself superior to his fellow medical students, who for the most part had only finished high school or, at best, studied for another year at some seedy Lutheran college lost among the cornfields. Но, будучи бакалавром наук и искусств, получившим общеобразовательную подготовку, он ставил себя выше и своих же товарищей медиков, которые по большей части кончили только среднюю школу или, в лучшем случае, проучились еще год в каком-нибудь захудалом лютеранском колледже, затерявшемся среди кукурузных полей.

However, despite all his pride, Martin was nervous. Однако при всей своей гордости Мартин нервничал. He thought about how he would have to perform operations - what if he killed a person with an incorrect incision, and more immediately frightened by the thought of the dissection room, the strict, unwelcoming anatomical building. Он думал о том, как ему придется делать операции, — еще чего доброго, неправильным разрезом убьешь человека, а более непосредственно страшила мысль о секционном зале, о строгом, неприветливом анатомическом корпусе. He had heard stories from senior doctors about the horrors of the "anatomical room", about a dark basement where corpses were suspended in vats of brine on hooks like bunches of disgusting fruits, about the attendant Henry, who, they say, pulls corpses out of brine, injects red lead into their veins and, while placing them on a lift, calls them abusive words. Ему доводилось слышать рассказы старших медиков об ужасах "анатомички", о темном подвале, где в чанах с рассолом, на крючках, точно связки омерзительных плодов, подвешены трупы, о служителе Генри, который, говорят, вытаскивает трупы из рассола, вводит им в вены сурик и, укладывая на подъемник, обзывает бранными словами.

The autumn day breathed with the freshness of the steppe, but Martin did not notice anything. Осенний день дышал степною свежестью, но Мартин ничего не замечал. Passing the slate-black vestibule of the main medical building, he hurried up the wide stairs to Max Gottlieb's office. Миновав аспидно-черный вестибюль главного медицинского корпуса, он спешил по широкой лестнице к кабинету Макса Готлиба. He did not look at the students he met and, when he ran into them, he embarrassedly muttered apologies. Он не глядел на встречных студентов и, когда налетал на них, смущенно бормотал извинения. It was the famous hour! Это был знаменитый час! Martin decided to choose bacteriology as his specialty; Мартин решил избрать специальностью бактериологию; he would discover wonderful unknown microbes; он откроет чудесные неведомые микробы; Professor Gottlieb would recognize a genius in him, make him an assistant, predict to him... Martin stopped in Gottlieb's personal laboratory, a small, neat room, where test tubes plugged with cotton wool were lined up on a wooden stand on the work table; профессор Готлиб признает в нем гения, сделает его ассистентом, предречет ему… Мартин остановился в личной лаборатории Готлиба, маленькой опрятной комнате, где на рабочем столе выстроились в деревянной стойке заткнутые ватой пробирки; there was nothing remarkable here, nothing magical, except for the water bath with its intricate thermometer and electric light bulbs. здесь не было ничего замечательного, ничего колдовского, кроме водяной бани с ее замысловатым градусником и электрическими лампочками. Martin waited until another student—a blockhead and a stutterer—had finished talking to Gottlieb, dark, thin, and impassive at his desk in the laboratory closet—then he rushed forward. Мартин переждал, пока другой студент — какой-то остолоп и заика — кончил разговор с Готлибом, темным, худым и бесстрастным у своего письменного стола в каморке при лаборатории, — затем ринулся вперед.

On a foggy April night, Gottlieb had seemed to Martin like a romantic, cloaked rider; now he seemed like an irritable middle-aged man. Туманной апрельской ночью Готлиб представился Мартину романтичным, точно всадник в плаще, теперь же он показался раздражительным средних лет человеком. Up close, Martin could see the wrinkles around his hawk-like eyes. Вблизи Мартин разглядел морщинки вокруг его ястребиных глаз. Now he turned back to the table, on which lay a pile of disheveled notebooks, sheets of paper with calculations, and a stunningly precise diagram with red and green curves tapering to zero. Вот он снова повернулся к столу, на котором лежала груда растрепанных записных книжек, листы с вычислениями и изумительно точная диаграмма с красными и зелеными кривыми, спадающими до нуля. The calculations were written elegantly, small, and exquisitely clear; Вычисления записаны были изящно, мелко, восхитительно четко; the scientist's slender hands were also graceful as they sorted through the papers. изящны были и тонкие руки ученого, перебиравшие бумаги. He looked up and spoke with a slight German accent. Он поднял глаза и заговорил с легким немецким акцентом. He pronounced the words not exactly incorrectly, but with a warm, foreign sound. Он произносил слова не то чтобы неправильно, а с каким-то теплым, чужестранным призвуком.

- Yes? — Да? So what? Так что?

— Ah, Professor Gottlieb, my name is Arrowsmith. — Ах, профессор Готлиб, меня зовут Эроусмит. I am a medical student, a freshman from Winnemac College. Я — медик, первокурсник, кончил Уиннемакский колледж. I would very much like to begin bacteriology this fall, and not next school year. Я страшно хотел бы приступить к бактериологии с этой же осени, а не в будущем учебном году. I am well versed in chemistry… Я хорошо подкован по химии…

- No. — Нет. It’s too early for you. Вам рано.

- Honestly, I'm sure I can start right now. — Честное слово, я уверен, что могу приступить теперь же.

— The gods send me two kinds of students. — Боги посылают мне студентов двух пород. The first kind they pour into my lap like potatoes. Первую породу они подсыпают мне, как картошку. I don’t like potatoes, and potatoes, apparently, don’t have any particular affection for me either, but I take them and teach them to kill patients. Я картошку не люблю, да и картошка, по-видимому, тоже не питает ко мне особенной нежности, но я ее беру и учу убивать пациентов. The other kind... there are very few of them! Другая порода… их очень мало!.. and they seem, for some reason that is not entirely clear to me, to have a certain desire to become scientists, to tinker with microbes and make mistakes. и у них как будто по не совсем ясной для меня причине есть некоторое желание стать учеными, возиться с микробами и совершать ошибки. Those... oh, those I take into my own hands, knock their arrogance out of them and, first of all, make them learn the fundamental principle of science, which is: Таких… о, таких я прибираю к рукам, сбиваю с них спесь и первым делом заставляю их усвоить основной принцип науки, который гласит: wait and doubt. ждать и сомневаться. I demand nothing from potatoes; От картошки я ничего не требую; from madmen like you, who imagine that I can teach them something, I demand everything. от сумасбродов, вроде вас, вообразивших, что я могу научить их чему-то, я требую всего. No. Нет. You are too young. Вы слишком молоды. Come to me in a year. Придете ко мне через год.

— But really, with my knowledge of chemistry… — Но право же, с моим знанием химии…

— Did you take physical chemistry? — Физическую химию вы проходили?

- No, sir, but I know organic very well. — Нет, сэр, но я очень прилично знаю органическую.

- Organic chemistry! — Органическая химия! This is not chemistry, but nonsense! Это не химия, а ерунда! Stinking chemistry! Вонючая химия! Pharmaceutical chemistry! Аптекарская химия! Physical chemistry is power, it is precision, life. Физическая химия — это сила, это — точность, жизнь. And organic chemistry is an occupation for dishwashers. А органическая — это занятие для судомоек. No. Нет. You are young. Вы молоды. Come back in a year. Придете через год.

Gottlieb was adamant. Готлиб был непреклонен. With a wave of his hooked fingers he pointed to the door for Martin, and the young man ran out, not daring to argue. Мановением крючковатых пальцев он указал Мартину на дверь, и юноша выбежал вон, не смея спорить. He was deeply unhappy. Он был глубоко несчастен. In the courtyard he met the cheerful historian of chemistry, Double-Edwards, and began pleadingly: На дворе он встретил веселого историка химии Дубль-Эдвардса и начал просительно:

- Tell me, professor, is there any value in organic chemistry for a doctor? — Скажите, профессор, есть для врача какая-нибудь ценность в органической химии?

— Value? — Ценность? Of course! Еще бы! She seeks out medicines that relieve pain! Она изыскивает лекарства, утоляющие боль! She produces the paint your house is painted with, she colors the dress of your beloved, and perhaps, in our age of decline, her cherry lips! Она производит краску, в которую выкрашен ваш дом, она расцвечивает платье на вашей возлюбленной, — а может быть, в наш век упадка, и ее вишневые губки! What scoundrel dared to denigrate my organic chemistry? Какой гад посмел очернить мою органическую химию?

“None.” — Никакой. “I was just curious,” Martin sighed and wandered off to the university cafeteria, where, sad and offended, he ate a huge portion of banana ice cream and a bar of chocolate with almonds. Я просто так, полюбопытствовал, — вздохнул Мартин и побрел в университетскую столовую, где в грусти и обиде съел громадную порцию бананового пломбира и плитку шоколада с миндалем.

"I want to study bacteriology," he thought. "Я хочу заниматься бактериологией, — размышлял он. "I want to study diseases at their very roots. — Хочу изучать болезни в самом их корне. Well, I'll study physical chemistry. Что ж, подучусь физической химии. I'll show old Gottlieb, darn it! Покажу старому Готлибу, черт побери! Someday I'll discover the bacillus of cancer or something else - I'll pull his leg! В один прекрасный день я открою бациллу рака или чего-нибудь еще — натяну ему нос!.. Oh, God, I hope I don't throw up the first time I walk into the anatomy lab... I want to study bacteriology - now! О господи, надеюсь, меня не стошнит, когда я в первый раз войду в анатомичку… Я хочу заняться бактериологией — теперь же!" "

Gottlieb's mocking face appeared before him; Перед ним всплыло насмешливое лицо Готлиба; he sensed in it the explosive power of hatred and was afraid of it. он угадывал в нем взрывную силу ненависти и страшился ее. Then he remembered the wrinkles, and he saw Max Gottlieb not as a genius, but as a man who was familiar with headaches and excruciating fatigue, and who could be loved. Потом вспомнились морщинки, и он увидел Макса Готлиба не гением, а человеком, которому знакома головная боль и мучительная усталость, которого можно полюбить.

"Does Edward really know as much as I always thought? "Действительно ли Эдварде так уж много знает, как мне всегда казалось? Where is the truth? Где истина?" he asked. " — вопрошал он.

On the first day of working with the corpses, Martin was afraid. В первый день работы над трупами Мартин трусил. He could not look at the inhumanly motionless faces of the emaciated gray people lying on the wooden tables. Он не мог глядеть на нечеловечески недвижные лица отощало-серых людей, лежавших на деревянных столах. But they were so impersonal, these old tramps, that after two days Martin began to call them, like the other doctors, Bill, Ike, "pastor" and treat them the same way as animals in biology classes. Но они были так безличны, эти старые бродяги, что через два дня Мартин стал звать их, как и другие медики, Биллом, Айком, "пастором" и относиться к ним так же, как к животным на занятиях по биологии. The autopsy room itself was impersonal: Сама секционная была безлична: a hard cement floor, hard plaster walls between the barred windows. жесткий цементный пол, жесткие оштукатуренные стены между зарешеченными окнами. Martin was disgusted by the smell of formaldehyde; Мартину претил запах формальдегида; this and another terrible cloying smell seemed to stick to him even beyond the threshold of the autopsy room; этот и еще другой какой-то страшный приторный запах, казалось, лип к нему и за порогом секционной; but Martin, to forget it, lit a cigarette, and a week later he was already studying arteries with a youthful and very wicked with rapture. но Мартин, чтоб забыть его, закуривал папиросу, и через неделю он уже изучал артерии с юношеским и очень нечестивым упоением.

He performed the dissection in tandem with the Reverend Ira Hinckley, known among students by the consonant nickname Swinkley. Анатомировал он в паре с преподобным Айрой Хинкли, известным среди студентов под созвучным прозвищем Свинкли.

Ira was training to be a healing missionary. Айра готовился в миссионеры-врачеватели. He was twenty-nine years old, a graduate of Pottsburgh Christian College and the Evangelical Education Missionary School. Ему было двадцать девять лет, он окончил Поттсбургский христианский колледж и Миссионерскую школу Евангелического Просвещения. In his youth, he had played football; В юности он играл в футбол; he was as strong as a bull, almost like a bull, huge and could not yield to any bull in the sonorous roar. был силен, как бык, почти как бык, громаден и никакому быку не уступил бы в зычности рева. A cheerful and carefree Christian, an irrepressible optimist who washed away all sins and doubts with laughter, a cheerful Puritan, he preached with importunate courage the doctrine of his tiny sect of the Evangelical Brotherhood, which said that praying in a beautiful church was almost as debauched as playing cards. Веселый и беззаботный христианин, неуемный оптимист, смехом смывавший все грехи и сомнения, жизнерадостный пуританин, он с назойливым мужеством проповедовал учение своей крошечной секты Евангелического Братства, гласившее, что молиться в красивой церкви почти такой же разврат, как играть в карты.

Martin found himself looking at Billy, their corpse—a short, pimply old man with a hideous red beard on a petrified pink-white face—as if he were looking at a machine, a marvelous, complex, beautiful machine, but still a machine. Мартин поймал себя на том, что смотрит на Билли, их труп — малорослого, угреватого старика с отвратительной рыжей бородкой на окаменелом бело-розовом лице, — как на машину, изумительную, сложную, прекрасную, но все же машину. It undermined his already weak faith in the divine origin and immortality of man. Это подорвало его и без того уже слабую веру в божественное происхождение и бессмертие человека. He might have kept his doubts to himself, would have pondered them slowly, pulling the nerves out of his mangled forearm with tweezers, but Ira Hinckley would not let him rest. Он бы, может быть, оставил при себе свои сомнения, стал бы медлительно раздумывать над ними, вытягивая пинцетом нервы из развороченного предплечья, но Айра Хинкли не давал ему покоя. Ira believed that even a medical student could be led to grace, and grace for Ira meant singing extremely long and tuneless hymns in the chapel of the Evangelical Fellowship. Айра верил, что даже студента медика может привести к благодати, а благодать для Айры означала пение чрезвычайно длинных и немелодичных гимнов в часовне Евангелического Братства.

“Mart, my son,” he roared, “do you realize that, although many would perhaps call this work dirty, we draw from it knowledge that will enable us to heal the bodies and heal the souls of many unfortunate, lost people?” — Март, сын мой, — ревел он, — сознаешь ли ты, что, хотя эту работу многие, пожалуй, назвали бы грязной, мы черпаем в ней знания, которые дадут нам возможность исцелять тела и врачевать души множества несчастных, погибших людей?

- Phew! — Фью! Souls! Души! I didn't find any soul in old Billy. Я что-то не нашел души в старом Билли. Tell me honestly, do you really believe in this nonsense? Скажи по совести, неужто ты веришь в эту дребедень?

Ira clenched his fist, shook it, burst into laughter, hit Martin on the back and proclaimed: Айра сжал кулак, погрозил им, разразился смехом, огрел Мартина по спине и провозгласил:

— Brother, do you think you can anger Ira with such trifles? — Брат, думаешь, такими мелочами можно разозлить Айру? Do you imagine that you have an abyss of these new-fangled doubts? Ты воображаешь, будто у тебя бездна этих новомодных сомнений? Calm down, you don’t have them - you only have an upset stomach. Успокойся, у тебя их нет — у тебя только расстроено пищеварение. What you need is gymnastics and faith. Тебе нужна гимнастика и вера. Come to us at the HAML, we will swim together, and then we will pray. Приходи к нам в ХАМЛ, мы с тобой поплаваем, а потом помолимся. Oh, you poor skinny agnostic, you had a chance to see the creation of the Almighty - and what did you learn from this lesson? Эх ты, несчастный худосочный агностик, тебе представился случай разглядеть творение всемогущего — и что же ты извлек из этого урока? You only imagined yourself very clever. Ты только возомнил себя очень умным. Shake yourself, young Arrowsmith! Встряхнись, юный Эроусмит! You don’t know how ridiculous you are in the eyes of a man stocked with imperturbable faith! Ты не знаешь, как ты смешон в глазах человека, запасшегося невозмутимой верой!

To the delight of Cliff Clawson, the legal wit who was working at the next desk, Ira stabbed Martin painfully between the ribs, hit him on the back of the head, and calmly returned to work, while Martin danced with anger. К восторгу работавшего за соседним столом Клифа Клосона, присяжного остряка, Айра пребольно пырнул Мартина пальцем между ребер, стукнул его по затылку и мирно вернулся к работе, а Мартин так и заплясал от злости.

At college, Martin was considered a "wild man"—he belonged to no secret society named after any Greek letter. В колледже Мартин числился "диким" — он не принадлежал ни к одному из тайных обществ, именовавшихся какой-либо греческой буквой. He was "climbed upon," but he was irritated by the condescension of the aristocratic students, who came from larger cities. К нему "подъезжали", но его раздражала снисходительность студентов-аристократов, уроженцев более крупных городов. Now that most of his classmates had left for insurance firms, law schools, and banks, he felt lonely, and an invitation to join Digamma Pi, the leading medical fraternity, tempted him. Теперь, когда большинство его однокашников разъехалось, поступив в страховые конторы, в юридические школы, в банки, он чувствовал себя одиноким, и приглашение вступить в Дигамму Пи, главное медицинское братство, его соблазнило.

Digamma Pi was a lively hostel with a pool table and low prices. Дигамма Пи представляла собой бойкое общежитие с бильярдом и невысокими ценами. A rude and inviting noise came from there in the evenings, and there was an incessant singing: Грубый и завлекательный шум доносился оттуда по вечерам, и там непрерывно пели: "When I die, don't bury me." "Когда умру, меня не хороните". However, for three years running, the Digamma men took first place in the final examinations and received the Hugh Loiseau medal for surgical practice. Однако три года подряд дигаммовцы брали первенство на выпускных экзаменах и получали медаль Хью Луазо по хирургической практике. That autumn, the Digamma men honored Ira Hinckley with the election, since rumor had begun to attribute debauchery to them (it was said that girls were smuggled into the hostel at night), a fraternity that had recruited the Reverend Mr. Hinckley into its ranks, the dean could not in any way consider immoral, and this gave serious advantages, since its members intended to continue to lead immoral lives without interference. Этой осенью дигаммовцы почтили избранием Айру Хинкли, так как молва стала приписывать им распущенность (поговаривали, что по ночам в общежитие приводили контрабандой девиц), — братство же, завербовавшее в свои ряды преподобного мистера Хинкли, декан никак не мог считать безнравственным, а это давало серьезные преимущества, коль скоро члены его намеревались и впредь без помехи вести безнравственную жизнь.

Martin valued the independence of his own room; in the dorm, tennis rackets, trousers, opinions—everything was shared. Мартин ценил независимость своей отдельной комнаты, — в общежитии же теннисные ракетки, брюки, мнения — все было общим. Seeing Martin hesitate, Ira began to persuade him: Увидев, что Мартин колеблется, Айра стал его уговаривать:

- Oh, you'll join Digamma! — О, ты вступишь в Дигамму! They need you. Ты им нужен. You know how to study hard - I give you credit for that. Ты умеешь крепко заниматься — в этом я отдаю тебе должное. Think about what an opportunity you're missing to have a good influence on the boys. Подумай же, какую ты упускаешь возможность оказать на ребят хорошее влияние.

(Ayra called his classmates "guys" at every opportunity and often used this term during prayers in HAML. (Айра при каждом удобном случае называл своих однокурсников "ребятами" и зачастую применял этот термин на молениях в ХАМЛе.) )

“I don’t want to influence anyone!” — Ни на кого я не хочу влиять! “I want to learn the craft of a doctor and earn six thousand dollars a year.” Я хочу научиться ремеслу врача и зарабатывать шесть тысяч долларов в год.

- My boy, if you only knew how stupid you are when you pretend to be a cynic! — Мой мальчик, если б ты только знал, как это глупо у тебя получается, когда ты прикидываешься циником! Live as long as I have, and you will know: Поживи с мое, и ты узнаешь: the whole charm of the medical profession lies in the fact that it gives you the opportunity, while alleviating people’s physical suffering, to introduce them to a high ideal at the same time. вся прелесть профессии врача в том и заключается, что она дает тебе возможность, утоляя телесные мучения людей, приобщать их в то же время к высокому идеалу.

— But what if they don’t need a high ideal, as I understand it? — А если им не нужен высокий идеал, как я его понимаю?

- Mart, let's stop arguing and pray together! — Март, давай прекратим спор и помолимся вместе!

- No, fire me! — Нет, уволь! In all honesty, Hinckley, of all the Christians I have ever known, you are the biggest exploiter. По совести, Хинкли, из всех христиан, каких я только знал, ты самый большой эксплуататор. You will kill anyone in our class. Ты у нас на курсе всякого забьешь. And when I imagine how you will pester the unfortunate pagans when you become a missionary, how you will put pants on all the boys and separate all the happy couples by marrying the lovers to the wrong person, I want to scream "help"! А когда я представляю себе, как ты будешь донимать несчастных язычников, когда станешь миссионером, как наденешь на всех мальчуганов штаны и разлучишь все счастливые пары, перевенчав любовников не с тем, с кем надо, мне хочется закричать "караул"!

The prospect of leaving his secure lair and falling under the wing of the Reverend Mr. Hinckley was unbearable. Перспектива оставить свою надежную берлогу и попасть под крыло преподобного мистера Хинкли была невыносима. It was only when Angus Duer accepted Digamma Pi's invitation that Martin also agreed to join the fraternity. Только когда Ангус Дьюер принял приглашение Дигаммы Пи, Мартин тоже согласился вступить в братство.

Duer was one of the few classmates of Martin's who transferred with him to the medical faculty. Дьюер был одним из немногих одноклассников Мартина, перешедших вместе с ним на медицинский факультет. In college, Duer was the first student. В колледже Дьюер был первым учеником. A silent young man, handsome, with an expressive face, with curly hair, he never wasted a single hour or a single good impulse. Молчаливый юноша, красивый, с выразительным лицом, с вьющимися волосами, он никогда не расходовал даром ни единого часа и ни единого доброго порыва. He did so brilliantly in biology and chemistry that a Chicago surgeon promised him a place in his clinic. Он так блестяще шел по биологии и по химии, что один чикагский хирург обещал ему место в своей клинике. Martin thought Angus Duer looked like a razor blade on a January morning; Мартину Ангус Дьюер казался похожим на лезвие бритвы в январское утро; he hated him, felt awkward with him and envied him. он его ненавидел, чувствовал себя с ним неловко и завидовал ему. He knew that Duer, while studying biology, was too absorbed in preparing for the exam to think and form some kind of view on biology as a whole. Он знал, что Дьюер, занимаясь биологией, был слишком поглощен подготовкой к экзамену, чтобы подумать и составить себе какой-то взгляд на биологию в целом. He knew that Duer was a clever fellow in chemistry, able to quickly and accurately do experiments required by the program, but he never dared to carry out independent experiments that, leading into the misty land of the unknown, could lead to glory or failure. Он знал, что Дьюер в химии был ловкачом, умел быстро и аккуратно проделывать опыты, какие требуются программой, но никогда не отваживался на самостоятельные эксперименты, которые, уводя в туманную страну неведомого, могли привести к славе или к провалу. He was sure that Duer was developing a cold businesslike manner in himself because it appealed to the teachers. Он был уверен, что Дьюер вырабатывал в себе манеру холодной деловитости, потому что она импонирует преподавателям. However, Angus Duer stood out so sharply among the student masses, where no one knew how to conduct experiments, or think, or do anything at all except blow smoke from a pipe and watch football, that Martin, hating him, loved him and almost without a murmur followed him to Digamma Pi. Однако Ангус Дьюер так резко выделялся среди студенческой массы, где никто не умел ни проводить опытов, ни думать, ни вообще делать что бы то ни было, кроме как пускать дым из трубки и смотреть на футбол, что Мартин, ненавидя, любил его и почти безропотно последовал за ним в Дигамму Пи.

Martin, Ira Hinkley, Angus Duer, Cliff Clawson, a prankster with mighty biceps, and a certain Pfaff the Fat were being initiated into Digamma Pi together. Мартин, Айра Хинкли, Ангус Дьюер, Клиф Клосон — присяжный шутник с могучими бицепсами — и некто Пфафф Толстяк вместе проходили обряд посвящения в Дигамму Пи. It was a noisy and rather torturous ceremony, which involved snorting asafetida. Это была шумная и довольно мучительная церемония, включавшая нюханье асафетиды. Martin found it boring, and Pfaff the Fat was squealing, puffing, and gasping in horror. Мартину она показалась скучной, а Пфафф Толстяк визжал, пыхтел и задыхался от ужаса.

Of all the newcomers, Fatso was the most useful candidate for Digamma Pi. Изо всех новичков Толстяк был самым полезным кандидатом для Дигаммы Пи. Nature herself had destined him to be a scapegoat. Сама природа предназначила его в козлы отпущения. In appearance, he resembled a swollen hot-water bottle filled with boiling water. С виду он напоминал вздувшуюся, наполненную кипятком грелку. He was magnificently stupid: Он был великолепно глуп: he believed everything, knew nothing, could remember nothing; он верил всему, ничего не знал, ничего не умел запомнить; and he gladly forgave everyone who, out of boredom, made fun of him. и он с радостью прощал каждому, кто от нечего делать потешался над ним. They convinced him that mustard plasters were an excellent remedy for colds, fussed over him, put a huge mustard plaster on his back and then tenderly removed it. Его убеждали, что горчичники превосходное средство от простуды, хлопотали вокруг него, накладывали ему на спину грандиозный горчичник и потом ласково снимали. They once wrapped an ear cut off from a corpse in his clean handkerchief when he went to a dinner party at his cousin’s in Zenith on Sunday. Завернули как-то ухо, отрезанное у трупа, в его чистенький носовой платок, когда он в воскресенье отправлялся на званый ужин к своей двоюродной сестре в Зенит. At the table, with a careless gesture, he pulled out from the pocket a handkerchief… За столом он беспечным жестом извлек из кармана платок…

Every night before going to bed, Fatso had to remove from his bed a whole collection of things slipped into his sheets by caring comrades: Каждый вечер перед сном Толстяку приходилось удалять из своей кровати целую коллекцию вещей, подсунутых ему в простыни заботливыми товарищами: soap, alarm clocks, fish. мыло, будильники, рыбу. He was an ideal buyer of things that no one needed. Он был идеальным покупателем никому не нужных вещей. Cliff Clawson, who always knew how to combine his jokes with commercial gain, sold Fatso for four dollars "The History of Medicine", which he himself bought from a second-hand book dealer for two, and although Fatso never read it, and could not read it, nevertheless, seeing a thick red book on his shelf, he felt more educated. Клиф Клосон, всегда умевший соединить свои шутки с коммерческой выгодой, продал Толстяку за четыре доллара "Историю медицины", которую сам купил у букиниста за два, и хотя Толстяк никогда ее не читал, да и не мог бы читать, все же, видя у себя на полке толстую красную книгу, он чувствовал себя образованней. But the real blessing for Digamma was Fatso's belief in spiritualism. Но истинным благом для Дигаммы была вера Толстяка в спиритизм. He was in constant terror of ghosts. Он пребывал в постоянном ужасе перед призраками. He always saw them in the evenings in the windows of the dissecting room. Он вечно видел их по вечерам в окнах анатомички. And his comrades took measures so that he ran into them as often as possible in the corridors hostels. И товарищи принимали меры, чтобы он как можно чаще натыкался на них в коридорах общежития.

Digamma Pi was housed in a building dating back to the boom years of 1885. Дигамма Пи помещалась в здании, построенном в дни бурного роста страны, в 1885 году. Its living room looked as if it had recently been hit by a cyclone. Ее гостиная имела такой вид, точно по ней недавно прошел циклон. The room was littered with knife-stabbed tables, broken chairs, and torn carpets, with books without spines, hockey boots, hats, and cigarette butts strewn across them. По комнате разбросаны были истыканные ножами столы, сломанные кресла, рваные ковры, а на них валялись книжки без корешков, башмаки для хоккея, шапки, окурки. Upstairs were four-person bedrooms with iron bunks in two tiers, like a third-class cabin. Наверху — спальни на четыре человека каждая с железными койками в два яруса, точно в каюте третьего класса.

The Digammovites used sawed-up skulls instead of ashtrays, and anatomical charts hung on the walls of their bedrooms so they could study them while getting dressed. Вместо пепельниц дигаммовцы пользовались перепиленными черепами, и на стенах в спальнях висели анатомические таблицы, чтобы можно было учить их, пока одеваешься. There was a complete skeleton in Arrowsmith's room. В комнате Эроусмита стоял целый скелет. Martin and his roommates trustingly bought it from a traveling salesman for a Zenith company selling surgical equipment. Мартин и его сожители доверчиво купили его у коммивояжера зенитской фирмы хирургической аппаратуры. What a good-natured and pleasant traveling salesman he was! Такой был добродушный и приятный коммивояжер! He treated them to cigars, told them jokes, and talked about the brilliant medical careers that awaited them. Он угощал их сигарами, рассказывал анекдоты и распространялся о том, какая их ожидает блестящая врачебная карьера. In gratitude, they bought the skeleton from him on an instalment plan... The traveling salesman later turned out to be not so good-natured. В благодарность они купили у него в рассрочку скелет… Коммивояжер в дальнейшем оказался не так добродушен.

Martin shared a room with Cliff Clauson, Pfaff the Fatso, and a serious-minded second-year medic, Erving Waters. Мартин делил комнату с Клифом Клосоном, Пфаффом Толстяком и одним серьезно настроенным медиком второго курса Эрвингом Уотерсом.

If a psychologist had wanted a perfectly normal person to demonstrate, the best thing he could have done would have been to call on Irving Waters. Если бы психологу понадобился на предмет демонстрирования совершенно нормальный человек, самое лучшее было бы ему пригласить Эрвинга Уотерса. He was studiously and invariably dull; Он был старательно и неизменно туп; dull with a smiling, easy, and reliable dullness. туп улыбающейся, легкой и надежной тупостью. If there was a cliché in the world that he did not repeat, it was because he had not yet heard it. Если была в мире штампованная фраза, которой он не повторял, то лишь потому, что ему еще не довелось ее услышать. He believed in morality all day long—but not on Saturday night; Он верил в нравственность во все дни — только не в субботу вечером; believed in the Episcopal Church—but not in the High Church; верил в епископальную церковь — но не в Высокую церковь; believed in the Constitution, in Darwinism, in systematic gymnastics, and in the genius of the Winnemac rector. верил в конституцию, в дарвинизм, в систематическую гимнастику и в гениальность уиннемакского ректора.

Most of all, Martin liked Cliff Clauson. Больше всех Мартин любил Клифа Клосона. Cliff was the clown of the dorms, he laughed with a sepulchral laugh, tap-danced, sang meaningless songs and even played the cornet, but overall he was a good fellow and a loyal comrade, and Martin, in his dislike of Ira Hinkley, in his fear of Angus Duer, in his pity for Fatso Pfaff, in his disgust at the affable stupidity of Irving Waters, turned to the noisy Cliff as to something living and searching. Клиф был в общежитии на роли клоуна, он смеялся замогильным смехом, танцевал чечетку, пел бессмысленные песенки и даже играл на корнете, но в общем он был хороший малый и верный товарищ, и Мартин, в своей неприязни к Айре Хинкли, в страхе перед Ангусом Дьюером, в жалости к Пфаффу Толстяку, в омерзении перед приветливой тупостью Эрвинга Уотерса, обратился к шумному Клифу, как к чему-то живому и ищущему. In Cliff, at least, there was a sense of reality: В Клифе по крайней мере чувствовалась реальность: the reality of a plowed field, of steaming manure. реальность вспаханного поля, дымящегося навоза. You could box with Cliff; С Клифом можно было побоксировать; Cliff - although he liked to sit for hours, puffing on his pipe and humming under his breath in royal idleness - still could be taken out for a five-mile walk. Клифа — хоть он и любил просиживать часами, попыхивая трубкой и мурлыча под нос в царственном безделье, — все же можно было вытащить на пятимильную прогулку.

And who but Cliff would risk his life throwing baked beans at the Reverend Ira Hinckley at dinner when Ira was oppressing them with his ponderous and saccharine instructions? И кто, как не Клиф, с опасностью для жизни швырял за ужином в преподобного Айру Хинкли печеной фасолью, когда Айра угнетал их своими тяжеловесными и слащавыми наставлениями?

In the anatomy lab, Ira was a real nuisance to them, ridiculing Martin's ideas that were not accepted at Pottsburgh Christian College, but in the dorm he was a veritable moral scourge. В анатомичке Айра изрядно докучал им, высмеивая те идеи Мартина, которые не были приняты в Поттсбургском христианском колледже, но в общежитии он был поистине нравственным бичом. He persistently tried to wean them off swearing. Он упорно пытался отучить их ругаться. After three years as a member of a small-town football team, Ira, in his imperturbable optimism, still believed that it was possible to make young people sinless by preaching to them with the antics of a Sunday school teacher and the delicacy of a war elephant. Пробыв три года членом захолустной футбольной команды, Айра в своем невозмутимом оптимизме все еще верил, что можно сделать молодых людей безгрешными, читая им назидания с ужимками учительницы воскресной школы и с деликатностью боевого слона.

Ira also had statistics on Clean Living. Айра к тому же располагал статистическими данными о Чистом Образе Жизни.

He was stuffed with statistics. Он был начинен статистикой. It made no difference to him where he got his figures from: Ему было все равно, откуда черпать цифры: whether from newspapers, or from census reports, or from the mixture section of the Young Missionary - they were all equally valuable to him. из газет ли, из отчетов ли о переписи, или из отдела смеси в "Юном миссионере", — все они были для него равноценны.

"Cliff," he declared one evening at dinner, "I'm surprised a good guy like you doesn't give up smoking that filthy pipe." — Клиф, — провозгласил он как-то за ужином, — я удивляюсь, что такой, как ты, хороший парень не бросит сосать эту пакостную трубку. Did you know that sixty-seven point nine percent of women who end up on the operating table have husbands who smoke tobacco? Знаешь ли ты, что у шестидесяти семи и девяти десятых процента женщин, попадающих на операционный стол, мужья курят табак?

“What the heck are they supposed to smoke if not tobacco?” — А что им, черт подери, курить, если не табак? asked Cliff. — спросил Клиф.

“Where did you get these numbers?” — Откуда ты взял эти цифры? Martin interjected. — вставил Мартин.

"They were established by a medical conference in Philadelphia in 1902," Ira replied condescendingly. — Они установлены медицинской конференцией в Филадельфии в тысяча девятьсот втором году, — снисходительно ответил Айра. "I certainly don't expect you arrogant smartasses to think that one day you might want to marry a sweet, charming woman and ruin her life with your vices. — Я, конечно, не жду, чтобы такие, как вы, надменные умники задумались о том, что в один прекрасный день вам захочется жениться на милой, прелестной женщине и вы загубите ее жизнь своими пороками. Well, stand your ground - you pack of big brave men! Что ж, стойте на своем — вы, свора здоровенных храбрецов! And a poor weak preacher like me will never dare smoke a pipe!" А бедный слабосильный проповедник, вроде меня, никогда не отважится курить трубку!

He walked away triumphantly, and Martin groaned: Он с победоносным видом удалился, и Мартин простонал:

“Because of Ira, sometimes I want to quit medicine and become an honest saddler.” — Из-за Айры мне хочется иногда бросить медицину и стать честным шорником.

“Oh, Mart, leave it,” complained Fatty Pfaff. — Ах, Март, оставь, — сетовал Пфафф Толстяк. “Why are you bothering Ira?” — И чего ты изводишь Айру? After all, he has the best intentions. Ведь он же с самыми добрыми намерениями.

- Good? — Добрыми? To heck with it! К черту! Even a cockroach has good intentions! У таракана тоже добрые намерения!

So they chatted, while Angus Duer watched them in haughty silence; Так они болтали, между тем как Ангус Дьюер наблюдал за ними в высокомерном молчании; and this unnerved Martin. и это нервировало Мартина. In accumulating knowledge for the profession to which he had aspired all his life, he found malice and emptiness next to clear wisdom; Накапливая знания для профессии, к которой он всю жизнь стремился, он рядом с ясной мудростью находил злобу и пустоту; he did not see one straight road to truth, but saw a thousand roads to a thousand truths, distant and doubtful. он не видел единой прямой дороги к истине, а видел тысячу дорог к тысяче истин, далеких и сомнительных.

3

John O'Robertshaw - John Aldington Robertshaw - Professor of Physiology in the Faculty of Medicine, was deaf, and in the entire University of Winnemac he was the only teacher who still wore sideburns. Джон О Робертшо — Джон Олдингтон Робертшо — профессор физиологии на медицинском факультете, был глуховат, и на весь Уиннемакский университет он был единственным преподавателем, еще носившим бакены "отбивной котлеткой". He was from Back Bay; Родом он был из Бэк-Бэя; he was proud of it, always reminded of it. он гордился этим, всегда об этом напоминал. With three other Brahmins, he formed a Boston colony in Mohalis, in which a rough, affectionate manner and a modestly shaded light were valued. С тремя другими браминами он образовал в Могалисе бостонскую колонию, в которой ценилась грубоватая ласковость обращения и скромно затененный свет. At every opportunity he would say: При каждом удобном случае он говорил: "When I studied under Ludwig in Germany ..." He was too absorbed in his own perfection to notice individual students, and Cliff Clawson, as well as other young men known as "rowdy", eagerly awaited the lectures on physiology. "Когда я учился у Людвига в Германии…" Он был слишком поглощен собственным совершенством, чтоб замечать отдельных студентов, и Клиф Клосон, а также другие молодые люди, известные под названием "дебоширов", с нетерпением ждали лекций по физиологии.

The lectures were held in a circular auditorium; Лекции происходили в круглой аудитории; the students' benches formed an amphitheater so steeply curved that the lecturer could not see both ends at once, and while Dr. Robertshaw, still droned on about the circulation of the blood, looked to the right to see who was making the offensive sound, reminiscent of a car horn, Cliff Clawson, in the distance, on the left wing, would stand up and imitate him, sawing the air with his hand and stroking imaginary sideburns. скамьи студентов шли амфитеатром, так круто изогнутым, что лектор не мог видеть одновременно оба его конца, и когда доктор Робертшо, не переставая жужжать о кровообращении, глядел направо и высматривал, кто производит оскорбительный звук, напоминающий автомобильный гудок, — вдалеке, на левом крыле, Клиф Клосон вставал и передразнивал его, пиля рукою воздух и поглаживая воображаемые бакены. One day Cliff broke all records by throwing a brick into the sink behind the lectern at the very moment when Dr. Robertshaw reached the climax of his course - the effect of brass music on the intensity of the knee-jerk reflex. Однажды Клиф побил все рекорды, бросив кирпич в раковину за кафедрой в ту самую минуту, когда доктор Робертшо подошел к кульминационному пункту своего курса — влиянию духовой музыки на интенсивность коленного рефлекса.

Martin read Max Gottlieb's scientific papers—those that didn't confuse him too much with the thicket of mathematical symbols—and this reading taught him that experiments should touch on the very foundations of life and death, the nature of bacterial infection, the chemistry of organic processes. Мартин читал научные статьи Макса Готлиба — те из них, какие не слишком его смущали дебрями математических символов, — и это чтение приучило его к мысли, что опыты должны затрагивать самые основы жизни и смерти, природу бактериальной инфекции, химию органических процессов. When Robertshaw chirped like a sparrow about fussy little experiments, stencil experiments, old maid experiments, Martin couldn't sit still. Когда Робертшо чирикал воробышком о суетливых маленьких опытах, трафаретных опытах, стародевичьих опытах, Мартину не сиделось на месте. In college, it seemed to him that the laws of scansion and Latin compositions were worthless, and he looked forward to his medical classes as if they were revelations. В колледже ему казалось, что законы скандирования и латинские сочинения — никчемное дело, и он, как откровения, ждал занятий по медицине. Now, lamenting his own folly, he caught himself beginning to despise Robertshaw's home-grown "laws" and almost all of university anatomy. Теперь же, сокрушаясь о собственном неразумии, он ловил себя на том, что начинает так же презирать доморощенные "законы" Робертшо и чуть ли не всю университетскую анатомию.

Professor of Anatomy, Dr. Oliver O. Stout, was a walking anatomy himself, a table from an atlas, a plexus of nerves, bones, and blood vessels covered with a thin veil. Профессор анатомии, доктор Оливер О Стаут, был сам ходячая анатомия, таблица из атласа, покрытое тонким покровом сплетение нервов, костей и кровеносных сосудов. Stout possessed an enormous and precise knowledge; Стаут обладал громадными и точными знаниями; when he would, in his dry voice, begin to lay out facts about the little toe on the left foot, one could only wonder who would need to know so much about the little toe on the left foot. когда он, бывало, сухим своим голосом начинал выкладывать факты о мизинце на левой ноге, оставалось только дивиться, кому нужно столько знать о мизинце на левой ноге.

No question ever provoked such heated and inexhaustible debates at the Digamma Pi dinner table as the question of whether it was worthwhile for a doctor to memorize anatomical terms—an ordinary doctor who was looking for a decent living and was not anxious to read papers at medical associations. Ни один вопрос не вызывал таких горячих и неиссякаемых прений за ужином в Дигамме Пи, как вопрос о том, стоит ли врачу запоминать анатомические термины — обыкновенному врачу, который ищет приличного заработка и не стремится читать доклады в медицинских ассоциациях. But no matter how they looked at it, they all stubbornly crammed columns of names that enabled a student to crawl through examinations and become an Educated Man, whose time was valued in the market at five dollars an hour. Но как бы они на это ни смотрели, все они упорно зубрили столбцы названий, дающих студенту возможность переползти через экзамены и стать Образованным Человеком, чье время расценивается на рынке в пять долларов час. Unknown sages had invented rhymes to facilitate memorization. Неведомые мудрецы изобрели стишки, облегчающие запоминание. In the evening, when thirty Digamma cutthroats sat at a long, dirty table, destroying pike-perch coquille and beans and cod meatballs and banana pie, the newcomers gravely repeated after their older comrade: Вечером, когда тридцать головорезов-дигаммовцев сидели за длинным и грязным столом, уничтожая судак-кокиль и фасоль, и фрикадельки из трески, и слоеный пирог с бананами, новички серьезно повторяли за старшим товарищем:

A donkey about a sapling Об орясину осел

Sharpens the axe handle, Топорище точит,

And the fakir, having called the guests, А факир, созвав гостей,

Wants to be a shark. Быть акулой хочет.

Thus, by association with the initial letters, they remembered the Latin names of the twelve pairs of cranial nerves: Так, по ассоциации с начальными буквами они запоминали латинские названия двенадцати пар черепно-мозговых нервов: olfactory, opticus, oculomotorius, troclearis and all the rest. ольфакториус, оптикус, окуломоториус, троклеарис и все остальные. For the Digammovites, this was the highest poetry in the world, and they remembered the mnemonic couplet for many years, when they had already become practicing doctors and had long forgotten the very names of the nerves. Для дигаммовцев это была высочайшая в мире поэзия, и мнемоническое двустишие они помнили долгие годы, когда уже стали практикующими врачами и давно перезабыли самые названия нервов.

There were no disturbances during Dr. Stout's lectures, but in his anatomy lab the students loved to have fun. На лекциях доктора Стаута беспорядков не чинилось, зато у него в анатомичке студенты любили позабавиться. Their most innocent prank was to stick a firecracker into a corpse that two virginal and unfortunate students were working on. Самой невинной их шуткой было — засунуть хлопушку в труп, над которым работали две девственные и несчастные студентки. A real storm was caused in the first year by the case of Cliff Clawson and the pancreas. Настоящую же бурю на первом курсе вызвал случай с Клифом Клосоном и поджелудочной железой.

Cliff was elected class monitor for the year for his inventiveness in greetings. Клифа на этот год избрали старостой за его изобретательность в приветствиях. When meeting a comrade in the locker room of the main medical building, he would invariably proclaim: Встречаясь с товарищем в раздевалке главного медицинского корпуса, он непременно провозглашал: "How is your appendix functioning today?" "Как у вас функционирует сегодня червеобразный отросток слепой кишки? Or: " Или: "Greetings to you, O feeders of lice!" "Привет вам, о кормильцы вшей! He was meticulous and ceremonious in his student meetings (stormy meetings at which a proposal to allow students of the Faculty of Agriculture to use the tennis courts on the north side was solemnly rejected), but in private life he was less ceremonious. " Придирчиво и церемонно вел он студенческие собрания (бурные собрания, на которых торжественно отклонялось предложение разрешить студентам сельскохозяйственного факультета пользоваться теннисными кортами на северной стороне), но в частной жизни он не так церемонился.

The storm broke as the board of trustees was being paraded through the campus. Гроза разразилась, когда по медицинскому городку водили совет попечителей. The trustees were the supreme authority of the university; Попечители являли собой верховную власть университета; they were bankers, manufacturers, and pastors of large churches; это были банкиры, и фабриканты, и пасторы больших церквей; even the rector fawned over them. перед ними даже ректор заискивал. The medical school dissection room was of the greatest interest to them. Самый трепетный интерес внушала им секционная медицинского факультета. The preachers were preaching about the effects of alcohol on the poor, and the bankers about the disrespect for current accounts that is always observed in people who persist in their desire to become corpses. Проповедники разводили мораль о влиянии алкоголя на бедняков, а банкиры — о неуважении к текущим счетам, всегда наблюдаемом у людей, которые упорствуют в желании обратиться в труп. During the examination, directed by Dr. Stout and a secretary carrying someone's umbrella, the fattest and most scientific banker stopped in front of Cliff Clawson's desk, respectfully holding his bowler hat behind his back. Во время осмотра, руководимого доктором Стаутом и секретарем, несшим чей-то зонтик, самый толстый и самый науколюбивый банкир остановился перед столом Клифа Клосона, почтительно держа за спиной свой котелок. It was into this bowler that Cliff tossed the pancreas. В этот-то котелок и подбросил Клиф поджелудочную железу.

The pancreas is a nasty, slippery thing, and it is hardly pleasant to find it in a new hat; Поджелудочная железа — противная скользкая штука, обнаружить ее в новой шляпе едва ли приятно; and when the banker discovered it, he threw the hat on the floor and said that the students of Winnemac had become completely corrupt. и когда банкир ее обнаружил, он швырнул котелок на пол и сказал, что студенты Уиннемака вконец развратились. Dr. Stout and the secretary began to console him; Доктор Стаут и секретарь стали его утешать; they cleaned the hat and assured the banker that the man who dared to put the pancreas in a banker's hat would be punished. они почистили котелок и заверили банкира, что человек, посмевший положить поджелудочную железу в банкирскую шляпу, понесет наказание.

Dr. Stout called Cliff, as the head of the first class. Доктор Стаут вызвал Клифа, как старосту первого курса. Cliff was deeply distressed. Клиф был глубоко огорчен. He gathered his students, he lamented how anyone in Winnemac could have put a pancreas in a banker's hat, he demanded that the culprit find the courage to stand up and confess. Он собрал своих студентов, он сокрушался, как мог кто-либо в Уиннемаке положить в банкирскую шляпу поджелудочную железу, он требовал, чтобы виновный нашел в себе мужество встать и сознаться.

Unfortunately, the Reverend Ira Hinckley, who was sitting between Martin and Angus Duer, saw Cliff throw the iron into the hat. К несчастью, преподобный Айра Хинкли, сидевший между Мартином и Ангусом Дьюером, видел, как Клиф бросил в шляпу железу.

“This is outrageous,” he growled. — Это возмутительна — заворчал он. “I will bring Clauson to justice, even if he were my brother in Digamma!” — Я выведу Клосона на чистую воду, будь он мне трижды собрат по Дигамме!

“Come on,” Martin objected. — Брось, — возражал Мартин. “Or do you want him thrown out?” — Или ты хочешь, чтоб его выставили?

- Let them put him out! — Пусть выставят! He deserved it! Он заслужил!

Angus Duer turned in his chair, looked Ira up and down and said: Ангус Дьюер повернулся на своем стуле, смерил Айру взглядом и проговорил:

- Would you mind holding your tongue? — Не угодно ли вам придержать язык?

Ira obediently fell silent, and Martin was filled with even greater respect for Angus and even greater hostility. Айра послушно умолк, и Мартин исполнился еще большим уважением к Ангусу и еще большей неприязнью.

When Martin was oppressed by the bewilderment of why he was here, why he was listening to some Professor Robertshaw, droning on about donkeys and fakirs, learning the craft of a doctor, like Fatso Pfaff and Irving Waters, then he sought relief in what he called "debauchery." Когда Мартина угнетало недоумение, зачем он здесь, зачем слушает какого-то профессора Робертшо, долбит стишки об ослах и факирах, учится ремеслу врача, как Пфафф Толстяк и Эрвинг Уотерс, тогда он искал облегчения в том, что называл "развратом". In fact, the debauchery was the most modest; Фактически разврат был самый скромный; usually it all came down to an extra glass of beer in the neighboring town of Zenith and a wink at a factory worker strolling along the unsightly streets of the outskirts. обычно все сводилось к лишней кружке пива в соседнем городе Зените да к перемигиванью с фабричной работницей, фланирующей по неприглядным улицам окраин. But to Martin, proud of his unspent energy and clear mind, these adventures later seemed tragic. Но Мартину, гордому своей нерастраченной энергией и ясным рассудком, эти похождения казались потом трагическими.

His most faithful companion was Cliff Clawson. Самым верным его сподвижником был Клиф Клосон. Cliff, no matter how much cheap beer he drank, was never much drunker than in his normal state. Клиф, сколько бы он ни выпил дешевого пива, никогда не бывал намного пьянее, чем в своем нормальном состоянии. Martin sank or rose to Cliff's wildness, while Cliff rose or fell to Martin's sobriety. Мартин опускался или возвышался до Клифова буйства, тогда как Клиф возвышался или опускался до рассудительности Мартина. When they sat in a tavern at a table glistening with wet marks from beer mugs, Cliff raised a finger and muttered: Когда они сидели в кабачке за столом, сверкавшим мокрыми следами от пивных кружек, Клиф поднимал палец и бормотал:

— You are the only one who understands me. — Ты один меня понимаешь. March. Март. You know, despite my rowdiness and all my talk about being practical, which I use to tease these doctrinaires like Ira Swinkley, I am just as disgusted by their commercialism and all their chatter as you are. Ты ведь знаешь, несмотря на дебоширство и на все мои разговоры о том, что надо быть практичным, которыми я дразню этих доктринеров, вроде Айры Свинкли, меня так же воротит от их меркантильности и от всей их болтологии, как и тебя.

— Of course! — Еще бы! — Martin agreed with drunken tenderness. — соглашался Мартин с пьяной нежностью. — You're just like me. — Ты совсем, как я. God, how can you stand them: Боже, как можно их терпеть: such a talentless Irving Waters or a soulless careerist like Angus Duer - and next to him old Gottlieb! такой вот бездарный Эрвинг Уотерс или бездушный карьерист, вроде Ангуса Дьюера — и рядом старый Готлиб! The ideal of a researcher! Идеал исследователя! He is never satisfied with what seems right! Он никогда не довольствуется тем, что кажется правильным! He spits on the devil and the devil, works all night long, lonely and honest, like a captain on the bridge, gets to the root of things! Плюет на черта и дьявола, работает ночь напролет, одинокий и честный, как капитан на мостике, добирается до корня вещей!

- It's absolutely true! — Сущая правда! And I think so, - said Cliff. И я так думаю, — заявил Клиф. - Another mug, huh? — Еще по кружке, а? We'll pay by lot. Платить будем по жребию.

Zenith with its taverns lay fifteen miles from Mohalis and Winnemac University; Зенит со своими кабаками лежал в пятнадцати милях от Могалиса и Уиннемакского университета; half an hour on a huge, rumbling, steel interurban tram - and they were in Zenith, where a medical student can carouse. полчаса на огромном, громыхающем, стальном междугородном трамвае — и они в Зените, где студенту-медику можно покутить. To say "I went into town yesterday" meant to evoke a smirk and a narrowed look. Сказать "я ездил вчера в город" — значило вызвать усмешку и прищуренный взгляд. Angus Duer introduced Martin to a new Zenith. Ангус Дьюер открыл Мартину новый Зенит.

At dinner, Duer said briefly: За ужином Дьюер коротко сказал:

- Come with me to the city and listen to a concert. — Поедем со мною в город, послушаем концерт.

For all his supposed superiority over his comrades, Martin was distinguished by his boundless ignorance of literature, painting, and music. При всем своем воображаемом превосходстве над товарищами Мартин отличался безграничным невежеством в литературе, живописи, музыке. He was amazed that the bloodless money-grubber Angus Duer, without sparing his time, was ready to listen to some violinists. Его поразило, что бескровный стяжатель Ангус Дьюер, не жалея времени, готов слушать каких-то скрипачей. He discovered that Duer was burning with admiration for two composers: Он открыл, что Дьюер горел восторгом перед двумя композиторами: a certain Bach and Beethoven - apparently Germans, and that he himself, Martin Arrowsmith, had not yet comprehended everything in the world. некими Бахом и Бетховеном — по-видимому, немцами, и что сам он, Мартин Эроусмит, постиг еще не все на свете. On the tram, Duer threw off his usual stiffness and declared: В трамвае Дьюер отбросил свою обычную чопорность и заявил:

- Oh, brother, if I hadn’t been born to dig around in guts, I would have become a great musician. — Эх, брат, если б я не был рожден копаться в кишках, я стал бы великим музыкантом. Today I will lead you straight to heaven! Сегодня я поведу тебя прямо в рай!

Martin found himself in a confusion of small armchairs and wide gilded vaults, polite but disapproving ladies with programs on their knees, unromantic musicians making an unpleasant noise below, and, finally, an incomprehensible beauty that unfolded before him pictures of mountains and dense forests, and then suddenly gave way to excruciating boredom. Мартин попал в сумятицу маленьких кресел и широких золоченых сводов, вежливых, но глядевших неодобрительно дам с программами на коленях, неромантичных музыкантов, производивших внизу неприятный шум, и, наконец, непостижимой красоты, которая развернула перед ним картины гор и густых лесов, а потом сменилась вдруг мучительной скукой. “I will have everything,” he exulted. "У меня будет все, — ликовал он. “The glory of Max Gottlieb... that is, his talent... and delightful music, and delightful women... Damn it! — Слава Макса Готлиба… то есть его дарование… и прелестная музыка, и прелестные женщины… Черт возьми! I will make great discoveries! Я сделаю великие открытия! I will see the world... Will this red tape never end? Увижу мир… Неужто эта канитель никогда не кончится?” "

And a week after the concert, he rediscovered Madeline Fox. А через неделю после концерта он вновь открыл Маделину Фокс.

Madeline was a beautiful girl, with vivid colors, a lively mind, and quite self-assured; Маделина была красивая девушка, с живыми красками, с живым умом, весьма самоуверенная; Martin had met her in college. Мартин познакомился с ней еще в колледже. She stayed in Mohalis, ostensibly to attend a course in English literature at the university, but in reality, so as not to return home. Она осталась в Могалисе якобы для того, чтобы прослушать при университете курс английской словесности, а на деле, чтоб не возвращаться домой. She considered herself a brilliant tennis player: Она считала себя блестящей теннисисткой: she played with a sharp and stylish lash, but not very accurately. играла хлестко и фасонно, но не слишком метко. She fancied herself an expert in literature: Мнила себя знатоком в литературе: the lucky ones who had received her approval were Hardy, Meredith, Howells, and Thackeray, although she had not read any of them for five years. счастливцами, удостоившимися ее одобрения, были Гарди, Мередит, Хоуэлс и Теккерей, хоть она уже пять лет никого из них не читала. She often reproached Martin for not appreciating Howells, for wearing flannel shirts, and for constantly forgetting to offer her his hand when she got off the tram, which no hero of a novel would miss. Она часто корила Мартина за то, что он не ценит Хоуэлса, носит фланелевые рубашки и постоянно забывает подать ей руку, когда она выходит из трамвая, чего не упустил бы ни один герой романа. In college They went to balls together, although Martin showed more inspiration than skill in dancing, and his ladies sometimes had trouble understanding what kind of dance he was trying to portray. В колледже они вместе ходили на балы, хотя в танцах Мартин проявлял больше вдохновенья, чем уменья, и его дамам иногда не легко бывало разобраться, какой танец он пытается изобразить. He liked Madeline's stately beauty and strength; Ему нравилась в Маделине ее статная красота и сила; it seemed to him that with her energy and culture she would be "a match for him." ему казалось, что она со своей энергией и культурностью была бы ему "под стать". But over the past year he hardly saw her. Но за последний год он с нею почти не виделся. In the evenings he thought about her, decided to call her and did not call. Вечерами он думал о ней, решал позвонить ей и не звонил. But when he was overcome by doubts about medicine, he began to yearn for her sympathy and one Sunday in the spring he invited her to walk along the banks of the Chalusa. Но когда его одолевали сомнения в медицине, он начинал тосковать по ее сочувствию и как-то весной в воскресенье пригласил ее прогуляться по берегу Чалусы.

From the steep banks of the river, the prairie rolled away in waves of countless hills. От отвесных берегов реки волнами бесчисленных холмов разбегалась прерия. In the wide barley fields, in the shaggy pastures, in the stunted oaks and elegant birches, the frontier thirst for adventure breathed, and, like all young children of the plain, Martin and Madeline walked above the river and trusted each other that they would conquer the world. В широких ячменных полях, в косматых пастбищах, чахлых дубках и нарядных березах дышала пограничная тяга к приключениям, и, как все юные дети равнины, Мартин с Маделиной шли над рекой и поверяли друг другу, что завоюют мир.

Martin complained: Мартин жаловался:

— These darned doctors… — Эти треклятые медики…

“Oh, Martin, do you really think ‘darned’ is a decent word?” — Ах, Мартин, неужели вы считаете "треклятые" приличным словом? Madeline interrupted. — перебивала Маделина.

In all fairness, he considered "darned" a perfectly decent word, absolutely necessary in the language of a busy man, but her smile was welcome. По совести, он считал "треклятые" вполне приличным словом, настоятельно необходимым в языке занятого человека, но ее улыбка была желанна.

— Fine, I won’t. — Хорошо, не буду. Our nasty students have no desire for science; У наших противных студиозусов нет стремления к науке; they are simply learning a craft. они просто учатся ремеслу. They want to gain knowledge in order to later turn it into money. Хотят получить знания, чтобы потом обратить их в деньги. They don’t care about saving lives, but about not “ruining the patient” — not losing their dollars. Они заботятся не о спасении жизней, а о том, как бы не "угробить пациента" — не потерять свои доллары. And they are not even averse to ruining the patient if it smells like a sensational operation that will give them publicity! И они даже не прочь угробить пациента, если дело пахнет сенсационной операцией, которая составит им рекламу! They make me sick! Меня тошнит от них! Do you think they are interested in the work that Ehrlich is doing in Germany or that same Gottlieb, here, before our very eyes? Думаете, они интересуются работой, которую ведет в Германии Эрлих или тот же Готлиб, тут, у нас на глазах? Gottlieb just ground Wright into dust with his opsonin theory. Готлиб только что стер в порошок Райта с его теорией опсонинов.

- Really? — В самом деле?

— Rest assured! — Будьте уверены! But do you think this bothered our doctors at all? Но вы думаете, это наших медиков хоть сколько-нибудь взволновало? Not at all! Ничуть! “Oh, of course,” they say, “science is doing its job, it helps doctors treat patients…” — and they launch into an argument about where you can earn more money — in a big city or in a remote town, and what is better for a novice doctor — to pretend to be a good guy and shoot ducks or, on the contrary, to go to church and put on airs. "О, конечно, — говорят они, — наука делает свое дело, она помогает врачу лечить больных…" — и пускаются в спор о том, где можно больше заработать денег — в крупном центре или в захолустном городке, и что лучше начинающему доку — прикидываться добряком да стрелять уток или, наоборот, ходить в церковь и напускать на себя важность. You should listen to Erv Waters! Послушали б вы Эрва Уотерса! He’s got this thought in his head: Он носится с такою мыслью: “What does a doctor need to be successful? "Что нужно врачу для успеха? A thorough knowledge of pathology? Основательное знание патологии? Not at all! Ничуть не бывало! The one who has success is the one who has an office in a good area, closer to the tram, and an easy-to-remember phone number! Успехом пользуется тот, у кого кабинет в хорошем районе, поближе к трамваю, и легко запоминающийся номер телефона!” Really! " Право! So He says it straight out! Так прямо и говорит! Honestly, when I get my diploma, I’d rather go on a ship as a doctor and see the world. Честное слово, когда я получу диплом, я лучше пойду врачом на пароход, повидаю свет. And at least I won’t have to scurry around the entire ship, trying to get patients from a competing doctor who has opened an office on another deck! И не придется по крайней мере рыскать по всему судну, отбивая больных у врача-конкурента, открывшего кабинет на другой палубе!

- Yes, I understand you. — Да, я вас понимаю. It is terrible when people do not strive for perfection in their work. Это ужасно, когда люди не стремятся в своей работе к идеалу. A lot of students in our English Literature department simply expect to earn money by teaching; they do not enjoy scientific work as I do. Очень многие студенты у нас, на отделении английской литературы, просто рассчитывают зарабатывать деньги преподаванием, они не наслаждаются научной работой, как я.

Martin was embarrassed that she, like him, considered herself a person of a higher order, but he was even more embarrassed when she cooed: Мартина смутило, что и она, подобно ему, считает себя человеком высшего порядка, но еще больше смутился он, когда она заворковала:

— At the same time, Martin, one must be practical too. — В то же время, Мартин, надо быть и практичным. Isn't that so? Не правда ли? Just think how much more money... that is, how much more respect in society and how much more opportunity to do good a prominent doctor has than an armchair scientist who pores over some trifle and doesn't know what's going on in the world. Подумайте, насколько больше денег… то есть уважения в обществе и возможности делать добро у видного врача, чем у кабинетного ученого, который корпит над какой-нибудь мелочью и не знает, что творится на свете. Take, for example, our surgeon, Dr. Loiseau, how he drives up to the hospital in a wonderful car with a liveried chauffeur - all the patients simply adore him - and compare him with your Max Gottlieb! Взять хотя бы нашего хирурга, доктора Луазо, как он подкатывает к больнице в чудесной машине с шофером в ливрее, — все пациенты просто обожают его, — и сравнить его с вашим Максом Готлибом! Gottlieb was pointed out to me in the street recently. Мне недавно показали Готлиба на улице. He was wearing a terrible old suit, and I definitely thought that it wouldn't do him any harm to drop in at the barber's. На нем был ужасный старый костюм, и я определенно подумала, что ему бы не вредно заглянуть в парикмахерскую.

Martin attacked her with statistics, reproaches, fury, fanatical fervor and confused metaphors. Мартин обрушился на нее статистикой, упреками, бешенством, фанатическим пылом и путаными метафорами. They sat on a slanting old-fashioned fence, where the first insects of spring buzzed above the bright, sun-drenched plantain leaves. Они сидели на покосившейся старозаветной изгороди, где над яркими пронизанными солнцем листьями подорожника жужжали первые весенние насекомые. Captured by his fanaticism, Madeline threw aside all her "culture" and began to chatter: Захваченная его фанатизмом, Маделина отбросила всю свою "культурность" и защебетала:

“Yes, yes, I understand,” without saying what exactly she understands. — Да-да, я понимаю, — не говоря, что именно она понимает. “Oh, you have such a subtle mind and such subtle… such genuine integrity!” — О, у вас такой тонкий склад ума и такая тонкая… такая подлинная цельность!

- Really? — Правда? Do you think so? Вы так считаете?

- Oh, of course, and I'm sure you have a wonderful future ahead of you. — О, конечно, и я уверена, что вас ждет чудесное будущее. And I'm so glad that you're not a huckster like the others. И я так рада, что, вы не торгаш, как другие. Don't listen to them, let them talk! Вы их не слушайте, пусть их говорят!

He saw now that Madeleine was not only an unusually sensitive and understanding person, but also an extremely desirable woman: Он увидел теперь, что Маделина не только на редкость чуткий и понимающий человек, но и в высшей степени желанная женщина: a fresh blush, gentle eyes, a charming rounded-curved line from shoulder to hip. свежий румянец, нежные глаза, прелестная округло-изогнутая линия от плеча к бедру. On the way back, he became increasingly convinced that Madeleine was an unusually suitable match for him. На обратном пути он все больше убеждался, что Маделина для него необычайно подходящая пара. Under his guidance, she would learn to understand the difference between foggy "ideals" and the harsh certainty of science. Под его руководством она научится понимать различие между туманными "идеалами" и суровой достоверностью науки. They made a halt over a cliff and looked down on the muddy Chalusa, stormy like spring, with branches floating on the water. Они сделали привал над обрывом и глядели вниз на мутную Чалусу, по-весеннему бурную, с плывущими по воде ветками. He was irresistibly drawn to Madeleine; Его безудержно тянуло к Маделине; he regretted his casual student adventures and decided to be a pure and extremely diligent young man in order to become "worthy of her." он сожалел о своих случайных студенческих похождениях и решил быть чистым и чрезвычайно прилежным молодым человеком, чтобы стать "достойным ее".

“Oh, Madeline,” he said sadly, “how darn beautiful you are!” — О Маделина, — сказал он печально, — до чего вы, черт возьми, красивы!

She looked at him fearfully. Она боязливо на него посмотрела.

He grabbed her hand; Он схватил ее за руку; in a desperate impulse he tried to kiss her. в отчаянном порыве попробовал поцеловать. It turned out very clumsily. Это вышло у него очень неискусно. He only managed to kiss the edge of her chin, and she fought back and begged: Ему удалось только поцеловать краешек ее подбородка, а она отбивалась и просила:

- Oh, no need! — Ах, не надо!

As they walked home to Mohalis they pretended nothing had happened, but their voices grew softer, and she listened with less impatience to him calling Professor Robertshaw a phonograph, and Martin listened to her comments on how flat and vulgar Dr. Norman Brumfitt, the cheerful English teacher, was. Направляясь домой, в Могалис, они делали вид, что ничего не случилось, но голоса их стали нежней, и уже без нетерпения она слушала, как он обзывает профессора Робертшо фонографом, а Мартин внимал ее замечаниям о том, как плосок и вульгарен доктор Норман Брамфит, неунывающий преподаватель английской словесности. At the entrance to her boarding house she sighed: У подъезда своего пансиона она вздохнула:

— I would invite you to come in, but it’s almost dinner time, and… Perhaps you could call me in a few days? — Я предложила бы вам зайти, но скоро ужин, а… Вы, может быть, позвоните мне на этих днях?

“I’ll be darned if I don’t call!” — Будь я проклят, если не позвоню! Martin answered according to all the rules of a university love dialogue. — ответил Мартин по всем правилам университетского любовного диалога.

He rushed home, full of adoration. Он мчался домой, полный обожания. At midnight, lying on the narrow top bunk, he felt Madeline’s gaze on him, sometimes bold, sometimes reproachful, sometimes warmed by faith in him. В полночь, лежа на узкой верхней койке, он чувствовал на себе взгляд Маделины, то дерзкий, то укоризненный, то согретый верой в него. “I love her! "Я ее люблю! I love her! Я люблю ее! I’ll call her on the phone… Isn’t it too early to call her at eight in the morning? Позвоню ей по телефону… Не рано будет позвонить ей в восемь утра?” "

But at eight in the morning he was so busy studying the lacrimal apparatus that he forgot to think about the girls' eyes. Но в восемь утра он был так занят изучением слезного аппарата, что и думать позабыл о девичьих глазках. He saw Madeline only once more, and then in public, on the veranda of her boarding house, filled with students, red pillows and vases of marshmallows, and then he plunged headlong into feverish preparation for the transitional exams. Он увиделся с Маделиной еще только раз, да и то на людях, на веранде ее пансиона, заполненной студентками, красными подушками и вазочками с пастилой, а потом ушел с головой в лихорадочную подготовку к переходным экзаменам.

During examinations, the members of Digamma Pi proved themselves to be ardent seekers of wisdom. Во время экзаменов члены Дигаммы Пи показали себя рьяными искателями мудрости. For generations, Digamma members collected examination papers and preserved them in a sacred book, the "Record Book"; Дигаммовцы из поколения в поколение собирали экзаменационные работы и сохраняли их в священной книге "Зачетник"; geniuses of precision pored over this volume and marked in red pencil the questions that were most frequently asked on examinations over the past years. гении точности проработали этот том и отметили красным карандашом вопросы, которые чаще всего задавали на экзаменах за истекшие годы. The freshmen gathered in a tight circle in the middle of the Digamma common room, and Ira Hinckley stood in the center of the circle and read out the most likely questions. Первокурсники собирались тесным кругом посреди дигаммовской гостиной, а в центре круга становился Айра Хинкли и вычитывал наиболее вероятные вопросы. The students writhed, pulled their hair, scratched their chins, bit their fingers and slapped their foreheads, struggling to come up with the right answer before Angus Duer read it out loud from the textbook. Студенты корчились, драли на себе волосы, скребли подбородки, кусали пальцы и хлопали себя по лбу, силясь дать правильный ответ прежде, чем Ангус Дьюер прочтет его вслух по учебнику.

During the worst of the harvest they still had to suffer with Pfaff the Fat. В самую страду им еще приходилось мучиться с Пфаффом Толстяком.

The fat man failed anatomy mid-year, so he could only be admitted to the spring exam by passing an additional test. Толстяк провалился среди года по анатомии, так что к весеннему экзамену его могли допустить только по сдаче дополнительного зачета. The Digammovites loved him in their own way; Дигаммовцы по-своему любили его; Pfaff was soft, Pfaff was superstitious, Pfaff was stupid, but his comrades felt a kind of annoying tenderness for him, such as they might feel for a used car or a stray dog. Пфафф был мягкотел, Пфафф был суеверен, Пфафф был глуп, но товарищи питали к нему какую-то досадливую нежность, какую могли бы они питать к подержанному автомобилю или приблудной собаке. They all worked on him, every single one of them; Они трудились над ним все до одного; they tried to lift him up and push him through the exam, as if into a hatch. они старались поднять его и пропихнуть через экзамен, как в люк. They puffed and grumbled and groaned over this hard work, and Pfaff puffed and groaned along with them. Они пыхтели, и ворчали, и стонали за этой тяжелой работой, и Пфафф пыхтел и стонал вместе с ними.

The night before the test they kept him there for two hours - with the help of wet towels, and black coffee, prayers, and swearing. В ночь перед зачетом они его продержали до двух часов — с помощью мокрых полотенец, и черного кофе, молитв, и ругани. They hammered lists and lists into him; Вдалбливали в него перечни, перечни; they raised their fists to his round, red, sad face and yelled: подносили кулаки к его круглому красному унылому лицу и орали:

- Damn it, will you finally remember? — Черт подери, запомнишь ты, наконец? Bicuspid, or mitral valve, and not mitral! Двустворчатый, или митральный клапан, а не и митральный! Understand, they are one and the same. Пойми, это один и тот же.

They ran around the room, raising their hands and shouting: Бегали по комнате, воздев руки и вопя: “Will he never remember anything! "Неужто он никогда ничего не запомнит!” - and again began to purr with feigned calm: " — и опять принимались мурлыкать с притворным спокойствием:

- No need to worry, Pfaffik. — Не надо волноваться, Пфаффик. Let's take it easy. Давай полегоньку. Just listen carefully, okay? Ты только слушай внимательно — хорошо? - and try... - And ingratiatingly: — и постарайся… — И вкрадчиво: - Try to remember at least something! — Постарайся запомнить хоть что-нибудь!

He was carefully laid in bed. Его заботливо уложили в кровать. He was so stuffed with information that the slightest push could have caused it to spill out. Он был так начинен сведениями, что от малейшего толчка они могли расплескаться.

When he woke up at seven o'clock, with red eyes and a trembling mouth, it turned out that he had forgotten everything that had been drummed into him. Когда в семь часов он проснулся, с красными глазами, дрожащим ртом, оказалось, он забыл все, что в него вдолбили.

“It can’t be helped,” said the chairman of Digamma Pi. — Ничего не поделаешь, — сказал председатель Дигаммы Пи. “I’ll have to take a risk and give him a cheat sheet – maybe he won’t get caught.” — Придется пойти на риск и дать ему шпаргалку — авось не попадется. I thought so, and yesterday I prepared a little thing for him. Я так и думал и вчера еще приготовил для него штучку. A wonderful cheat sheet. Чудная шпаргалочка. Answers to all the main questions. Ответы на все главные вопросы. With it, he’ll get through somehow. С ней он как-нибудь проскочит.

Even the Reverend Ira Hinckley, having witnessed the horrors of the previous night, considered it possible to turn a blind eye to the crime. Даже преподобный Айра Хинкли, насмотревшись ужасов минувшей ночи, счел возможным закрыть глаза на преступление. Fatso himself protested: С протестом выступил сам Толстяк:

- No way! — Ни-ни! I don’t want to cheat. Я не желаю жульничать. In my opinion, if a person can’t pass the exam, then he shouldn’t be allowed to practice medicine. По-моему, если человек не может сдать экзамен, то его нельзя допустить к врачебной практике. That’s what my dad used to say. Так говорил мой папа.

They poured more coffee into him and, on the advice of Cliff Clawson, who did not know what effect it would have but was not averse to experimenting, they fed him a potassium bromide tablet. В него влили еще кофе и по совету Клифа Клосона, который не знал, какой это дает эффект, но был не прочь поэкспериментировать, скормили ему таблетку бромистого калия. The Chairman of Digamma Pi placed a firm hand on Fatty's shoulder and growled: Председатель Дигаммы Пи твердо положил руку на плечо Толстяку и прорычал:

- I'm putting the cheat sheet in your pocket - look: — Я кладу шпаргалку тебе в карман — смотри: here in this breast pocket, behind your handkerchief. вот в этот нагрудный карман, за носовой платок.

“I won’t use it.” — Я ею не воспользуюсь. “If I fail, I fail – it doesn’t matter,” whined Fatso. Провалюсь так провалюсь — все равно, — хныкал Толстяк.

- That's good! — Вот и хорошо! But don't throw away the cheat sheet. Но шпаргалку не выбрасывай. Perhaps you'll absorb a little knowledge from it through your lungs, for, God knows... - The Chairman grabbed his hair. Может быть, ты из нее вберешь немного знаний через легкие, ибо, видит бог… — Председатель схватился за волосы. His voice boomed louder, expressing the whole tragedy of sleepless nights, Alexandrian leaves and hopeless retreats, - God knows you can't absorb them through your brain? Голос его загудел громче, выразив всю трагедию бессонных ночей, александрийского листа и безнадежных отступлений, — видит бог, через мозг ты их впитать не можешь?

They dusted Pfaff off, turned him upside down, and pushed him out the door, toward the anatomy building. Они смахнули с Пфаффа пыль, поставили его вверх головой и вытолкнули за дверь, в путь к анатомическому корпусу. They watched him go: Они следили, как он удаляется: a balloon on legs, a sausage in plush pants. воздушный шар на ножках, колбаса в плисовых штанах.

“He’s not cheating, is he?” — Неужели не сжульничает? Cliff Clauson was surprised. — подивился Клиф Клосон.

“Well, if that’s the case, then it’s time for us to go upstairs and pack his suitcase.” — Ну, если так, то нам впору идти наверх и укладывать его чемодан. And never again will our good old Digamma have such a scapegoat!” И никогда у нашей старой доброй Дигаммы не будет другого такого козла отпущения! – the chairman lamented. — сокрушался председатель.

They saw Pfaff stop, take out his handkerchief, blow his nose sadly... and discover a long, narrow piece of paper. Они увидели, что Пфафф остановился, вынул платок, грустно высморкался… и обнаружил длинную узкую бумажку. They saw him frown, squeeze it between his fingers, begin to read, put it back in his pocket and walk on with a more confident step. Увидели, как он нахмурился, зажал ее между пальцами, начал читать, сунул назад в карман и пошел дальше более твердым шагом.

The Digammovites joined hands and started dancing around the dorm living room, heartfeltly assuring each other: Дигаммовцы взялись за руки и пустились в пляс по гостиной общежития, проникновенно уверяя друг друга:

- He'll take advantage... Everything's fine... He'll hand it over, by God, he'll hand it over! — Воспользуется… Все в порядке… Сдаст, ей-богу сдаст!

He passed the test. Зачет он сдал.

Martin's restless doubts bothered Digamma Pi more than the stupidity of Fatso, the violence of Cliff Clawson, the arrogance of Angus Duer, or the meticulousness of the Reverend Ira Hinckley. Беспокойные сомнения Мартина больше докучали Дигамме Пи, чем тупость Толстяка, буйство Клифа Клосона, заносчивость Ангуса Дьюера или въедливость преподобного Айры Хинкли.

In the midst of intense preparation for exams, Martin pestered everyone with the fact that they “put on first-class medical terminology like a starched robe, not for the benefit of the patients, but for greater importance.” В разгар напряженной подготовки к экзаменам Мартин всех донимал тем, что они-де "надевают на себя первоклассную медицинскую терминологию, как накрахмаленный халат, не для пользы больных, а для пущей важности". The Digammovites, as one, declared: Дигаммовцы все, как один, заявляли:

- Look, if you don't like the way we teach medicine, we'll be happy to pool our money and send you back to Elk Mills, where you won't be bothered by uneducated hucksters like us. — Слушай, если тебе не нравится, как мы учим медицину, мы охотно проведем складчину и отправим тебя назад в Элк-Милз, где тебя не будут беспокоить такие, как мы, необразованные торгаши. Really! Право! We're not telling you how you should work. Мы тебе не указываем, как ты должен работать. Why are you telling us? С чего ж ты вздумал указывать нам? Come on, my dear! Брось, голубчик!

Angus Duer remarked with a bittersweet smile: Ангус Дьюер с кисло-сладкой улыбкой заметил:

— We agree that we are simple artisans, and you are a great researcher. — Мы согласны, что мы простые ремесленники, а ты — великий исследователь. But there are many things you could turn to once you have mastered the exact science. Но есть много вещей, к которым ты мог бы обратиться, когда совладаешь с точной наукой. What do you know about architecture? Что ты смыслишь в архитектуре? How are you with French verbs? Как у тебя с французскими глаголами? How many thick novels have you read in your entire life? Сколько ты прочитал толстых романов за всю свою жизнь? Who is the current Prime Minister of Austria-Hungary? Кто сейчас премьером в Австро-Венгрии?

“I don’t pretend to have any knowledge,” Martin defended himself, “but I give Max Gottlieb his due. — Я вовсе не претендую на какие-то знания, — защищался Мартин, — но я отдаю должное Максу Готлибу. He has the right method, and the other professors are all just witch doctors. У него правильный метод, а остальные профессора — они все просто знахари. You’re going to say now, Hinckley, that Gottlieb is an unbeliever. Ты сейчас заявишь, Хинкли, что Готлиб неверующий. Yes, but when he sits in the laboratory all night long, isn’t that the same prayer? Да, но когда он ночи напролет просиживает в лаборатории, — разве это не та же молитва? Don’t you asses realize what it means when here, next to you, a person creates a new worldview? Неужели вы, ослы, не сознаете, что это значит, когда здесь, рядом с вами, человек создает новое мировоззрение? Is it really… Неужели…

Cliff Clawson, yawning convulsively, remarked: Клиф Клосон, зевая до судороги, заметил:

— Prayer in the laboratory! — Молитва в лаборатории! Where did you get it! Куда хватил! When I go to bacteriology, Papa Gottlieb will pull down my pants if he catches me praying during an experiment! Когда я пойду на бактериологию, папаша Готлиб спустит с меня штаны, если поймает на молитве во время опыта!

“You’re not listening, darn it!” — Да вы не слушаете, черт возьми! Martin cried. — взывал Мартин. “I’m telling you that for you guys, medicine is just the art of making a random diagnosis, while next to you there’s a person… — Я вам говорю, что для вас, ребята, медицина — это только искусство ставить наугад диагноз, тогда как рядом с вами человек…

So, having memorized until they were sweating, they spent whole hours arguing. Так, назубрившись до седьмого пота, они проводили в спорах целые часы.

When others went to bed, when the room was filled with a dirty pile of discarded clothes and the snoring of tired young people on iron bunks, Martin sat at a long, unpainted, rough table and was tormented. Когда другие ложились спать, когда комнату сплошь заполнял грязный ворох сброшенной одежды и храп усталых молодых людей на железных койках, Мартин сидел за длинным некрашеным шершавым столом и терзался. Angus Duer quietly entered and began to speak: Ангус Дьюер тихонько входил, заговаривал:

- You know, old man, we're all sick to death of your attacks. — Знаешь, старик, всем нам до тошноты надоели твои выпады. If, in your opinion, medicine, as we study it, is nonsense, and if you're so darn honest, why don't you leave the university? Если, по-твоему, медицина, как мы ее изучаем, вздор и если ты так чертовски честен, почему же ты не уходишь из университета?

He left Martin in tormenting doubts: Он оставлял Мартина в мучительных сомнениях: "Angus is right. "Ангус прав. I must remain silent or leave. Я должен молчать или уйти. Am I so convinced of what I am saying? Так ли я убежден в том, что говорю? What do I want? Чего я хочу? What should I do? Как же мне поступить?" "

The studious, unfailingly correct Angus Duer was equally offended by Cliff's obscene songs, Cliff's loud talk, Cliff's penchant for throwing things into his comrades' soup, and Cliff's lamentable inability to wash his hands regularly. Прилежного, неизменно корректного Ангуса Дьюера равно оскорбляли непристойные песенки Клифа, крикливый говор Клифа, пристрастие Клифа бросать товарищам в суп всякую всячину и прискорбная неспособность Клифа регулярно мыть руки. For all his apparent composure, Duer was as nervous as Martin during exam time, and one evening at dinner, when Cliff was getting angry, Duer pulled him up: При всей своей видимой выдержке Дьюер в экзаменационную страду нервничал не хуже Мартина, и как-то вечером, за ужином, когда Клиф разбушевался, Дьюер его одернул:

- Would you be so kind as to make less noise? — Не будете ли вы столь любезны производить поменьше трескотни?

"I'll make as much darn junk as I darn well please," Cliff declared, and the war was on. — Я, черт возьми, буду производить ровно столько трескотни, сколько мне, черт возьми, захочется, — заявил Клиф, и война началась.

From that evening on, Cliff became so noisy that it seemed he was getting tired of his own noise. Клиф стал с этого вечера так шумен, что, кажется, сам уставал от своего шума. He made noise in the dining room, made noise in the bathroom, and selflessly stayed awake, pretending to snore. Он шумел в столовой, шумел в ванной и самоотверженно не спал, притворяясь, что храпит. Duer remained calm and did not look up from his books, but not at all because he was intimidated: Дьюер сохранял спокойствие и не отрывался от книг, но отнюдь не потому, что был запуган: he measured Cliff with a bossy look that made him feel uneasy. он мерил Клифа начальническим взглядом, от которого тому становилось не по себе. In private, Cliff complained to Martin: Наедине Клиф жаловался Мартину:

- Damn him, he looks at me like I’m a worm. — Черт его подери, смотрит на меня, как на червя. He or I - one of us must leave Digamma, and he will leave, for sure... But I won’t leave. Он или я — один из нас должен уйти из Дигаммы, и уйдет, как пить дать… Но я не уйду.

He was furious and noisy as never before, and finally left on his own. Он бесился и шумел, как никогда, и ушел все-таки сам. He insisted that "the Digammas are a gang of loafers; Он уверял, что "дигаммовцы — банда лоботрясов; you can't even play decent poker with them," but in fact he was running away from Angus Duer's stern gaze. с ними и в покер-то прилично не сыграешь", но на деле он бежал от жесткого взгляда Ангуса Дьюера. Martin left Digamma with Cliff, having agreed that they would rent a room together in the fall. Вместе с Клифом вышел из Дигаммы и Мартин, уговорившись, что с осени они сообща снимут комнату.

Martin was as tired of Cliff's noisiness as Duer. Мартину не меньше, чем Дьюеру, надоела шумливость Клифа. Cliff couldn't keep quiet; Клиф не умел помолчать; when he wasn't telling dirty jokes, he'd ask: когда он не рассказывал скользких анекдотов, он спрашивал: "How much did you pay for those boots, are you a Vanderbilt, perhaps?" "Сколько ты заплатил за эти ботинки, ты, может быть, Вандербильд? Or: " Или: "I saw you walking with that mademoiselle, Madeline Fox, what are you actually going on about?" "Я видел, ты гулял с этой мамзелью, Маделиной Фокс, — куда ты собственно гнешь? But Martin felt like a stranger among the well-mannered, diligent, pleasant young people from Digamma Ni, whose faces already spoke; " Но Мартин чувствовал себя чужим среди воспитанных, старательных, приятных молодых людей из Дигаммы Ни, чьи лица уже говорили; prescriptions, a starched white coat, a fashionable closed car and a decent sign at the entrance, gold on glass. рецепты, накрахмаленный белый халат, модный закрытый автомобиль и приличная вывеска у подъезда, золотом по стеклу. He preferred the solitude of a barbarian - next year he would start working for Max Gottlieb, he needed to get away from all sorts of interference. Он предпочитал одиночество варвара, — с будущего года он начнет работать у Макса Готлиба, надо уйти подальше от всяких помех.

He spent the summer with a crew of linemen installing telephones in Montana. Лето он провел с бригадой монтеров, устанавливавшей телефоны в Монтане.

He worked as a lineman, climbing a pole, digging the tips of his steel grappling hooks into the soft, silvery wood of the pine, pulling wire up, winding it onto glass insulators, descending, and climbing the next pole. Работал он линейным монтером, влезал на столб, вонзаясь остриями своих стальных кошек в мягкую и серебристую древесину сосны, втягивал наверх проволоку, наматывал ее на стеклянные изоляторы, спускался, влезал на следующий столб.

They covered up to five miles a day; За день они делали до пяти миль; they spent the night in wretched wooden towns. ночевали в убогих деревянных городках. They made camping arrangements: Устраивались по-походному: they took off their shoes and wrapped themselves in a blanket. снимали башмаки и заворачивались в попону. Martin wore work overalls and a flannel shirt. Мартин носил рабочий комбинезон и фланелевую рубаху. He had the appearance of a farm laborer. У него был вид батрака. Climbing poles from morning until evening, he breathed deeply, his eyes no longer reflected anxiety, and one day he experienced a miracle. Лазая с утра до вечера по столбам, он дышал полной грудью, в глазах уже не отражалось беспокойство, а однажды он пережил чудо.

He sat on the top of a pole, and suddenly, for some unknown reason, his eyes opened and he saw: Он сидел на верхушке столба и вдруг, по неведомой причине, глаза его раскрылись, и он прозрел: as if he had just woken up, he saw that the steppe was wide, that the sun looked kindly on the shaggy pastures and the ripening wheat, on the old horses, obedient, stocky, good-natured horses, and on his red-faced, cheerful comrades; как будто только что проснувшись, он увидел, что степь широка, что солнце ласково глядит на косматые пастбища и зреющую пшеницу, на старых лошадей, послушных, коренастых, добродушных лошадей, и на его краснолицых веселых товарищей; he saw that the meadowlarks were rejoicing, and the blackbirds were preening themselves by the puddles, and that under the life-giving sun all life came to life. он увидел, что ликуют луговые жаворонки, и черные дрозды прихорашиваются у лужиц, и что под живительным солнцем оживает вся жизнь. Let the Angus Dewers and Irving Waters be stingy traders. Пусть Ангусы Дьюеры и Эрвинги Уотерсы — прижимистые торговцы. What of it? Что из того? "I am here!" "Я здесь! he choked. " — захлебывался он.

His fellow fitters were as healthy and simple as the west wind; Его товарищи, монтеры, были здоровые и простые, как западный ветер; they were not arrogant or self-important; они не задавались и не важничали; although they had to deal with electrical equipment, they did not, like doctors, learn a multitude of scientific terms or flaunt their erudition before the farmers. хотя им приходилось иметь дело с электрическим оборудованием, они не заучивали, как медики, тьму научных терминов и не щеголяли перед фермерами своей ученостью. They laughed easily and were joyfully themselves, and with them Martin was glad to forget how extraordinary he was. Они легко смеялись и радостно были самими собою, и с ними Мартин был рад забыть, какой он необыкновенный. He loved them as he loved no one at the university except Max Gottlieb. Он полюбил их, как не любил никого в университете, кроме Макса Готлиба.

He carried only one book in his knapsack, Gottlieb's Immunology. В заплечном мешке он носил с собою только одну книгу — "Иммунологию" Готлиба. Often he could get through half a page without getting bogged down in chemical formulas. Часто ему удавалось одолеть полстраницы, не увязнув в химических формулах. Sometimes on Sundays and rainy days he would try to read it and dream of the laboratory; Иногда по воскресеньям и в дождливые дни он пробовал читать ее и грезил о лаборатории; and sometimes he would think of Madeline Fox and become convinced that he missed her to death. а иногда он думал о Маделине Фокс и приходил к убеждению, что смертельно по ней стосковался. But the carefree weeks of work slipped by unnoticed, and when he woke in the barn, in the strong smell of fragrant hay and horses and the prairie, filled with the song of larks, that had crept to the very heart of these log towns, he thought only of the work that awaited him, of the miles he had to march westward, where the sun set. Но беззаботные трудовые недели незаметно сменяли одна другую, и когда он просыпался в конюшне, в крепком запахе духовитого сена, и лошадей, и прерии, оглашенной звоном жаворонков, подобравшейся к самому сердцу этих бревенчатых городков, он думал только о работе, которая его ждет, о милях, которые нужно отшагать на запад, туда, где заходит солнце.

So they walked in a stretched-out line through wheat-growing Montana, through entire principalities of continuous sparkling wheat fields, through wide pastures and through the Chernobyl desert, and suddenly, staring at the cloud that stubbornly did not move from its place, Martin realized that he was looking at mountains. Так они шли растянутой цепью по пшеничной Монтане, по целым княжествам сплошного сверкающего пшеничного поля, по широким пастбищам и по Чернобылю пустыни, и вдруг, засмотревшись на упорно не сдвигавшееся с места облако, Мартин понял, что видит горы.

Then he sat on the train; Потом он сидел в поезде; the brigade was forgotten; бригада была забыта; he thought only of Madeline Fox, of Cliff Clauson, of Angus Duer and of Max Gottlieb. он думал только о Маделине Фокс, о Клифе Клосоне, Ангусе Дьюере и о Максе Готлибе.

4

Professor Gottlieb was preparing to kill a guinea pig with anthrax bacilli, and the students in his bacteriology lab were excited. Профессор Готлиб готовился убить морскую свинку бациллами сибирской язвы, и студенты на лабораторных занятиях по бактериологии были взволнованы.

Until now they had been studying the morphology of bacteria, learning to handle Petri dishes and a loop of platinum wire, proudly growing harmless red cultures of Bacilli prodigiosi on potato slices; До сих пор они изучали морфологию бактерий, учились обращаться с чашками Петри и с петлей из платиновой проволоки, гордо выращивали на картофельных срезах безобидные красные культуры Bacilli prodigiosi; but now they had turned to pathogenic microbes and to infecting an animal with a fleeting disease. но теперь они приступили к патогенным микробам и к заражению животного скоротечной болезнью. These two guinea pigs, whose beady eyes sparkled and whooping about in a large glass jar, would be motionless and dead in two days. Эти две морские свинки, что, сверкая бусинками глазок, копошатся в большой стеклянной банке, через два дня будут неподвижны и мертвы.

Martin felt an excitement not alien to anxiety. Мартин испытывал возбуждение, не чуждое тревоге. He laughed at himself, recalling with professional contempt how stupidly the laymen visitors behaved in the laboratory, convinced that bloodthirsty microbes would jump on them at any moment from the mysterious centrifuge, from the tables, from the very air. Он смеялся над собою, вспоминал с профессиональным презрением, как глупо ведут себя в лаборатории профаны-посетители, убежденные, что кровожадные микробы того и гляди прыгнут на них из таинственной центрифуги, со столов, из самого воздуха. But he never forgot for a moment that in the test tube plugged with cotton wool between the cuvette for instruments and the bottle with corrosive sublimate on the demonstrator's table were millions of deadly anthrax bacilli. Но он ни на миг не забывал, что в заткнутой ватой пробирке между кюветой для инструментов и бутылью с сулемой на столе у демонстратора заключены миллионы смертоносных сибиреязвенных палочек.

The students looked on respectfully and did not come too close. Студенты смотрели почтительно и не подходили слишком близко. With the flair that comes from excellent technique, with the confident speed that distinguished the slightest movement of his hands, Dr. Gottlieb trimmed the hair from the belly of the guinea pig held by his assistant. С тем чутьем, которое дает превосходная техника, с уверенной быстротой, отличавшей малейшее движение его рук, доктор Готлиб выстриг шерсть на брюшке морской свинки, придерживаемой ассистентом. With one stroke of the brush, he lathered the belly, shaved it, and smeared it with iodine. Одним взмахом кисточки он намылил брюшко, побрил его и смазал йодом.

(And all this time Max Gottlieb remembered how eagerly his first students listened when he had just returned to the States from working with Koch and Pasteur, just torn away from huge mugs of beer and corporatives and fierce debates. (И все это время Макс Готлиб вспоминал, как жадно слушали первые его студенты, когда он только что вернулся в Штаты после работы у Коха и Пастера, только что оторвался от громадных кружек пива и корпорантов и свирепых споров. Wonderful passionate days! Чудесные страстные дни! Die goldene Zeit. Die goldene Zeit. His first audience in America, at Queen City College, was in awe of the sensational discoveries of bacteriology; Его первые слушатели в Америке, в колледже Квин-Сити, благоговели перед сенсационными открытиями бактериологии; they crowded respectfully around him; они почтительно теснились вокруг него; they were thirsty for knowledge. они жаждали знаний. Now the audience was a herd. Теперь слушатели были стадом. He looked at them: Он смотрел на них: Pfaff Fat in the front row, his face expressionless, like a doorknob; Пфафф Толстяк в переднем ряду, лицо невыразительное, как ручка двери; the students looked excited and frightened; у студентов вид взволнованный и испуганный; only Martin Arrowsmith and Angus Duer seemed to understand something. только Мартин Эроусмит и Ангус Дьюер как будто что-то понимают. Memory reached out to the pale blue twilight in Munich: Память потянулась к бледно-голубым сумеркам в Мюнхене: a bridge, and a girl waiting on the bridge, and music was heard. мост, и девушка ждет на мосту, и доносится музыка.) )

He dipped his hands into the corrosive sublimate solution and shook them: Он окунул руки в раствор сулемы и встряхнул ими: a quick downward movement of his fingers - like a pianist over the keys. быстрый взмах пальцами вниз — как пианист над клавишами. He took a syringe needle from the cuvette and lifted the test tube. Взял из кюветы иглу для шприца и поднял пробирку. His voice lazily flowed with German vowels and a muffled "v". Голос его лениво струился немецкими гласными и приглушенным "в".

— This, gentlemen, is a daily culture of Bacilli anthracis. — Это, господа, есть суточная культура Bacilli anthracis. You will notice—I’m sure you’ve already noticed—that there is cotton wool at the bottom of the glass to prevent the test tube from breaking. Вы заметите — уже, я уверен, заметили, — что на дно стаканчика положена вата, дабы пробирка не разбилась. I don’t recommend breaking the test tube with Bacilli anthracis and then getting your hand in the culture. Не советую разбивать пробирку с Bacillis anthracis и затем попадать рукой в культуру. You will then develop anthrax carbuncle. У вас после этого появится сибиреязвенный карбункул.

The audience shuddered. Аудитория содрогнулась.

Gottlieb extracted the cotton plug with his little finger so gracefully that the doctors who liked to complain: Готлиб извлек мизинцем ватную пробку так изящно, что медики, любившие пожаловаться: "bacteriology is useless junk: "бактериология — ненужный хлам: urine and blood analysis - that's all we need to master from the wisdom of the laboratory" - these doctors now paid him a certain tribute of respect, which they would have received from a man who could perform card tricks or remove an appendix in seven minutes. анализ мочи и крови — вот и все, что нам нужно освоить из лабораторной премудрости", — эти медики воздали ему теперь некоторую дань уважения, какое внушал бы им человек, умеющий показывать фокусы на картах или в семь минут удалять аппендикс. Then he twirled the opening of the test tube over a Bunsen burner, mumbling: Затем он повертел отверстие пробирки над бунзеновской горелкой, бубня:

- Every time you take the cork out of the test tube, burn the neck. — Каждый раз, когда вынимаете из пробирки пробку, обжигайте горлышко. Make this a rule. Возьмите это за правило. This is a technical necessity, and technology, gentlemen, is the beginning of any science. Это — техническая необходимость, а техника, господа, есть начало всякой науки. And it is neglected in science more than anything else. И ею в науке пренебрегают больше всего.

The audience expressed impatience. Аудитория выражала нетерпение. Why is he delaying, not getting to the exciting, scary moment of introducing the infection? Чего он копается, не приступает к захватывающему, страшному моменту введения инфекции?

(And Max Gottlieb, looking at the other pig in its glass prison, thought: (А Макс Готлиб, поглядывая на другую свинку, в ее стеклянной тюрьме, размышлял: "Poor innocent creature! "Бедная безвинная тварь! Why should I kill it to teach different Dummkopfe! Зачем я должен убивать ее, чтоб учить разных Dummkopfe! It would be better to conduct an experiment on this fat youth." Лучше было бы провести опыт на этом жирном юнце".) )

He stuck a needle into the test tube, deftly pulled out the plunger with his index finger and continued: Он сунул в пробирку иглу, ловко вытянул указательным пальцем поршень и продолжал:

— Take half a s of culture. — Возьмите пол к с культуры. There are two kinds of DM - those for whom "ks" means "cubic centimeter", and those for whom it means "complex cathartic". Есть два рода Д М — те, для кого "к с" значит "кубический сантиметр", и те, для кого это значит "катартик сложный". The latter are more successful in life. Вторые больше преуспевают в жизни.

(But it is impossible to convey how it was said: (Но невозможно передать, как это было сказано: the slight drawl of the vowels, the sardonic politeness, the hissing of those "S", the transformation of the "D" into a blunt and defiant "T". легкая протяжность гласных, сардоническая любезность, шипение этих "С", превращение "Д" в тупое и вызывающее "Т".) )

The assistant held the pig tightly; Ассистент крепко держал свинку; Gottlieb pulled back the skin on the abdomen and inserted the needle with a quick, straight prick. Готлиб оттянул кожу на брюшке и быстрым прямым уколом ввел иглу. The pig twitched slightly, squeaked slightly, and the students recoiled in horror. Свинка чуть дернулась, чуть пискнула, студентки в ужасе отшатнулись. Gottlieb's wise fingers knew when the needle reached the peritoneum. Мудрые пальцы Готлиба знали, когда игла достигла брюшины. He pressed the plunger and pushed until the plunger was completely inserted into the syringe. Он нажал на поршень и давил, пока поршень весь не вошел в шприц. He said calmly: Сказал спокойно:

- This poor pig will soon be dead, like the prophet Moses. — Эта бедная свинка скоро будет мертва, как пророк Моисей.

The listeners looked at each other in confusion. Слушатели смущенно переглядывались.

- Some of you will think that this is no big deal; — Иные из вас подумают, что это не беда; others, along with Bernard Shaw, will think that I am an executioner, and an executioner all the more monstrous because I am cold-blooded; иные вместе с Бернардом Шоу подумают, что я палач, и палач тем более чудовищный, что я при этом хладнокровен; and others will not think anything at all. а другие вовсе ничего не подумают. It is these differences in philosophy that make life interesting. Эти-то расхождения в философии и делают жизнь интересной.

While the assistant was inserting a tag into the pig's ear and placing it back in the jar, Gottlieb wrote down its weight, the date of infection, and the age of the bacterial culture in his journal. Пока ассистент вдевал свинке в ухо жетон и водворял ее обратно в банку, Готлиб записал в журнал ее вес, дату введения инфекции и давность хранения бактериальной культуры. He then reproduced this entry on the board in his clear handwriting, saying: Эту запись он своим четким почерком воспроизвел затем на доске, приговаривая:

— Gentlemen, the most important thing in life is not to live, but to think about life. — Господа, самая важная вещь в жизни — не жить, а думать о жизни. And the most important thing in conducting experiments is not to do the experiment, but to write it down; И самое важное в проведении опытов — не сделать опыт, а записать его; very carefully, in numbers, write it down in ink. оч-чень аккуратно, в цифрах, — записать чернилами. I have been told more than once that many clever people find it possible to store data in their heads. Мне не раз говорили, что многие умники находят для себя возможным сохранять данные в голове. I have often noted with satisfaction that such clever people do not have heads in which they could store data. Я часто с удовлетворением замечал, что у таких умников нет голов, в коих они могли бы сохранить данные. This is very good, because the world will never know their conclusions, and these conclusions do not pollute science. Это очень хорошо, потому что мир таким образом никогда не узнает их выводов, и эти выводы не засоряют науку. Now I will infect the second mumps - and the students can disperse. Теперь я введу инфекцию второй свинке — и студенты могут разойтись. Before our next meeting, I would ask you to read Walter Pater's book "Mary the Epicurean" in order to borrow from him the calmness in which the secret of laboratory art lies. К следующей нашей встрече я попросил бы вас прочитать книгу Уолтера Патера "Марий эпикуреец", чтобы позаимствовать у него спокойствия, в котором заключается тайна лабораторного искусства.

In the crush of the locker room, Angus Duer remarked to one of the Digamman: В толчее раздевалки Ангус Дьюер заметил одному дигаммовцу:

Gottlieb is an old lab rat; — Готлиб — старая лабораторная крыса; he has no imagination; он лишен воображения; he has dug in here instead of going out into the world and enjoying the struggle. окопался здесь, вместо того чтобы выйти в мир и упиваться борьбой. But he has a nimble hand. Но руки у него ловкие. Excellent technique. Превосходная техника. He could be a first-class surgeon and earn fifty thousand dollars a year. Он мог бы быть первоклассным хирургом и наживать пятьдесят тысяч долларов в год. But now he hardly has more than four thousand. А сейчас он вряд ли имеет больше четырех тысяч.

Ira Hinckley walked home alone, embarrassed. Айра Хинкли, полный смущения, пошел домой один. The tall, loud-mouthed minister was a remarkably kind man. Этот рослый и шумливый пастор был на редкость добрым человеком. He respectfully accepted everything his professors told him, no matter how it contradicted everything else; Он почтительно принимал на веру все, что ему говорили преподаватели, как бы оно ни противоречило всему остальному; but the killing of animals—that was something he could not reconcile himself to. но умерщвление животных — с этим он не мог примириться. In some obscure connection, he remembered how the previous Sunday, in the run-down chapel where he had preached while a medical student, he had glorified the sacrificial death of the martyrs and how they had then sung of the blood of the lamb, of the fountain filled with the blood from the veins of Emmanuel, but he lost the thread of this thought and wandered toward Digamma Pi in a fog of brooding pity. По неясной для него связи он вспомнил, как в прошлое воскресенье, в захудалой часовне, где он проповедовал, пока учился на медицинском факультете, он славословил жертвенную смерть мучеников и как потом запели о крови агнца, об источнике, наполнившемся кровью из жил Эммануила, но нить этой мысли он потерял и брел к Дигамме Пи в тумане раздумчивой жалости.

Cliff Clauson, taking Fatty Pfaff by the arm, thundered: Клиф Клосон, подхвативши под руку Пфаффа Толстяка, гремел:

- Wow! — Ух-ты! The pig shuddered greatly when Father Gottlieb stuck the needle into it! Здорово передернуло свинку, когда фатер Готлиб вогнал в нее иглу!

And the Fat Man said: И Толстяк молвил:

- Don't! — Не надо! Please, don't! Прошу тебя, не надо!

And Martin Arrowsmith saw himself performing the same experiment; А Мартин Эроусмит видел себя производящим тот же опыт; and when he remembered Gottlieb's infallible fingers, his hand itself bent in imitation. и когда он вспоминал непогрешимые пальцы Готлиба, его рука сама изгибалась в подражание.

The guinea pigs became increasingly lethargic. Морские свинки становились все более вялыми. Two days later, they rolled over on their backs, began to twitch their legs convulsively, and died. Через два дня они перевернулись на спинки, судорожно задергали лапками и умерли. With trepidation awaiting new horrors, the students gathered for the autopsy. С трепетом ожидая новых ужасов, студенты собрались на вскрытие. On the demonstration table stood a wooden tray, pricked with tacks, which had been used to fasten corpses on it for many years. На демонстрационном столе стоял деревянный поднос, исколотый кнопками, которыми на нем уже много лет укреплялись трупы. The guinea pigs lay motionless in a glass container, their fur bristling. Морские свинки лежали в стеклянной посудине неподвижные, шерстка на них ощетинилась. The audience tried to remember how frisky and alive they had been. Аудитория старалась припомнить, какие они были резвые и живые. An assistant flattened one of them, attaching its legs to the board with tacks. Ассистент распластал одну из них, прикрепив кнопками лапки к доске. Gottlieb rubbed the pig’s belly with cotton wool soaked in Lysol, made an incision from the belly to the neck, and cauterized the heart red-hot with a metal spatula - the students twitched when they heard the hissing of meat. Готлиб потер свинке брюшко смоченной в лизоле ватой, сделал надрез от брюшка до шеи и прижег сердце докрасна раскаленным металлическим шпателем — студенты задергались, когда услышали шипенье мяса. Like a priest of the devil's mysteries, Max Gottlieb drew out the blackened blood with a pipette. Как священнослужитель дьявольских мистерий, Макс Готлиб вытянул пипеткой почерневшую кровь. With swollen lungs, spleen, liver and kidneys, the assistant applied wavy smears to the slides, stained the preparation and handed it over to the audience for examination. Разбухшими легкими, селезенкой, печенью и почками ассистент наносил волнистые мазки на предметные стекла, окрашивал препарат и передавал его на рассмотрение слушателям. The students, who had already learned to look into a microscope without closing one eye, assumed the proud air of professionals, and they all spoke of the joy of recognizing a bacillus when, by turning a copper screw, they found the right focus, and before them, emerging from the fog, the cells stood out sharply and clearly on the glass slides. Студенты, которые уже научились глядеть в микроскоп, не закрывая одного глаза, принимали гордый вид профессионалов, и все они говорили о радости опознавания бациллы, когда, подкручивая медный винт, находили правильный фокус, и перед ними, выплыв из тумана, резко и отчетливо вырисовывались на стеклышках клетки. But the students felt uneasy, because Gottlieb remained with them today, silently pacing between the tables and watching - watching them, and watching how they disposed of the remains of the guinea pigs, and above the tables there was a nervous whispering about a certain student who died of anthrax after contracting the infection in a laboratory. Но студентам было не по себе, потому что Готлиб сегодня остался с ними, молча шагал между столами и наблюдал — наблюдал за ними, и наблюдал за тем, как распоряжаются останками морских свинок, и над столами шло нервное перешептывание о некоем студенте, который умер от сибирской язвы, получив инфекцию в лаборатории.

For Martin, these days were marked by a sense of satisfaction and joy: Для Мартина эти дни были отмечены чувством удовлетворения и радости: the ardor of a furious game of hockey, the clear expanse of the steppe, the revelation of classical music and the delight of creativity. пылом ярой игры в хоккей, ясным степным простором, откровением классической музыки и восторгом творчества. He woke early and thought with pleasure about the coming day; Он рано просыпался и с удовольствием думал о предстоящем дне; devotedly, without seeing anything, he hurried to his work. преданно, не видя ничего, спешил он к своей работе.

The hustle and bustle of the bacteriological laboratory drove him into ecstasy: Толчея бактериологической лаборатории приводила его в экстаз: students, having thrown off their jackets, filter broths, their fingers sticky with wrinkled sheets of gelatin; студенты, скинув пиджаки, фильтруют бульоны, их пальцы липки от сморщенных листов желатина; or they warmed up the nutrient medium in an autoclave that looked like a silver howitzer. или они подогревают питательную среду в автоклаве, похожем на серебряную гаубицу. Noisy Bunsen burners under the drying cabinets, steam from Arnold sterilizers, curling up to the ceiling, clouding the windows, captivated Martin with their energy; Шумные бунзеновские горелки под сушильными шкафами, пар от стерилизаторов Арнольда, клубящийся к потолку, заволакивающий окна, пленяли Мартина своей энергией; and the most radiant thing in the world for him were rows of test tubes filled with watery serum and plugged with coffee-brown scorched cotton wool, a thin loop of platinum wire lowered into a sparkling glass, a phantasmagorical palisade of tall glass tubes mysteriously connecting flasks and retorts, a bottle of paint gentian violet и самым лучезарным в мире были для него ряды пробирок, наполненных водянистой сывороткой и заткнутых кофейно-бурой опаленной ватой, тонкая петля из платиновой проволочки, опущенная в сверкающий стакан, фантасмагорический частокол из высоких стеклянных трубок, таинственно соединяющих колбы и реторты, бутыль с краской генцианвиолет.

He began, perhaps in youthful imitation of Gottlieb, to work independently in the laboratory at night... The long room was pitch dark, save for the flickering of the gas jet behind the microscope. Он начал — быть может, из юношеского подражания Готлибу — самостоятельно работать в лаборатории по ночам… В длинной комнате темным-темно, только мерцает газовый рожок за микроскопом. A cone of light gleamed on a bright copper tube, casting a glare on Martin's black hair as he leaned over the eyepiece. Конус света зажигает глянцем яркую медную трубу, бросает блик на черные волосы Мартина, когда тот склоняется над окуляром. Martin was studying trypanosomes isolated from a rat - eight-rayed rosettes stained with methylene blue; Мартин изучает трипаносомы, выделенные из крысы, — восьмилучные розетки, окрашенные метиленовой синькой; a cluster of organisms, graceful as a daffodil; гроздь организмов, изящная, как нарцисс; purple nuclei, blue cells, fine lines of flagella. лиловые ядра, голубые клетки, тонкие линии жгутиков. Martin was excited and a little proud; Мартин возбужден и немного горд; he had done an excellent job of staining the trypanosomes, and it was not easy to stain a rosette without spoiling the shape of the petals. он превосходно справился с окраской трипаносом, а это нелегко — окрасить розетку, не испортив форму лепестков. Footsteps were heard in the darkness, the tired steps of Max Gottlieb, a hand fell on his shoulder Martin. В темноте послышались шаги, усталые шаги Макса Готлиба, рука легла на плечо Мартина. Martin silently raises his head and moves the microscope towards Gottlieb. Молча поднимает Мартин голову, пододвигает Готлибу микроскоп. Bending over, with a cigarette butt in his teeth (any mortal would go blind from such smoke), Gottlieb peers at the preparation. Нагнувшись, с окурком папиросы в зубах (любой смертный ослеп бы от такого дыма), Готлиб всматривается в препарат.

He turned down the burner flame a quarter inch and said: Он на четверть дюйма убавил пламя горелки и протянул:

— Excellent! — Великолепно! You have obvious skill. У вас заметно мастерство. Oh, there is art in science—for the few. О, в науке есть искусство — для немногих. You Americans—very many of you—you are full of ideas, but you have no patience, you are afraid of the wonderful boredom of long labors. Вы, американцы, — очень многие из вас, — вы полны идей, но нет у вас терпения, вас страшит прекрасная скука долгих трудов. I already see—I have been observing you in the laboratory for a long time—you, perhaps, could take up the trypanosomes of sleeping sickness. Я уже вижу — я давно наблюдаю за вами в лаборатории, — вы, пожалуй, можете приняться за трипаносом сонной болезни. They are very interesting, and working with them is a very delicate thing. Они очень интересны, и работать с ними оч-чень щекотливая штука. It is a remarkable disease. Это — замечательная болезнь. In some African villages, fifty percent of the inhabitants are sick with it, the outcome is invariably fatal. В некоторых африканских деревнях ею больны пятьдесят процентов жителей, исход неизменно смертельный. Yes, I think you could work with these trypanosomes. Да, я думаю, вы могли бы работать с этими трипаносомами.

For Martin, it was like being given command of a brigade in battle. Для Мартина это было все равно, что получить в бою командование бригадой.

“By twelve o’clock,” Gottlieb continued, “they bring me sandwiches here in my office. — К двенадцати часам, — продолжал Готлиб, — мне приносят сюда в кабинет бутерброды. If you stay up that late, I’d be glad if you came in for a snack. Если засидитесь так поздно, мне будет приятно, чтобы вы зашли ко мне перекусить.

At twelve o'clock, Martin walked uncertainly down the corridor to Gottlieb's spotlessly clean laboratory. В двенадцать Мартин неуверенно шел по коридору к безупречно чистой лаборатории Готлиба. Coffee and sandwiches were waiting on the table - strangely small, excellent sandwiches; На столе ждал кофе и бутерброды — странно-маленькие, превосходные бутерброды; "foreign," decided Martin, who had developed his taste in student cafeterias. "иностранные", — решил Мартин, воспитавший свой вкус в студенческих столовых.

Gottlieb spoke, and Cliff was forgotten, and Duer began to seem like a ridiculous careerist. Готлиб говорил — и Клиф был забыт, а Дьюер стал казаться смешным карьеристом. He recalled London laboratories, dinners on frosty evenings in Stockholm, walks along Monte Pincio at sunset, blazing behind the dome of St. Peter's, he recalled the terrible danger and the irresistible disgust of the excrement-stained linen in the pestilential barracks of Marseille. Он вспоминал лондонские лаборатории, обеды в морозные вечера в Стокгольме, прогулки по Монте-Пинчио на закате, пылающем за куполом святого Петра, вспоминал грозную опасность и неодолимую омерзительность замазанного выделениями белья в заразных бараках Марселя. Throwing aside his usual restraint, he talked about himself and his family as if Martin were his peer. Отбросив обычную сдержанность, рассказывал о самом себе и своей семье, как если б Мартин был ему ровесником.

One of his cousins became a colonel in Uruguay, and another, a rabbi, was tortured to death during the Jewish pogrom in Russia. Один его двоюродный брат сделался полковником в Уругвае, а другой, раввин, замучен во время еврейского погрома в России. His wife is ill - probably cancer. Жена больна — вероятно, рак. Three children; Трое детей; the youngest - a daughter, Miriam, is a good musician, but the son, a fourteen-year-old boy, upsets his parents, does not want to study. младшая — дочка, Мириам, — хорошая музыкантша, но сын, четырнадцатилетний мальчик, огорчает родителей, не хочет учиться. He himself has been working for many years on the synthesis of antibodies; Сам он много лет работает над синтезом антител; now he has reached a dead end, and in Mohalis there is no one who would be interested in his work, no one who would push him; сейчас зашел в тупик, и в Могалисе нет никого, кто бы интересовался его работой, никого, кто б его подталкивал; but he has experienced many pleasant hours, dealing with the theory of opsonins, and this encourages him. но он пережил много приятных часов, расправляясь с теорией опсонинов, и это его подбадривает.

— No, I haven’t done anything, although I’ve rather irritated people with too many pretensions. — Нет, я ничего не сделал, хоть и порядком досадил людям со слишком большими претензиями. But I dream of real discoveries in the future. Но я мечтаю о подлинных открытиях в будущем. And… No. И… Нет. In five years, I haven’t come across even five students who understand what skill and precision mean, plus bold imagination in hypotheses. Мне за пять лет не попадается и пяти студентов, которые понимали бы, что значит мастерство и точность, плюс смелое воображение в гипотезах. You, I think, have it. У вас, мне думается, это есть. If I can help you… So! Если я могу вам помочь… Так!

It seems to me that you will not become a good doctor. Думается мне, хорошим врачом вы не станете. It is not bad to be a good doctor, there are real artists among them, but their craft is not for us, laboratory recluses. Быть хорошим врачом неплохо, есть среди них подлинные художники, но их ремесло не для нас, лабораторных затворников. Once I almost pinned on myself the label of D. M. Однажды я было нацепил на себя ярлычок Д М. It was in Heidelberg ... God bless my memory! Это было в Гейдельберге… дай бог памяти!.. in one thousand eight hundred and seventy-five! в тысяча восемьсот семьдесят пятом году! But I could not really get carried away by binding ankles and examining tongues. Но я не мог по-настоящему увлечься бинтованием лодыжек и разглядыванием языков. I was a follower of Helmholtz - that was a man! Я был последователем Гельмгольца — вот был человек! Cheerful, desperate! Веселый, отчаянный!.. I tried to do research in acoustics - I worked badly, incredibly badly, but I learned one thing - that in this vale of tears there is nothing true, except quantitative method. Я пробовал делать изыскания в акустике, — работал я скверно, невероятно скверно, но одно я узнал, — что в этой юдоли слез нет ничего верного, кроме количественного метода. I took up chemistry, I was the last slob. Взялся я за химию, был последним пачкуном. From chemistry I moved on to biology - it turned out to be a troublesome thing. От химии перешел к биологии — хлопотливая оказалась штука. But the work was not in vain. Но поработал не зря. I discovered something. Я кое-что открыл. And although at times I feel like an exile, I feel the cold... you know, I had to leave Germany in my time for refusing to sing "Die Wacht am Rhein" and for trying to kill a cavalry officer... He was a big guy - and I almost strangled him... That's how I bragged! И хотя временами я чувствую себя изгнанником, чувствую холод… мне, знаете, пришлось в свое время оставить Германию за отказ петь "Die Wacht am Rhein" и за попытку убить одного кавалерийского офицера… Здоровенный был — и я его чуть не задушил… Вот как я расхвастался! But thirty years ago I was a tough guy! Но тридцать лет назад я был крепкий парень! Hmm! Н-да! So! Так!

There is only one thing that troubles a bacteriologist when he gets philosophical: Одно только смущает бактериолога, когда он настроится философически: Why should we destroy these nice pathogenic microorganisms? к чему нам уничтожать эти милые патогенные микроорганизмы? Are we sure, when we look at those rather unattractive young students, the kind who join the KHAML and sing boring psalms and wear hats with their initials burned into the lining, are we sure that it is worth spending time protecting them from some brilliantly working typhus bacillus with its charming flagella? Уверены ли мы, когда смотрим на этих весьма непривлекательных молодых студентов, из тех, что примыкают к ХАМЛу и поют нудные псалмы и носят шляпы с выжженными на подкладке инициалами, — уверены ли мы, что стоит тратить время на охрану их от какой-нибудь блестяще работающей тифозной бациллы с ее прелестными жгутиками? You know, I once asked Dean Silva whether it would not be better to release pathogenic bacteria on the world and solve all economic problems in this way. Знаете, я однажды спросил декана Сильву, не лучше ли было бы напустить на мир патогенные бактерии и разрешить таким путем все экономические проблемы. But he did not like my method. Но ему не понравился мой метод. True, he is older than me; Правда, он старше меня; and he, I have heard, sometimes gives dinner parties where bishops and judges are present, everything is fine dressed. и он, я слышал, дает иногда званые обеды, где присутствуют епископы и судьи, прекрасно все одетые. He, of course, understands more than the German Jew, who loves old Nietzsche, and old Schopenhauer (although Schopenhauer - darn it - had a teleological bias), and old Koch, and old Pasteur, and not-so-old Jacques Loeb, and Arrhenius. Он, конечно, больше смыслит, чем немецкий еврей, который любит старого Ницше, и старого Шопенгауера (хотя у Шопенгауера — черт возьми — был телеологический уклон), и старого Коха, и старого Пастера, и нестарых Жака Леба, и Аррениуса. Yes! Да! However, I am talking nonsense! Однако я несу вздор! Let's go look at your glasses and... say good night to each other! Пойдем посмотрим на ваши стеклышки и… пожелаем друг другу спокойной ночи!

After seeing Gottlieb to his ridiculous brown house and taking a farewell look at his face, so withdrawn as if the midnight dinner and incoherent conversation had never happened, Martin ran home completely drunk. Проводив Готлиба до его нелепого коричневого домика и взглянув на прощанье в его лицо, такое замкнутое, точно полуночного ужина и бессвязной беседы никогда и не было, Мартин побежал домой совсем пьяный.

5

Although bacteriology now filled Martin's entire life, at the university it was believed that he was also studying pathology, hygiene, topographic anatomy and many other subjects that would have immersed even a genius. Хотя бактериология заполняла теперь всю жизнь Мартина, в университете считалось, что он изучает еще и патологию, гигиену, топографическую анатомию и множество других предметов, в которых увяз бы и гений.

Martin and Cliff Clawson lived in a large room with flowered wallpaper, piles of dirty clothes, iron bedsteads, and spittoons. Мартин и Клиф Клосон жили в большой комнате с цветастыми обоями, грудами грязного платья, железными кроватями и плевательницами. They made their own breakfast; Они сами готовили себе завтрак; ate hasty lunches at the Pilgrim's Canteen or the Dew Drop Diner. обедали наспех в передвижной "Столовой пилигрима" или в закусочной "Капля росы". Cliff sometimes got on Martin's nerves; Клиф временами действовал Мартину на нервы; he hated open windows; он ненавидел открытые окна; he talked about dirty socks; разговаривал о грязных носках; he sang "Will You Die of Diabetes" when Martin was studying and was completely incapable of uttering a word of simplicity. пел "Умрете ль вы от диабета", когда Мартин занимался, и был абсолютно не способен хоть слово молвить в простоте. He was obliged to speak "with humor." Обязательно должен был говорить "с юмором". He would ask: Он спрашивал: "In your enlightened opinion, is it not time we strengthened our mortal flesh and stopped the hole in our snouts? "Как ваше просвещенное мнение, не пора ли нам подкрепить нашу бренную плоть и заткнуть дырку в рыле?" or: ", или: "What do you say - let's knock back a few calories? "Что скажете — не опрокинуть ли нам несколько калорий?" But for Martin there was a charm in him that could not be fully explained by Cliff's cheerfulness, the liveliness of his mind, his unaccountable courage. " Но для Мартина в нем было обаяние, которое нельзя было вполне объяснить веселостью Клифа, живостью его ума, его безотчетной отвагой. In general, Cliff was something more than the sum of his individual qualities. В целом Клиф был нечто большее, чем сумма его отдельных качеств.

Caught up in the joy of laboratory work, Martin rarely thought about his recent comrades at Digamma Pi. Захваченный радостью лабораторной работы, Мартин редко вспоминал о своих недавних товарищах по Дигамме Пи. He would occasionally declare that the Reverend Ira Hinckley was a country policeman, and Irving Waters a tinker, that Angus Duer would have stepped over his grandmother's corpse to achieve success, and that it was a crime for an idiot like Fatty Pfaff to practice on defenseless patients; Он заявлял при случае, что преподобный Айра Хинкли — деревенский полисмен, а Эрвинг Уотерс — лудильщик, что Ангус Дьюер на пути к успеху перешагнул бы через труп своей бабушки и что такому идиоту, как Пфафф Толстяк, практиковаться на беззащитных пациентах — сущее преступление; but for the most part he ignored them and stopped harassing them. но по большей части он их игнорировал и перестал изводить их. When he experienced his first triumphs in bacteriology and discovered how little he still knew, he became strangely modest. Когда же он пережил свои первые триумфы в бактериологии и открыл, как он еще ничтожно мало знает, он стал до странности скромен.

But if he was now less of a nuisance to his fellow students, he became even more intolerable in the classroom. Но если он теперь меньше докучал своим однокурсникам, то тем несносней стал в аудитории. He adopted from Gottlieb the word "control," used in relation to a person, an animal, or a chemical preparation that is not subjected to any influence during an experiment for the purpose of verification; Он перенял у Готлиба слово "контроль", употребляемое применительно к человеку, к животному или химическому препарату, которые во время опыта в целях проверки не подвергаются никакому воздействию; this word drove people crazy. это слово доводило людей до исступления. When some doctor boasted of the success achieved after the use of such and such a drug or such and such an electrical apparatus, Gottlieb always snorted in response: Когда какой-нибудь врач хвастался успехом, достигнутым после применения такого-то лекарства или такого-то электроаппарата, Готлиб всегда фыркал в ответ: "Where is your control? "А где у вас контроль? How many patients have you observed under identical conditions, and how many of them did not receive the same treatment? Сколько пациентов наблюдали вы в тожественных условиях, и сколько из них не получило того же лечения?" And so Martin began to repeat after him: " И вот Мартин стал твердить за ним: "Control, control, control, where is your control? "Контроль, контроль, контроль, где у вас контроль? Where is the control? Где контроль?" - so that in the end most of his comrades and many The teachers were ready to lynch him. " — так что под конец большинство его товарищей и многие преподаватели готовы были его линчевать.

He was especially annoying during lectures on pharmacology. Особенно докучлив бывал он на лекциях по фармакологии.

Professor of Pharmacology, Dr. Lloyd Davidson, would have made an excellent shopkeeper. Из профессора фармакологии, доктора Ллойда Дэвидсона, вышел бы отменный лавочник. He was very popular. Он был очень популярен. A future doctor could learn from him the most important thing: Будущий врач мог научиться у него самому важному: what medicine to prescribe to a patient, especially when you can’t figure out what’s wrong with him. какие лекарства прописывать больному, в особенности, когда вы не можете выяснить, что с ним. Students listened diligently to his course and memorized the sacred one hundred and fifty recipes (Dr. Lloyd Davidson was proud that he gave fifty more than his predecessor). Студенты усердно слушали его курс и выучивали наизусть священные сто пятьдесят рецептов (доктор Ллойд Дэвидсон гордился, что дает их на пятьдесят штук больше, чем его предшественник).

But Martin rebelled. Но Мартин бунтовал. He asked for all to hear: Он спрашивал во всеуслышание:

- Doctor Davidson, how do we know that ichthyol helps with erysipelas? — Доктор Дэвидсон, откуда известно, что ихтиол помогает при рожистых воспалениях? After all, it is nothing more than fossilized fish - how is this better than crushed relics or chicken stomach, which were used in the good old days? Ведь он не что иное, как окаменелая рыба — чем это лучше толченых мощей или куриного желудка, которыми лечили в доброе старое время?

— How do you know? — Откуда известно? From there, my young skeptic, that thousands of doctors have used ichthyol for years and have been convinced that patients get better from it. Оттуда, мой юный скептик, что тысячи врачей годами пользовались ихтиолом и убеждались, что пациенты от него поправляются. That’s where you know this! Вот откуда это известно!

— But in all honesty, doctor, maybe the patients would have recovered anyway? — Но по чести, доктор, а может пациенты все равно поправились бы? Isn’t there the usual post hoc, propter hoc hidden here. Не кроется ли здесь обычное post hoc, propter hoc. Has a large-scale experiment ever been conducted on many patients at once—an experiment with a control? Ставился ли когда-нибудь широкий опыт на множестве пациентов сразу — опыт с контролем?

— In all likelihood, it has not been, and is unlikely ever to be, until some genius like yourself, Arrowsmith, manages to gather together several hundred people with an absolutely identical case of erysipelas. — По всей вероятности, не ставился и едва ли будет когда-нибудь поставлен, пока какому-нибудь гению, вроде вас, Эроусмит, не удастся собрать в одно стадо несколько сот человек с абсолютно тожественным случаем рожи. Until then, I hope that all of you gentlemen, perhaps lacking Mr. Arrowsmith's profound scientific knowledge and his skill in handling technical terms like "control," will, on my humble advice, use ichthyol in the old-fashioned way. А до тех пор, я надеюсь, все вы, господа, не обладая, может быть, глубокими научными познаниями мистера Эроусмита и его сноровкой в обращении с техническими терминами вроде "контроля", будете по моему скромному совету пользоваться по старинке ихтиолом.

But Martin persisted: Но Мартин упорствовал:

- Please explain, Dr. Davidson, what is the use, really, of memorizing all these recipes? — Объясните, пожалуйста, доктор Дэвидсон, что пользы, в самом деле, заучивать наизусть все эти рецепты? We will forget most of them, and besides, we can always look in the reference book. Большинство из них мы позабудем, а кроме того, всегда можно Заглянуть в справочник.

Davidson pursed his lips, then replied: Дэвидсон поджимал губы, потом отвечал:

— Arrowsmith, I am extremely uncomfortable talking to a man of your age as if he were a three-year-old boy, but it seems I must. — Эроусмит, мне крайне неприятно разговаривать с человеком вашего возраста, как с трехлетним мальчиком, но, очевидно, придется. So, please learn the properties of medicines and write down the recipes, because I demand it! Итак, извольте заучивать свойства лекарств и запись рецептов, потому что я этого требую! If I did not mind wasting the time of the rest of the audience, I would try to convince you that my prescriptions can be accepted not only by virtue of my modest authority, but also because they represent the results summed up over many centuries by intelligent people - smarter and certainly a little older than you, my friend. Если бы мне не жалко было впустую занимать время остальной аудитории, я попробовал бы убедить вас, что мои предписания можно принять не только в силу моего скромного авторитета, но и потому, что они представляют собою итоги, подведенные за много веков умными людьми, — умнее и уж во всяком случае немного постарше вас, мой друг. But since I have no desire to indulge in rhetoric and eloquence, I will only tell you that you will follow my prescriptions and will learn the recipes and memorize them by heart, because I demand it! Но так как у меня нет желания пускаться в риторику и красноречие, я скажу вам только, что вы будете следовать моим предписаниям и будете учить рецепты и запоминать их наизусть, потому что я этого требую!

Martin considered dropping out of medical school altogether and specializing in bacteriology. Мартин подумывал о том, чтобы вовсе бросить медицинский курс и специализироваться по бактериологии. He tried to pour it out to Cliff, but Cliff grew bored with his torment, so Martin turned again to the energetic, flexible Madeline Fox. Он попробовал излиться перед Клифом, но Клифу наскучили его терзания, и Мартин опять обратился к энергичной, гибкой Маделине Фокс.

Madeline has shown herself to be both responsive and reasonable. Маделина показала себя и отзывчивой и рассудительной. Why not graduate from medical school? Почему не окончить медицинский факультет? Then it will be clearer what to do. Потом виднее будет, что делать.

They walked, skated, skied, and attended performances of the University Dramatic Society. Они гуляли, бегали на коньках, на лыжах, посещали спектакли Университетского драматического общества. Madeline's mother, a widow, came to visit her daughter and rented with her a tiny apartment under the roof of a multi-story apartment building - one of those that began to displace the spacious old wooden houses of Mohalis. Мать Маделины, вдова, приехала к дочке и сняла с нею крошечную квартирку под крышей многоэтажного доходного дома — из тех, что стали вытеснять просторные старые деревянные дома Могалиса. The apartment was full of literature and decorations: Квартирка была полна литературы и украшений: a bronze Buddha from Chicago, a reproduction of Shakespeare's epitaph, a collection of Anatole France's works in English, a photograph of Cologne Cathedral, a wicker tea table with a samovar on it, the workings of which no one at the university understood, an album with postcards. бронзовый Будда из Чикаго, репродукция эпитафии Шекспира, собрание сочинений Анатоля Франса на английском языке, фотография Кельнского собора, плетеный чайный столик и на нем самовар, устройства которого не понимал никто в университете, альбом с открытками. Madeline's mother was a dowager duchess from Main Street - stately, with white hair, but she went to the Methodist church. Мать Маделины была вдовствующей герцогиней с Главной улицы — статная, с белыми волосами, однако ходила она в методистскую церковь. In Mohalis, the student slang drove her crazy. embarrassment. В Могалисе студенческий жаргон приводил ее в смущение. She missed her hometown, church meetings, and women's club meetings. Она скучала по родному городу, по церковным собраниям и по заседаниям женского клуба. The ladies there this year were studying pedagogy, and she was upset that she was missing such an opportunity to get acquainted with university life. Дамы в этом году занялись там вопросами педагогики, и ей обидно было, что она упускает такую возможность познакомиться с университетской жизнью.

Now that she had her own home and a respectable duenna, Madeline began to organize "receptions": Теперь, когда у нее был свой дом и почтенная дуэнья, Маделина стала устраивать "приемы": at eight o'clock in the evening there would be coffee with chocolate cake, chicken salad and poultry. к восьми часам вечера кофе с шоколадным тортом, салат из цыплят и птиже. She invited Martin, but he jealously guarded his evenings, wonderful evenings of research work. Она приглашала Мартина, но тот ревниво оберегал свои вечера, чудесные вечера исследовательской работы. The first time Madeline managed to lure him to her place was in January, for the big New Year's Eve party. Впервые Маделине удалось залучить его к себе только в январе на большой новогодний вечер. They played "announcements", that is, they put on living pictures depicting advertisements that the public had to decipher; Играли в "объявления", то есть ставили живые картины, изображавшие рекламу, которую публика должна была расшифровать; they danced to the gramophone; танцевали под граммофон; and they dined not just any old way, but at small tables with an endless number of napkins. и ужинали не как-нибудь, а за маленькими столиками с бесконечным множеством салфеточек.

Martin was unaccustomed to such refinement. Мартину непривычна была такая изысканность. He came reluctantly, behaved gloomy, but the dinner and the ladies' toilets made an impression on him; Пришел он неохотно, держался мрачно, но ужин и женские туалеты произвели на него впечатление; he saw that he danced badly, and envied the graduating student who knew how to dance the fashionable Boston waltz. он увидел, что танцует скверно, и завидовал студенту-выпускнику, умеющему танцевать модный вальс "бостон". There was no strength, no talent, no knowledge that Martin Arrowsmith did not crave, if only he could discern them through the thick layer of his detachment from the world. Не было той силы, того таланта, того знания, которых Мартин Эроусмит не жаждал, если только ему удавалось разглядеть их сквозь толстый пласт своей отрешенности от мира. Although he did not strive for wealth, he strove for every skill with insatiable greed. Пусть он не стремился к богатству, зато ко всякому уменью рвался с ненасытной жадностью.

Against his will, he admired others, but this feeling was drowned in his delight before Madeleine. Против воли восхищался он другими, но чувство это тонуло в его восторге перед Маделиной. Until now he had seen her only on the street in a strict suit, but now the captivating Madeleine of the room appeared to him, slender, in yellow silk. До сих пор он ее видел только на улице в строгом костюме, теперь же ему явилась пленительная комнатная Маделина, стройная, в желтом шелку. She seemed to him a miracle of tact and ease when she urged the guests to the appearance of fun. Она казалась ему чудом такта и непринужденности, когда понукала гостей к видимости веселья. And tact was needed, for Dr. Norman Brumfit was present among the guests, and that evening Dr. Brumfit played at originality and mischief. А такт был нужен, ибо среди гостей присутствовал доктор Норман Брамфит, и в этот вечер доктор Брамфит играл в оригинальность и озорство. He pretended to want to kiss Madeleine's mother, which greatly embarrassed the poor old woman; Он делал вид, что хочет расцеловать Маделинину мамашу, чем чрезвычайно смущал бедную старушку; he sang an extremely obscene Negro song, in which the word "devil" appeared; он пел крайне непристойную негритянскую песню, в которой встречалось слово "черт"; he explained to a group of female students that the love affairs of George Sand could be partly justified by the influence she had on talented men; он разъяснял группе студенток, что любовные похождения Жорж Санд можно отчасти оправдать тем влиянием, которое она оказывала на талантливых мужчин; and when the female students pursed their lips, he pranced and flashed his glasses. и когда студентки поджали губы, он загарцевал и засверкал очками.

Madeline took care of him. Маделина занялась им. She trilled: Она вывела трелью:

"Dr. Brumfitt, you are a terribly learned man, and so on and so forth, and sometimes I am frightened to death of you in the English lectures, but sometimes you are simply a nasty boy, and I will not have you teasing my girls." — Доктор Брамфит, вы страшно ученый, и так далее, и все такое, и я иногда на лекции английской словесности боюсь вас прямо до смерти, но порой вы просто гадкий мальчик, и я вам не позволю дразнить моих девочек. "Help me get the sherbet, that will do for you." Помогите мне принести шербет, вот вам подходящее занятие.

Martin idolized her. Мартин ее боготворил. He hated Brumfit for the privilege he had given him of hiding with her alone in the pantry-like kitchenette. Он возненавидел Брамфита за предоставленную ему привилегию скрываться с нею вдвоем в чуланообразную кухоньку. Madeline! Маделина! She alone understands him! Она одна его понимает! Here, where everyone is drawn to her, and Dr. Brumfit pours out on her almost matrimonial tenderness, she sparkles like a diamond, and he, Martin, must have her as his property. Здесь, где каждый тянется к ней, а доктор Брамфит изливает на нее чуть не матримониальную нежность, она блистает, как алмаз, и он, Мартин, должен получить ее в собственность.

Having volunteered to help her set the tables, he took a moment to groan: Вызвавшись помочь ей накрывать столы, он улучил мгновение и простонал:

- God, you are so lovely! — Боже, вы так прелестны!

- I'm glad you find me quite nice. — Я рада, что вы находите меня довольно милой.

She, the rose and idol of the universe, bestows his favor! Она, роза и кумир вселенной, дарит его благосклонностью!

— Can I come see you tomorrow evening? — Можно зайти к вам завтра вечером?

— I-I don’t know, I… Yes, I guess so. — Н-не знаю, я… Да, пожалуй.

In this biography of a young man who was by no means a hero, who saw himself as a seeker after truth, yet who slipped and stumbled all his life and got stuck in every quagmire, even the most obvious one, we cannot say that Martin's intentions regarding Madeline Fox were what is called "honest." В этой биографии молодого человека, который ни в коей мере не был героем, который видел в себе самом искателя истины, однако всю жизнь скользил и спотыкался и увязал в каждом болоте, даже самом явном, — мы не можем сказать, что намерения Мартина относительно Маделины Фокс были, что называется, "честными". He was not a Don Juan, he was a poor medical student who had to wait years for a living. Он не был донжуаном, он был бедным студентом-медиком, которому предстояло годами ждать заработка. Clearly, he had no intention of proposing. Понятно, он не собирался делать предложение. He wanted... like most poor and ardent young men in such cases, he wanted everything he could get. Он хотел… как большинство бедных и пылких молодых людей в подобных случаях, он хотел всего, что удастся сорвать.

Flying to her apartment, he was expecting an adventure. Летя к ее квартире, он ждал приключения. He imagined the girl melting; Он рисовал себе, как девушка тает; he felt her hand sliding down his cheek. чувствовал, как ее рука скользит по его щеке. He warned himself: Предостерегал самого себя: "Don't play the fool! "Не валяй дурака! Maybe nothing. Может быть, ничего и нет. Come on, don't get yourself worked up - you'll be disappointed later. Брось, не взвинчивай себя — потом разочаруешься. She probably wants to scold you for some mistake at the party. Она, верно, хочет отчитать тебя за какой-нибудь промах на вечере. She'll probably be sleepy and regret inviting her. Будет, верно, сонная и пожалеет, что пригласила. That's all! Вот и все!" - but he himself didn't believe it for a second. " — но сам ни на секунду этому не верил.

He rang the bell, she opened the door for him, he followed her through the nondescript hallway, yearning to grab her hand. Он позвонил, она ему открыла, он проследовал за нею через невзрачную переднюю, томясь желаньем схватить ее за руку. He entered the light-flooded living room - and saw Madeline's mother, indestructible as a pyramid, eternal, like winter without sun. Вошел в залитую светом гостиную — и увидел мать Маделины, несокрушимую, как пирамида, вечную, как зима без солнца.

But the mother, of course, will guess to leave and leave the battlefield to him. Но мать, конечно, догадается уйти и оставить за ним поле битвы.

Mother did not leave. Мать не уходила.

In Mohalis, a young man visiting is expected to leave at ten o'clock, but from eight until a quarter past eleven Martin was battling with Mrs. Fox; В Могалисе пришедшему в гости молодому человеку подобает уходить в десять часов, но с восьми до четверти двенадцатого Мартин сражался с миссис Фокс; he spoke to her in two languages: он говорил с ней на двух языках: he chatted aloud about trifles and made silent but furious protests, while Madeline... Madeline was present - sitting nearby and was pretty. вслух болтал о пустяках и заявлял немой, но яростный протест, меж тем как Маделина… Маделина присутствовала — сидела рядом и была хорошенькой. In the same silent language, Mrs. Fox answered her guest until the room became stuffy from their argument, although they seemed to be talking about the weather, the university, and the tram service to Zenith. На том же безмолвном языке миссис Фокс отвечала гостю, пока в комнате не стало душно от их спора, хотя они, казалось, беседовали о погоде, об университете и о трамвайном сообщении с Зенитом.

“Yes, certainly, in time, I think the carriages will run every twenty minutes,” he said impressively. — Да, несомненно, со временем, я думаю, вагоны будут ходить каждые двадцать минут, — сказал он внушительно.

("Ugh! ("Тьфу-ты! Why doesn't she go to bed? Чего она нейдет спать? Hurray! Ура! She's putting away her knitting. Складывает вязанье. What's the matter! Какое там! Well, well! Надо же! She's starting on a new ball of yarn! Принимается за новый клубок!") ")

"Oh yes, I'm sure the message will improve," said Mrs. Fox. — О да, я уверена, что сообщение улучшится, — сказала миссис Фокс.

("Young man, I don't know you very well, but I don't think you're a suitable match for Madeline. ("Молодой человек, я мало с вами знакома, но не думаю, чтоб вы представляли подходящую партию для Маделины. In any case, it's time for you to go." Во всяком случае вам пора уходить".) )

- Yes, of course! — Да, конечно! It will improve greatly. Здорово улучшится.

("I see that I've been sitting too long, and I see that you see it, but I don't care." ("Я вижу, что засиделся, и вижу, что ты это видишь, но мне плевать".) )

It seemed impossible that Mrs. Fox would endure his stubborn persistence. Казалось невозможным, что миссис Фокс выдержит его упрямую настойчивость. Martin used the power of suggestion, the tension of will, hypnosis, but when he, defeated, was about to leave, Mamma was still sitting in her place, imperturbably calm. Мартин пускал в ход силу внушения, напряжение воли, гипноз, но когда он, побежденный, собрался уходить, мамаша все еще сидела на месте, невозмутимо-спокойная. They said goodbye not very warmly. Они попрощались не слишком тепло. Madeline saw him to the door; Маделина проводила его до дверей; for a delightful half minute he was left alone with her. на восхитительные полминуты он остался с ней наедине.

— I wanted so much... I wanted to talk to you! — Я так хотел… Я хотел с вами поговорить!

“I know. — Знаю. I’m so sorry. Мне очень жаль. Another time!” В другой раз! she whispered. — прошептала она.

He kissed her. Он ее поцеловал. It was a passionate kiss and very sweet. То был бурный поцелуй и очень сладкий.

Fudge parties, skating dances, sleigh rides, a literary soirée with a distinguished guest, a journalist who wrote the society column for the Zenith Advocate-Times—Madeleine was caught up in a whirlwind of pleasant but extremely tiresome entertainments, and Martin followed her obediently and discontentedly. Вечеринки с приготовлением помадки, танцы на катке, поездки на санях, литературный вечер с почетной гостьей-журналисткой, ведущей светскую хронику в зенитском "Адвокейт-Таймс", — Маделина закружилась в вихре приятных, но крайне утомительных развлечений, и Мартин послушно и недовольно следовал за нею. She apparently had difficulty attracting a sufficient number of gentlemen, and Martin dragged an indignant Cliff Clauson to the literary soirée. Она, видимо, испытывала трудности в привлечении достаточного числа кавалеров, и на литературный вечер Мартин притащил негодующего Клифа Клосона. Cliff grumbled: Клиф бурчал: "I never sweated in such a hen-coop in my life! "В жизни не потел в таком курятнике!", but he brought out a treasure from the "hen-coop" - he heard Madeleine call Martin in her favorite way "Martikins". ", но он вынес из "курятника" сокровище — услышал, как Маделина назвала Мартина на свой любимый лад "Мартикинс". It was a valuable acquisition. Это было ценное приобретение. Cliff became his Martikins. Клиф стал его Мартикинс. Cliff persuaded and others call him Martikins. Клиф подбил и других звать его Мартикинс. Pfaff Fatty and Irving Waters called him Martikins. Пфафф Толстяк и Эрвинг Уотерс звали его Мартикинс. And when Martin was about to sleep, Cliff croaked: А когда Мартин собирался уснуть, Клиф каркал:

— Gi-gi! — Ги-ги! You might even marry her! Ты, чего доброго, женишься на ней! The girl never misses. Девица бьет без промаха. She hits young D. M. from eighty-five paces. Попадает в молодого Д М с восьмидесяти пяти шагов. Hmm! Н-да! Let's see how you'll study when that skirt sets you on cauterizing your tonsils... She's one of those fashionable literary birds. Посмотрим, как вы будете заниматься наукой, когда эта юбка засадит вас прижигать миндалины… Она из этих модных литературных птичек. She knows everything about literature, but it seems she hasn't learned to read... Not bad looking... for now. Знает все насчет литературы, только вот читать как будто не научилась… Недурна собой… пока что. She'll get fat in time, no worse than her mother. Со временем разжиреет, не хуже своей мамаши.

Martin answered as expected and concluded by saying: Мартин ответил, как полагалось, и сказал в заключение:

“Of all the girls here who graduated from college, she’s the only one with a spark.” — Изо всех здешних девушек, которые окончили колледж, она одна — с огоньком. The others all sit around and talk, but she throws all kinds of parties… Другие все сидят сиднем и разговаривают, а она устраивает всякие вечеринки…

— Like kissing parties? — Например, вечеринки с поцелуями?

— Listen! — Слушай! You know, I can get angry! Я, знаешь, могу разозлиться! You and I are uncouth blockheads, and Madeline Fox... she's a bit like Angus Duer. Мы с тобой неотесанные дубины, а Маделина Фокс… она немножко вроде Ангуса Дьюера. I'm beginning to understand what we lack, all this matter... Music, and literature, and decent clothes... yes, a good suit is also a good thing... Я начинаю понимать, чего нам не хватает, всю эту материю… Музыка, и литература, и приличная одежда… да, хороший костюм тоже невредная штука…

- Well, what did I just tell you? — Ну вот, что я тебе только что сказал? She will dress you up in a frock coat and starched shirtfronts - and send you to diagnose rich widows. Она нарядит тебя в сюртук и крахмальные манишки — и пошлет ставить диагнозы богатым вдовушкам. How could you fall in love with such a clever woman? Как ты мог втюриться в такую ловкую бабенку? Where is your control? Где у тебя контроль?

Cliff's opposition prompted Martin to look at Madeline not only with a sly and greedy interest, but also with the dramatic certainty that he passionately desired to marry her. Оппозиция Клифа побудила Мартина смотреть на Маделину не только с лукавым и жадным интересом, но и с драматической уверенностью, что он страстно желает на ней жениться.

Few women can refrain for long from trying to reform a man close to them, and to reform means to change a person from what he is (whatever he is) into something else. Лишь немногие женщины могут надолго удержаться от попыток исправлять близкого им мужчину, а исправлять означает переделывать человека из того, что он есть (чем бы он ни был) в нечто другое. Girls like Madeline Fox, young women of artistic disposition, not working in art, cannot abstain from such corrective activity for more than a day. Девицы вроде Маделины Фокс, молодые женщины артистического склада, не работающие в искусстве, не могут воздерживаться от такой исправительской деятельности больше суток. It was worth the impatient Martin to show Madeline that her charms act on him, as she, with a new, even more patronizing energy, set about his clothes - his corduroy trousers, his turn-down collar and his gray felt hat, old and awkward - his vocabulary and literary taste. Стоило нетерпеливому Мартину показать Маделине, что ее прелести действуют-на него, как она с новой, еще более покровительственной энергией принялась за его одежду — за плисовые штаны, отложной воротник и серую фетровую шляпу, старую и несуразную, — за его словарь и литературный вкус. This habit of throwing out in passing "of course, who does not know that Emerson was the greatest thinker," irritated Martin - and all the more so because he compared it with the sullen patience Gottlieb. Эта манера бросать мимоходом "понятно, кто ж не знает, что Эмерсон был величайшим мыслителем", раздражала Мартина — и тем сильней, что он сопоставлял ее с угрюмым терпением Готлиба.

— Oh, leave me alone! — Ох, оставьте меня! — he pounced on Madeline. — накидывался он на Маделину. — You are the most charming creation of God when you talk about what you know; — Вы прелестнейшее божье созданье, когда говорите о том, в чем знаете толк; but when you start talking about politics and chemotherapy... Damn it, why are you ordering me around? но как начнете распространяться о политике и химиотерапии… Черт подери, что вы мною командуете? You are probably right about the language. Вы, пожалуй, правы насчет языка. I will throw away all this “plug the hole in the snout” and other nonsense, but I will not put on a starched collar. Я отброшу все эти "заткнуть дырку в рыле" и прочую ерундистику, но крахмального воротничка не надену. Not for anything! Ни за что!

Perhaps he would never have proposed to her if it had not been for that spring evening on the roof. Может быть, он никогда и не сделал бы ей предложения, если б не тот весенний вечер на крыше.

Madeleine used the flat roof of the house as a garden. Маделина пользовалась плоской крышей дома, как садом. She dragged there a box of geraniums and a cast-iron bench, like those that could once be seen near graves; Притащила туда ящик с геранью и чугунную скамейку, вроде тех, что можно было когда-то видеть возле могил; and hung two Japanese lanterns - they were torn and hung crooked. да подвесила два японских фонарика — они были порванные и висели криво. She spoke with contempt of the other inhabitants of the house, who were "so prosaic, so mired in conventions, that they never climbed up to this sweet secluded corner." С презрением говорила она о прочих обитателях дома, которые "так прозаичны, так погрязли в условностях, что никогда не поднимаются в этот милый укромный уголок". She compared her refuge to the roof of a Moorish palace, a Spanish patio, a Japanese garden, an old Provençal "plaisance". Она сравнивала свое убежище с крышей мавританского дворца, с испанским патио, с японским садиком, со старопровансальским "плезансом". But to Martin, the "plaisance" was very much like an ordinary roof. Но Мартину "плезанс" весьма напоминал обыкновенную крышу. That April evening he went to Madeleine with a vague readiness to quarrel, and her mother told him rather unkindly that She's on the roof. В этот апрельский вечер он шел к Маделине со смутной готовностью поссориться, и мать ее довольно нелюбезно сказала ему, что она на крыше.

“Loose Japanese lanterns!” — Паршивые японские фонарики! “It would be better, really, to look at slices of liver,” he grumbled, climbing the steps of the spiral staircase. Уж лучше, право, разглядывать срезы печени, — ворчал он, одолевая ступеньки витой лестницы.

Madeline sat on a cemetery bench, resting her chin on her hands. Маделина сидела на кладбищенской скамейке, подперев подбородок руками. She greeted him not with the flowery, enthusiastic greeting that she always had, but with an indifferent "hello!" Она встретила его не цветисто-восторженным приветствием, как всегда, а равнодушным "алло! She seemed to be upset about something. " Она, казалось, была чем-то расстроена. Martin felt ashamed of his ridicule; Мартин устыдился своих насмешек; he suddenly found her fantasy touching that these pieces of roofing paper and the ribs between them represented a magnificent garden. ему вдруг показалась трогательной ее фантазия, что эти куски толя и ребра между ними представляют собою великолепный сад. Sitting down next to her, he began: Сев рядом, он завел:

- Look at this gorgeous new mat you've laid out here! — Смотрите, какую шикарную новую циновку вы здесь постелили!

- Not at all chic! — Совсем не шикарную! An old rag! Старая тряпка! - She turned to him. — Она обернулась к нему. She groaned: Она простонала: - Oh, Mart, I'm so disgusting today! — Ах, Март, я сегодня так себе противна! I'm always trying to convince people that I'm someone. Я вечно стараюсь внушить людям, что я что-то собою представляю. But I'm nothing. А я ничто. A soap bubble! Мыльный пузырь!

- What's the matter with you, dear? — Что с вами, дорогая?

— Oh, all of them. — О, все вместе. Dr. Brumfitt, darn him... Well, he's right after all... He made it clear to me that if I don't work harder, I'll be expelled. Доктор Брамфит, провались он… Впрочем, он все-таки прав… Он прямо дал мне понять, что, если я не начну работать усердней, меня исключат. He says I'm doing nothing, and if I don't have a degree, I won't get a decent job as an English teacher at some fashionable school. Он говорит, что я ничего не делаю, а если у меня не будет диплома, то я не получу приличного места преподавательницы английской словесности в какой-нибудь модной школе. And I really need a job, since it doesn't look like anyone will want to marry poor Madeline. А работа мне очень нужна, так как не похоже, что кто-нибудь захочет жениться на бедной Маделине.

Putting his arm around her waist, he blurted out: Обняв ее за талию, он брякнул:

- And I know very well a person who... — А я отлично знаю человека, который…

- No, I'm not trying to catch anyone with a bait. — Нет, я никого не ловлю на удочку. I'm speaking almost honestly today. Я говорю сегодня почти что честно. I'm no good for anything, March: Никуда я не гожусь, Март: I show people how smart I am. я показываю людям, какая я умная. But I don't think they believe me. Но не думаю, чтоб они мне верили. They'll probably laugh at me when they step outside! Вероятно, выйдя за порог, они надо мною смеются!

— Nobody’s laughing! — Никто не смеется! If anyone thought of it… I’d like to see how he would dare to laugh… Если б кто вздумал… Посмотрел бы я, как бы он посмел засмеяться…

— It’s terribly sweet and touching of you, but I’m not worth it! — Страшно мило и трогательно с вашей стороны, но я того не стою! Poetic Madeline! Поэтическая Маделина! With her refined vocabulary! С ее утонченным словарем! I… Martin, I… an impostor! Я… Мартин, я… самозванка! I am exactly what your friend Cliff thinks I am. Я — именно то, чем считает меня ваш друг Клиф. Oh, don’t bother denying it. О, не трудитесь отрицать. I know what he thinks of me. Я знаю, что он думает обо мне. And… I’ll have to go home with my mother, and I can’t bear it, my dear, I can’t bear it! И… мне придется ехать с матерью домой, и я не вынесу, милый, не вынесу! I don’t want to go home! Не хочу я домой! To this little town! В этот городишко! Where nothing ever happens! Где никогда ничего не случается! Old gossips and nasty old men, always repeating the same witticisms. Старые сплетницы и мерзкие старики, вечно повторяющие одни и те же остроты. I don’t want to! Не хочу!

Madeline buried her head in his shoulder and cried, cried bitterly; Маделина уткнулась головой ему в плечо и плакала, горько плакала; he stroked her hair, no longer greedily, but tenderly, and whispered: он гладил ее по волосам, уже не жадно, а нежно, и нашептывал:

— Darling! — Родная! I almost feel the courage to love you. Я почти что чувствую в себе смелость вас любить. You will marry me, and then... Give me two years to complete my medical studies, and another two years to practice at the hospital, and then we will get married and... Ah, darn, with your support I will get ahead! Вы выйдете за меня замуж, и тогда… Дайте мне два года, чтобы кончить медицинский курс, да еще года два на практику в больнице, и тогда мы поженимся и… А, черт, с вашей поддержкой я выдвинусь! I will become a great surgeon! Стану великим хирургом! We will achieve everything! Мы достигнем всего!

- Dear, be reasonable. — Дорогой, будьте благоразумны. I have no desire to tear you away from your scientific work… Я совсем не желаю отрывать вас от вашей научной работы…

— Well, yes, of course. — Ну да, конечно. I will continue some of my research. Я буду продолжать кое-какие исследования. But, darn it, I'm not a lab rat. Но, черт возьми, я вовсе не лабораторная крыса. Rush into the battle of life! Ринуться в битву жизни! Fight my way through! Пробивать себе путь! Grab real men in a real man's fight. Схватиться с настоящими мужчинами в настоящей мужской борьбе. If I can't carry on such a fight and at the same time do at least a little scientific work, I'm not worth a dime! Если я не способен вести такую борьбу и одновременно с ней хоть небольшую научную работу, мне грош цена! Of course, as long as I can work for Gottlieb, I want to use this advantage, but later... Oh, Madeline! Конечно, пока я могу работать у Готлиба, я хочу использовать это преимущество, но впоследствии… О Маделина!

Then all thoughts drowned in the fog of her closeness. Дальше все мысли утонули в тумане ее близости.

Martin waited with trepidation for an explanation with Mrs. Fox; Мартин с трепетом ждал объяснения с миссис Фокс; he was sure that she would say: он был уверен, что она скажет: "Young man, what means do you expect to support my Maddie on? "Молодой человек, на какие средства вы рассчитываете содержать мою Мадди? And you have such a rude vocabulary! И у вас такой грубый лексикон!" - but she took his hand and whined: " — но она взяла его за руку и заныла:

— I hope that you and my little one will be happy together. — Я надеюсь, что вы и моя крошка будете счастливы вместе. She is a good, sweet girl, although sometimes she can be a little flighty, and you, I know, are a nice and kind person, and hard-working. Она хорошая, милая девочка, хоть подчас и бывает немного ветрена, и вы, я знаю, славный и добрый человек, и работящий. I will pray for you to be happy - oh, I will pray so fervently! Я буду молиться, чтоб вы были счастливы — ах, так буду горячо молиться! You young people, apparently, do not value prayer too much, but if you only knew how it has always helped me! Вы, молодежь, видать, не слишком цените молитву, но если б вы знали, как она мне всегда помогала! Oh, I will ask the Lord for happiness for you! О, я испрошу для вас счастья у господа!

She burst into tears; Она расплакалась; kissed Martin on the forehead with a dry, soft, tender kiss of an old woman, and he almost cried with her. поцеловала Мартина в лоб сухим, мягким, нежным поцелуем старухи, и он чуть не заплакал вместе с нею.

When they parted, Madeline whispered: При расставании Маделина шепнула:

- My boy, not for me, but mother will be glad if we go to church with her! — Мой мальчик, не для меня, но мама будет рада, если мы пойдем с нею в церковь! Think, could you agree at least once? Подумайте, не могли бы вы согласиться хоть разок?

The astonished world, the astonished blasphemer Cliff Clawson, saw Martin, in a suit pressed to a shine, with a tight starched collar and a carefully tied tie, accompanying Mrs. Fox and the chastely chattering Madeline to the Methodist Church in the city of Mohalis to hear the sermon of the Reverend Dr. Myron Schwab on the "One Right Way." Изумленный мир, изумленный богохульник Клиф Клосон узрел, как Мартин в отутюженном до лоска костюме, в тесном крахмальном воротничке и старательно повязанном галстуке сопровождает миссис Фокс и целомудренно щебечущую Маделину в методистскую церковь города Могалиса послушать проповедь преподобного доктора Мирона Шваба о "Едином праведном пути".

They met the Reverend Ira Hinckley, and Ira stared with pious glee at the captured Martin. Они встретили преподобного Айру Хинкли, и Айра с благочестивым злорадством выпучил глаза на полоненного Мартина.

For all his adherence to Gottlieb's pessimistic views on human intelligence, Martin believed in progress, believed that the course of events had some meaning, that people could learn something, that if Madeleine once admitted that she was an ordinary girl who was prone to making mistakes sometimes, then she was already saved. При всей своей приверженности пессимистическим взглядам Готлиба на человеческий интеллект Мартин верил в прогресс, верил, что ход событий имеет какой-то смысл, что люди могут чему-то научиться, что если Маделина однажды признала себя обыкновенной девушкой, которой свойственно иногда ошибаться, то она уже спасена. He was stunned when she began to correct him more vigorously than before. Он был ошеломлен, когда она принялась исправлять его бойче прежнего. She complained of his vulgarity and his "rotten vanity." Она жаловалась на его вульгарность и на "гнилое тщеславие".

— Do you think it’s terribly chic to assert your superiority? — Вы думаете, что это страшно шикарно — утверждать свое превосходство? Sometimes I wonder if it’s not just laziness. Иногда я задаюсь вопросом, не простая ли это лень. You like to laze around in laboratories. Вам нравится бездельничать в лабораториях. Why should you be spared the trouble of memorizing various recipes and so on and so forth? Почему именно вы должны быть избавлены от труда заучивать наизусть разные там рецепты и так далее, и тому подобное? Everyone else memorizes. Все остальные заучивают. No, I won’t kiss you. Нет, я не стану вас целовать. I want you to not be a boy and listen to the voice of reason. Я хочу, чтобы вы не были мальчишкой и слушались голоса рассудка.

Enraged by her attacks, longing for her lips and forgiving smile, he spun like a squirrel in a wheel until the end of the school year. В бешенстве от ее нападок, в тоске по ее губам и прощающей улыбке, он крутился, как белка в колесе, до конца учебного года.

A week before the exams, when he was trying to spend twenty-four hours a day loving his fiancée, twenty-four cramming for exams, and twenty-four in the bacteriology lab, he promised Cliff to spend the summer holidays with him, working as a waiter in a Canadian hotel. За неделю до экзаменов, когда он старался тратить двадцать четыре часа в сутки на любовь к невесте, двадцать четыре на зубрежку к экзаменам и двадцать четыре на бактериологическую лабораторию, он пообещал Клифу провести летние каникулы вместе с ним, работая официантом в канадском отеле. That same evening he met Madeline and walked with her in the cherry orchard of the Agricultural Experiment Station. В тот же вечер он встретился с Маделиной и гулял с нею в вишневом саду Сельскохозяйственной опытной станции.

“You know perfectly well what I think of your nasty Cliff Clauson,” Madeline complained. — Вы отлично знаете, что я думаю о вашем противном Клифе Клосоне, — жаловалась Маделина. “But it seems to me that you do not want to listen to my opinion of him.” — Но мне кажется, вы не желаете слушать мое мнение о нем.

“I know your opinion, my dear,” Martin said weightily and not entirely politely. — Ваше мнение мне известно, дорогая, — проговорил Мартин веско и не совсем любезно.

- Okay, let me point out now that you didn't ask my opinion about your becoming a waiter! — Хорошо, разрешите мне теперь заметить, что вы не спросили моего мнения о вашем превращении в официанта! For the life of me, I can't understand why you couldn't get an intelligent job during the holidays and prefer to mess around with dirty dishes! Хоть убей, не пойму, почему вы не могли достать на каникулы интеллигентную работу и предпочитаете возиться с грязной посудой! Why don't you work for a newspaper, where you could wear a decent suit and meet nice people? Почему вам не поработать в газете, где вы могли бы ходить в приличном костюме и встречаться с приятными людьми?

- Of course, I could edit the newspaper. — Конечно, я мог бы редактировать газету. But to listen to you, I’d better not work at all this summer. Но вас послушать, так мне лучше вовсе не работать этим летом. Only fools work! Работают только дураки! I’ll go to Newport and play golf and wear a smart three-piece suit every evening. Поеду в Ньюпорт и буду играть в гольф да носить каждый вечер парадную тройку.

— And it would not harm you at all! — И это было бы для вас совсем невредно! I respect honest work — Berne says so too. Я уважаю честный труд — так и Берне говорит. But to wait at the table! Но прислуживать за столом! March, why are you so proud of your roughness? Март, почему вы так гордитесь своей неотесанностью? Cast aside your arrogance for a moment. Отбросьте хоть на минуту ваше высокомерие. Listen to the rustling of the night. Прислушайтесь к шелестам ночи. And to the scent of cherry blossoms... Or perhaps a great scholar like you is so far above ordinary people that cherry blossoms are too base a matter for him? И к запаху цветущей вишни… Или, может быть, великий ученый вроде вас настолько выше заурядных людей, что цветенье вишни для него слишком низменная материя?

- Well, how can I say, if you don’t count the fact that the last cherry trees blossomed a few weeks ago, you are absolutely right. — Да как сказать, если не считать того факта, что последние вишни отцвели несколько недель тому назад, вы абсолютно правы.

- Ah, have they faded? — Ах, отцвели? Have they faded! Отцвели! Perhaps their blossoms have faded, but... Would you be so kind as to tell me what is that white thing there? Может быть, цвет их увял, но… Не будете ли вы столь добры сказать мне, что это там белеет?

— I'll tell you. — Скажу. In my opinion, it's a worker's shirt. По-моему — рубашка рабочего.

"Martin Arrowsmith, if you imagine for a moment that I am inclined to marry a vulgar, rude, selfish, microbe-digging, arrogant, and..." — Мартин Эроусмит, если вы хоть на миг вообразили себе, что я склонна выйти замуж за вульгарного, грубого эгоиста, копающегося в микробах, надменного и…

- And if you imagine that I am inclined to marry a lady who will nag me from morning till night... — А если вы воображаете, что я склонен жениться на дамочке, которая будет с утра до ночи пилить меня…

They offended each other; Они друг друга обидели; they offended each other with pleasure and parted forever; обидели с наслаждением и расстались навсегда; they parted forever twice; они дважды расставались навсегда; the second time extremely rudely, under the windows of the dormitory, where students sang heart-rending romances with a banjo. во второй раз крайне грубо, под окнами общежития, где студенты распевали под банджо душещипательные романсы.

Ten days later, without having seen Madeline, Martin left with Cliff for the northern forests, and in his sadness at losing her, in his longing for her gentle hands and the submissive attention with which she listened to him, he was hardly glad that he had finished first in bacteriology and that Max Gottlieb was appointing him as his assistant. Через десять дней, так и не повидавшись с Маделиной, Мартин уехал с Клифом в северные леса, и в своей печали, что ее утратил, в тоске по ее ласковым рукам и покорному вниманию, с каким она слушала его, он почти не радовался, что кончил первым по бактериологии и что Макс Готлиб назначает его своим ассистентом.

6

The waiters at the Nokomis Lodge, a large hotel nestled in the Ontario pines, were all students. Официанты в "Хижине Нокомис" — большом отеле среди сосен Онтарио — все были студентами. There was no stipulation that they attend dances at the hotel; they simply showed up and snatched the prettiest girls away from the older, indignant gentlemen in white flannel suits. Вовсе не было оговорено, что в отеле они должны являться на танцы — они попросту являлись и уводили самых хорошеньких девушек от пожилых и возмущенных кавалеров в белых фланелевых костюмах. They were required to work only seven hours a day. Работать приходилось только семь часов в сутки. The rest of the time the students fished, swam, and wandered the forest paths, and Martin returned to Mohalis peaceful and deeply in love with Madeline. Остальное время студенты рыбачили, купались и бродили по лесным тропинкам, и Мартин вернулся в Могалис умиротворенным и безгранично влюбленным в Маделину.

They wrote each other letters, polite and apologetic, every two weeks; Они писали друг другу письма, вежливые, с извинениями — раз в две недели; then passionate and daily. затем страстные и ежедневно. Madeline was taken for the summer to her hometown, near the border of Winnemac and Ohio; Маделину на лето увезли в ее родной город, близ границы Уиннемака с Огайо; the town was larger than Elk Mills, Martin's hometown, and had several small factories, but it was even more sun-baked and even more boring. город был крупнее Элк-Милза, родины Мартина, насчитывал несколько маленьких фабрик, но был еще сильнее выжжен солнцем и еще скучнее. Madeline sighed, running across the page in large, sweeping handwriting: Маделина вздыхала, разбегаясь по странице крупным размашистым почерком:

"We may never see each other again, but I want you to know how much I appreciate all the conversations we've had about science, ideals, education, and so on. "Может быть, мы больше никогда не увидимся, но я хочу, чтоб вы знали, как высоко я ценю все разговоры, которые мы с вами вели о науке, об идеалах и образовании и т д. I appreciate them especially here when I listen to these mud-sodden provincials go on—oh, it's too awful! Я особенно ценю их здесь, когда слушаю, как эти погрязшие в тине провинциалы распространяются — о, это слишком ужасно!—about their cars and how much they have to pay their maids, and so on and so forth. — о своих автомобилях и о том, сколько им приходится платить служанке, и так далее, и тому подобное. You've given me so much, but I've given you something too, haven't I? Вы мне так много дали, но ведь и я кое-что дала вам, не правда ли? I'm not always wrong, am I? Не всегда же я бываю неправа, не так ли?" "

“My dear, my little girl!” "Дорогая моя, моя маленькая девочка! he grieved, “I’m not always wrong!” — горевал он, — "не всегда же я не права"! “My poor, poor, dear.” Бедная ты моя, бедная, милая".

In midsummer they were married again, and although Martin was slightly excited by the young cashier, a schoolteacher from Wisconsin, a laugher with graceful legs, he missed Madeline so much that he lay awake at night, thinking of giving up his work and flying to her caresses - sometimes he lay awake for several minutes. В середине лета они были опять женихом и невестой, и, хотя Мартина слегка волновала молодая кассирша, школьная учительница из Висконсина, хохотунья с изящными ножками, он так соскучился по Маделине, что ночью лежал без сна, подумывая отказаться от работы и лететь к ее ласкам, — лежал без сна иногда по нескольку минут.

The train back was painfully slow, and Martin got off at Mohalis, flushed with dreams of Madeline. Обратный поезд шел мучительно медленно, и Мартин сошел в Могалисе, разгоряченный грезами о Маделине. Twenty minutes later they were embracing in the silence of her drawing room. Двадцать минут спустя они обнимались в тишине ее гостиной. True, another twenty minutes later she was already speaking with contempt of Cliff Clauson, of fishing, and of all the schoolmistresses in the world, but she yielded to his passionate impulses in tears. Правда, еще через двадцать минут она уже отзывалась с презрением о Клифе Клосоне, о рыбной ловле и о всех учительницах в мире, но страстным его порывам уступила в слезах.

The third year completely whirled Martin. Третий курс совсем закружил Мартина. In the morning - listen to lectures on physiology, propaedeutics, surgery, neurology, gynecology and obstetrics; С утра — слушай лекции по физиологии, пропедевтике, хирургии, неврологии, гинекологии и акушерству; after lunch - visit clinics, supervise the preparation of media and sterilization of glassware for Gottlieb; после обеда — посещай клиники, следи за изготовлением сред и стерилизацией стеклянной посуды для Готлиба; teach beginners how to use a microscope, filters and an autoclave; обучай новичков обращению с микроскопом, фильтрами и автоклавом; and sometimes read a page, German or French, in scientific journals; да прочитай иногда страничку, немецкую или французскую, в научных журналах; and meet constantly with Madeline. и встречайся постоянно с Маделиной. To keep up with everything, Martin spurred himself on in a hysterical race and, in the midst of it, began his first independent work - his first poem, his first ascent to unexplored peaks. Чтобы всюду поспевать, Мартин подхлестывал себя в истерической гонке и в самый разгар ее приступил к своей первой самостоятельной работе — к первой своей поэме, первому восхождению на неисследованные вершины.

He immunized rabbits against typhoid fever and believed that if he mixed blood serum taken from these immune animals with typhoid bacilli, the bacilli would die. Он иммунизировал кроликов против брюшного тифа и полагал, что если смешает кровяную сыворотку, взятую от этих иммунных животных, с бациллами брюшняка, то бациллы погибнут. But, as luck would have it, the bacilli began to multiply rapidly. Но бациллы, как назло, стали бойко размножаться. He was confused; Он был смущен; decided that he had blundered technically; решил, что сплоховал в технике; he repeated the experiment again and again, working until midnight, waking at dawn to think over his notes. ставил опыт снова и снова, работал до полуночи, просыпаясь на рассвете, чтобы продумать свои записи. (His letters to Madeline were written in a terrible scrawl, but he was careful in his laboratory notes. (Его письма к Маделине были написаны ужасающими каракулями, однако в лабораторных записях он был аккуратен.) When he was finally convinced that nature stubbornly did what it should not, he went guiltily to Gottlieb and declared: ) Когда он окончательно убедился, что природа упорно поступает так, как ей не полагалось бы, он с виноватым видом пошел к Готлибу и заявил:

— The darned bacilli should have died in this immune serum, but they don’t. — Проклятые бациллы должны были умереть в этой иммунной сыворотке, а вот не мрут. There’s something wrong with the theories. В теориях что-то неладно.

“Young man, are you attacking science?” — Молодой человек, вы ополчились на науку? Gottlieb croaked, slamming his notebooks on the table. — проскрипел Готлиб, хлопая тетрадями по столу. “Do you feel competent enough… um… to attack the dogmas of immunology?” — Вы чувствуете себя достаточно компетентным… гм… чтобы нападать на догмы иммунологии?

- Excuse me, sir. — Извините, сэр. But I can’t help dogmas in any way. Но догмам я ничем помочь не могу. Here are my notes. Вот мои записи. Really, I’ve done all this music over and over again, but, as you can see, I’ve come to the same results. Право, я проделывал всю эту музыку снова и снова, но приходил, как вы можете убедиться, к тем же результатам. I only know what I got from observations. Я знаю только то, что получил из наблюдений.

Gottlieb was beaming. Готлиб сиял.

— I give you my episcopal blessing, my boy! — Даю вам свое епископское благословение, мой мальчик! You are doing the right thing! Правильно поступаете! Observe, and if observation refutes all the pure accepted views of science, then forget them! Наблюдайте, и если наблюдение опровергает все чистенькие принятые взгляды науки, — побоку их! I am very glad, Martin. Я очень рад, Мартин. But now find out the “why”; Но теперь разыщите "почему"; look for what law is hidden here. ищите, какой тут скрывается закон.

Gottlieb usually called him "Arrowsmith" or simply "you," or even "hm." Обыкновенно Готлиб называл его "Эроусмит" или просто "вы", или даже "гм". When he was angry, he called him, like any other student, "doctor." Когда злился, то называл его, как и всякого другого студента, "доктором". Only in high moments did he deign to call him Martin, and the young man left inspired - to seek and never find the mysterious "why" hidden behind every phenomenon. Только в высокие минуты он удостаивал назвать его Мартином, и юноша уходил окрыленный — искать и никогда не находить таинственное "почему", скрывающееся за каждым явлением.

Gottlieb sent him to the huge Zenit City Hospital to obtain a strain of meningococcus from an interesting patient. Готлиб послал его в огромную Зенитскую Городскую Больницу получить штамм менингококка от интересного больного. The bored registrar, who was only interested in writing down the patient's name, religion, and the address of the company where he worked, and who did not care at all if someone died or spat on the beautiful blue and white linoleum or wandered around the city collecting meningococci - as long as the addresses were neatly entered in the book, haughtily invited him to go up to ward "D". Скучающий регистратор, которому важно было только записать фамилию пациента, его вероисповедание и адрес предприятия, где он работает, и которого ничуть не волновало, если кто умирал или плевал на прекрасный сине-белый линолеум или шлялся по городу, собирая менингококков, — лишь бы аккуратно занесены были в книгу адреса, — надменно предложил ему подняться в палату "Д". Martin walked along long corridors, past countless doors from which yellow-faced old women in calico shirts peered out from their beds, and tried to put on an important air in the hope that he would be mistaken for a doctor, but all he achieved was that he felt extremely confused. Мартин шел по длинным коридорам, мимо бесчисленных дверей, откуда выглядывали сидящие на койках желтолицые старухи в бязевых рубашках, и старался напустить на себя важный вид в надежде, что его примут за врача, но достигал лишь того, что чувствовал крайнее замешательство.

He passed quickly by several nurses, nodding to them barely, as befits (or as he thought befits) a brilliant young surgeon hurrying to operate. Он быстро прошел мимо нескольких сиделок, еле кивая им, как полагается (или, как он думал, что полагается) блестящему молодому хирургу, спешащему на операцию. He was so absorbed in trying to look like a brilliant young surgeon that he completely lost his way and ended up in the wing set aside for private wards. Он был так поглощен старанием походить на блестящего молодого хирурга, что совсем заблудился и попал в крыло, отведенное под платные палаты. He was late. Он опаздывал. There was no time to maintain his imposing appearance any longer. Было некогда соблюдать и дальше внушительность. Like all men, Martin hated to admit his ignorance when asking directions; Как все мужчины, Мартин терпеть не мог признаваться в своем невежестве, спрашивая дорогу; He reluctantly stopped at the door of the ward where a nurse-in-training was washing the floor. нехотя остановился он у дверей палаты, где сиделка-практикантка мыла пол.

The trainee was short and thin, and she wore a dress of coarse blue serge, an enormous white apron, and a cap cut into her forehead by a round elastic band—a uniform as unsightly as her bucket of soapy water. Практикантка была невысокая и тоненькая, и на нее было напялено платье из грубой синей саржи, громадный белый фартук и чепец, врезавшийся в лоб круглой резинкой, — мундир, столь же неприглядный, как и ее ведро с мыльной водой. She looked up at Martin with the lively insolence of a squirrel. Она вскинула на Мартина глаза с живою дерзостью белки.

"Sister," said Martin, "I need to go to ward D." — Сестрица, — сказал Мартин, — мне нужно в палату "Д".

The girl said lazily: Девушка протянула лениво:

— Do you need it? — Нужно?

- Yes. — Да. If you allow me to interrupt your work… Если разрешите прервать вашу работу…

- Never mind, stop. — Ничего, прерывайте. That darned big sister made me scrub the floor (and we're not supposed to scrub floors) because she caught me smoking a cigarette. Проклятая старшая сестра поставила меня скрести пол (а нам вовсе не полагается мыть полы), потому что поймала меня с папиросой. She's an old hag. Она — старая карга. If she sees a baby like you wandering around here doing nothing, she'll grab you by the ear and throw you out. Если она увидит младенца, вроде вас, разгуливающего здесь без дела, она возьмет вас за ухо и выведет вон.

- You, dear young lady, might be interested to know... — Вам, любезная девица, быть может, интересно будет узнать…

- Oto! — Ото! "Dear young lady, perhaps"... Sounds just like the old teacher in our town. "Любезная девица, быть может"… Звучит совсем как у старого учителя в нашем городке.

Her casual cheerfulness, her manner of treating him as if they were two kids at a train station sticking their tongues out at each other, did not please Professor Gottlieb's serious young assistant at all. Ее небрежная веселость, ее манера обращаться с ним так, точно они двое ребят на вокзале, показывающие друг другу язык, весьма не понравилась серьезному молодому ассистенту профессора Готлиба.

"I am Doctor Arrowsmith," he growled, "and from what I have heard, even the nurses are taught that a nurse's first duty is to stand up when she speaks to the doctor." — Я доктор Эроусмит, — зарычал он, — и по моим сведениям, даже практиканток учат, что первый долг сиделки — встать, когда она говорит с врачом. I wish to go to Ward D and obtain, you will know, a strain of a very dangerous microbe, and if you would be so kind as to point it out to me... Я хочу пройти в палату "Д" и получить, — да будет вам известно, — штамм одного очень опасного микроба, и если вы будете любезны указать мне…

— Ouch, I’ve messed up again! — Ай-я-яй, опять проштрафилась! Apparently, I’m not used to military discipline. Видно, мне Не привыкнуть к военной дисциплине. Good. Хорошо. Very well, I’ll get up. Так и быть, встану. — She straightened up. — Она выпрямилась. Each of her movements was swift and smooth, like a cat’s run. Каждое ее движение было стремительно-ровным, как бег кошки. — Go back, turn right, then left. — Пойдите назад, поверните направо, потом налево. Sorry if I was cheeky to you. Извините, если я вам надерзила. But you should see those old geezers, the doctors, whom the nurses are obliged to please... In all conscience, a doctor — if you really are a doctor... Но посмотрели бы вы на этих старых хрычей-докторов, которым сиделки обязаны угождать… По совести, доктор — если только вы, в самом деле, доктор…

“I don’t see any need to prove it to you,” Martin said angrily and walked away. — Не вижу надобности доказывать это вам, — взъярился Мартин и зашагал прочь.

All the way to Ward D, he was seething with rage at the girl’s hidden mockery. Всю дорогу до палаты "Д" он кипел бешенством на скрытое издевательство девушки. He is an outstanding scientist; isn’t it insulting that he is forced to put up with insolence from an intern—the most ordinary intern, a skinny and ill-mannered girl, obviously from the Western States. Он — выдающийся ученый, не оскорбительно разве, что он вынужден сносить дерзости от практикантки — самой рядовой практикантки, худенькой и невоспитанной девчонки, очевидно из Западных штатов. He repeated his objection: Он повторял свое возражение: “I don’t see the need to prove it to you.” "Не вижу надобности доказывать это вам". He was proud that he had shown such arrogance. Он гордился, что проявил такое высокомерие. He pictured himself telling Madeline about this and adding in conclusion: Он рисовал себе, как расскажет об этом Маделине и добавит в заключение: “I just told her calmly: "Я ей только сказал спокойно: “Dear lady, it’s not you I’m going to explain the purpose of my visit to,” I said, and she withered.” "Уважаемая, не вам же я буду объяснять цель моего посещения", — сказал, и она увяла".

But her image did not fade; Но образ ее не увядал; While Martin was looking for a doctor-in-training who was supposed to help him, and took spinal fluid from the patient, the girl stood before him, teasing, stubborn. пока Мартин разыскивал врача-стажера, который должен был ему помочь, и брал у больного спинномозговую жидкость, — девушка стояла перед ним, дразнящая, упрямая. He needed to see her again and instill in her... "The man who could insult me with impunity has not yet been born!" Нужно было увидеть ее еще раз и внушить ей… "Не родился еще тот человек, который мог бы безнаказанно оскорблять меня! - said the modest young scientist. " — сказал скромный молодой ученый.

He rushed back to her room, and they stared at each other before Martin realized he had not prepared the crushing words he was about to say to her. Он примчался назад к ее палате, и они уставились друг на друга прежде, чем Мартин сообразил, что не подготовил сокрушающих слов, которые должен был сказать ей. Throwing down the brush, she rose from the floor. Бросив щетку, она встала с полу. She took off her cap, and her hair was silky, the color of honey, her eyes were blue, her face was childish. Сняла чепец, и волосы оказались у нее шелковистые, медового цвета, глаза голубые, лицо детское. She did not look like a servant at all. Она совсем не была похожа на служанку. Martin could picture her running down the slope, climbing a stack of straw. Мартин мог представить ее себе бегущей вниз по косогору, взбирающейся на стог соломы.

“I didn’t mean to be rude to you at all,” she said seriously. — Я вовсе не хотела вам нагрубить, — сказала она серьезно. “I just… Washing floors spoils my temper.” — Я только… От мытья полов у меня характер портится. I thought you were terribly sweet, and forgive me if I offend you, but you seemed too young to me to be a doctor. Я подумала, что вы страшно милый, и простите, если я вас этим задену, но вы показались мне слишком молодым для врача.

- I'm not a doctor. — Я не врач. I'm a medical student. Я студент-медик. I just wanted to show off. Я просто хотел поважничать.

- Me too! — Я тоже!

He felt that a comradeship had instantly been established between them, that with her he did not need to constantly fence and pose, as in a fight with Madeline. Он почувствовал, что между ними мгновенно установились товарищеские отношения, что с ней не нужно все время фехтовать и позировать, как в борьбе с Маделиной. He knew that this girl was of the same tribe as he. Он знал, что эта девушка одного с ним племени. She may be a bully, she may be rude and unrestrained, but she is brave, she knows how to ridicule bragging, she is capable of devotion, too direct and natural to seem heroic. Пусть она задира, пусть грубовата и несдержанна, но она храбрая, она умеет высмеять бахвальство, она способна на преданность, слишком непосредственную и естественную, чтоб казаться героической. Martin's voice sounded excited, although he only said: Голос Мартина прозвучал взволнованно, хотя он только сказал:

— It’s hard, isn’t it, to study to be like a sister? — Тяжело, верно, учиться на сестру?

“It’s not so scary, and there’s just as much romance in it as in the work of a hired hand,” is what they call servants in Dakota. — Не так страшно, и романтики в этом ровно столько же, сколько в работе наймачки, — так зовут в Дакоте служанок.

— Are you from Dakota? — А вы родом из Дакоты?

"I come from the most enterprising town in all of North Dakota—three hundred and sixty-two residents—Wheatsylvania." — Я родом из самого предприимчивого города на всю Северную Дакоту — триста шестьдесят два жителя — из Уитсильвании. Are you at the university? А вы в университете?

If the elder sister had passed by, it would have seemed that the young people were absorbed in hospital work. Старшей сестре, пройди она мимо, показалось бы, что молодые люди поглощены больничной работой. Martin stood at the door, his interlocutor at the bucket of water. Мартин стоял у двери, его собеседница у ведра с водой. She put her cap back on; Она опять надела чепец; it was too big for her, hiding her bright hair. он был ей велик, скрывал ее яркие волосы.

— Yes, I’m in my third year, in Mohalis. — Да, я на третьем курсе, в Могалисе. But I don’t know… I’m not a real doctor. Но не знаю… я не настоящий медик. I like lab work better. Мне больше нравится лабораторная работа. I’m thinking of becoming a bacteriologist and debunking some stupid theories about immunity. Я думаю стать бактериологом и разгромить кое-какие дурацкие теории иммунитета. And I don’t really value attending physicians. А лечащих врачей я не больно-то ценю.

- That's good. — Это хорошо. I've seen enough here. Я здесь насмотрелась. You should listen to our doctors, what sweet old cats they are with their patients, and how they yell at the nurses! Послушали б вы наших доков, какие они умильные старые кошки со своими больными, а как орут на сиделок! And the laboratories... it seems like there's something real here. А лаборатории… тут как будто что-то настоящее. I don't think it's possible to lead a microbe by the nose. Не думаю, чтоб можно было водить за нос микроба. Or a microbe, what are they called? Или микробу, как их?

- No, they're called... What's your name? — Нет, они называются… А вас как звать?

— Me? — Меня? Oh, what a stupid name — Leora Tozer. Ох, идиотское имя — Леора Тозер.

- What's wrong with "Leora"? — Чем же плохо "Леора"? It's a beautiful name. Красивое имя.

The twittering of birds in spring, the rustle of falling apple blossoms in the still air, the midnight bark of sleepy dogs—who can describe them without falling into a cliché? Щебет птиц весной, шелест опадающего цвета яблони в неподвижном воздухе, полуночный лай сонных собак, — кто опишет их, не сбиваясь на трафарет? As natural, as conventional, as youthfully awkward, as eternally beautiful and genuine as these ancient sounds, was the conversation between Martin and Leora in that passionate half hour when they discovered in each other a part of their own selves, always missing and now found with joyful amazement. Столь же естественным, столь же условным, столь же юношески-неловким, столь же извечно прекрасным и подлинным, как эти древние звуки, был разговор Мартина с Леорой в те страстные полчаса, когда они открывали друг в друге часть своего собственного "я", всегда недостававшую и обретенную теперь с радостным изумлением. They chattered like the hero and heroine of a boring novel, like sweatshop workers, like toiling peasants, like a prince and princess. Они тараторили, как герой и героиня нудного романа, как рабочие потогонной мастерской, как труженики-крестьяне, как принц и принцесса. Their words, heard one after another, were stupid and empty, but taken together they became wise and significant, like the ebb and flow of the tide or a noisy wind. Слова их, если слушать одно за другим, были глупы и пусты, но взятые вместе становились мудры и значительны, как прилив и отлив или шумный ветер.

He told her that he admired Max Gottlieb, that he had traveled by train through her North Dakota, and that he was an excellent hockey player. Он рассказал ей, что преклоняется перед Максом Готлибом, что проезжал на поезде по ее Северной Дакоте и что превосходно играет в хоккей. She told him that she "adored" vaudeville, that her father, Andrew Jackson Tozer, was born in the East (which to her meant Illinois), and that she did not much like nursing. Она ему рассказала, что "обожает" водевиль, что ее отец, Эндру Джексон Тозер, родился на Востоке (это у нее означало в Иллинойсе) и что ей не очень по душе ухаживать за больными. She had no particularly ambitious plans. У нее нет особо честолюбивых замыслов. She had come here for the love of novelty. Сюда она приехала из любви к новизне. With good-natured regret, she hinted that she was in bad standing with her older sister, that she sincerely wanted to behave well, but somehow always got into a scandal because of her nightly forays and chatter in bed. С добродушным сожалением намекнула, что на дурном счету у старшей сестры, что искренне хочет вести себя хорошо, но как-то всегда нарывается на скандал из-за ночных вылазок и болтовни в постели. The story contained nothing heroic, but the clear tone in which the girl told it gave Martin the impression of cheerful courage. Повесть не заключала в себе ничего героического, но от ясного тона, каким девушка ее рассказывала, у Мартина создалось впечатление веселой храбрости.

He interrupted persistently: Он перебил настойчивым:

- When can you leave the hospital for lunch? — Когда вы можете уйти из больницы пообедать? This evening, right? Нынче вечером, да?

— But how… — Но как же…

- I beg you! — Я вас прошу!

- Good. — Хорошо.

- When should I come and pick you up? — Когда мне за вами зайти?

- Do you think it’s worth it... Okay, at seven. — Вы думаете, стоит… Ладно, в семь.

All the way back to Mohalis he was alternately indignant and delighted. Всю дорогу назад в Могалис он то негодовал, то радовался. He explained to himself that he was an idiot: Объяснил самому себе, что он идиот: to make the long journey to Zenith twice in one day! совершать длинную поездку в Зенит дважды в день! He remembered that he was engaged to a girl named Madeline Fox; Припомнил, что помолвлен с девицей по имени Маделина Фокс; he was worried about the question of fidelity; тревожился вопросом верности; he claimed that Leora Tozer was a fake nurse, that she was as illiterate as a kitchen maid and as impudent as a newsboy; утверждал, что Леора Тозер и сиделка-то липовая, что она безграмотна, как судомойка, и нагла, как мальчишка-газетчик; he decided - several times decided - to call her on the telephone and cancel the invitation. он решил — несколько раз решал — позвонить ей по телефону и отменить приглашение.

He arrived at the hospital at a quarter to seven. Он явился в больницу без четверти семь.

He had to wait twenty minutes in a waiting room that looked like a funeral parlor. Ему пришлось ожидать двадцать минут в приемной, похожей на похоронное бюро. He was horrified. Он был в ужасе. Why was he here? Зачем он здесь? It would probably be a real torture to be bored through this whole interminable dinner. Будет, верно, истинной пыткой проскучать весь этот нескончаемый обед. Would he even recognize her in her usual clothes? Да узнает ли он ее в обычном-то наряде? Suddenly he jumped up. Вдруг он вскочил. She was standing in the doorway. Она стояла в дверях. The boring blue uniform was gone; Скучный синий мундир исчез; she was childishly graceful and light in a princesse dress that gave one continuous line from the high collar and young, slightly convex chest to the tip of her shoe. она была детски изящна и легка в платье princesse, дававшем одну цельную линию от высокого воротничка и юной чуть выпуклой груди до кончика башмака. It seemed quite natural, as he left the clinic with her, to press her hand with his elbow. Казалось вполне естественным, выходя с нею из клиники, локтем прижать ее руку. She walked next to him with a small, dancing step, more timid now than in the morning, when work gave her self-confidence, but looked up at him trustingly. Она шла рядом с ним мелким приплясывающим шажком, более робкая теперь, чем утром, когда работа придавала ей самоуверенности, но глядела на него доверчиво снизу вверх.

“Are you glad I came?” — Рады, что я пришел? he asked. — спросил он.

She thought. Она подумала. She had a way of thinking importantly about clear things; У нее была манера важно думать над ясными вещами; and importantly (but not with the heavy importance of a politician or an office manager, but with the importance of a child) she confirmed: и важно (но не с тяжелой важностью политика или начальника конторы, а с важностью ребенка) подтвердила:

— Yes, I'm glad. — Да, я рада. I was afraid that when you left, you were offended at me for my insolence, and I wanted to apologize to you and... I liked that you were so obsessed with your bacteriology. Я боялась, что вы, когда ушли, обиделись на меня за мою дерзость, и мне хотелось извиниться перед вами и… Мне понравилось, что вы так помешаны на своей бактериологии. I think I'm a little crazy too. Я, пожалуй, тоже немного сумасшедшая. The interns here - they're always pestering you, but they're so... so puffed up: Здешние стажеры — они вечно пристают, но они такие… такие надутые: brand new stethoscopes, brand new dignity. новенькие стетоскопы, с иголочки новенькое достоинство. Phew! Уфф!.. - And even more importantly, she added: — И еще важнее добавила: - Oh yes, I'm glad you came... Am I a fool to admit it? — О да, я рада, что вы приехали… Я дура, что в этом сознаюсь?

“You are terribly sweet that you confess.” — Вы страшно милая, что сознаетесь. He felt a little dizzy next to her. — Рядом с нею у него слегка кружилась голова. He pressed her hand more firmly with his elbow. Он крепче прижал локтем ее руку.

- But you don’t think that I allow every student and doctor to take care of me? — Но вы не подумаете, что я каждому студенту и доктору разрешаю ухаживать за собой?

- Leora! — Леора! And you won’t think that I’m trying to court every pretty girl? А вы не подумаете, что я суюсь ухаживать за каждой хорошенькой девочкой? I wanted... I somehow felt that you and I could be friends. Мне захотелось… Я как-то почувствовал, что мы с вами можем подружиться. We can, right? Ведь можем? We can? Можем?

- I don’t know. — Не знаю. We’ll see. Увидим. Where shall we go for lunch? Куда мы пойдем обедать?

— To the Grand Hotel. — В Гранд-Отель.

- No, no! — Нет, нет! It's terribly expensive there. Там страшно дорого. Unless you're rich. Разве только, если вы богач. You're not rich, are you? Ведь вы не богач? No? Нет?

- No, I’m not rich. — Нет, не богач. I only have enough money to finish my course. У меня денег только, чтоб кончить курс. But I want… Но я хочу…

- Let's go to the Bijou. — Пойдем в "Бижу". It's nice and inexpensive there. Там хорошо и недорого.

He remembered how often Madeleine Fox had hinted that it would be nice to go to the Grand Hotel, the most luxurious restaurant in Zenith, but he did not think about Madeleine anymore that evening. Ему припомнилось, как часто Маделина Фокс намекала, что недурно было бы сходить в Гранд-Отель, самый шикарный ресторан в Зените, но больше он в тот вечер не думал о Маделине. He was absorbed in Leora. Он был поглощен Леорой. He found in her a spontaneity, freedom from prejudice, and directness that were striking in the daughter of Andrew Jackson Tozer. Он находил в ней непосредственность, свободу от предрассудков, прямоту, поразительные в дочери Эндру Джексон Тозера. She was feminine, but undemanding; Она была женственна, но нетребовательна; she did not seek to correct anyone, and rarely was shocked by anything; никого не стремилась исправлять, и редко что-нибудь ее шокировало; she was neither coquettish nor cold. не была ни кокетлива, ни холодна. He truly met in her the first girl with whom he spoke without embarrassment. Он встретил в ней поистине первую девушку, с которой говорил без стеснения. Leora hardly had the opportunity to say anything herself, for Martin laid out to her everything that Gottlieb’s secret student could tell. Вряд ли Леоре представился случай сказать что-нибудь самой, ибо Мартин выкладывал ей все, что мог рассказать сокровенного ученик Готлиба. For Madeleine, Gottlieb was harmful an old man who ridiculed the sanctity of marriage and white lilies, for Cliff he was a boring professor; Для Маделины Готлиб был вредный старик, высмеивающий святость брака и белых лилий, для Клифа он был скучный профессор; Leora lit up when Martin pounded the table, repeating the words of her idol: Леора же загоралась, когда Мартин стучал по столу, повторяя слова своего кумира: "Until now, most research - even Ehrlich's - is reduced mainly to trial and error, based on the empirical method, which is the opposite of the scientific one; "До настоящего времени большинство исследований — даже у Эрлиха — сводятся преимущественно к пробе и ошибке, строятся на эмпирическом методе, противоположном научному; the scientific method seeks to establish a general law governing a group of phenomena, so that one can predict what will happen." научный метод стремится установить общий закон, управляющий группой явлений, так, чтобы можно было предсказать, что произойдет".

He said this with reverence, looking intently, almost fiercely, at Leora across the table. Он произнес это с благоговением, пристально, почти свирепо глядя на Леору через стол. He persisted: Он упорствовал:

- Now do you see how he has outstripped not only the commercial doctors, but also all these petty, machine-made researchers swarming in a pile of manure? — Теперь вы видите, как он опередил не только врачей-коммерсантов, но и всех этих мелочных, машинного производства исследователей, копошащихся в куче навоза? Do you understand what he is? Понимаете ли, что он такое? Do you understand? Понимаете?

- Yes, I think I understand. — Да, кажется, понимаю. In any case, I understand your admiration for him. Во всяком случае мне понятен ваш восторг перед ним. But please don’t intimidate me! Но, пожалуйста, не запугивайте меня!

— Did I frighten you? — Я вас запугал? I didn’t mean to. Я вовсе этого не хотел. But when I think how these darned profs mostly don’t even know what he’s trying to achieve… Но когда я подумаю, как эти проклятые профы большей частью даже не знают, чего он добивается…

Martin was off the chain again, and Leora, if she did not quite understand the relationship between antibody synthesis and the work of Arrhenius, nevertheless listened to Martin with joyful sympathy for his ardor, without once inserting a soft, didactic remark in the spirit of Madeline Fox. Мартин опять сорвался с цепи, и Леора, если и не совсем понимала соотношение между синтезом антител и работами Аррениуса, все же слушала Мартина с радостным сочувствием его пылу, ни разу не вставив мягкого назидательного замечания в духе Маделины Фокс.

She had to warn him that she needed to be back at the hospital by ten. Ей пришлось предупредить его, что к десяти ей нужно вернуться в больницу.

“I talk too much!” — Я слишком много говорю! “My God, I hope I haven’t bored you?” Боже мой, надеюсь, я вам не надоел? he blurted out. — выпалил он.

— I was interested. — Мне было интересно.

— I got carried away with technical details and made so much noise... Oh, what a fool I am! — Я тут пустился в технические тонкости и так расшумелся… Ох, и болван же я!

“I’m glad you trust me.” — Я рада, что вы мне доверяете. I’m not “serious” and I’m not at all developed, but I really love it when men consider me smart enough to tell me what they really think and… Good night!” Я не "серьезная" и совсем неразвитая, но я очень люблю, когда мужчины считают меня достаточно умной, чтобы рассказывать мне, о чем они в действительности думают и… Спокойной ночи!

They dined together twice in two weeks, and only twice during this time did Martin see his legal bride Madeline, although she called him on the phone more than once. За две недели они дважды обедали вместе, и только дважды за это время Мартин виделся со своей законной невестой Маделиной, хоть она не раз звонила ему по телефону.

He recognized the environment in which Leora grew up. Он узнал обстановку, в которой выросла Леора. A bedridden great-aunt in Zenith served as an excuse for Leora to go so far away to study nursing. Прикованная к постели двоюродная бабушка в Зените послужила оправданием, почему Леора отправилась учиться уходу за больными в такую даль. The village of Wheatsylvania, North Dakota, consists of one street - two rows of houses, at the end of which are red grain elevators. Поселок Уитсильвания, в Северной Дакоте, состоит из одной улицы — дома в два ряда, в конце красные элеваторы. Leora's father, Andrew Jackson Tozer, is the owner of a bank, creamery and grain elevator, and therefore the first person in town; Отец Леоры, Эндру Джексон Тозер — владелец банка, маслобойни и элеватора, а посему первое лицо в городе; religiously attends Wednesday evening prayer meetings, swears over every penny he gives to Leora or her mother. неукоснительно посещает по средам вечерние молитвенные собрания, ругается из-за каждого гроша, который выдает Леоре или ее матери. Bert Tozer, brother: Берт Тозер, брат: squirrel teeth, gold chain from pince-nez thrown behind the ear; беличьи зубы, золотая цепочка от пенсне, закинутая за ухо; plays the chief accountant and all the other staff in his father's bank, which occupies one room. изображает собою главного бухгалтера и весь прочий штат в отцовском банке, занимающем одну комнату. At the Church of the United Brethren - suppers with cold chicken and coffee; При церкви Единого братства — ужины с холодной курятиной и кофе; farmers - German Lutherans, singing ancient Teutonic hymns, Dutch, Czechs and Poles. фермеры — немцы-лютеране, распевающие древние тевтонские гимны, голландцы, чехи и поляки. And around the village, wheat sways under a vault of thunderclouds. А вокруг поселка волнуется пшеница под сводом грозовых облаков. And Martin saw Leora - a strange girl, an outsider in her family: И Мартин видел Леору — странную девочку, чужую в своей семье: she obediently performs boring housework, but harbours the belief that someday she will meet a young man with whom she will see the whole colorful world - albeit in danger, albeit in need. она довольно послушно исполняет скучную домашнюю работу, но затаила веру, что встретит когда-нибудь юношу, с которым увидит весь многоцветный мир — пускай в опасностях, пускай в нужде.

As she finished her timid attempt to reveal her childhood to him, Martin blurted out: Когда она заканчивала робкую попытку приоткрыть перед ним свое детство, у Мартина вырвалось:

- Darling, you don’t need to tell me about yourself. — Дорогая, вам незачем рассказывать мне о себе. I’ve always known you. Я вас знал всегда. I’ll never let you go. Я вас ни за что не отпущу. You’ll marry me… Вы выйдете за меня замуж…

This was said between them with a firm handshake, with recognition in the eyes, amidst the restaurant noise. Это было между ними сказано с крепким пожатием рук, с признанием в глазах, среди ресторанного шума. Leora's first words were: Первые слова Леоры были:

— I want to call you Ryzhik. — Мне хочется звать вас Рыжик. Why? Почему? I don’t know. Не знаю. There is nothing red about you, but still, for me, you are a little red and... Oh, my dear, I love you so! Ничего рыжего в вас нет, но все-таки для меня вы немножко рыжий и… О дорогой мой, я вас так люблю!

Martin returned home as the groom of two brides. Мартин вернулся домой женихом двух невест.

He promised to visit Madeline the next morning. Он обещался на следующее утро зайти к Маделине.

By all the canons of decent behavior, he was supposed to feel like a scoundrel and a dog; По всем канонам благопорядочного поведения ему полагалось чувствовать себя подлецом и собакой; but no matter how hard he tried, no matter how hard he convinced himself that he should feel like a scoundrel and a dog, he did not succeed. но как он ни старался, как ни внушал себе, что должен чувствовать себя подлецом и собакой, ему это не удавалось. He thought about Madeleine’s affected enthusiasm, about her Provençal “pleasance” and about the volumes of poetry in soft leather bindings, on which she lovingly tapped her fingers; Он думал об аффектированной восторженности Маделины, о ее провансальском "плезансе" и о томиках стихов в мягких кожаных переплетах, по которым она любовно постукивала пальцами; about the tie that she bought him, and how proud she was of his hair when he combed it like a polished hero from a magazine picture. о галстуке, который она ему купила, и о том, как она гордилась его волосами, когда он зачесывал их, точно лощеный герой с журнальной картинки. He grieved that he had sinned against fidelity. Он горевал, что согрешил против верности. But his doubts were shattered by the strength of his union with Leora. Но его сомнения разбивались о прочность его союза с Леорой. Their comradely friendship freed his soul. Их товарищеская дружба освобождала его душу. Even when, defending Madeleine, he brought a counterclaim and he claimed that Leora was a simple girl who probably chewed gum at home and showed up in public with dirty nails, her ordinariness was dear to the ordinariness that lived in himself, strong as ambition or piety - the earthly basis of both her gaiety and his intense scientific curiosity. Даже и тогда, когда он, защищая Маделину, выдвигал встречный иск и утверждал, что Леора — простая девчонка, которая дома, вероятно, жует резину и показывается на людях с грязными ногтями, ее обыденность была дорога той обыденности, что жила в нем самом, крепкая, как честолюбие или благочестие — земная основа и ее веселости и его напряженной научной любознательности.

On that fateful day he was absent-minded in the laboratory. В этот роковой день он был рассеян в лаборатории. Gottlieb had to repeat his question twice whether he had prepared a new batch of nutrient medium, and Gottlieb was an autocrat, more severe to his favorites than to ordinary students. Готлибу дважды пришлось повторить свой вопрос, приготовил ли он новую партию питательной среды, а Готлиб был самодержец, более суровый к своим любимцам, чем к рядовым студентам. He barked: Он рявкнул:

— Arrowsmith, you were born a cretin! — Эроусмит, вы родились кретином! Lord, must I really live my whole life with a dumbass? Господи, неужели я должен прожить всю жизнь mit Dummkopfen. I can't always be alone, Martin! Я не могу быть всегда одинок, Мартин! Do you want to cheat on me? Вы хотите мне изменить? You haven't been paying attention to your work for two or three days now. Вот уже два или три дня вы невнимательны к работе.

Martin muttered as he left: Мартин, уходя, бормотал:

- I love this man! — Я люблю этого человека!

In his confused thoughts he took Madeline to task for her pretensions, her pickiness, her selfishness, her disguised ignorance. В путаных мыслях своих он ставил Маделине в счет ее, претензии, придирчивость, эгоизм, ее замаскированное невежество. He worked himself up to the feeling of being right, and then it became gratifyingly obvious to him that he must leave Madeline in decisive protest. Он взвинчивал себя до ощущения правоты, и тогда для него становилось отрадно-очевидным, что он должен покинуть Маделину в порядке решительного протеста. He went to her in the evening, prepared to meet her first complaint with an explosion, to forgive her in the end, but to break their mutual obligation and again make his life simple and clear. Он пошел к ней вечером, приготовившись встретить взрывом первую ее жалобу, простить ей в конце концов, но расторгнуть их взаимное обязательство и снова сделать свою жизнь простой и ясной.

Madeline did not complain. Маделина не пожаловалась.

She flew up to him: Она подлетела к нему:

— Darling, you are so tired — your eyes look tired. — Дорогой, вы так утомлены — у вас усталые глаза. You must be desperately working? Вы, верно, отчаянно заработались? I was so sorry you couldn’t drop in on me this week! Я так жалела, что вы не могли забежать ко мне на этой неделе! Darling, you mustn’t ruin yourself. Дорогой, вы не должны себя губить. Think how many years you have ahead of you for brilliant work. Подумайте, сколько лет у вас впереди для блестящих работ. No, don’t say it. Нет, не говорите. I want you to rest. Я хочу, чтобы вы отдохнули. Mom has gone to the cinema. Мама ушла в кино. Sit here. Садитесь здесь. Look how comfortably I make you comfortable among the pillows. Смотрите, как я вас уютно устрою среди подушечек. Lie back, you can take a nap if you like, and I’ll read you “The Golden Skull”. Откиньтесь на спину, можете соснуть, если хотите, а я почитаю вам "Золотой черепок". You’ll like this thing! Вам понравится эта вещь!

He decided that he would not like the thing at all; Он решил, что вещь ему совсем не понравится; and since he was obviously deprived of a sense of humor, he hardly appreciated it, but it excited him with its originality. и так как он, очевидно, был лишен чувства юмора, вряд ли он ее оценил, но она его будоражила своим своеобразием. Madeline's voice sounded sharp and shrill after the lazy softness of Leora's voice, but she read so diligently that Martin felt painfully ashamed of his intention to offend her. Голос Маделины звучал резко и крикливо после ленивой мягкости Леориного голоса, но она читала так старательно, что Мартину стало до боли стыдно своего намерения обидеть ее. He saw that, for all her pretentiousness, she was essentially a child, and the determined and fearless Leora was a grown-up person, mistress of the real world. Он видел, что при всей своей претенциозности она в сущности ребенок, а решительная и бесстрашная Леора — взрослый человек, хозяйка реального мира. The reproaches with which he was about to pounce on her were forgotten. Упреки, с которыми он собирался на нее обрушиться, были забыты.

Suddenly she sat down next to him and started crying: Вдруг она подсела к нему, стала плакаться:

- I missed you so much all week. — Я так скучала по вас всю неделю.

So he was a traitor to both of them. Итак, он был изменником в отношении обеих. Leora excited him unbearably; Леора нестерпимо возбуждала его; and in fact he was now caressing Leora; и на деле ласкал он сейчас Леору; but his hunger turned to Madeline, and when she babbled: но голод его обратился на Маделину, и когда она лепетала: "I am so glad that you are happy here," he could not say a word in response. "Я так рада, что вам здесь хорошо", — он не мог сказать в ответ ни слова. He wanted to talk about Leora, shout about Leora, rejoice about her, about his woman. Ему хотелось говорить о Леоре, кричать о Леоре, ликовать о ней, о своей женщине. He squeezed out only a few irrefutable, but dispassionate compliments; Он выдавил из себя лишь несколько неопровержимых, но бесстрастных комплиментов; he said that Madeline was a beautiful young woman and strong in English literature. он сказал, что Маделина красивая молодая женщина и сильна в английской словесности. At ten o'clock he left, surprising and disappointing her with his coldness. В десять часов он ушел, изумив и разочаровав ее своей холодностью. He finally managed to fully feel like a scoundrel and a dog. Ему удалось, наконец, в полной мере почувствовать себя подлецом и собакой.

He hurried to Cliff Clauson. Он поспешил к Клифу Клосону.

He said nothing to Cliff about Leora: Он ничего не говорил Клифу о Леоре: he did not want to listen to Cliff's ridicule. не желал выслушивать насмешки Клифа. He praised himself for the calm way he had entered their common room. Он похвалил себя за то, как спокойно вошел в их общую комнату. Cliff sat on his back, his bare feet up on the desk, reading Sherlock Holmes, which he had placed on a thick volume of Osler's "Medicine" to deceive himself. Клиф сидел на пояснице, задрав босые ноги на письменный стол, и читал Шерлока Холмса, которого положил на толстенный том Ослеровой "Медицины", чтобы обмануть самого себя.

- Cliff, I need a drink! — Клиф, нужно выпить! I'm tired. Устал. Let's stop by Barney's, maybe we can get something. Заглянем к Барни, может чего раздобудем.

“You speak like a man who has a tongue and knows how to turn it on at the proper speed, with the help of the rhombencephalon, which consists of the cerebellum and the medulla oblongata.” — Ты говоришь, как человек, обладающий языком и умеющий включить его на должную скорость, при помощи ромбенцефала, который состоит из мозжечка и продолговатого мозга.

- Oh, stop being smart! — Ох, брось ты умничать! I'm angry today. Я сегодня злой.

- Aha, the boy had a quarrel with his sweet, pure Madeline! — Ага, мальчик поссорился со своею милой чистой Маделиной! Did she offend poor Martikins? Она обидела бедняжку Мартикинса? Excellent. Отлично. I won't. Не буду. Let's go. Идем. Long live the drink! Да здравствует выпивка!

On the way Cliff told three new anecdotes about Professor Robertshaw, all three obscene, two of the three obviously fictitious, and almost amused Martin. По дороге Клиф рассказал три новых анекдота о профессоре Робертшо, все три непристойные, два из трех явно выдуманные, и почти развеселил Мартина.

At Barney's they played billiards, sold tobacco and, since the local authorities in Mohalis had introduced prohibition, they also quietly sold alcohol. У Барни играли на бильярде, продавали табак и, так как в Могалисе местными властями был введен сухой закон, потихоньку торговали и спиртным. Barney extended his hairy hand to Cliff, and they exchanged greetings in high style: Барни протянул Клифу волосатую руку, и они обменялись приветствиями в высоком стиле:

— May the evening grace descend upon you, Barney. — Да снизойдет на вас, Барни, вечерняя благодать. And may your circulatory system function flawlessly, in particular the dorsal-carpal branch of the ulnar artery, for the health of which I and my colleague, MD, Professor Egbert Arrowsmith, would gladly drain a bottle or two of your glorious strawberry juice. И да функционирует безупречно ваша кровеносная система, в частности дорсально-кистевая ветвь локтевой артерии, во здравие которой я и мой коллега, доктор медицины, профессор Эгберт Эроусмит, охотно осушили бы бутылочку-другую вашего достославного клубничного морсу.

- Hello, Cliff! — Здорово, Клиф! You have a mouth that looks like a music box. У вас не рот, а прямо музыкальный ящик. If I have to amputate my arm when you become a doc, I'll turn to you, and you'll talk it into me. Если мне придется ампутировать руку, когда вы станете доком, я обращусь к вам, и вы мне ее заговорите. Strawberry juice, gentlemen? Клубничного морсу, джентльмены?

Barney's front room was an impressionist canvas, with a billiard table, piles of cigarettes, chocolate bars, decks of cards, and pink sheets of sporting newspapers all jumbled together. Первая комната у Барни являла собою импрессионистское полотно, на котором были хаотически нагромождены бильярдный стол, кучки папирос, плитки шоколада, колоды карт и розовые листки спортивных газет. The back room was simpler: В задней комнате было проще: cases of strangely flavored soda water; ящики сладкой газированной воды со странным привкусом; a large icebox, two tables, and broken chairs beside them. большой ледник, два столика и подле них ломаные стулья. From bottles clearly labeled ginger beer, Barney filled two glasses with strong, very strong whiskey, and Cliff and Martin carried them to a corner table. Из бутылок с явственной этикеткой имбирного пива Барни наполнил два стакана крепким и очень забористым виски, и Клиф с Мартином понесли их к угловому столику. The effect was immediate. Подействовало быстро. Martin's vague sadness turned to optimism. Смутная печаль Мартина перешла в оптимизм. He told Cliff that he was going to write a book exposing idealism, meaning that he intended to do something worthwhile with his double engagement. Он заявил Клифу, что собирается написать книгу, разоблачающую идеализм, подразумевая под этим, что намерен сделать что-нибудь толковое со своей двойной помолвкой. He had an idea! Придумал! He would invite Leora and Madeline to breakfast together, tell them the truth and see which of them loved him. Он пригласит Леору и Маделину вместе на завтрак, скажет им правду и увидит, которая из них его любит. He grunted and asked for another glass; Он крякнул и спросил еще стакан; he called Cliff a fine fellow, and Barney a public benefactor and unsteadily walked to the telephone, which was placed in a booth so that no one could eavesdrop. назвал Клифа прекрасным парнем, а Барни общественным благотворителем и нетвердой поступью направился к телефону, поставленному в будке, чтоб не подслушивали.

Having contacted the Zenit hospital, he called the night duty officer, and the night duty officer was a cold and suspicious man: Соединившись с Зенитской больницей, он вызвал ночного дежурного, а ночной дежурный был человеком холодным и подозрительным:

- Now is not the time to call interns to the phone! — Сейчас не время звать к телефону практиканток! It's half past eleven! Половина двенадцатого! Who are you? Кто вы такой?

Martin suppressed the words that were on the tip of his tongue: “I told you who I am!” Мартин подавил просившееся на язык "так я вам и сказал, кто я такой! and explained that he was speaking on behalf of Leora’s sick grandmother, that the poor old woman was in a very bad way, and if the night watchman did not want to take on his conscience the murder of an innocent citizen… " и объяснил, что говорит от больной Леориной бабушки, что бедная старушка совсем плоха, и если ночной дежурный не хочет взять на свою совесть убийство неповинной гражданки…

When Leora picked up the phone, he spoke quickly and now soberly, with such a feeling as if he had taken refuge from strangers pressing with threats in the saving shadow of her closeness. Когда Леора взяла трубку, он сказал быстро и теперь уже трезво, с таким чувством, точно от наседающих с угрозами незнакомцев укрылся в спасительную сень ее близости.

— Leora? — Леора? This is Ryzhik speaking. Говорит Рыжик. Tomorrow, at half past twelve, wait for me in the Grand lobby. Завтра, в половине первого, ждите меня в вестибюле Гранда. Absolutely! Обязательно! Very important! Очень важно! Somehow, settle this—grandmother is sick. Как-нибудь уладьте — заболела бабушка.

“Very well, dear.” — Отлично, дорогой. “Good night,” was all she said. Спокойной ночи, — вот и все, что она сказала.

There was no answer from Madeline's apartment for a long time, then Mrs. Fox's voice rang out, sleepy and trembling: Из квартиры Маделины долго не отвечали, затем прозвучал голос миссис Фокс, сонный, дребезжащий:

- Yes, yes? — Да, да?

- This is Martin. — Это Мартин.

— Who? — Кто? Who? Кто? Whom? Кого? Do you want an apartment, Fox? Вам квартиру Фокс?

— Yes, yes! — Да, да! Mrs. Fox, says Martin Arrowsmith. Миссис Фокс, говорит Мартин Эроусмит.

— Oh, oh, hello, my dear! — Ах, ах, здравствуйте, мой милый! The bell woke me up, I was half asleep and didn’t understand what you were saying. Звонок разбудил меня, я спросонья и не разобрала, что вы говорите. I was so scared. Я так испугалась. I thought it was a telegram or something. Я подумала, что телеграмма или что-нибудь такое. I wondered if something had happened to Madda’s brother. Подумала, не стряслось ли чего с Маддиным братом. What’s the matter, dear? В чем дело, милый? Oh, I hope nothing happened? Ох, надеюсь, ничего не случилось?

Her trust in him, the affection of this old woman, torn from her native land and abandoned in foreign lands, broke Martin; Ее доверие к нему, привязанность этой старой женщины, вырванной из родной земли и заброшенной в чужие края, сломили Мартина; he lost all his drunken complacency and, despondent, feeling how the weight of life was falling on his shoulders again, he sighed: он утратил все свое пьяное самодовольство и в унынии, чувствуя, как снова ложится на плечи тяжесть жизни, вздохнул: no, nothing happened, but he forgot to tell Madeline something and ... he a-a-apologizes for calling late, but could he not speak to Made right now. нет, ничего не случилось, но он забыл сказать Маделине кое-что и… он п-п-просит извинения за поздний звонок, но нельзя ли ему поговорить сейчас же с Мад.

Madeline cooed: Маделина заворковала:

- Marty, dear, what's the matter? — Марти, дорогой, в чем дело? Nothing happened, I hope? Ничего, надеюсь, не случилось? Darling, you were just here. Дорогой, вы же только что были здесь.

- Listen, d-darling. — Послушайте, д-дорогая. I forgot to tell you. Забыл вам сказать. I... I have a great friend in Zenith whom I want to introduce you to... У меня… у меня в Зените есть большой друг, с которым я хочу вас познакомить…

- Who is he? — Кто он такой?

— You'll see tomorrow. — Завтра увидите. Listen, I want to go with you to Zenith, so that you can meet... meet for breakfast. Послушайте, я хочу съездить с вами в Зенит, чтоб вы встретились… встретились за завтраком. I think, — he added with ponderous playfulness, — I think to give you a chic breakfast at the Grand! Я думаю, — добавил он с тяжеловесной игривостью, — я думаю задать вам шикарный завтрак в Гранде!..

- Oh, how sweet! — Ах, как мило!

— …So, let's meet at the suburban at eleven forty, in College Square. — …Так вот, давайте встретимся у пригородного в одиннадцать сорок, в Колледж-сквере. Can you? Можете?

Indistinct: Неотчетливое:

— Oh, I'd love to, but... I have a seminar at eleven, I wouldn't like to miss it, and I promised May Harmon I'd go shopping with her - she's looking for shoes to go with a pink crepe de Chine dress, but ones that are also suitable for the street, and we were supposed to have breakfast, maybe at the College Caravanserai, and I was actually planning to go to the movies with her or someone else... Mom says the new movie about Alaska is just gorgeous, she saw it today, and I was thinking of going to see it before they take it down, although, in all honesty, I should go straight home, sit down to study and not go anywhere at all... — Ах, я бы рада, но… у меня в одиннадцать семинар, я б не хотела его пропустить, и я обещала Мэй Гармон походить с нею по магазинам — она ищет туфли к розовому крепдешиновому платью, но чтоб годились и для улицы, и мы предполагали позавтракать, может быть, в Колледж-Караван-сарае, и я собственно собиралась пойти в кино с нею или с кем-нибудь еще… мама говорит, что новый фильм об Аляске просто шик, она смотрела его сегодня, и я думала сходить на него, пока не сняли, хотя, по совести, мне следовало бы вернуться прямо домой, сесть заниматься и никуда вообще не ходить…

- Madeline, listen! — Маделина, послушайте! This is important. Это важно. You don’t believe me? Вы мне не верите? Will you go or not? Поедете вы или нет?

- No, of course not, I believe you, dear. — Да нет, конечно, я вам верю, дорогой. Okay, I'll try to be there. Хорошо, я постараюсь быть. At eleven forty? В одиннадцать сорок?

- Yes. — Да.

— In College Square? — В Колледж-сквере? Or at Blutman's Bookshop? Или у книжной лавки Блутмана?

— In College Square! — В Колледж-сквере!

Her tender "I believe you" and reluctant "I'll try" argued in Martin's ears as he, having climbed out of the stuffy booth, returned to Cliff. Ее нежное "я вам верю" и неохотное "постараюсь" спорили в ушах Мартина, когда он, выбравшись из душной будки, возвращался к Клифу.

— Well, what trouble has happened? — Ну, какая стряслась беда? — Cliff wondered. — гадал Клиф. — Has the wife died? — Жена скончалась? Or did the Giants win in the ninth round? Или Гиганты победили в девятом туре? Our hero of the night looks like a corpse in the autopsy room. Наш ночной герой глядит трупом в прозекторской. Barney! Барни! Add some strawberry water to his drink, quick! Подбавьте ему клубничной водички, живо! Listen, doctor, should we call a doctor? Послушайте, доктор, не вызвать ли врача?

"Oh, shut up!" — Ох, заткнись ты! - that's all Martin could find to say, and not very convincingly. — вот и все, что Мартин нашелся сказать, да и то не очень убежденно. Before his negotiations on the telephone, he had been sparkling with merriment; До своих переговоров по телефону он искрился весельем; he had praised Cliff's skill in playing billiards and called Barney "old cimex lectularius", but now, while faithful Cliff was fussing over him, he sat, deep in thought, and only once (with a new flash of self-satisfaction) muttered: он хвалил искусство Клифа в игре на бильярде и называл Барни "старым cimex lectularius", но теперь, пока верный Клиф хлопотал над ним, он сидел, погруженный в раздумье, и только раз (при новой вспышке довольства собой) пробурчал:

“If you knew what misfortunes have befallen me, what a mess I’ve gotten myself into, you yourself would be sad.” — Если бы ты знал, какие свалились на меня напасти, в какую собачью передрягу я попал, ты бы сам загрустил.

Cliff became alarmed. Клиф встревожился.

- Listen, you old fart. — Слушай ты, старый хрыч. If you're in debt, I'll scrape together some money somehow. Если ты залез в долги, я как-нибудь наскребу монету. Or have you... gone too far with Madeline? Или ты… зашел слишком далеко с Маделиной?

- Leave me alone! — Отстань! You always have dirty thoughts. Вечно ты с грязными мыслями. I am not worthy to touch Madeline’s hand. Я недостоин прикоснуться к руке Маделины. I look at her only with respect. Я смотрю на нее только с уважением.

— The heck with respect! — Черта с два — уважение! But if you say so, then so be it. Но раз ты говоришь, значит так. Phew! Уф! I wish I could do something for you. Хотел бы я хоть что-нибудь сделать для тебя. Come on, have another glass! Ну, выпей еще стакан! Barney! Барни! Quick! Живо!

A few glasses had worked Martin into a state of hazy carelessness, and Cliff had carefully dragged him home after he had expressed a desire to engage in combat with three broad-shouldered second-year philologists. Несколько стаканов накалили Мартина до состояния туманной беспечности, и Клиф заботливо потащил его домой, после того как он изъявил желание вступить в бой с тремя плечистыми филологами второго курса. But the next morning he had a terrible headache and all he remembered was that he was to meet Leora and Madeline for breakfast. Но наутро у него отчаянно болела голова и он помнил только одно — что ему предстоит встретиться за завтраком с Леорой и Маделиной.

The half-hour drive to Zenith with Madeline seemed to Martin something visible and oppressive, like a thundercloud. Полчаса езды в Зенит вдвоем с Маделиной показались Мартину чем-то видимым и гнетущим, как грозовая туча. He had to experience not only each minute as it came, but all thirty cruel minutes loomed at once. Он должен был пережить не только каждую минуту по мере их наступления — все жестокие тридцать минут нависли одновременно. Preparing to make a tactful remark in two minutes, he could still hear his awkward words from two minutes earlier. Готовясь преподнести через две минуты тактичное замечание, он еще слышал свои неловкие слова, сказанные двумя минутами раньше. He tried to divert his companion's attention from his "great friend" whom they were about to meet. Он силился отвести внимание спутницы от своего "большого друга", с которым им предстояло встретиться. Grinning stupidly, he described the evening at Barney's; Глупо ухмыляясь, он описывал вечер у Барни; he tried unsuccessfully to be funny; безуспешно старался быть забавным; and when Madeline began to lecture him on the dangers of alcoholic drinks and associating with immoral individuals, his heart even lifted. и когда Маделина стала читать ему нотацию о вреде спиртных напитков и общения с безнравственными личностями, у него даже отлегло от сердца. But he could not confuse her. Но сбить ее он не мог.

— Who is he, this man we are to see? — Кто он, этот человек, с которым мы должны увидеться? Why such mystery? Почему такая загадочность? Oh, Martikins, are you trying to play a joke on me? О Мартикинс, вы меня хотите разыграть? Perhaps we will not see anyone at all? Может быть, мы вовсе ни с кем не увидимся? Did you just want to get rid of Mom for a while and have a good time with me at the Grand Hotel? Вы просто хотели избавиться на время от мамы и покутить со мной в Гранд-Отеле? Oh, how pleasant it is! Ах, как это приятно! I have long wanted to have breakfast at the Grand some time. Мне давно хотелось позавтракать как-нибудь в Гранде. Of course, I think it is quite tasteless there — too contrived — but still, it is impressive and ... Did I guess right, dear? Конечно, я считаю, что там безвкусица порядочная — слишком накручено, — но все-таки импозантно и… Я угадала, милый?

- No, there’s someone there... well, in a word, we really will meet someone there! — Нет, там нас кто-то… ну, словом, мы, правда, встретимся там с кем-то!..

- Why then don't you tell me who he is? — Почему же тогда вы не говорите мне, кто он? Really, Mart, my patience is exhausted. Право, Март, мое терпение иссякло.

- Okay, I'll tell you. — Хорошо, я вам скажу. It's not him, it's her. Это не он, это она.

- Oh! — О!

— It's... You know, my work involves dealing with hospitals, and some of the nurses at the Zenith Clinic have been a great help to me. — Это… Вы знаете, мне по моей работе приходится иметь дело с больницами, и некоторые сиделки в зенитской клинике оказали мне большую помощь. — He was out of breath. — У него сперло дыхание. His eyes ached. Глаза болели. The ordeal of the coming breakfast was inevitable anyway, so why, he reasoned, shirk punishment? Пытка предстоящего завтрака была все равно неизбежна, так к чему, рассуждал он, уклоняться от наказания? — One in particular: — В особенности одна: not a nurse, but a real miracle. не сиделка, а просто чудо. She has so much knowledge about nursing; У нее столько знаний по уходу за больными; she gives me a lot of useful advice, and she seems to be a nice girl, her name is Miss Tozer, and by her first name, I think. она дает мне массу полезных советов, и она, по-видимому, хорошая девушка, зовут ее мисс Тозер, а по имени, кажется. Lee or something like that... and she's such a... her father is a prominent man in North Dakota, terribly rich... a big banker... she, I think, took up nursing just to do her bit for humanity. Ли или что-то в этом роде… и она такая… ее отец видный человек в Северной Дакоте, страшно богатый… крупный банкир… она, я думаю, занялась уходом за больными, просто чтобы внести свою лепту в труд человечества. — He managed to adopt the lofty, poetic tone characteristic of Madeline herself. — Ему удалось принять свойственный самой Маделине выспренно-поэтический тон. - I thought that you must like each other. — Я подумал, что вы должны друг другу понравиться. Remember, you complained about how few girls there were in Mohalis who would truly value... value ideals. Помните, вы жаловались, как мало в Могалисе девушек, которые действительно ценили бы… ценили бы идеалы.

— Y-yes-s. — Д-да-а. — Madeline stared into the distance, and she didn’t like what she saw there. — Маделина неподвижным взглядом смотрела вдаль, и то, что она там видела, ей не нравилось. — Of course, I’ll be very glad to meet her. — Я, конечно, буду очень рада познакомиться с нею. As with any friend of yours... Oh, March! Как и со всяким вашим другом… О Март! You’re not courting her, I hope? Вы, надеюсь, за нею не ухаживаете? I hope, March, your friendship with all these nurses and sisters doesn’t go too far? Я надеюсь, Март, ваша дружба со всеми этими сиделками и сестрами не заходит чересчур далеко? Of course, I don’t understand anything about this, but I constantly hear that some of them are downright chasing after men. Я, конечно, ничего в этом не понимаю, но постоянно приходится слышать, что иные из них прямо-таки гоняются за мужчинами.

- Well, let me tell you that Leora is not one of those. — Так вот, разрешите сказать вам, что Леора не из таких.

— Of course, I have no doubt, but... Oh, Martikins, you won't be a fool and let these nurses simply amuse themselves with you? — Конечно, я не сомневаюсь, но… О Мартикинс, вы не будете дурачком и не позволите этим сиделкам попросту забавляться вами? I'm saying this for your own good. Я говорю это ради вашей же пользы. They are so experienced. Они такие опытные. Poor Madeline, she can't hang around the men's wards and... gain all sorts of knowledge, and you... Бедная Маделина, ей нельзя слоняться по мужским палатам и… набираться разных знаний, а вы. Mart, you consider yourself a psychologist, but to be honest, any lively girl can lead you around by the nose. Март, вы считаете себя психологом, но по чести сказать, любая бойкая девчонка может обвести вас вокруг пальца.

- Well, you know, I can take care of myself! — Ну, знаете, я могу сам о себе позаботиться!

— Ah, I just thought... I didn't think at all that... I hope your Tozersha... I'm sure I'll like her, since you like her, but... After all, I'm your true love, aren't I? — Ах, я только думала… я вовсе не думала, что… Я надеюсь, ваша Тозерша… Я уверена, что она мне понравится, раз она нравится вам, но… Ведь я — ваша истинная любовь, не правда ли? Forever! Навсегда!

Madeline, well-bred Madeline, without regard for the passengers, squeezed his hand tightly. Маделина, благовоспитанная Маделина, не считаясь с пассажирами, крепко сжала его руку. She was clearly so frightened that his irritation at her words about Leora turned into pain. Она была явно так испугана, что его раздражение от ее слов о Леоре перешло в боль. Accidentally, Madeline pressed hard with her thumb on his hand. Случайно Маделина сильно нажала большим пальцем на его руку. Trying to give his face an expression of tenderness, he rushed about: Стараясь придать лицу выражение нежности, он заметался:

— Of course... of course... but really, Muddy, be careful. — Конечно… конечно… но право ж, Мадди, будьте осторожней. That old fool sitting there by the window can't take his eyes off us. Этот старый балбес, что сидит там у окна, не сводит с нас глаз.

For all the betrayals he might commit in the future, he was fully punished even before he entered the Grand Hotel with Madeline. За все измены, какие он мог совершить в будущем, он был в полной мере наказан еще до того, как вошел с Маделиной в Гранд-Отель.

In 1907, the Grand Hotel was the best hotel in Zenith. Гранд-Отель в 1907 году был лучшей гостиницей в Зените. Traveling salesmen compared it to the Parker House, the Palmer House, and the West Hotel. Коммивояжеры сравнивали его с Паркер-Хаусом, с Палмер-Хаусом, с Вест-Отелем. Later, the Thornley Hotel put it to shame with its arrogant modesty; Впоследствии его посрамила своею высокомерной скромностью гостиница Торнли; now its checkered marble floors are dirty, its lush gilding has faded, its heavy leather chairs are worn through, sprinkled with cigar ash, and occupied by hucksters. теперь его мраморные в шашку полы грязны, пышная позолота потускнела, тяжелые кожаные кресла протерты до дыр, обсыпаны пеплом сигар, заняты барышниками. But in its time, it was the proudest hotel from Chicago to Pittsburgh, an oriental palace: Но в свое время это была самая гордая гостиница от Чикаго до Питсбурга, восточный дворец: the entrance is shaded by Moorish arches of brickwork; вход осенен кирпичной кладки мавританскими арками; in the lobby, above the black and white marble floor, gilded balconies hang seven stories high, approaching the green-pink-pearl-amber glass roof. в вестибюле над черно-белым мрамором пола повисли в семь этажей золоченые балконы, подбираясь к зелено-розово-жемчужно — янтарной стеклянной крыше.

Martin and Madeleine found Leora in the lobby; Мартин и Маделина застали Леору в вестибюле; she was sitting, tiny, on an enormous sofa that hugged a column. она сидела, крошечная, на громадном, охватившем колонну диване. She looked at Madeleine in calm anticipation. В спокойном ожидании глядела она на Маделину. Martin noticed that Leora was dressed unusually sloppily - as he put it. Мартин заметил, что одета Леора необычайно неряшливо — по собственному его выражению. It did not matter to him that her copper-colored hair was awkwardly tucked under her black hat (not a hat, but some kind of shapeless mushroom), but he noted with chagrin the contrast between Leora’s clothes - her blouse, which was missing the third button, her plaid skirt, her ill-fated light brown bolero - and Madeleine’s strict blue suit. Для него было неважно, что ее медвяные волосы неуклюже подобраны под черную шляпку (не шляпка, а какой-то бесформенный гриб), но он с огорчением отметил контраст между одеждой Леоры — ее блузкой, на которой не хватало третьей пуговицы, клетчатой юбкой, ее злополучным светло-коричневым болеро — и строгим синим костюмом Маделины. The chagrin was not directed against Leora. Огорчение было направлено не против Леоры. When he compared the two of them (not haughtily, like a picky (an arrogant man, but anxiously), Madeline irritated him more than ever. Когда он сравнивал их обеих (не надменно, как разборчивый высокомерный мужчина, а тревожно), Маделина сильней, чем когда-либо, раздражала его. The fact that she came better dressed seemed an insult to him. То, что она пришла лучше одетая, казалось ему оскорблением. His tenderness sought to stand up for Leora, envelop her, shield her from the enemy. Нежность его стремилась встать на защиту Леоры, окутать ее, заслонить от врага.

Meanwhile he muttered: Он между тем бубнил:

— …I thought it would be nice for you girls to meet… Miss Fox, may I introduce you to Miss Tozer. — …Я подумал, хорошо бы вам, девочки, познакомиться… Мисс Фокс, позвольте вам представить мисс Тозер. It occurred to me to commemorate… A fool has the good fortune to find two Queens of Sheba… Мне пришло на ум ознаменовать… Дураку привалило счастье найти двух цариц Савских…

And about myself: А про себя: "Ugh, the devil!" "Фу ты, дьявол! "

While they were muttering meaningless words to each other, he dragged them into the famous restaurant of the Grand Hotel. Пока они бормотали друг дружке ничего не значащие слова, он их потащил в знаменитый ресторан Гранд-Отеля. It was full of gilded candelabra, red plush chairs, heavy silver and old black waiters in green vests embroidered with gold. Здесь полно было золоченых канделябров, красных плюшевых стульев, тяжелого серебра и старых негров-официантов в зеленых шитых золотом жилетах. Along the walls stretched exquisite views of Pompeii, Venice, Lake Como and Versailles. Вдоль стен тянулись изысканные виды Помпеи, Венеции, озера Комо и Версаля.

"What a gorgeous hall!" — Шикарный зал! - Leora chirped. — прощебетала Леора.

Madeline, judging by her face, was about to say the same thing, only at greater length, but after looking around the frescoes a second time, she said: Маделина, судя по ее лицу, собиралась сказать то же самое, только пространнее, но вторично обведя глазами фрески, она изрекла:

— It’s very big, but… — Он очень большой, но…

Martin feverishly ordered breakfast. Мартин в лихорадке заказывал завтрак. He had budgeted four dollars (including tip) for the orgy and considered it a point of honor to spend every last cent of it. Он ассигновал на оргию четыре доллара (вместе с чаевыми) и считал для себя делом чести истратить все четыре доллара до последнего цента. While he was wondering what kind of thing "St. Germain puree" was, and the scoundrel waiter stood imperturbably behind him, Madeleine made the first lunge. Пока он гадал про себя, что за штука "пюре сен-жермен", а стервец-официант стоял невозмутимо за его спиною, Маделина сделала первый выпад. With icy politeness, she began to sing: С леденящей вежливостью она начала нараспев:

— Mr. Arrowsmith told me you were a hospital nurse, Miss… Tozer. — Мистер Эроусмит говорил мне, что вы — больничная сиделка, мисс… Тозер.

- Yes, something like that. — Да, вроде того.

— Do you find this interesting? — Вы находите это интересным?

— I see... yes... I'm interested. — Понятно… да… Мне интересно.

— I suppose it must be wonderful to alleviate suffering. — Я полагаю, это должно быть чудесно — облегчать страдания. Of course, my job — I'm studying for a degree in English literature (she made it sound as if she were studying for an earldom) — my job is rather dry, divorced from life. Конечно, моя работа — я готовлюсь к получению диплома преподавательницы английской словесности (у нее это прозвучало так, точно она готовилась к получению графского титула) — моя работа довольно сухая, оторванная от жизни. I have to study the laws of language development, and so on and so forth. Мне приходится изучать законы развития языка и так далее, и тому подобное. To you, with your practical approach to things, I suppose it must seem rather silly. Вам, с вашим практическим подходом к вещам, вам, я полагаю, это должно казаться довольно глупым.

- Yes, it must be... no... why, it must be very interesting. — Да, это должно быть… нет… почему же, это, верно, очень интересно.

— Are you from Zenith, Miss… Tozer? — Вы родом из Зенита, мисс… Тозер?

— No, I come from… from a small town. — Нет, я родом из… из одного городка. It can hardly be called a small town… In North Dakota. Его едва можно назвать городком… В Северной Дакоте.

- Oh, in North Dakota! — О, в Северной Дакоте!

— Yes... far to the West. — Да… далеко на Западе.

— So... How long are you planning to live in the East? — Так… И долго вы собираетесь прожить на Востоке?

This exact phrase was once said to Madeline by one of her New York cousins, an extremely poisonous one. В точности такую фразу сказала однажды Маделине одна ее нью-йоркская кузина, крайне ядовитая.

- No, I don’t… Yes, I think I’ll live here for quite a long time. — Да нет, я не… Да, я думаю пожить здесь довольно долго.

— And you, um, do you like it here? — И вам, гм, вам здесь нравится?

- Oh yes, it’s very nice here. — О да, здесь очень недурно. I love big cities... You can see a lot here. Я люблю большие города… Тут много видишь.

— Big? — Большие? Well, I suppose it depends on your point of view, don't you think? Ну, это, я полагаю, зависит от точки зрения, вы не находите? I'm used to thinking of New York as a big city, but... Of course... You probably find the contrast between Zenith and North Dakota interesting? Большим городом я привыкла считать Нью-Йорк, но… Конечно… Вам, верно, кажется интересным контраст между Зенитом и Северной Дакотой?

- Yes, of course, they are not alike at all. — Да, конечно, они совсем непохожи.

— Tell me about North Dakota—what is it like? — Расскажите мне про Северную Дакоту — какая она? I've always been fascinated by these Western states. Меня всегда занимали эти Западные штаты. (This was also borrowed from a cousin. (Это тоже было заимствовано у кузины.) — What is your general impression of it? ) — Какое у вас общее впечатление от нее?

- I don’t quite understand you. — Я что-то не совсем вас понимаю.

— I'm asking about the overall effect... About the impression. — Я спрашиваю про общий эффект… Про впечатление.

- Yeah... Lots of wheat and lots of Swedes. — Ага… Много пшеницы и много шведов.

“But I meant… It seems to me that you are all terribly courageous and energetic there compared to us, the people of the East.” — Но я имела в виду… Мне кажется, вы там все страшно мужественны и энергичны по сравнению с нами, с жителями Востока.

— I don’t think so. — Не думаю. However, perhaps it’s true. А впрочем, пожалуй, верно.

— Do you have many acquaintances at Zenit? — Много у вас в Зените знакомых?

- No, not that many. — Нет, не так уж много.

— Are you familiar with Dr. Berchel, who operates in your hospital? — Знакомы вы с доктором Берчелем, который оперирует в вашей больнице? He is a very nice man; Он милейший человек; and not only a good surgeon, but also an incredibly talented one. и не только хороший хирург, но вообще страшно талантлив. He sings amazingly, and he comes from a very good family. Он поет из-зумительно, и он из очень хорошей семьи.

“No, it’s as if I don’t know him at all,” Leora blurted out. — Нет, я как будто вовсе его не знаю, — брякнула Леора.

- Oh, you must meet him. — О, вы должны с ним познакомиться. He's also a great... excellent tennis player. Он к тому же здорово… превосходно играет в теннис. He's always invited to the stylish matches at Royal Ridge, where various millionaires participate. Его всегда приглашают на стильные матчи на Роял-Ридж, где участвуют разные миллионеры. A terribly interesting man. Страшно интересный человек.

Here Martin tried to get a word in edgewise for the first time: Тут Мартин впервые попробовал вставить слово:

- Interesting? — Интересный? Him? Он? He's not smart at all. Да у него ума ни на грош.

- My child, I said "interesting" in a completely different sense! — Дитя мое, я сказала "интересный" совсем в другом смысле!

Martin grew quiet, helpless and lonely, and she again pounced on Leora and asked more and more briskly if she knew such and such - the son of the legal adviser of such and such a corporation - and such and such a famous aspiring actress, whether she knew such and such a hat shop and such and such a club. Мартин притих, беспомощный и одинокий, а она опять накинулась на Леору и все более бойко выспрашивала, знакома ли та с таким-то — сыном юрисконсульта такой-то корпорации — и с такой-то знаменитой начинающей актрисой, знает ли она такой-то шляпный магазин и такой-то клуб. She casually named the pillars of Zenith society, names that are mentioned daily in the "Gossip Chronicle" of the newspaper "Advocate-Times" - Caux, Van Entrim, Dodsworth. Она развязно называла имена столпов зенитского общества, имена, которые склоняются ежедневно в "Светской хронике" газеты "Адвокейт-Таймс", — Каукс, Ван-Энтрим, Додсуорт. Martin was surprised by this casualness; Мартина удивила эта развязность; he remembered that Madeline had once been to Zenith at a charity ball, but he did not know that she was so close to the nobility. он припомнил, что Маделина была однажды в Зените на благотворительном балу, но он не знал, что она так близка со знатью. Of course, Leora - oh, horror! Конечно, Леора — о, ужас! - had never heard of them. — о них и не слыхивала. Leora never attended concerts, lectures, literary readings, where Madeleine apparently spent all her brilliant evenings. Леора никогда не посещала концертов, лекций, литературных чтений, на которых Маделина, по-видимому, проводила все свои блистательные вечера.

Madeline shrugged slightly and said: Маделина пожала слегка плечами, уронила:

— So... Of course, in your hospital you meet so many charming doctors and all sorts of scientists that I suppose you must find lectures terribly boring. — Так… Конечно, у себя в больнице вы встречаете столько очаровательных врачей и всяких там ученых, что вам, я полагаю, лекции должны казаться страшно нудными. So... — She let go of Leora and looked patronizingly at Martin: Так… — Она отпустила Леору и покровительственно взглянула на Мартина: — Well, do you think you'll continue working on... what do you call it... rabbits? — Ну как, вы думаете продолжать работу по… как это там… над кроликами?

Martin got angry. Мартин озлился. Now he was able to do what needed to be done immediately, without thinking: Теперь он был в состоянии сразу, не раздумывая, сделать то, что надо:

— Madeline! — Маделина! I brought you both together because... I don't know if you'll be friends or not, but I'd like that, because I... I'm not making excuses for myself. Я свел вас обеих, потому что… Не знаю, подружитесь вы или нет, но мне бы этого хотелось, потому что я… Я не ищу для себя оправданий. It just happened. Это вышло само собою. I'm engaged to you both, and I'd like to know... Я помолвлен с вами обеими, и я хотел бы знать…

Madeline jumped up. Маделина вскочила. Never before had she looked so proud and beautiful. Никогда еще она не выглядела такой гордой и красивой. She measured them with her eyes and, without saying a word, walked away. Она смерила их взглядом и, не сказав ни слова, пошла прочь. Then she returned, placed her fingertips on Leora's shoulder and calmly kissed her: Потом вернулась, положила кончики пальцев Леоре на плечо и спокойно поцеловала ее:

- Darling, I feel sorry for you. — Дорогая, мне жаль вас. You have been dealt a hard fate! Вам выпала тяжелая участь! Poor child! Бедное дитя! - And she walked, straightening her shoulders, towards the exit. — И пошла, расправив плечи, к выходу.

Martin sat frightened, hunched over, and did not dare look at Leora. Мартин сидел напуганный, сгорбившийся и не смел взглянуть на Леору.

He felt her hand on his arm. Он почувствовал ее ладонь на своей руке. He looked up. Он поднял глаза. She smiled quietly, a little mockingly. Она улыбалась тихо, немного насмешливо.

— Ryzhik, I warn you that I will never give up on you. — Рыжик, предупреждаю, что я от тебя никогда не откажусь. You may be as bad as she claims, I may be a fool, an impudent girl. Пусть ты такой скверный, как она уверяет, пусть я дура, наглая девчонка. But you are mine! Но ты — мой! I warn you, nothing will come of it if you try to find a new bride again. Предупреждаю, ничего у тебя не выйдет, если ты опять попробуешь завести новую невесту. I will gouge her eyes out! Я ей вырву глаза! And don’t get too big for your britches! И не воображай о себе лишнего! You are, in my opinion, quite an egoist. Ты, по-моему, изрядный эгоист. But still. Но все равно. You are mine! Ты мой!

He said many words to her in a breaking voice, magnificent in their ordinariness. Он срывающимся голосом сказал ей много слов, великолепных в своей обыденности.

And Leora spoke thoughtfully: А Леора говорила раздумчиво:

— I feel like you and I are closer to each other than you and her. — Я чувствую, что мы с тобою ближе друг другу, чем ты и она. Maybe that’s why you like me more because you can command me, I reach out to you, but she never would. Может быть, я потому и нравлюсь тебе больше, что мною ты можешь командовать, я тянусь за тобою, а она никогда не стала бы. And I know that your work is more important to you than me, more important, perhaps, than yourself. И я знаю, что твоя работа для тебя дороже меня, дороже, может быть, самого себя. But I’m stupid and ordinary, and she’s not. Но я глупая и заурядная, а она нет. I simply admire you (God knows why, but I admire you), while she’s smart enough to make you admire her and reach out to her. Я попросту восхищаюсь тобою (бог весть почему, но восхищаюсь), между тем как у нее хватает ума заставить тебя восхищаться ею и тянуться за ней.

- No! — Нет! I swear to you, it's not that I can command you, Leora! Клянусь тебе, дело не в том, что я могу тобою командовать, Леора! I swear to you, it's not that - I don't think so. Клянусь тебе, не в том — мне кажется, это не так. Darling, don't, don't think that she's smarter than you. Дорогая, не надо, не надо думать, что она умнее тебя. She has a gift for gab, but... Ah, don't say that! У нее ловко подвешен язык, но… Ах, не стоит говорить! I found you! Я нашел тебя! My life has begun! Жизнь моя началась!

7

The difference between Martin's relationship with Madeline and with Leora was like the difference between an exciting duel and a bright friendship. Разница между отношениями Мартина с Маделиной и с Леорой была подобна разнице между волнующим поединком и светлой дружбой. From the very first evening, both he and Leora relied on mutual fidelity and love, and in some respects his life was determined once and for all. С первого же вечера и он и Леора положились на взаимную верность и любовь, и в некоторых отношениях его жизнь определилась раз навсегда. Yet, no matter how absorbed he was by Leora, this did not lead him to stagnation. Все же, как ни был он поглощен Леорой, это не приводило его к застою. He made more and more new discoveries about the life observations that she hid in her little head when, silently smiling at him, she smoked a cigarette and blew smoke rings. Он делал все новые и новые открытия о жизненных наблюдениях, которые она таила в маленькой своей головке, когда, молча ему улыбаясь, покуривала папиросу и пускала кольцами дым. He was drawn to the girl Leora; Его тянуло к девушке Леоре; she excited him and responded to him with a cheerful, frank passion; она его возбуждала и с веселой, откровенной страстью отвечала ему; but to the other, sexless Leora, he said everything - more honestly than to Gottlieb or to himself, tormented by doubts; но другой, бесполой Леоре, он говорил все — честнее, чем Готлибу или самому себе, измученному сомнениями; and she with a boyish nod or with a casual word she encouraged him to believe more strongly in his growing ambition, in his exactingness towards others. и она мальчишеским кивком или случайным словом побуждала его крепче верить в его растущее честолюбие, в его требовательность к другим.

The Digamma Pi fraternity was giving a ball. Братство Дигамма Пи давало бал. From the anxious whispers of the students it became clear that Winnemac University was beginning to acquire a world-wide reputation, and therefore they would not disappoint the expectations of society and would all appear at the ball dressed in the symbol of respectability called a tailcoat. Из тревожных перешептываний студентов выяснилось, что Уиннемакский университет начинает приобретать мировую известность, а посему они не обманут ожиданий общества и все до одного явятся на бал, облаченными в символ респектабельности, именуемый фраком. On the only significant occasion when Martin had to wear a tailcoat, he had rented one from the university workshops, but now, when he was about to introduce Leora, his pride and joy, into society, now he had to appear in his own tailcoat. В одном-единственном знаменательном случае, когда Мартину пришлось надеть фрак, он его взял напрокат из университетских мастерских, но теперь, когда ему предстояло ввести в свет Леору, свою гордость и радость, — теперь он должен был явиться в собственном фраке. Like an old man and an old woman, absorbed in each other and mistrustfully looking around the new, unfriendly streets of the city where their children, now strangers, had settled, Martin and Leora wedged themselves into the elegant splendor of "Benson, Henkley & Koch" - the haughtiest department store in Zenith. Точно старичок со старушкой, поглощенные друг другом и недоверчиво оглядывающие новые, неприветливые улицы города, где поселились их дети, ставшие чужими, вклинились Мартин и Леора в нарядное великолепие "Бенсона, Хенкли и Коха" — самого надменного универсального магазина в Зените. Leora was timid in front of the shining mahogany wardrobes with mirrored glass, in front of the hats, and glossy scarves, and cream breeches. Леора робела перед блистающими шкафами красного дерева с зеркальными стеклами, перед шапокляками, и глянцевитыми кашне, и кремовыми бриджами. When Martin tried on a tuxedo and came out to her to ask her approval (the shirt with a turn-down collar and a long brown tie seemed somehow rustic in the deep neckline of the vest) and when the clerk went to get collars, Leora burst out: Когда Мартин примерил смокинг и вышел к ней спросить ее одобрения (какими-то деревенскими показались в глубоком вырезе жилета рубашка с отложным воротничком и длинный коричневый галстук) и когда приказчик ушел за воротничками, у Леоры вырвалось:

- Damn it. — Черт возьми. Ginger, you're too fancy for me. Рыжик, ты для меня чересчур шикарен. I just can't be bothered with my dresses, and you'll show up looking so dandy that you'll completely outshine me. Я просто не в состоянии возиться со своими платьями, а ты явишься таким щеголем, что совсем меня затмишь.

He almost kissed her. Он чуть не расцеловал ее.

The clerk, returning, cooed: Приказчик, вернувшись, заворковал:

- Now look, madam, and you yourself will say that your husband looks very decent in this collar with turn-ups. — Вот вы сейчас посмотрите, сударыня, и сами скажете, что у вашего мужа очень приличный вид в этом воротничке с отворотиками.

Then, when the clerk went away to pick up his tie, Martin actually kissed her. Потом, когда приказчик отошел подобрать галстук, Мартин ее и впрямь поцеловал. She sighed: Она вздохнула:

- Phew! — Уфф! You are one of those who will achieve great things. Ты из тех, которые многого добьются. I would never have thought that I would have to look up to a gentleman in a tuxedo and a starched collar. Никогда бы не подумала, что мне придется равняться на кавалера в смокинге и в крахмальном воротничке. Okay, I’ll catch up somehow. Ладно, как-нибудь подтянусь.

For the Digamma Ball, the university fencing hall was extraordinarily decorated. Для бала Дигаммы университетский фехтовальный зал был необычайно разукрашен. The brick walls were overflowing with a motley assortment of flags, paper chrysanthemums, plaster skulls, and ten-foot-long wooden scalpels. Кирпичные стены захлестнуло пестротой флажков, и бумажными хризантемами, и гипсовыми черепами, и деревянными скальпелями в десять футов длиною.

During his six years in Mohalis, Martin had attended no more than fifteen dances, although the subtle tickling of nerves through sanctioned public embraces was the main charm of studying together at the university. За шесть лет жизни в Могалисе Мартин раз пятнадцать, не больше, побывал на танцах, хотя утонченная щекотка нервов узаконенными объятиями на людях составляла главную прелесть совместного обучения в университете. When he brought Leora into the hall, timidly courageous in a blue crepe de Chine dress of an unrecognizable style, Martin did not care whether he would be able to do at least one two-step, but he ached for men to vie with each other to invite Leora, to admire her, to show her attention. Когда он привел в зал Леору, робко отважную в синем крепдешиновом платье неопознаваемого стиля, Мартину было безразлично, удастся ли ему сделать хоть один тур тустепа, но зато ему до боли хотелось, чтобы мужчины наперебой приглашали Леору, восторгались ею, оказывали ей внимание. However, pride forbade him to introduce Leora to everyone: Однако гордость запрещала ему представлять Леору всем и каждому: it would seem as if he were asking his friends to dance with his fiancée. еще покажется, точно он просит своих друзей потанцевать с его невестой. They stood together under the balcony, joylessly looking out over the expanse of the parquet floor, and past them rushed, sparkling, a stream of dancers, beautiful, formidable, desirable. Они стояли вдвоем под балконом, безрадостно озирая ширь паркета, а мимо них несся, сверкая, поток танцоров, прекрасный, грозный, желанный. Martin with Leora They assured each other that for a college ball a dinner jacket with a black waistcoat was the most appropriate costume that the rules of correct men's clothing established by Benson, Henkley and Koch could offer, but at the sight of the delightful white waistcoats Martin immediately became despondent, and when Angus Duer, the embryo of a great surgeon, walked past him, haughty as a greyhound, pulling on white gloves (the whitest, most arrogantly white thing in the world), then our hero felt like a country bumpkin. Мартин с Леорой уверили друг друга, что для студенческого бала смокинг с черным жилетом самый подходящий костюм, какой мог предложить установленный Бенсоном, Хенкли и Кохом устав корректной мужской одежды, но при виде упоительных белых жилетов Мартин сразу приуныл, а когда прошел мимо него высокомерный, как борзая, Ангус Дьюер, — эмбрион великого хирурга, — натягивая белые перчатки (самая белая, самая надменно белая вещь на свете), тогда наш герой почувствовал себя деревенщиной.

"Well, come on, Leora, let's dance," he said, as if challenging all the Angus Duers. — Что ж, пойдем, Леора, потанцуем, — сказал он, словно бросая вызов всем Ангусам Дьюерам.

He really wanted to go home. Ему очень хотелось уйти домой.

The dance did not bring him joy, although Leora waltzed easily and he himself was not too bad. Танец не доставил ему радости, хотя Леора вальсировала легко и сам он тоже не слишком скверно. He was not even happy that he was hugging Leora. Его не радовало даже, что он обнимает Леору. He could not believe that he was hugging her. Он не мог поверить, что обнимает ее. Spinning around the room, he saw that Duer had joined the bouquet of pretty girls and elegant women surrounding the magnificent Dr. Silva, the dean of the medical faculty. Кружась по залу, он видел, что Дьюер присоединился к букету хорошеньких девушек и элегантных женщин, окружавших великолепного доктора Сильву, декана медицинского факультета. Angus was here, apparently disgustingly his own man, and he led the most beautiful girl into a waltz, gliding, swaying, impetuous. Ангус был здесь, по-видимому, до гнусности своим человеком и увлек в вальс самую красивую девушку, скользящий, покачивающийся, стремительный. Martin tried to despise him as a fool, but remembered that Angus had yesterday been honored with election to the privileged fraternity Sigma Xi. Мартин пробовал презирать его, как болвана, но вспомнил, что Ангус вчера удостоился избрания в привилегированное братство Сигма Кси.

He made his way with Leora back to the very spot under the balcony where they had stood before, to their hole, to their only safe haven. Он пробрался с Леорой назад к тому самому месту под балконом, где они стояли раньше, — в их нору, в единственное надежное убежище. Trying to speak in a casual, cheeky tone, as his new suit demanded, he cursed in his soul the men who, laughing, passed by with their girls, not noticing Leora. Стараясь говорить в небрежно-развязном тоне, как требовал новый костюм, он в душе проклинал мужчин, которые, смеясь, проходили мимо со своими девицами, не замечая Леору.

“There aren’t many people yet,” he worried. — Народу пока маловато, — волновался он. “Soon everyone will gather, and then you’ll have a great time dancing.” — Скоро все соберутся, и тогда ты натанцуешься вволю.

— I'm not bored as is. — Мне и так не скучно.

(Oh, God, if only someone would come up and invite the poor thing! (Боже, хоть бы кто-нибудь подошел и пригласил бедняжку!) )

He scolded himself for his unpopularity with the dancers of the medical school. Он ругал себя за свою непопулярность среди танцоров медицинского факультета. He regretted the absence of Cliff Clauson - Cliff loved all sorts of gatherings, but could not splurge on a tailcoat or a tuxedo. Он жалел, что нет Клифа Клосона — Клиф любил всякого рода сборища, но не мог разориться на фрак или смокинг. Then, delighted, as if at the sight of a lover, Martin noticed that Irving Waters, that model of professional norms, was approaching them. Затем, обрадовавшись, точно при виде возлюбленной, Мартин заметил, что к ним приближается Эрвинг Уотерс, этот образец профессиональной нормы. But Waters nodded and passed by. Но Уотерс кивнул и прошел мимо. Three times Martin was fired with hope and disappointed, and now all his pride was gone. Трижды Мартин загорался надеждой и разочаровывался, и вот вся гордость его исчезла. For the sake of Leora's happiness... Ради Леориного счастья…

"I wouldn't be the least bit upset if she went dancing with the most empty-headed frivolous fellow in the university and gave me the whole evening off. "Я ни капли не огорчился бы, если б она пошла танцевать с самым пустым вертопрахом в университете и дала бы мне отставку на весь вечер. Anything to let her have some fun! Что угодно, лишь бы дать ей повеселиться! Butter Duer? Умаслить Дьюера?.. No, that's the one thing I wouldn't put up with: Нет, это единственное, чего я не снес бы: sucking up to that vile snob... Or should I make up my mind? подлизываться к этому гнусному снобу… Или решиться?.." "

Pfaff the Fat Man, who had just arrived, rolled into the hall. Пфафф Толстяк, только что явившийся, вкатился в зал. Martin rushed towards him with open arms: Мартин кинулся к нему с раскрытыми объятиями:

- Hello! — Хэлло! Pfaffy! Пфаффи! Are you without a date? Ты без дамы? Meet my friend, Miss Tozer. Знакомься с моим другом — мисс Тозер.

Fatso's bulging eyes expressed approval of Leora's blush and amber hair. В выпуклых глазах Толстяка выразилось одобрение румянцу и янтарным волосам Леоры.

“Very, very glad… They’re starting a new dance… would you do me the honor?” — Оч-чень рад… Начинают новый танец… не окажете ли честь? He panted so gallantly that Martin was ready to kiss him. — пропыхтел он так галантно, что Мартин готов был его расцеловать.

He didn’t even notice how he stood alone during the entire dance: Он и не заметил, как простоял в одиночестве весь танец: he leaned against a column and rejoiced. прислонился к колонне и радовался. A lofty altruism overwhelmed him… He also didn’t notice the girls sitting by the walls, waiting for an invitation. Высокий альтруизм охватил его… Равно не замечал он и девиц, сидевших у стен в ожидании приглашения.

Then Martin saw Pfaff introduce Leora to two gorgeous Digammans, one of whom invited her to the next dance. Затем Мартин увидел, как Пфафф представил Леору двум шикарным дигаммовцам, один из которых пригласил ее на следующий танец. After that, she received more invitations than she could accept. После этого она получила приглашений больше, чем могла принять. Martin's delight cooled. Мартин поохладел в своем восторге. It seemed to him that Leora was clinging too tightly to her gentlemen, too submissively following their movements. Ему казалось, что Леора слишком крепко прижимается к своим кавалерам, слишком покорно следует их движениям. After the fifth dance, he became indignant: После пятого танца он возмутился: "Of course! "Конечно! She's having fun! Ей-то весело! She doesn't even have time to notice that I'm standing here alone - yes, standing and holding her scarf, like a fool. Некогда даже заметить, что я стою тут один — да, стою и держу, как дурак, ее шарф. She's having a good time! Ей-то хорошо! But maybe I wouldn't mind dancing myself... And she smiles from ear to ear at that blockhead Brindle Morgan, the... the... the darned idiot... Oh, we'll talk later, Madam! Но я, может быть, и сам не прочь потанцевать… И улыбается до ушей этому балбесу Бриндлу Моргану, рас… рас… распроклятому идиоту… О, мы с вами еще поговорим, сударыня! And these scoundrels are going out of their way to take her away from me - the only one I loved and love! А эти подлецы из кожи лезут, чтобы отбить ее у меня — единственную, кого я любил и люблю! And only because they dance better than me and spin all sorts of vulgarities... The darned orchestra is playing such a tantalizing tune... And she has pricked up her ears to their cheap compliments and... Yes, you and I, madam, will have another sweet conversation! И только потому, что они лучше меня танцуют и накручивают всякие пошлости… Треклятый оркестр шпарит такой подмывающий мотивчик… А она-то развесила уши на их дешевенькие комплименты и… Да-с, у нас с вами, сударыня, будет еще ласковый разговор!" "

When she returned to him, besieged by three scraping students, he muttered: Когда она вернулась к нему, осаждаемая тремя расшаркивающимися студентами, он буркнул:

- Oh, don’t worry about me! — О, ты обо мне не тревожься!

- Do you want this dance? — Ты хочешь получить этот танец? Of course, it's for you. Он, разумеется, за тобой.

She looked him straight in the face; Она глядела ему прямо в лицо; She did not at all possess Madeline's art of adapting her behavior to that of the observers. она совершенно не владела искусством Маделины сообразовываться в своем поведении с наблюдателями. Throughout the tense eternity of the intermission, while Martin frowned, she chatted about the parquet floor, about the size of the hall, about her "gorgeous partners." Через всю напряженную вечность антракта, пока Мартин хмурился, она болтала о паркете, о размерах зала, о своих "шикарных партнерах". As soon as the orchestra struck up again, Martin extended his hands to her. Как только грянул снова оркестр, Мартин протянул к ней руки.

“No,” she said, “I need to talk to you.” — Нет, — сказала она, — мне нужно с тобой поговорить.

She took him into a corner and pounced on him: Она увела его в угол и напустилась на него:

— Ginger, this is the last time I’ll tolerate you looking at me with jealous eyes. — Рыжик, в последний раз я терплю, чтобы ты глядел на меня ревнивыми глазами. Oh, I know. О, я знаю. Listen! Слушай! If we stay together — and so be it — I’ll dance with anyone I want, and I’ll fool around with them as much as I want. Если нам оставаться вместе — а так тому и быть, — я буду танцевать со всеми, с кем только вздумаю, и буду с ними дурачиться, сколько вздумаю. Dinner parties and all that stuff — I’ll be bored with them. Званые обеды и всякая такая штука — на них мне придется скучать. I won’t find anything to talk about! Я не найду, о чем говорить! But I love dancing, and I intend to behave exactly as I want, and if you had even a drop of brains in your head, you would know that I don’t give a darn about anyone but you. Но танцы я люблю, и я намерена вести себя в точности так, как мне захочется, и будь у тебя хоть капля мозгов в голове, ты бы знал, что мне наплевать на всех, кроме тебя. I’m yours. Я твоя. I’m definitely yours! Бесповоротно! No matter what stupid things you do... and you’ll probably do a lot of them in your life. Какие бы ты ни делал глупости… а ты, вероятно, наделаешь их в жизни пропасть. So, If you ever feel like being jealous of me again, step aside and come to your senses. Так что, если на тебя еще раз найдет охота меня приревновать, отойди в сторонку и прочухайся. Aren't you ashamed? Тебе не стыдно?

— I wasn’t jealous at all... Actually, no, I was jealous. — Я вовсе не ревновал… Впрочем, нет, ревновал. Oh, it’s beyond my strength! Ох, это выше моих сил! I love you so much! Я так тебя люблю! My love would be great if I were never jealous of you! Хороша была б моя любовь, если б я никогда тебя не ревновал!

- Excellent. — Отлично. Be jealous, but keep your jealousy to yourself. Ревнуй, но держи свою ревность про себя. Now let's go dance. А теперь идем танцевать.

He was her slave. Он был ее рабом.

At Winnemac University it was considered immoral to dance after twelve, and at that hour the guests flocked to the Café Imperial. В Уиннемакском университете считалось безнравственным танцевать после двенадцати, и гости в этот час повалили толпой в кафе "Империаль". It usually closed at eight, but today it was open until one in the morning and was seething with a seductive, almost unbridled merriment. Обычно оно закрывалось в восемь, но сегодня было открыто до часу ночи и кипело соблазнительным, чуть что не разнузданным весельем. Pfaff the Fat was dancing a jig, another witty student, with a napkin over his arm, impersonated a waiter, and one girl (who, however, incurred strong disapproval) smoked a cigarette. Пфафф Толстяк отплясывал джигу, другой остроумный студент, с салфеткою через руку, изображал официанта, а одна девица (впрочем, навлекшая на себя сильное неодобрение) курила папиросу.

Cliff Clauson was waiting for Martin and Leora at the door of the cafe. В дверях кафе Мартина и Леору поджидал Клиф Клосон. He was wearing his usual shiny gray suit and blue flannel shirt. Он был в своем всегдашнем лоснящемся сером костюме и синей фланелевой рубашке.

Cliff considered himself an authority to whom Martin should introduce all his friends. Клиф полагал себя авторитетом, которому Мартин должен представлять на суд всех своих друзей. He had not yet met Leora. С Леорой он еще не познакомился. Martin confessed to him his double engagement; Мартин сознался ему в своей двойной помолвке; he explained that Leora was undoubtedly the sweetest girl in the world; объяснил, что Леора бесспорно самая милая девушка на свете; but since he had already exhausted all the laudatory epithets and all of Cliff's patience in praising Madeline, Cliff did not listen to him and was prepared to hate Leora as a new moralizing seductress. но так как он предварительно уже исчерпал все хвалебные эпитеты и все терпение Клифа на славословия Маделине, Клиф его не слушал и приготовился возненавидеть Леору, как новую морализирующую обольстительницу.

Now he measured her with a patronizingly hostile look. Теперь он смерил ее покровительственно-враждебным взглядом. Behind her back he croaked: За ее спиною он прокаркал:

- Mila, there's nothing to say, there's simply nothing to complain about! — Мила, ничего не скажешь, — просто придраться не к чему!

When they brought themselves sandwiches, coffee and a three-layer cake from the buffet, Cliff began to rattle: Когда же они принесли себе из буфета бутербродов, кофе и трехслойный торт, Клиф затарахтел:

— So. — Тэк-с. It's very generous of such as you, dandies in tailcoats, not to disdain my company amidst all this fashion and these toilets. Весьма великодушно со стороны таких, как вы, щеголей во фраках, не гнушаться моим обществом среди всей этой фешенебельности и этих туалетов. Ah, it turned out to be a vile thing that I was deprived of the exquisite pleasure of spending an evening with Angel Duer and other high company and lost before midnight in a low poker game, in which Pappy cleverly fished out a round sum of six dollars and ten cents from a gang of idlers and yahoos. Эх, гнусная получилась штука, что я лишился изысканного наслаждения провести вечер с Ангелом Дьюером и прочей высокой компанией и проиграл до полночи в низменный покер, в котором Папаша ловко выудил круглую сумму в шесть долларов десять центов у банды бездельников и йеху. Well, Leory, I suppose you and Martikins have already debated all the questions about tennis and... um... Monte Carlo and so on. Ну-с, Леори, полагаю, вы с Мартикинсом уже продебатировали все вопросы о теннисе и… гм… Монте-Карло и так далее.

Leora had an unwavering ability to accept people as they were. Леора обладала безграничной способностью принимать людей такими, какие они есть. While Cliff waited, narrowing his eyes, she calmly examined the chicken sandwich and mumbled: Покуда Клиф ждал, прищурив глаза, она спокойно обследовала бутерброд с курицей и промычала:

- Uh-huh! — Угу!

- Well done! — Молодчага! I thought you, like Mart, would scold me: Я думал, вы, как Март, станете меня отчитывать: "If you are ignorant, it does not follow that you need to brag about it," and so on, and so forth. "Если ты невежа, то отсюда еще не следует, что этим нужно хвастаться", и прочая, и прочая.

Cliff had become a good-natured and unusually (for him) calm comrade... A former farmhand, a former book distributor, a former mechanic, he had so little money and such an intolerable desire to shine that he was bitterly proud of his poverty and cockiness. Клиф превратился в благодушного и необычайно (для него) спокойного товарища… Бывший батрак, бывший агент по распространению книг, бывший механик, он имел так мало денег и такое нестерпимое стремление блистать, что с горя гордился своею бедностью и задиристостью. But Leora, who apparently managed to see through this mask of bragging, fell in love with him as quickly as Martin, and they became quite cheerful. Но Леора, сумевшая, как видно, разглядеть его под этой маской бахвальства, полюбилась ему так же быстро, как Мартину, и они совсем развеселились. Martin was imbued with goodwill towards all mankind, including Angus Duer, who was sitting at a corner table with Dean Silva and his brilliant ladies. Мартин проникся благоволением ко всему человечеству, включая Ангуса Дьюера, сидевшего за угловым столом с деканом Сильвой и его блистательными дамами. Without knowing why, Martin jumped up and strode across the cafe. Сам не зная зачем, Мартин вскочил и зашагал через все кафе. Extending his hand, he proclaimed: Протянув руку, он провозгласил:

- Angus, old man, I want to congratulate you on your acceptance into Sigma Xi. — Ангус, старина, хочу тебя поздравить с принятием в Сигму Кси. That's great! Это здорово!

Duer looked at the outstretched hand as if it were a tool he had seen before, but whose purpose he could not recall. Дьюер смотрел на протянутую руку, как на орудие, которое он видел и раньше, но назначения которого не мог припомнить. He took it and shook it cautiously. Он взял ее и осторожно пожал. He did not turn away; Он не отвернулся; He was worse than rude, his whole appearance expressed patient condescension. он был хуже, чем груб, всем своим видом он выражал терпеливую снисходительность.

“Well, good luck,” Martin said hesitantly. — Ну, желаю удачи, — сказал нетвердо Мартин. His ardor immediately cooled. Пыл его сразу простыл.

- You are very kind. — Ты очень любезен. Thank you. Благодарю.

Martin returned to Leora and Cliff to tell them about what had happened as a world tragedy. Мартин воротился к Леоре и Клифу рассказать им о происшедшем, как о мировой трагедии. They agreed that Angus Duer deserved a bullet. Они согласились, что Ангус Дьюер заслуживает пули. Duer, meanwhile, walked past, following Dean Silva's company, and nodded to Martin, who only narrowed his eyes in response. Дьюер между тем прошел мимо, следом за компанией декана Сильвы, и кивнул Мартину, который в ответ только прищурил глаза. He felt noble and suddenly matured. Он чувствовал себя благородным и сразу повзрослевшим.

As he said goodbye, Cliff held Leora's hand and said: Прощаясь, Клиф задержал Леорину руку и проговорил:

— My dear, I value Martin very much, but for a time I was afraid the old man would get involved with... various people who would turn him into a society bum. — Солнышко мое, я очень ценю Мартина, но одно время я боялся, что старик свяжется с… разными особами, которые превратят его в светского лоботряса. I'm a bum myself. Я сам лоботряс. I know less about medicine than Professor Robertshaw. Я смыслю в медицине меньше, чем профессор Робертшо. But there's still a drop of conscience left in that baby, and I'm so darned glad he's found himself a decent girl, and... Ah, you see how awkward I am! Но в этом младенце еще осталась капля совести, и я так чертовски рад, что он подыскал себе стоящую девушку, и… Эх, видите, как у меня нескладно получается! But let me tell you one thing: Но позвольте сказать вам одно: I hope you won't be offended if Uncle Cliff tells you that he really likes you. надеюсь, вы не обидитесь, если дядя Клиф объявит вам, что вы ему, ей-богу, нравитесь.

It was about four when Martin, having seen Leora off, came home and collapsed on his bed. Было около четырех, когда Мартин, проводив Леору, пришел домой и завалился на кровать. He could not sleep. Спать он не мог. Angus Duer's arrogance outraged him, as an insult to him, Arrowsmith, and as an indirect insult to Leora, but his boyish rage turned into sullen alarm. Заносчивость Ангуса Дьюера возмущала, как оскорбление ему, Эроусмиту, и как косвенное оскорбление Леоре, но его мальчишеская ярость перешла в угрюмую тревогу. What if Duer, with all his snobbery and superficiality, was allowed something that he, Arrowsmith, was deprived of? Что, если Дьюеру, при всем его снобизме и поверхностности, отпущено нечто такое, чего он, Эроусмит, лишен? And Cliff, with his tedious humor, with his conversation in the style of a vaudeville farmer, with his readiness to see in good manners only posing - was he not taking life too lightly? И Клиф с его нудным юмором, с разговором в стиле фермера из водевиля, с его готовностью видеть в хороших манерах одно позерство, — не слишком ли он легко смотрит на жизнь? And was it not clear that Duer knew how to control and manage his little stubborn brain? И не ясно ли, что Дьюер умеет зато владеть и управлять своим маленьким упрямым мозгом? Is there not a technique of manners, just as there is a technique experiment? Не существует ли техника манер, как существует техника эксперимента?.. Gottlieb's flexible technique of a professional in contrast to the awkward, chubby hands of Ira Hinckley... Or are all these questions already treason, a concession to the vulgar way of thinking of Duer himself? Готлибовская гибкая техника профессионала в противовес неловким пухлым рукам Айры Хинкли… Или все эти вопросы — уже измена, уступка пошлому образу мыслей самого Дьюера?

He was so tired that sparks of fire sparkled before his closed eyelids. Он так устал, что перед его закрытыми веками сверкали огненные искры. All the phrases he had said or heard that night flashed through his memory until a whirlwind of feverish voices swirled around his restless body. В памяти проносились все фразы, сказанные или слышанные им в эту ночь, пока не закружил его мятущееся тело вихрь лихорадочных голосов.

As Martin was trudging through the medical campus the next day, he bumped into Angus unexpectedly and felt guilty and embarrassed, as you might when you meet someone who has borrowed money from you and is unlikely to pay it back. Когда Мартин плелся на другой день по медицинскому городку, он неожиданно натолкнулся на Ангуса и почувствовал себя виноватым и смущенным, как бывает, когда встретишься с человеком, который занял у тебя деньги и вряд ли собирается вернуть их. He began, out of habit: Он по привычке начал было: "Hello!" "Алло! but stopped mid-wheeze, frowned, and stumbled on. ", но осекся на полухрипе, насупился и пошел, спотыкаясь, дальше.

— Ah, Mart! — А, Март! — Angus called after him. — окликнул его Ангус. He was deathly calm. Он был убийственно спокоен. — I remember you said something to me yesterday? — Помнится, ты вчера говорил мне что-то? When I left, I got the impression that you looked offended. У меня, когда я выходил, осталось впечатление, что у тебя обиженный вид. And I was wondering if it seemed to you that I was rude to you? И я подумал, не показалось ли тебе, что я был груб с тобою? If so, I’m sorry, the fact is that I had a terrible headache. Если это так, извини, дело в том, что у меня отчаянно болела голова. Listen. Слушай. I got four tickets to “What Everybody Likes,” at the Zenith, for Friday night: Я достал четыре билета на "Что кому нравится", в Зените, на пятницу вечером: an original New York production! оригинальная нью-йоркская постановка! Do you want to see it? Хочешь посмотреть? I noticed you were at the dance with a very pretty girl. Я заметил, ты был на танцах с прехорошенькой девушкой. Maybe she’d like to come with us and grab some more girlfriend? Может быть, она захочет пойти с нами и прихватить еще какую-нибудь подругу?

- Okay... um... I'll call her... That's very kind of you... — Ладно… гм… я позвоню ей… Очень мило с твоей стороны…

It was only in the brooding twilight, when Leora agreed and promised to bring along a fellow intern named Nellie Byers, that Martin began to doubt: Только в задумчивые сумерки, когда Леора согласилась и обещала привести с собою сестру-практикантку по имени Нелли Байерс, Мартина взяло сомнение:

"Did he really have a headache yesterday? "А вправду ли болела у него вчера голова?" "

"How did he get the tickets? "А как он получил билеты? Did someone give him tickets? Кто-нибудь подарил?" "

"Why didn't he invite Papa Silva's fourth daughter? "А почему он не пригласил четвертой дочку папаши Сильвы? Did he, for goodness sake, mistake Leora for some girl I picked up on the street? Он, чего доброго, принял Леору за какую-нибудь девку, которую я подобрал на улице?" "

"It is clear that he never really quarrels with anyone - he wants to be friends with all of us, so that over time we will send patients to him for operations, when we will vegetate in the provinces, and he will become Great and Unique." "Понятно, он никогда ни с кем по-настоящему не ссорится — хочет быть со всеми нами в дружбе, чтоб мы со временем посылали к нему больных на операции, когда мы будем прозябать в провинции, а он сделается Великим и Единственным".

"Why did I give up so easily? "Зачем я сдался так легко?" "

"I don't care! "Наплевать! As long as Leora has fun... Personally, I don't give a darn about all these entertainments... But then, it wouldn't be bad, of course, to look at beautiful women in elegant outfits and to be dressed no worse than other people... Oh, I don't know! Лишь бы Леоре было весело… Лично я ни в грош не ставлю всякие там развлечения… А впрочем, недурно бы, конечно, посмотреть на красивых женщин в изящных туалетах и быть одетым не хуже людей… Ох, не знаю!" "

For the quiet midwestern Zenith, a play "in its original New York production" was an event (whatever the play itself). Для тихого среднезападного Зенита пьеса "в оригинальной нью-йоркской постановке" составляла событие (какова бы ни была сама пьеса). The Dodsworth Theatre glittered with the aristocracy of the great houses on Royal Ridge. Театр Додсуорта блистал аристократией из больших домов на Роял-Ридж. Leora and Nellie Byers admired the nobility—alumni of Yale, Harvard, and Princeton, lawyers and bankers, automobile owners and real estate heirs, golf virtuosos, New York connoisseurs, who with their loud and brilliant ladies occupied the front rows. Леора и Нелли Байерс восхищались знатью — питомцами Йельского университета, Гарварда и Принстона, адвокатами и банкирами, владельцами автомобильных заводов и наследниками недвижимой собственности, виртуозами гольфа, знатоками Нью-Йорка, которые со своими крикливыми и блистательными дамами заняли первые ряды. Miss Byers recognized the Dodsworths, who were often mentioned in the City News. Мисс Байерс узнала Додсуортов, о которых часто упоминалось в "Городских новостях".

Leora and Miss Byers admired the hero beyond measure when he refused the governorship; Леора и мисс Байерс без меры восхищались героем, когда тот отказался от губернаторства; Martin was worried that the heroine was more beautiful than Leora; Мартин тревожился, что героиня красивей Леоры; Angus Duer (who pretended to know everything about all the productions, although he had only seen five or six performances in his entire life) admitted that the scenery depicting "Jack Vandusen's Camp in the Adirondacks. Ангус Дьюер (делавший вид, будто знает все о всех постановках, хотя за всю свою жизнь видел какие-нибудь пять-шесть спектаклей), признал, что декорации, изображающие "Лагерь Джека Вандузена в Адирондакских горах. The Next Day. На следующий день. Sunset" was really very good. Закат", — действительно очень неплохи.

Martin was in a hospitable mood. Мартин был настроен гостеприимно. He decided to treat the whole company to dinner and did not want to listen to objections. Он решил угостить всю компанию ужином и не желал слушать возражений. Miss Byers reminded them that they needed to return to the hospital by a quarter past eleven, but Leora said casually: Мисс Байерс напомнила, что им нужно вернуться в больницу к четверти двенадцатого, но Леора сказала небрежно:

- Oh, never mind. — Э, неважно. I'll climb in through the window. Я влезу в окно. If we're there in the morning, the old cat won't be able to prove that we returned late. Если утром мы будем на месте, старая кошка никак не докажет, что мы вернулись поздно.

Shaking her head, Miss Byers rejected the temptation to lie and rushed to the tram, while Leora, Angus and Martin headed to Epstein's Old Nuremberg cafe for beer and Swiss cheese, which acquire a special taste when you look at papier-mâché armor and read German sayings about strong drinks. Покачав головой, мисс Байерс отвергла соблазн лжи и помчалась к трамваю, а Леора, Ангус и Мартин направились в кафе Эпштейна "Старый Нюрнберг" выпить пива с швейцарским сыром, которые приобретают особенный вкус, когда смотришь на доспехи из папье-маше и читаешь немецкие изречения о крепких напитках.

Angus studied Leora, his eyes flickering from her to Martin, watching their amorous exchange. Ангус изучал Леору, переводя глаза с нее на Мартина, наблюдая их любовное переглядывание. That an intelligent young man could befriend a girl who could not contribute to his social advancement, that there could be such mutual youthful passion as existed between Martin and Leora, was probably incomprehensible to him. Что умный молодой человек подружился с девушкой, которая не могла способствовать его преуспеянию в обществе, что может существовать взаимная юная страсть, какая существовала между Мартином и Леорой, вероятно, было для него непостижимо. He decided that Leora was easily accessible. Он решил, что Леора легко доступна. With a graceful wink at Martin, he began to cultivate her for his own purposes. В изысканном стиле подмигнув Мартину, он принялся обрабатывать ее в собственных целях.

“I hope you enjoyed the performance?” — Надеюсь, спектакль вам понравился? he condescended to her. — снизошел он до нее.

- Oh yes... — О да…

- Oh, I envy you two. — Эх, завидую я вам двоим. Of course, I understand why girls fall in love with Martin with his romantic eyes. Конечно, я понимаю, почему девушки влюбляются в Мартина с его романтическими глазами. But someone like me, a dry person, must work and work, and not a single soul will sympathize with me. А такой, как я, сухарь должен работать и работать, и ни одна душа мне не посочувствует. But, alas! Но, увы! I deserve my fate, because I am shy in front of women. Я заслужил свою участь, потому что перед женщинами я робею.

Leora responded with an unexpected challenge: Леора ответила неожиданным вызовом:

- When someone says this, it means that he is not at all shy, but simply despises women. — Когда кто-нибудь так говорит, то значит, он ничуть не робеет, а просто презирает женщин.

— Despises? — Презирает? What are you saying, my child, to tell you the truth, I dream of becoming a Don Juan. Что вы, дитя мое, сказать по совести, я мечтаю стать донжуаном. But I don’t know how. Да вот не умею. Perhaps you can teach me? Может быть, вы меня поучите? — Angus’s dryly correct voice sounded ingratiating. — Сухо корректный голос Ангуса зазвучал вкрадчиво. Angus concentrated entirely on Leora, as he might have concentrated on a guinea pig while vivisecting. Ангус весь сосредоточился на Леоре, как мог бы сосредоточиться, вивисецируя, на морской свинке. Leora smiled at Martin from time to time, as if to say: Леора время от времени улыбалась Мартину, как будто говоря: “Don’t be jealous, fool. "Не ревнуй, дурак. I am deeply indifferent to this arrogant seducer.” Мне глубоко безразличен этот самонадеянный обольститель". But she was slightly intoxicated by Angus’s unctuous confidence, his praise of her eyes, her wit, her restraint. Но ее слегка пьянила елейная уверенность Ангуса, его похвала ее глазам, ее остроумию, сдержанности.

Martin was sick with jealousy. Мартина мутило от ревности. He muttered that it was time to go: Он буркнул, что пора идти: Leora, really, you can’t come back too late. Леоре, в самом деле, нельзя возвращаться слишком поздно. The tram rarely ran after twelve, and they went on foot. После двенадцати трамвай ходил редко, и они пошли пешком. Their footsteps echoed loudly in the deserted streets. В безлюдье улиц гулко раздавались их шаги. Angus and Leora kept up a tense, empty chatter, and Martin walked beside them, silent, sullen, proud of his sullenness. Ангус с Леорой поддерживали напряженно-пустую болтовню, а Мартин шагал рядом с ними, молчаливый, угрюмый, гордый своею угрюмостью. They walked along the passage between the garages to Zenit Hospital, a massive building that stretched for an entire block; По проходу между гаражами они выбрались к Зенитской больнице, массивному зданию, протянувшемуся на целый квартал; black windows in five rows, only here and there patches of dim light. черные окна в пять рядов, лишь кое-где пятна тусклого света. Not a soul around. Ни души кругом. The first-floor windows rose only five feet above the ground, and Angus and Martin They lifted Leora onto the stone ledge of the half-open window in the corridor. Окна первого этажа возвышались всего лишь на пять футов над землей, и Ангус с Мартином подсадили Леору на каменный выступ полуоткрытого окна коридора. The girl slid down, whispering: Девушка соскользнула вниз, прошептав:

- Thank you! — Благодарю! Good night! Спокойной ночи!

Martin felt empty, dissatisfied. Мартин ощущал пустоту, неудовлетворенность. The night was cold and dreary. Ночь была холодная, унылая. A light suddenly flickered in the window above them, and a woman's scream rang out, turning into moans. В окне над ними внезапно замерцал свет, раздался женский крик, перешедший в стоны. Martin was experiencing the tragedy of separation: Мартин переживал трагедию расставания: life is short enough, and he is missing the opportunity to be with Leora. жизнь и так коротка, а он упускает возможность побыть с Леорой.

“I’ll follow her and see if she got there safely,” he said. — Я пройду за ней, погляжу, благополучно ли она добралась, — сказал он.

The frozen stone windowsill burned his palms with cold, but he jumped up, pulled himself up onto his knees, and quickly climbed through the window. Обмерзлый каменный подоконник холодом обжег ему ладони, но он подскочил, подтянулся на колени, поспешно влез в окно. Ahead of him, in the corridor with a cork floor, lit only by a small electric bulb, Leora tiptoed towards the stairs. Впереди него, в коридоре с пробковым полом, освещенном лишь маленькой электрической лампочкой, на цыпочках пробиралась к лестнице Леора. Martin, also on tiptoe, ran after her. Мартин, так же на цыпочках, побежал за нею. She screamed when he grabbed her arm. Она вскрикнула, когда он подхватил ее под руку.

“We need to say goodbye properly!” — Надо попрощаться как следует! he muttered. — пробурчал он. “Because of that nasty Duer…” — Из-за этого противного Дьюера…

- Sh-sh-sh-sh! — Ш-ш-ш-ш! They'll just kill me if they catch you here. Меня просто убьют, если поймают тебя здесь. Do you want to be thrown out? Ты хочешь, чтобы меня выставили?

- And will you regret it if you get kicked out because of me? — А ты пожалеешь, если тебя выставят из-за меня?

- Yes... that is, no... But then you too might get kicked out of university, my boy. — Да… то есть нет… Но ведь тогда и ты можешь вылететь из университета, мой мальчик. If... Если…

His caressing hands felt her trembling with excitement. Его ласкающие руки почувствовали, что она дрожит от волненья. She peered into the distance of the corridor, and Martin's heated imagination created lurking figures, eyes peeping through the door. Она вглядывалась в даль коридора, и разгоряченная фантазия Мартина создавала притаившиеся фигуры, подглядывающие в дверь глаза. Leora sighed, finally deciding: Леора вздохнула, решившись, наконец:

- We can't talk here. — Здесь не поговоришь. Let's sneak upstairs to my room - my roommate has left for a week. Проберемся наверх, в мою комнату — моя сожительница уехала на неделю. Stand here, in the shadows. Стань вот тут, в тени. If there's no one upstairs, I'll come back for you. Если наверху никого нет, я вернусь за тобой.

He followed her along the upper corridor, reached the white door, and, holding his breath, stepped over the threshold. Он шел за нею по верхнему коридору, дошел до белой двери, затаив дыхание, переступил порог. When he closed the door, he was touched by this wretched little room - camp beds and photographs of family members and the crumpled linen of sheets. Когда он прикрыл дверь, его растрогала эта убогая комнатка — походные койки и фотографии домашних и примятое полотно простынь. He hugged Leora, but, resting her hands on his chest, she resisted, she complained: Он обнял Леору, но, упершись руками ему в грудь, она противилась, она сетовала:

- You were jealous again! — Ты опять ревновал! How can you distrust me so much? Как ты можешь так не доверять мне? And because of such a fool! Да еще из-за такого дурака! Please tell me - women don’t love him! Скажите пожалуйста — женщины не любят его! And try to love him! А попробуй его полюбить! He loves himself too much. Он сам себя слишком любит. And you were jealous of me! И ты меня к нему приревновал!

— I wasn’t jealous... But, yes, of course I was! — Я не ревновал… А впрочем, да, еще бы! Sit and grin like a hyena when he’s forced his way between you and me, and I so want to talk to you, kiss you! Сиди и ухмыляйся гиеной, когда он втерся между мной и тобой, а мне так хочется говорить с тобой, целовать тебя! Okay! Ладно! I’ll probably always be jealous of you. Я, верно, всегда буду тебя ревновать. You should trust me yourself. Ты сама должна доверять мне. I don’t take anything lightly; Я ни к чему легко не отношусь; and it always will be. так всегда и будет. Oh, believe me... О, верь мне…

Their deep, uncontrollable kiss was doubly delightful after the evening with Angus that had been wasted. Их глубокий, безудержный поцелуй был упоителен вдвойне после даром пропавшего вечера с Ангусом. They forgot that their older sister could burst into the room menacingly, they forgot that Angus was waiting. Они забыли, что старшая сестра могла грозно ворваться в комнату, забыли, что Ангус ждет. “Oh, to heck with Angus – let him go home!” "Ох, к черту Ангуса — пусть его идет домой! – Martin only had time to think when his eyelids closed and the long loneliness disappeared. " — успел только подумать Мартин, когда веки его сомкнулись и долгое одиночество исчезло.

“Good night, my beloved—my beloved forever,” he said rapturously. — Спокойной ночи, любимая — любимая навек, — сказал он в упоении.

In the quiet, transparent gloom of the corridor, he laughed at the thought of how furious Angus must have been when he left. В тихом прозрачном сумраке коридора он засмеялся при мысли, в каком, верно, бешенстве ушел Ангус. But through the window he saw that Angus had dozed off on the porch and was sleeping. Но в окно он разглядел, что Ангус прикорнул на крыльце и спит. Jumping to the ground, Martin whistled, but immediately stopped. Соскочив на землю, Мартин засвистел, но тотчас осекся. A burly fellow, as if in a doorman's uniform, jumped out of the darkness and yelled: Из темноты выскочил дюжий детина, как будто бы в форме швейцара, и завопил:

- Gotcha! — Попался! March back to the clinic, we’ll figure out why you were climbing in here! Марш назад, в клинику, там разберем, зачем ты сюда лазал!

They grappled. Они сцепились. Martin strained with all his strength, but the guard had a strong grip. Мартин напрягал все силы, но у сторожа хватка была крепкая. Martin was choked by the stench of dirty clothes and an unwashed body. Мартина душила вонь от грязной одежды, немытого тела. He kicked his opponent in the shins, hit him in the cheekbones of his red cheek, tried to twist his arms. Он лягал противника в голени, ударял в скуластую красную щеку, пробовал скрутить ему руки. Finally, he broke free, started to run, but stopped. Наконец, он вырвался, кинулся было бежать, но остановился. After Leora's excruciating tenderness, the fight enraged him even more. После мучительной нежности Леоры борьба тем сильнее разъярила его. Seized with rage, he looked the guard in the face. Обуянный бешенством, он глядел сторожу в лицо.

Angus, awakened, suddenly stood next to Martin and said in a thin, disgusted voice: Разбуженный Ангус, внезапно став рядом с Мартином, тонким голосом брезгливо проговорил:

- Let's go! — Идем! Let's go quickly! Идем скорей! Away from stories. Подальше от историй. Do you want to dirty your hands with all sorts of scum? Охота тебе пачкать руки о всякую мразь?

The guard roared: Сторож взревел:

- Scum? — Мразь? Am I scum? Я — мразь? Well, I'll show you! А вот я тебе покажу!

He grabbed Angus by the collar and gave him a hard slap. Он схватил Ангуса за шиворот и здорово шлепнул его.

In the sleepy light of the street lamp, Martin saw a man going mad. В сонном свете уличного фонаря Мартин увидел, как человек сходит с ума. It was not the insensible Angus Duer who was looking at the watchman, no: На сторожа глядел не бесчувственный Ангус Дьюер, нет: it was the killer, and his eyes were the terrible eyes of a killer, in which even the most inexperienced person would have read a threat of death. то был убийца, и глаза его были страшные глаза убийцы, в которых самый неопытный человек прочел бы угрозу смерти. He only muttered through his teeth: Он только процедил сквозь зубы:

- He dared to touch me! — Он посмел ко мне притронуться! - He somehow ended up with a penknife in his hand, he rushed at the guard, he busily and seriously tried to cut his throat. — В руке у него каким-то образом очутился перочинный нож, он кинулся на сторожа, он деловито и серьезно пытался перерезать ему горло.

As he tried to hold him back, Martin heard the alarming thud of a policeman's club on the curb. Стараясь его удержать, Мартин расслышал тревожный стук дубинки полисмена о край тротуара. Martin was thin, but he had to roll hay and pull telegraph wire taut. Мартин был худощав, но ему приходилось навивать сено и натягивать телеграфную проволоку. He stunned the guard with a perfectly timed blow to the left ear, grabbed Angus by the arm and dragged him away. Он оглушил сторожа точно рассчитанным ударом по левому уху, схватил Ангуса за руку и потащил его прочь. They raced along the driveway, through some yard. Они мчались по проезду, через какой-то двор. And barely had they passed the gate when a night tram, its lights glittering, rumbled around the corner; И едва проскочили ворота, как из-за угла, блестя огнями, загрохотал ночной трамвай; They ran, keeping up with it, jumped on the running board and were now safe. они бежали, не отставая от него, вскочили на подножку и были теперь в безопасности.

Angus stood on the back platform and sobbed. Ангус стоял на задней площадке и всхлипывал.

- Oh my God! — Боже мой! Why didn't I kill him! Зачем я его не убил! He touched me with his dirty hand! Он дотронулся до меня своей грязной рукой! Martin! Мартин! Hold me, don't let me go. Держи меня, не пускай. I thought I had gotten over it. Я думал, у меня это изжито. Once, as a boy, I almost killed a man... God, why didn't I cut that dirty pig's throat! Однажды, мальчишкой, я чуть не убил человека… Боже, зачем я не перерезал горло этой грязной свинье!

As the tram approached the city centre, Martin began to persuade Angus: Когда трамвай подъехал к центру города, Мартин стал уговаривать Ангуса:

- There's a late-night joint on Oberlin Avenue where we can get a shot of white wine. — На Оберлин-авеню есть ночная закусочная, мы можем там получить стопку беленькой. Let's go. Пойдем. A snack wouldn't do you any harm. Тебе не вредно подкрепиться.

Angus—prim Angus—staggered and stumbled. Ангус — чопорный Ангус — шатался и спотыкался. Martin took him to a diner, where, surrounded by bottles of tomato sauce, they drank neat whiskey from coffee cups as heavy as granite. Мартин привел его в закусочную, где они, окруженные бутылками с томатным соусом, выпили неразбавленного виски из тяжелых, точно гранитных кофейных чашек. Angus buried his face in his sleeve and sobbed, ignoring the onlookers, until he was stupefied and Martin dragged him home. Ангус уткнулся лицом в рукав и рыдал, не обращая внимания на глазевших зевак, пока не напился до обалдения, и Мартин поволок его домой. Back at the boarding house, with Cliff snoring, Martin thought the evening was incredible, and most incredible of all was Angus Duer. К комнате пансиона, под храп Клифа, вечер представился Мартину невероятным, и невероятнее всего был Ангус Дьюер. "So, now he'll be my friend forever and ever! "Так, теперь он станет мне другом на веки вечные! Excellent! Превосходно!" "

The next morning, in the anatomy lab lobby, he saw Angus and rushed towards him. На другое утро в вестибюле анатомички он увидел Ангуса и кинулся к нему. But Angus said: Но Ангус сказал:

- You were terribly drunk yesterday, Arrowsmith. — Ты вчера страшно нагрузился, Эроусмит. If you can't drink, you better quit altogether. Если ты не умеешь пить, лучше брось совсем.

And he went on, unperturbed, with clear eyes. И пошел дальше, невозмутимый, с ясными глазами.

8

Meanwhile, Martin's work went on as usual: Работа Мартина шла между тем своим чередом: he assisted Max Gottlieb, taught bacteriology students, attended lectures and clinics - sixteen hours a day, without fail. он ассистировал у Макса Готлиба, обучал студентов-бактериологов, посещал лекции и клиники — шестнадцать часов в сутки, неуклонно. Occasionally he snatched an evening to conduct an independent experiment or to look into the exciting world of French and German bacteriological journals; Изредка он урывал вечер для постановки самостоятельного опыта или для того, чтоб заглянуть в волнующий мир французских и немецких бактериологических журналов; with a feeling of pride he would drop in from time to time at Gottlieb's house, where Blake's engravings and a portrait of Koch with his own inscription adorned the brown, damp wallpaper. с гордым чувством заходил время от времени в домик Готлиба, где на коричневых отсыревших обоях красовались гравюры Блейка и портрет Коха с его собственноручной надписью. But everything else was nerve-wracking. Но все остальное выматывало нервы.

Neurology, propaedeutics, therapy, general pathology; Неврология, пропедевтика, терапия, общая патология; night after night he fell asleep at his rickety desk, without finishing several pages. из ночи в ночь он засыпал у своего шаткого письменного стола, не дочитав нескольких страниц.

I crammed gynecology and ophthalmology until my brain dried up. Зубрил гинекологию, офтальмологию, пока не засыхали мозги.

And during the day, there were boring classes in clinics, among stumbling students, barked at by tired professors. А днем нудные занятия в клиниках, среди запинающихся студентов, на которых рявкали усталые профессора.

Then came the dog operations, a competition in which Angus Duer always and easily won. Потом операции на собаках, — соревнование, в котором неизменно и легко одерживал победу Ангус Дьюер.

Martin revered Professor of Internal Medicine T. J. G. Silva, nicknamed Papa Silva, Dean of the Faculty of Medicine. Мартин преклонялся перед профессором терапии Т Дж Г Сильвой, по прозвищу папаша Сильва, деканом медицинского факультета. He was a small, round man with a crescent mustache above his lips. Это был маленький кругленький человечек с полумесяцем усов над губами. Silva's god was Sir William Osler, his religion was the art of sympathetic healing, and his pride was accurate diagnosis: Богом Сильвы был сэр Уильям Ослер, его религией было искусство симпатического врачевания, а его гордостью — точная диагностика: the same Doc Vickerson from Elk Mills, only smarter, soberer, and more confident. тот же док Викерсон из Элк-Милза, только умнее, трезвее и уверенней. However, as much as Martin revered Dean Silva, he despised Dr. Roscoe Geek, Professor of Otolaryngology. Однако насколько Мартин чтил декана Сильву, настолько же он презирал доктора Роско Гика, профессора отоларингологии.

Roscoe Geek was a real huckster. Роско Гик был доподлинный торгаш. He should have been speculating in oil stocks. Ему бы спекулировать на нефтяных акциях. As an otolaryngologist, he was of the opinion that tonsils exist in the human body specifically so that doctors can buy closed cars. Как отоларинголог, он держался убеждения, что миндалины существуют в человеческом организме специально для того, чтобы врачи могли покупать себе закрытые автомобили. A doctor who left tonsils in a patient was, in his opinion, an ignoramus who criminally neglected the future health and peace ... the health and peace of the doctor. Врач, оставляющий у больного миндалины, был, по его мнению, невеждой, который преступно пренебрегает будущим здоровьем и покоем… здоровьем и покоем врача. He was seriously convinced that it was never harmful to remove part of a patient's nasal septum, and if even the most biased examination could not find anything in the patient's nose and throat except the usual irritation of smokers, then in any case, forced rest after the operation will do the patient good. Он был всерьез убежден, что никогда не вредно удалить пациенту часть носовой перегородки, и если даже самый пристрастный осмотр не может обнаружить в носу и в горле пациента ничего, кроме обычного для курильщиков раздражения, то во всяком случае принудительный отдых после операции пойдет пациенту на пользу. Geek opposed the theory of "Let nature act." Гик ратовал против теории "Предоставьте действовать природе". Indeed, the average person of means appreciates Attention! В самом деле, средний человек с достатком ценит внимание! He does not truly respect a medical specialist unless he is subjected to an operation from time to time - a small and not very painful one. Он не уважает по-настоящему врача-специалиста, если тот время от времени не подвергает его операции — небольшой и не очень болезненной. Once a year, Gick addressed students with a classic speech in which, breaking out of the rigid confines of otolaryngology, he gave a critical assessment of medicine in general and explained to grateful future doctors, like Irving Waters, a method for obtaining a decent fee: Гик раз в год обращался к студентам с классической речью, в которой, вырвавшись из жестких пределов отоларингологии, давал критическую оценку медицине в целом и разъяснял благодарным будущим врачевателям, вроде Эрвинга Уотерса, метод получения приличного гонорара:

— Knowledge is the greatest thing in the medical world, but it is worth nothing unless you know how to sell it, and to do this you must first of all make a personal impression on people who have dollars. — Знание — величайшая вещь в медицинском мире, но оно ничего не стоит, если вы не умеете его продавать, а для этого вы прежде всего должны лично импонировать людям, имеющим доллары. Whether a new patient or an old friend comes to you, you must always approach him commercially. Явился ли к вам новый пациент, или ваш старый приятель, вы всегда должны подходить к нему коммерчески. Explain to him and his grief-stricken, worried family how much labor and thought you expend on his illness, and thus make him feel that the benefit you have given him or intend to give him is far greater than the fee you can count on. Объясняйте ему и его убитой горем встревоженной семье, как много труда и работы мысли вы затрачиваете на его болезнь, и давайте ему таким образом почувствовать, что благо, которое вы ему доставили или намерены доставить, значительно выше того гонорара, на который вы можете рассчитывать. Then, when he receives your bill, he will accept it humbly, without misunderstanding. Тогда, получив от вас счет, он примет его покорно, без недоразумений.

Martin had not yet shown any breadth or clarity of mind. Мартин до сих пор не обнаруживал широты и ясности ума. He was undoubtedly an energetic young man and not stupid. Он несомненно был напористый молодой человек и не глупый. But he had no lofty moments when he saw himself in relation to the world as a whole - if he was at all aware that the world was something greater than he, Martin Arrowsmith. Но не бывало у него высоких минут, когда бы он видел себя в соотношении с миром в его целом — если он вообще-то отдавал себе отчет, что мир это нечто большее, чем он, Мартин Эроусмит. His friend Cliff was a rustic, his beloved Leora, with all her nobility, was a country girl, and he himself wasted his energy in feverish pursuits and in amazement at the stupidity of others. Его друг Клиф был мужиковат, его любимая Леора, при всем своем благородстве, была деревенской девочкой, а сам он растрачивал свою энергию в лихорадочных занятиях и в изумлении перед чужою тупостью. But if he was not mature, he was not a man in the clouds; he keenly hated pretentiousness, knew how to work with his hands, and with an inextinguishable curiosity sought out the iron certainty of facts. Но если он и не созрел, он все же не витал в облаках, он остро ненавидел претенциозность, умел поработать руками и с неугасимой любознательностью доискивался до железной непреложности фактов.

And on rare occasions he also grasped the comedy of life; А в отдельных редких случаях он постигал и комедию жизни; for one magnificent hour he was freed from the tension that was tiresome for his fans. на один великолепный час освобождался от утомительной для его поклонников напряженности. Such an hour occurred before the Christmas holidays, when Roscoe Geek rose to the pinnacle of fame. Такой час выдался перед рождественскими каникулами, когда Роско Гик взошел на вершину славы.

The Winnemac Daily News reported that Dr. Gick had been recalled from the otolaryngology department to Jersey City, where he was to become vice president of New Ideas, a powerful medical instrument and equipment company. В "Уиннемак-Дейли-Ньюз" появилось сообщение, что доктор Гик отозван с кафедры отоларингологии в город Джерси-Сити, на пост вице-президента "Новой идеи" — могущественной торговой компании по поставке медицинских инструментов и оборудования. To mark the occasion, he delivered a lecture to the entire medical faculty on "The Art and Science of Physician's Office Equipment." В ознаменование сего события он прочитал перед всем медицинским факультетом лекцию на тему "Искусство и наука оборудования врачебного кабинета".

Geek was a perfect example of a finished figure: Гик являл собой образцово законченную фигуру: glasses, enthusiasm, love for humanity. очки, энтузиазм, любовь к человечеству. Beaming with a smile in front of the enthusiastic students, he proclaimed: Сияя улыбкой перед восторженными студентами, он возглашал:

— Gentlemen! — Джентльмены! Many, too many of our doctors, even those brilliant old pioneers, those warhorses who, in slush and storm, through the freezing winter wind and the August heat, rush to bring words of encouragement and ease the pain of the most insignificant person in the world - even these old Nestors often get stuck in one place and do not know how to move on. Многие, слишком многие наши врачи, даже те блестящие старые пионеры, те боевые кони, которые в слякоть и в бурю, сквозь зимний леденящий ветер и августовский зной спешат принести слова ободрения и облегчить боль самому незаметному человеку в мире, — даже эти старые Несторы нередко застревают на одном месте и не знают, как двинуться дальше. Leaving now this field in which I have so long and happily toiled, I want to advise each of my students that, before entering upon medical practice, he should read not only his Rosenau, and Howell, and Gray; Оставляя ныне это поприще, на котором я так долго и счастливо подвизался, я хочу посоветовать каждому своему студенту, чтобы он, перед тем как приступить к медицинской практике, прочитала только своего Розенау, и Хауэла, и Грея; but, in preparing to become what every well-meaning citizen should be, namely, a practical man, let him also study a very valuable short manual on modern psychology: но, готовясь к тому, чтобы стать тем, чем должен быть всякий благонамеренный гражданин, а именно, практическим человеком, пусть он проштудирует также весьма ценное краткое руководство по современной психологии: the book by Grosvenor A. Bibby, "How to Ensure a Brisk trade." книгу Гровенора А Бибби "Как обеспечить бойкую торговлю". For do not forget, gentlemen - and this is my last parting word to you - it is not only the one who approaches everything with a smile that is worthy of attention, but also the one who is sophisticated in philosophy, in practical philosophy, who does not indulge in dreams, does not spend all his time talking about "ethics", no matter how brilliant this topic is, and about "mercy", no matter how glorious this virtue - but always remembers that the world, unfortunately, judges a person by the money he manages to put aside. Ибо не забывайте, джентльмены — и это вам мое последнее напутствие, — достоин внимания не только тот, кто подходит ко всему с улыбкой, но и тот, кто изощрен в философии, в практической философии, кто не предается мечтаниям, не тратит все свое время на разговоры об "этике", как ни блистательна эта тема, и о "милосердии", как ни славна сия добродетель, — но помнит всегда, что мир, к сожалению, судит человека по тем денежкам, которые ему удается откладывать. He who has gone through the university of harsh reality judges a doctor as others judge a businessman - not only by his "high ideals", which he constantly repeats, but also by how much horsepower he applies to their implementation, to ensure that they bring in income! Тот, кто прошел университет суровой действительности, тот судит врача, как другие судят дельца, — не только по его "высоким идеалам", о которых он постоянно твердит, но и по тому, сколько лошадиных сил прилагает он к их осуществлению, к тому, чтоб они приносили доход! And from a scientific point of view, it should be taken into account that a doctor needs to make an impression on a patient as a highly paid erudition: Да и с научной точки зрения следует учитывать, что врачу необходимо производить на пациента впечатление высокооплачиваемой эрудиции: This impression, in our age of new psychology, is as effective as the medicines you give the patient to swallow, or the surgical operations he allows to be performed on himself. впечатление это в наш век новой психологии столь же эффективно, как и лекарства, которые вы даете глотать больному, или хирургические операции, которые он дает над собой произвести. From the moment the patient is convinced that others appreciate and reward your art, from that very moment he should feel your strength and begin to recover. С той минуты, как пациент убедится, что другие ценят и вознаграждают ваше искусство, с той самой минуты он должен почувствовать вашу силу и начать поправляться.

If you want to impress your patients, the most important thing is to have an office in which you can, as soon as the patient crosses the threshold, begin to sell him on the idea that he is being treated correctly. Если вы хотите импонировать пациентам, самое важное — завести такой кабинет, чтобы вы могли, едва больной переступит порог, начать продавать ему мысль, что его лечат правильно. It doesn’t matter if I tell you that the doctor studied in Germany, Munich, Baltimore, or Rochester. Неважно, скажу вам, что врач учился в Германии, в Мюнхене, в Балтиморе, в Рочестере. Let him be filled with all sorts of knowledge; Пусть он начинен всяческими знаниями; let him be able to immediately, with a high degree of accuracy, diagnose the most obscure disease, let him master the surgical techniques of Mayo, Crile, Blake, Ochsner, and Cushing. пусть умеет незамедлительно, с большою степенью точности, ставить диагноз самого неясного заболевания, пусть он владеет в хирургии техникой Майо, Крайла, Блейка, Окснера, Кушинга. If the doctor has an old, shabby office, with used chairs and a pile of tattered journals, the patient will never be imbued with confidence in him; Если у врача старый, обшарпанный кабинет, с подержанными креслами, с кипой потрепанных журналов, пациент никогда не проникнется к нему доверием; he will resist the prescribed treatment, and it will be difficult for the doctor to prescribe and collect a decent fee. он будет противиться предписанному лечению — и врачу будет затруднительно назначить и взыскать приличный гонорар.

If we do not limit ourselves to a superficial review and look into the fundamentals of the philosophy and aesthetics of the equipment of a doctor's office, we will see that at present there are two warring schools: Если мы не ограничимся поверхностном обзором и заглянем в основы философии и эстетики оборудования врачебного кабинета, то мы увидим, что в настоящее время существуют две враждующих школы: the tapestry school and the aseptic school, as I will allow myself to call them for convenience. школа гобеленная и школа асептическая, как я для удобства позволю себе их назвать. Each of these two schools has its merits. Каждая из этих двух школ имеет свои заслуги. The tapestry school requires luxurious armchairs for waiting patients, beautiful painted pictures, bookcases filled with the best world classics in expensive bindings, and crystal vases, and palm trees in pots - so that all this gives the impression of complete prosperity, which could only appear thanks to genuine abilities and knowledge. Гобеленная школа требует роскошных кресел для ожидающих пациентов, красивых, писанных красками картин, книжных шкафов, набитых лучшими мировыми классиками в дорогих переплетах, и хрустальных ваз, и пальм в горшках — чтобы все это производило впечатление полного достатка, который мог появиться только благодаря подлинным способностям и знаниям. The aseptic school, on the other hand, maintains that the patient requires above all the appearance of the most scrupulous hygiene, achieved in only one way: Асептическая школа, с другой стороны, утверждает, что пациенту требуется прежде всего видимость самой щепетильной гигиены, достигаемая лишь одним путем: the reception room, as well as the office, is furnished exclusively in white painted chairs and tables, and decorated only with Japanese prints on the light gray walls. приемная, так же как и кабинет, обставляется исключительно белыми крашеными стульями и столами, а украшается разве только японскими гравюрами по светло-серым стенам.

But to me, gentlemen, it seems obvious (so obvious that I am surprised it has not already been generally recognized) that the ideal reception room requires a combination of these two schools! Но для меня, джентльмены, представляется очевидным (настолько очевидным, что я поражаюсь, как это до сих пор не получило общего признания), что идеальная приемная требует сочетания этих двух школ! Do not discard palm trees and beautiful pictures - for a practicing physician they are as necessary an instrument of production as a stethoscope or a tonometer. Не отказывайтесь от пальм и красивых картин, — для практикующего врача они такое же необходимое орудие производства, как и стетоскоп или тонометр. But, as far as possible, preserve throughout the hygienic whiteness - and against this background, draw a range of colors that you yourself or your dear wife, if gifted with artistic taste, can invent! Но, насколько возможно, сохраняйте во всем придающую гигиенический вид белизну — а на ее фоне проводите гамму красок, какую можете изобрести вы сами или ваша милая жена, если она одарена художественным вкусом! Rich red or gold cushions on a Morris chair, covered with pure white enamel. Богатые красные или золотые подушки на моррисовском кресле, покрытом чистейшей белой эмалевой краской. The floor is painted with the same white enamel, but with a soft pink rim! Той же белой эмалью выкрашен пол, но с нежно-розовым ободком! On the white tables, fresh and untouched issues of expensive magazines in bright covers! На белых столах свежие и незахватанные номера дорогих журналов в ярких обложках! These, gentlemen, are the thoughts I wish to share with you in parting on the role of imagination in commerce. Вот, джентльмены, те мысли о роли воображения в коммерции, которыми мне хотелось поделиться с вами на прощание. This is the gospel I hope to spread in my new field of endeavor—Jersey City, at the New Idea Medical Equipment Company, where I shall be glad to see and greet each and every one of you at any time. Вот то евангелие, которое я надеюсь распространять на своем новом поле деятельности — в Джерси-Сити, в компании медицинского оборудования "Новая идея", где я в любое время буду рад видеть и приветствовать всех и каждого из вас.

During the hectic time of Christmas exams, Martin was irresistibly drawn to Leora. В бурную пору рождественских экзаменов Мартина неодолимо тянуло к Леоре. She had been called home to Dakota, perhaps for months, because her mother was ill, and Martin had to (or thought he had to) see her every day. Ее вызвали домой в Дакоту, — может быть, на долгие месяцы, так как захворала ее мать, — а Мартин должен был (или думал, что должен) видеться с ней ежедневно. While she was here, he did not get four hours of sleep a night. Пока она была здесь, ему не приходилось спать и четырех часов в ночь. He would go to see her, cramming for exams in a carriage of an intercity streetcar, and would fall into despondency, remembering the lively medical interns and male patients she met at the clinic, and scold himself for such naive jealousy and was tormented again. Он ездил к ней, зубря к экзаменам в вагоне междугороднего трамвая, и впадал в уныние, вспоминая бойких врачей-стажеров и мужчин пациентов, с которыми она встречалась в клинике, и ругал себя за такую наивную ревность и снова терзался. Just to get a look at Leora, he would wait for hours in the reception room or walk in the snow outside the gate until she managed to run to the window and nod. Чтобы только взглянуть на Леору, он ждал часами в приемном покое или под снегом прогуливался за воротами, покуда ей удастся подбежать к окну и кивнуть. When they were finally alone, they were completely absorbed in each other. Когда же они оставались, наконец, вдвоем, они бывали всецело поглощены друг другом. She had the gift of frank passion; Она обладала даром откровенной страсти; she teased Martin, tormented him with inaccessibility, but was gentle and fearless. дразнила Мартина, мучила недоступностью, но была нежна и бесстрашна.

After saying goodbye to her at the station, he felt painfully lonely. Распростившись с нею на вокзале, он почувствовал себя до боли одиноким.

His examination papers were quite satisfactory, but all, with the exception of the essays on bacteriology and therapy, were superficial. Его экзаменационные работы были вполне удовлетворительны, но все, за исключением сочинений по бактериологии и терапии, поверхностны. With a feeling of inner emptiness, he turned to the laboratory during the holidays. С ощущением внутренней пустоты он обратился на время каникул к лаборатории.

Small independent researches had so far given him more emotions than real results. Небольшие самостоятельные изыскания давали ему до сих пор больше эмоций, чем реальных результатов. Gottlieb was patient. Готлиб был терпелив. "We have a wonderful system of education. "Замечательная у нас система обучения. We cram so much into students that Koch with two preparators could not learn so much. Мы столько впихиваем в студентов, что Кох с двумя препараторами не могли бы столько выучить. Don't worry about the research. Не тревожьтесь об исследованиях. They will not leave us." Они от нас не уйдут". However, he expected that during the two weeks of vacation Martin would perform one or two miracles, but Martin's brain refused to cook. Однако он ждал, что за две недели каникул Мартин совершит одно-два чуда, а у Мартина мозги отказывались варить. In the laboratory, he seemed to be playing; В лаборатории он словно играл; he spent time wiping glassware, and when he subcultured microbes isolated from rabbits, his notes were incomplete. проводил время в протирании стеклянной посуды, а когда пересеивал культуры микробов, выделенных у кроликов, записи его оказались неполными.

Gottlieb suddenly became angry: Готлиб вдруг рассердился:

— Was gibt es denn? — Was gibt es denn? Is this what you call notes? Это у вас называется записи? If I praise a person, do I have to make him stop working? Если я хвалю человека, так обязательно надо, чтоб он перестал работать? Do you think you are Theobald Smith or Novi – you can sit and think? Вы думаете, что вы Теобальд Смит или Нови — можете сидеть и размышлять? You have the abilities of Pfaff! У вас способностей, как у Пфаффа!

This time Martin felt no remorse. На этот раз Мартин не почувствовал раскаяния. As soon as Gottlieb left with the air of a Grand Duke, Martin muttered: Как только Готлиб с видом великого герцога удалился, Мартин пробурчал:

- Nonsense! — Ерунда! I need to have a rest sometime too. Надо же и мне когда-нибудь отдохнуть. Take most of our kids - they all go home for the holidays to shake things up, they have dances there, parents, all sorts of things. Взять большинство наших ребят — все едут на каникулы домой встряхнуться, у них там танцы, родители, всякая всячина. Oh, if Leora were here, we would go to the theater with her today! Эх, была бы Леора здесь, мы бы с ней пошли сегодня в театр!

He snatched up his cap angrily (a dirty, dubious-looking object), sought out Cliff Clawson (who spent his vacations at Barney's playing poker, and when he wasn't playing, he slept), and sketched out a plan for a foray into town with a solid drink. Он злобно схватил свою кепку (грязноватый, сомнительного вида предмет), разыскал Клифа Клосона (который проводил каникулы у Барни за покером, а когда не играл, то спал) и набросал проект вылазки в город с основательной выпивкой. The program was carried out - and with such success that during the vacation they repeated it every time Martin remembered the coming torture of uninspired work, every time he realized clearly that only Gottlieb and Leora were keeping him there. Программа была выполнена, — и с таким успехом, что за время каникул они ее повторяли каждый раз, когда Мартину вспоминалась предстоящая пытка безвдохновенной работы, каждый раз, когда он отдавал себе ясный отчет в том, что его удерживают здесь только Готлиб и Леора. After the vacation, by the end of January, he was convinced that whiskey made his stupefying work easier, eased the horror of loneliness, and then the ease disappeared, and there remained even greater fatigue, even greater loneliness. После каникул, к исходу января, он убедился, что виски облегчает ему одуряющую работу, облегчает ужас одиночества, а потом легкость исчезает, и остается еще большая усталость, еще большее одиночество. He suddenly felt that he was old. Он вдруг почувствовал, что стар. "You're already twenty-four years old," he reminded himself, "and you're still sitting on "school bench, your real work hasn't begun yet." "Тебе уже двадцать четыре года, — напоминал он себе, — а ты еще сидишь на школьной скамье, твоя настоящая работа еще не началась". He sought refuge with Cliff; Он искал прибежища подле Клифа; Cliff was delighted with Leora and willingly listened to his outpourings about her. Клиф был в восторге от Леоры и охотно слушал его излияния о ней.

But on Founder's Day, disaster struck Cliff and Martin. Но в День Основателя над Клифом и Мартином разразилась беда.

The thirtieth of January, the birthday of the late Dr. Warburton Stoneage, founder of the medical faculty at the University of Winnemac, was annually celebrated with a banquet at which there flowed copious streams of speeches and paternal admonitions, but very little wine. Тридцатое января, день рождения покойного доктора Уорбертона Стонеджа, основателя медицинского факультета при Уиннемакском университете, ежегодно ознаменовывалось банкетом, на котором лились обильные потоки речей и отеческих наставлений, но крайне скудные потоки вина. The entire faculty saved their most valuable utterances for this evening, and all students were required to attend. Весь факультет приберегал к этому вечеру свои ценнейшие высказывания, и все студенты обязаны были присутствовать.

This year the banquet was held in the large hall of the university section of HAML - a magnificent hall with red wallpaper, with portraits of mustachioed students who, upon leaving these walls, became missionaries, with long narrow boxes made of pine boards, intended to resemble bare oak beams. В этом году банкет состоялся в большом зале университетской секции ХАМЛа — благолепном зале с красными обоями, с портретами усатых питомцев, которые по выходе из этих стен сделались миссионерами, с длинными узкими ящиками из сосновых досок, долженствовавшими походить на обнаженные дубовые балки. Around the distinguished guests - the Chicago surgeon Dr. Rouncefield, a diabetes specialist from Omaha and a physician from Pittsburgh - crowded professors and associate professors. Вокруг именитых гостей — чикагского хирурга доктора Раунсфилда, специалиста по диабету из Омахи и терапевта из Питтсбурга — толпились профессора и доценты. They tried to put on a festive look, but were exhausted after four months of classes. Они старались напустить на себя праздничный вид, но были измотаны после четырех месяцев занятий. Their faces were wrinkled, their eyes looked tired. Лица их были в морщинах, глаза глядели устало. They all wore their usual frock coats, most of them not even ironed. На всех были их обычные сюртуки, большею частью даже не отутюженные. They spoke in a learned manner and seemed to be enthusiastic. Говорили по-ученому и как будто бы с увлечением. They used words like phlebarterictasia and hepatocholangioenterostomy, and asked the guests: Употребляли такие слова, как флебартериэктазия и гепатохолангиоэнтеростомия, и спрашивали гостей: "So you just came from Rochester? "Так вы только что из Рочестера? What do they do there, um, in the orthopedic department, Charlie and Willie? Что там делают, гм, по части ортопедии Чарли и Вилли?" But they themselves felt hungry and sad. " Но сами чувствовали голод и грусть. It was getting on for half past seven, and they usually dined at half past six or at the latest at seven. Время подходило к половине восьмого, а все они обедали обычно в половине седьмого или самое позднее — в семь.

And so, amidst the feeble merriment, a brilliant, black-bearded thunderer entered the hall, in the splendor of a snow-white shirtfront, a huge forehead, and fiery eyes, burning with genius or madness. И вот среди чахлого веселья вступил в зал блистательный чернобородый громовержец в великолепии белоснежной манишки, громадного лба и огненных глаз, горевших гением или безумием. In a powerful voice with a hint of a German accent, he asked for Doctor Silva and crashed into the group surrounding the dean, like a frigate into a flock of fishing boats. Могучим голосом с налетом немецкого акцента он спросил доктора Сильву и врезался в окружавшую декана группу, как фрегат в стаю рыбачьих лодок.

“What kind of goose is this?” — Это еще что за гусь? Martin was surprised. — удивился Мартин.

“Let’s go there and find out,” Cliff suggested, and they joined the rapidly growing crowd around Dean Silva and the mysterious stranger, who introduced himself as Dr. Benoni Kar, a pharmacologist. — Подкатим туда, разузнаем, — предложил Клиф, и они примкнули к быстро нарастающей толпе вокруг декана Сильвы и загадочного незнакомца, который представился как доктор Бенони Кар, фармаколог.

They heard Dr. Carr, to the bewildered amazement of the Winnemac professors, good-naturedly talk about his work with Schmiedeberg in Germany on the precipitation of dihydroxypentamethylenediamine, about the prospects of chemotherapy and the rapid cure of sleeping sickness, about the era of scientific healing. Они слышали, как доктор Кар, к растерянному изумлению уиннемакской профессуры, благодушно басил о своей работе с Шмидебергом в Германии над осаждением дигидроксипентаметилендиамина, о перспективах химиотерапии и быстрого излечения сонной болезни, об эре научного врачевания.

“Although I am a native of America, I have the advantage of having spoken German since childhood and therefore, perhaps, am better able to understand the work of my dear friend Ehrlich.” — Хоть я уроженец Америки, но имею то преимущество, что с детства говорю по-немецки и потому, быть может, способен лучше понимать работу моего дорогого друга Эрлиха. I saw him accept the order from the hands of His Imperial Majesty the Kaiser. Я видел, как он принимал орден из рук его императорского величества кайзера. Good old Ehrlich, he was like a child! Старый, добрый Эрлих, он был, как дитя!

At that time (though 1914 and 1915 brought a strange change in this regard) many of the professors were ardent Germanophiles. В ту пору (хотя 1914 и 1915 годы принесли в этом смысле странную перемену) многие профессора были ярыми германофилами. They bowed before this hurricane of erudition. Они склонились перед этим ураганом эрудиции. Angus Duer forgot that he was Angus Duer; Ангус Дьюер позабыл, что он Ангус Дьюер; Martin listened with tense excitement. Мартин слушал с напряженным волнением. Benoni Kara had everything that distinguished Gottlieb - his contempt for the teachers of "machine production", the breath of the big world that turned Mohalis into a province - but without Gottlieb's nervous tension. В Бенони Каре было все, что отличало Готлиба — его презрение к преподавателям "машинного производства", дыхание большого мира, обращавшее Могалис в провинцию, — но без готлибовской нервной взвинченности. Martin was sorry that Gottlieb was absent; Мартину было жаль, что Готлиб отсутствует; he would have liked to see a clash of two giants. ему хотелось бы увидеть столкновение двух гигантов.

Dr. Carr was seated at the speakers' table, next to the dean. Доктора Кара посадили за стол ораторов, рядом с деканом. Martin noticed with surprise that the eminent pharmacologist, disappointed after tasting the sour chicken and unsuccessful vinaigrette that formed the basis of the dinner, poured something into his glass from a large silver flask - and then poured it repeatedly. Мартин с удивлением заметил, что выдающийся фармаколог, разочарованно отведав прокисшего цыпленка и неудачный винегрет, составлявший основу обеда, подлил что-то в свой стакан из большой серебряной фляги — и подливал потом неоднократно. He became violent. Он сделался буен. He leaned over two professors and clapped the indignant dean on the shoulder; Он перегнулся через двух профессоров и хлопнул по плечу возмущенного декана; contradicted his neighbors; перечил своим соседям; sang a verse from "Drawn Me in Storms to Far Missouri." пропел куплет из "Влечет меня в бури к далекой Миссури".

Nothing attracted the students' attention at dinner more than the behavior of Dr. Benoni Kara. Ничто так не привлекало к себе за обедом внимание студентов, как поведение доктора Бенони Кара.

When more than an hour had passed in tense solemnity and Dean Silva stood up to announce the list of speakers, Carus rose to his full height and shouted: Когда в напряженной торжественности прошло уже больше часа и декан Сильва встал огласить список ораторов, Кар поднялся во весь рост и прокричал:

— Let's not make speeches! — Давайте без речей! Only fools make speeches. Одни дураки выступают с речами. Smart people sing songs. Умные люди поют песни. Hugh-lily-ho-ho! Хью-лили-хо-хо! Tirly-li, otirly-li! Тирли-ли, отирли-ли! Hey, lady! Эй, леди! Hey, you professors! Эй вы, профессора! What eccentrics you are! Экие вы чудаки!

Everyone saw how Dean Silva began to admonish him, then led him out of the room with the help of two professors and one football player, and then, amid the silence of cheerful horror, Cliff whispered to Martin: Все видели, как декан Сильва стал его увещевать, затем вывел из комнаты с помощью двух профессоров и одного футболиста, и тогда, среди тишины веселого ужаса, Клиф шепнул Мартину:

- That's when I'm in trouble! — Вот когда я влип! And yet he promised me, the darn fool, that he wouldn't get drunk! А ведь обещал мне, чертов шут, что не напьется!

— W-what? — Ш-што?

- I should have foreseen that he would get drunk and reveal our secret! — Мне бы следовало предвидеть, что он накачается и выдаст наш секрет! Oh, I'm going to get into trouble with the dean! Ох, и влетит же мне от декана!

Cliff explained everything. Клиф объяснил все. Dr. Benoni Kar was born Benno Karkovsky. Доктор Бенони Кар звался от рождения Бенно Карковским. He completed a two-year medical school. Он кончил двухгодичную медицинскую школу. He was widely read, but had never been to Europe in his life. Был широко начитан, но в жизни не бывал в Европе. He gave explanations at medical exhibitions, was a callus operator, a medium for spiritualists, a preacher of secret teachings, and the director of a pleasure sanatorium for nervous ladies. Он давал объяснения на медицинских выставках, был мозольным оператором, медиумом у спиритов, проповедником тайных учений, директором увеселительного санатория для нервных дам. Cliff met him in Zenith when they were both drunk. Клиф познакомился с ним в Зените, когда они оба были пьяны. It was none other than Cliff who informed Dean Silva that a famous pharmacologist, who had returned from a trip to Europe, was staying in Zenith for a few days and that he might not refuse the offers, etc. Не кто иной, как Клиф, сообщил декану Сильве, что в Зените остановился на несколько дней знаменитый фармаколог, вернувшийся из поездки в Европу, и что он, возможно, не отклонит предложения, и т д.

The Dean thanked Cliff warmly in response. Декан в ответ горячо поблагодарил Клифа.

The banquet ended early, the audience listening without due attention to Dr. Rouncefield's valuable report on methods of sterilizing catgut. Банкет кончился рано, публика без должного внимания слушала ценное сообщение доктора Раунсфилда о методах стерилизации кетгута.

Cliff stayed up all night, worrying and agreeing with Martin's moralizing. Клиф не спал всю ночь, предаваясь тревоге и соглашаясь с назидательными замечаниями Мартина. The next day (Cliff knew how to handle women when he was willing to take the trouble) he went to the dean's secretary and learned his fate. На следующий день (Клиф умел обходиться с женщинами, когда соизволял взять на себя этот труд) он подъехал к секретарше декана и узнал свою участь. The meeting of the Academic Committee had already taken place: Заседание учебного комитета уже состоялось: the blame for the scandal with Benoni Kar was placed on Cliff, the dean said everything Cliff expected, and in addition many more things that Cliff lacked the talent to anticipate. вина за скандал с Бенони Каром возложена на Клифа, декан сказал все, чего ожидал Клиф, и вдобавок еще множество таких вещей, предвосхитить которые у Клифа не хватило таланта. But the dean was not going to summon him right away; Но декан не собирался вызвать его сразу же; he decided to let him suffer, and then execute him publicly. он решил дать ему потерзаться, а затем казнить всенародно.

"Goodbye, my good old diploma!" — Прощай, мой старый добрый диплом! "I don't care!" Плевать! "I was never particularly attracted to the medical profession," Cliff said to Martin. Меня никогда особенно не привлекала профессия врача, — сказал Клиф Мартину. "I think I'd make a good broker." — Из меня, пожалуй, получится хороший маклер.

He walked out with a measured step, walked up to the dean and said: Он вышел размеренным шагом, прошествовал к декану и заявил:

— Look, Dean Silva, I just dropped by to tell you that I've decided to leave medical school. — Вот что, декан Сильва, я зашел к вам мимоходом сообщить, что я решил бросить медицинский факультет. I've been offered a good job in... um... Chicago—and anyway, I don't like the way your classes are run. Мне предлагают хорошую работу в… гм… в Чикаго — да и вообще-то мне не нравится, как у вас поставлены занятия. Too much cramming and not enough genuine scientific spirit. Слишком много зубрежки и мало подлинно научного духа. Goodbye, Doc. Всего хорошего, док. Bye! Пока!

“Vwwwwww…” said Dean Silva. — Вввввв… — проговорил декан Сильва.

Cliff went to Zenith, and Martin was left alone. Клиф уехал в Зенит, и Мартин остался один. He exchanged the large room with windows facing the street for a small room in the same boarding house, and in this cramped den, despondent and lonely, he sat and cursed his life. Большую комнату с окнами на улицу он сменил на каморку в том же пансионе, и в этой тесной берлоге, в унынии и одиночестве сидел и клял свою жизнь. He looked out the window at the undeveloped lot, where a half-tattered sign for pork and beans hung on a crooked board. Он глядел в оконце на незастроенный участок, где на покосившейся доске болталось полуободранное объявление о свинине с фасолью. He saw Leora's eyes, heard Cliff's invigorating nonsense, and the silence became unbearable. Он видел глаза Леоры, слышал бодрящий вздор Клифа, и тишина становилась нестерпимой.

9

One early February twilight, the insistent blare of a horn drew Martin to the laboratory window. Однажды в февральские ранние сумерки настойчивый рев рожка привлек Мартина к окну лаборатории. Martin looked down and saw a stunning automobile: Мартин глянул вниз и увидел умопомрачительный автомобиль: long, with enormous headlights—and painted cream. длинный, с громадными фарами — и выкрашен в кремовую краску. It took Martin a moment to realize that the driver, a young man in a loose coffee-colored sports coat, a feverish checked cap, and a fiery scarf, was none other than Cliff Clawson, and that Cliff was calling him. Мартин не сразу сообразил, что шофер, молодой человек в свободном кофейного цвета спортивном пальто, лихорадочном клетчатом кепи и огненном кашне, не кто иной, как Клиф Клосон, и что Клиф вызывает его.

He hurried down and Cliff shouted: Он поспешил сойти вниз, и Клиф закричал:

— Well, boy! — Ну, парень! How do you like the little boat? Как тебе нравится суденышко? Can you diagnose this suit? Можешь ты поставить диагноз этого костюма? Scottish cheviot, sparkling purple, huh? Шотландский шевиот, лиловый в искру, а? Uncle Cliff snagged a job selling cars for twenty-five round timber a week, plus commission. Дядя Клиф подцепил работу на двадцать пять кругляков в неделю, плюс комиссионные — продает автомобили. Oh, boy, I’ve been lost here in your medical swamp. Эх, парень, я же тут пропадал в вашем медицинском болоте. I can sell anything to anyone. Я могу продать кому угодно что угодно. In a year I’ll be making eighty dollars a week. Через год буду зашибать восемьдесят долларов в неделю. Get in, old man, I’m taking you to the Grand and setting you up with the most luxurious food you’ve ever stuffed into your skinny body. Садись, старик, везу тебя в Гранд и ставлю роскошнейшую жратву, какой ты сроду не запихивал в свой тощий организм.

The speed with which Cliff drove into Zenith - thirty-eight miles an hour - was considered reckless in 1908. Скорость, с которой Клиф вкатил в Зенит, — тридцать восемь миль в час, — считалась в 1908 году отчаянной. Martin discovered a new Cliff. Мартин открыл нового Клифа. Noisy as always, he was more self-confident, he was burning with projects for the immediate acquisition of large sums of money. Шумливый, как всегда, он был более самоуверен, он горел проектами немедленного приобретения крупных денежных сумм. His hair, recently tousled and greasy in front and tending to stick out like a ruff in back, now glistened with pomade, and his face was pink, as if after a massage. Волосы его, еще недавно вихрастые и жирные спереди, а сзади имевшие тенденцию топорщиться ершом, теперь лоснились от помады, и лицо было розовым, как после массажа. He braked briskly in front of the notorious Grand Hotel; Он лихо затормозил у пресловутого Гранд-Отеля; before jumping onto the sidewalk, he changed his bright yellow driving gloves for gray ones with black stitching, which he immediately took off as he ceremoniously walked through the lobby. перед тем как соскочить на тротуар, он сменил свои ярко-желтые автомобильные перчатки на серые с черной строчкой, которые тут же снял, торжественно проходя через вестибюль. He called the girl at the coat rack "darling" and at the entrance to the dining room addressed the maitre d' with in words: Девушку у вешалки он назвал "дорогушей" и у входа в столовую обратился к метрдотелю со словами:

— Ah, Gus! — А-а, Гэс! Well, boy, how are you, how are we feeling today, how is our mucho famoso majordomoso? Ну, парень, как дела, как сегодня наше самочувствие, как поживает наш мучо фамосо мажордомосо? Gus, may I introduce you to Doctor Arrowsmith. Гэс, позвольте вам представить доктора Эроусмита. Whenever the doc comes here, please serve him promptly - as you know how, whenever you want, and give him whatever he wants, and if he doesn’t have enough cash, put it on my account. Каждый раз, когда док явится сюда, извольте живо его обслужить — как вы умеете, когда захотите, и подать ему все, чего он пожелает, и ежели у него не хватит наличных, записать на мой счет. And now, Gus, I will require a cozy table for two, with a garage, with hot and cold water, and would you be so kind as to advise us, O Gustavus, on oysters, appetizers and other attributes of a Lucullus feast? А теперь, Гэс, мне потребуется уютный столик на двоих, с гаражом, с горячей и холодной водой, и не соблаговолишь ли ты, о Густавус, дать нам консультацию по части устриц, закусонов и прочих атрибутов Лукуллова пиршества?

“If you please, sir, please come this way, Mr. Clauson,” the head waiter bowed. — Извольте, сэр, пожалуйста вот сюда, мистер Клосон, — расшаркивался метрдотель.

“I’ve done a great job of working on him in two weeks!” — Здорово я его обработал за две недели! Cliff whispered to Martin. — шепнул Клиф Мартину. “Just wait until it gets better!” — То ли еще будет!

While Cliff was ordering, a man stopped at their table. Пока Клиф заказывал, у их столика остановился какой-то субъект. He had the look of a respectable traveling salesman, accustomed to returning to his country house on Saturday evenings. У пего был вид солидного коммивояжера, привыкшего в субботу вечером возвращаться в свой загородный дом. He was starting to go slightly bald and put on a little weight. Он начал слегка лысеть, слегка полнеть. The rimless glasses in the middle of his round, smooth face gave him an innocent look. Очки без оправы посреди круглого гладкого лица придавали ему невинный вид. He looked around as if looking for someone to dine with. Он смотрел по сторонам, точно выискивая, с кем бы пообедать. Cliff jumped up, took him by the elbow and barked: Клиф вскочил, взял его за локоть и рявкнул:

- Aha, and you're here, Bebsky, old man! — Ага, и ты здесь, Бэбский, старина! With company or alone? С компанией или один? Join the Sports Fans Association. Присоединяйся к Ассоциации любителей спорта.

“Okay, with pleasure.” — Хорошо, с удовольствием. “My wife is out of town,” he replied. Жена за городом, — ответил тот.

— Shake hands with Dr. Arrowsmith. — Жми руку доктору Эроусмиту. March, meet George F. Babbitt, the revered Zenith real estate king. Март, познакомься с Джорджем Ф Бэббитом, он хохгечтимый зенитский король недвижимого имущества. Mr. Babbitt just celebrated his thirty-fourth birthday by purchasing his first car from your truly devoted and always willing to serve, etc. Мистер Бэббит только что ознаменовал тридцать четвертую годовщину своего рождения покупкой первого автомобильчика у искренне вам преданного и всегда готового к услугам и прочая.

The dinner, at least for Cliff and Babbitt, was a very cheerful one, and as Martin joined them in cocktails, beer, and whiskey and soda, he found Cliff to be the most generous man in the world and Mr. George F. Babbitt a charming drinking companion. Ужин, по крайней мере для Клифа и Бэббита, был очень веселым, и когда Мартин составил им компанию по части коктейлей, пива и виски с содовой, он убедился, что Клиф — великодушнейший человек на свете, а мистер Джордж Ф Бэббит — очаровательный собутыльник.

Cliff explained that he confidently expected to become the director of the automobile plant, in which, apparently, his solid medical education should help him, and Mr. Babbitt admitted: Клиф разъяснил, что с уверенностью рассчитывает занять пост директора автомобильного завода — в чем ему, невидимому, должно было помочь его солидное медицинское образование, а мистер Бэббит признался:

— You, my friends, are much younger than me, about ten years, and you don’t yet know that the most genuine pleasure a person gets from a public career, so to speak, serving ideals. — Вы, друзья мои, гораздо моложе меня, лет на десять, и вы еще не знаете, что самое доподлинное наслаждение дает человеку общественная карьера, так сказать — служение идеалам. Between you and me: Между нами говоря: My calling is not real estate transactions, but oratory. мое призвание — не сделки на недвижимое имущество, а ораторское искусство. Exactly! Именно! At one time I was even going to study law and enter the political arena. Одно время я даже собирался изучить юриспруденцию и вступить на политическое поприще. I’ll tell you a secret (and I ask you not to spread it), I’ve recently made some good connections — I’ve met some rising young politicians from the Republican Party. Скажу вам по секрету (и попрошу не распространять), я за последнее время завязал неплохие связи — свел знакомство с идущими в гору молодыми политиками из Республиканской партии. Of course, one must start modestly, but I can tell you sotto voce that by the fall I expect to become an alderman. Конечно, начинать надо скромно, но могу вам сообщить sotto voce, что к осени я рассчитываю стать олдерменом. And from an alderman, in essence, it’s one step to a mayor, from a mayor to a state governor, and if such a career If it seems appropriate to me, why should I not have the honor of representing our great State of Winnemac in Washington in ten or twelve years, in nineteen eighteen or nineteen twenty? А от олдермена в сущности один шаг до мэра, от мэра — до губернатора штата, и если такая карьера покажется мне подходящей, почему бы лет через десять — двенадцать, в тысяча девятьсот восемнадцатом или двадцатом году мне не удостоиться чести представлять наш великий штат Уиннемак в Вашингтоне.

Next to a Napoleon like Cliff and a Gladstone like George F. Babbitt, Martin felt bitterly his own incompetence and lack of business acumen, and, returning to Mohalis, found no peace. Рядом с таким Наполеоном, как Клиф, и таким Гладстоном, как Джордж Ф Бэббит, Мартин горько чувствовал полную свою бездарность, отсутствие у себя деловой хватки и, вернувшись в Могалис, не находил покоя. Previously, he rarely thought about his poverty, but now, compared with Cliff's luxurious prosperity, his own shabby clothes and cramped room seemed shameful to him. Раньше он редко думал о своей бедности, но теперь при сравнении с пышным благоденствием Клифа его собственная обтрепанная одежда и тесная комнатушка казались ему позорными.

After a long letter from Leora, in which she made it clear that she would hardly be able to return to Zenith, Martin felt even more lonely. После длинного письма от Леоры, в котором она давала понять, что вряд ли сможет вернуться в Зенит, Мартин еще сильнее почувствовал одиночество. He did not want to start anything. Не хотелось ни за что приниматься. In this state of mental laziness, he paced the lab during his elementary bacteriology class, when Gottlieb sent him down to fetch six male rabbits to infect. В таком состоянии душевной лени он мерил шагами лабораторию во время занятий по начальной бактериологии, когда Готлиб послал его вниз принести для заражения шесть кроликов-самцов. Gottlieb worked eighteen hours a day on new experiments; Готлиб работал по восемнадцать часов в сутки над новыми опытами; he was nervous and nervous; он был издерган и взвинчен; orders sounded like a reprimand to him. приказания звучали у него, точно выговор. When Martin sleepily returned with six females instead of males, Gottlieb shouted at him: Когда Мартин сонно воротился с шестью самками вместо самцов, Готлиб на него закричал:

- You are the last idiot who ever hung around in my laboratory! — Вы последний из идиотов, какие только терлись в моей лаборатории!

The audience, sophomores who had been angry with Martin for scolding them, giggled like little animals and infuriated him. Слушатели, студенты-второкурсники, затаившие злобу на Мартина за то, что он и сам распекал их, захихикали, точно зверьки, и привели его в бешенство.

- I just didn’t understand your words. — Я просто не разобрал ваших слов. And for the first time, I made a mistake. И у меня в первый раз вышла ошибка. I won’t tolerate being spoken to like that. Я не потерплю, чтобы со мной так разговаривали.

- You will tolerate whatever I say! — Вы потерпите все, что бы я ни сказал! Rude! Грубиян! You can take your hat and go! Можете взять шляпу и идти!

- Are you saying that I am no longer an assistant? — Вы хотите сказать, что я больше не ассистент?

“I’m very glad that you were smart enough to figure this out, no matter how badly I say it!” — Очень рад, что у вас хватило ума сообразить это, как ни скверно я говорю!

Martin rushed out. Мартин бросился вон. Gottlieb suddenly seemed at a loss and took a step after Martin. Готлиб вдруг словно растерялся и сделал было шаг вдогонку за Мартином. But the students, giggling little animals, stood in complete delight, hoping for a continuation, and Gottlieb, shrugging his shoulders, with a single glance made them tremble, sent the least awkward of them for the rabbits and began to continue his studies strangely calmly. Но студенты, хихикающие зверьки, стояли в полном восторге, надеясь на продолжение, и Готлиб, дернув плечами, единым взглядом поверг их в трепет, послал наименее неловкого из них за кроликами и стал продолжать занятия до странности спокойно.

And Martin, having settled down at Barney's, knocked back glass after glass of whiskey, after which he wandered the streets alone all night. А Мартин, засев у Барни, глушил стакан за стаканом виски, после чего всю ночь прошатался один по улицам. With every sip he was convinced that he had every chance of becoming a drunkard, and with every sip he boasted that he did not care. С каждым глотком он убеждался, что имеет все шансы сделаться пьяницей, и при каждом глотке хвалился, что ему плевать. If Leora were closer, and not somewhere in Wheatsylvania, twelve hundred miles away, he would rush to her to seek salvation. Будь Леора поближе, а не где-то в Уитсильвании, за тысячу двести миль, он кинулся бы к ней искать спасения. The next morning he was still unsteady on his feet and had already taken a sip of whiskey in order to somehow live through this morning, when suddenly he received a note from Dean Silva, inviting him to appear immediately for an explanation. Наутро он еще нетвердо держался на ногах и уже глотнул виски, чтобы как-нибудь прожить это утро, когда вдруг получил записку от декана Сильвы, приглашающую его немедленно явиться для объяснений.

The dean scolded him: Декан его отчитывал:

— Arrowsmith, there has been a lot of talk about you at the Faculty Council lately. — Эроусмит, о вас много было разговоров последнее время на факультетском совете. With the exception of two or three courses—I can’t complain about mine—you have become extremely inattentive in class. За исключением двух-трех курсов — на свой я не могу пожаловаться — вы стали крайне невнимательны на занятиях. Your grades are decent, but you could do much better. Отметки у вас приличные, но вы могли бы успевать значительно лучше. And lately you have been drinking. А последнее время вы пьянствуете. You have been seen in places of ill repute, and you are friends with a man who has allowed himself to insult me, the Founder, our guests and the university. Вас видели в местах, пользующихся дурной репутацией, и вы ведете дружбу с человеком, который позволил себе оскорбить меня, Основателя, наших гостей и университет. Many teachers complain about your arrogant tone—you ridicule our courses right in the classroom! Многие преподаватели жалуются на ваш заносчивый тон — вы прямо в аудитории высмеиваете наши курсы! Dr. Gottlieb has always defended you ardently. Доктор Готлиб всегда вас горячо отстаивал. He claimed that you have a real inclination for scientific work. Он утверждал, что у вас настоящая склонность к научной работе. However, last night he also admitted that you have recently begun to be insolent to him. Однако вчера вечером и он признал, что вы за последнее время стали ему дерзить. Well, If you, young man, do not come to your senses immediately, I shall have to forbid you to attend lectures for the rest of the year, and if that does not work, I shall have to ask you to leave the university altogether. Так вот, если вы, молодой человек, не одумаетесь незамедлительно, я должен буду до окончания года запретить вам посещать лекции, а если и это не подействует, придется попросить вас вовсе уйти из университета. And I think it would be good for you to humble your pride - you, young man, are devilishly proud! И я полагаю, хорошо было бы вам смирить вашу гордость — вы, молодой человек, дьявольски горды! - it would be good for you to first go to Dr. Gottlieb and, as a sign of repentance, apologize... — хорошо было бы вам для начала пойти к доктору Готлибу и, в знак раскаяния, извиниться…

It wasn't Martin who answered, it was whiskey: Ответил не Мартин, ответило виски:

— Thunder strike me if I apologize! — Разрази меня гром, если я извинюсь! Gottlieb can go to heck. Готлиб может убираться к черту. I gave him my life, and he’s slandering me… Я ему отдал жизнь, а он наговаривает на меня…

- You are extremely unfair to Dr. Gottlieb... He only... — Вы крайне несправедливы к доктору Готлибу… Он только…

- Well, of course. — Ну, конечно. He just gave me my resignation. Он только дал мне отставку. He won’t get an apology from me. Не дождется он от меня извинений. I worked for him so hard... And Cliff Clauson - wasn’t it him you were hinting at, that he supposedly allowed himself to insult someone? Я так на него работал… А Клиф Клосон — ведь это на него вы намекали, что он-де позволил себе кого-то там оскорблять? He simply played a joke, and you decided to take his head off. Он попросту сыграл шутку, а вы решили снять с него голову. I’m glad the joke worked! Я рад, что шутка ему удалась!

Martin waited for the word that would end his scientific career. Мартин ждал слова, которое положит конец его научной карьере.

The little man, a pink, plump, kind little man, looked at him intently, chewed his lips and began softly: Маленький человечек, розовый, пухленький добрый человечек, пристально на него поглядел, пожевал губами и начал мягко:

— Arrowsmith, I could, of course, expel you now, but I believe that you have a good start. — Эроусмит, я мог бы, конечно, исключить вас сейчас же, но я верю, что в вас заложено хорошее начало. I do not want to let you go so easily. Я не хочу так легко отпустить вас. Of course, you are forbidden to attend lectures, at least until you come to your senses and apologize to me and to Gottlieb. Разумеется, посещение лекций вам запрещено, — по крайней мере до тех пор, пока вы не образумитесь и не извинитесь передо мной и перед Готлибом. — He spoke in a fatherly tone, he almost made Martin repent; — Он говорил отеческим тоном, он почти заставил Мартина раскаяться; but in conclusion he added: но в заключение добавил: — And as for Cliff Clauson, his "joke" with that fellow, with Benoni Kar ... I don’t know how I didn’t check, I suppose, I was too busy ... his, as you say, “joke” was the act of either an idiot or a scoundrel, and until this becomes obvious to you, I think it’s too early for you to return to us. — А что касается Клифа Клосона, его "шутка" с этим субъектом, с Бенони Каром… не понимаю, как я не проверил, верно, слишком был занят… его, как вы выражаетесь, "шутка" была поступком либо идиота, либо мерзавца, и пока это не станет для вас очевидным, вам, я считаю, рано к нам возвращаться.

“Excellent,” Martin said and left. — Отлично, — сказал Мартин и вышел.

He felt very sorry for himself. Ему было очень жаль себя. The real tragedy, he felt, was that although Gottlieb had betrayed him and cut short his career, deprived him of the opportunity to master science and marry Leora, he still idolized this man. Подлинной трагедией, чувствовал он, было то, что, хотя Готлиб предал его и пресек его карьеру, лишил его возможности овладеть наукой и жениться на Леоре, он по-прежнему боготворил этого человека.

He didn't say goodbye to anyone in Mohalis except his landlady. Он не попрощался в Могалисе ни с кем, кроме квартирной хозяйки. He packed his things - a simple packing: Собрал свои вещи — несложные сборы: he stuffed books, notes, a shabby suit, shabby underwear and his only pride, a tuxedo, into an unyielding leatherette suitcase. запихнул книги, записи, обтрепанный костюм, убогое белье и свою единственную гордость, смокинг, в неподатливый дерматиновый чемодан. With drunken tears he remembered the hour when he bought this tuxedo. С пьяными слезами он вспомнил час, когда покупал этот смокинг.

Martin's money from his father's modest inheritance arrived bimonthly in checks from the Elk Mills Bank, and now he had only six dollars left. Деньги Мартина из скромного отцовского наследства поступали раз в два месяца чеками элк-милзского банка, сейчас у него оставалось только шесть долларов.

In Zenith, he left his suitcase at the intercity tram station and went looking for Cliff. В Зените он оставил свой чемодан на станции междугороднего трамвая и отправился разыскивать Клифа. He found him practicing his eloquence about a beautiful, pearl-gray motor hearse, which the undertaker, filled with beer, was keenly interested in. Он его нашел упражняющимся в красноречии насчет красивого, жемчужно-серого моторного катафалка, которым живо интересовался налитый пивом владелец похоронного бюро. Martin waited, perched on the steel running board of the limousine. Мартин ждал, примостившись на стальной подножке лимузина. He was irritated, but not very much (he was too indifferent to everything for that) by the sidelong glances of the other salesmen and several stenographers. Его раздражали, но не очень (для этого он был слишком ко всему равнодушен) косые взгляды остальных продавцов и нескольких стенографисток.

Cliff jumped up and boomed: Клиф вскочил, прогудел:

- How are you, friend? — Как делишки, друг? Shall we go and have a little drink? Пойдем, что ли, пропустим по маленькой!

- I won't refuse. — Не откажусь.

Martin felt Cliff's eyes on him. Мартин чувствовал, что Клиф не сводит с него глаз. As they entered the Grand Hotel bar, with its paintings of lovely but absent-minded ladies, its mirrors and thick marble barrier along the mahogany counter, he blurted out: Когда они вошли в бар Гранд-Отеля с его картинами, изображавшими прелестных, но рассеянных дам, с его зеркалами и толстым мраморным барьером вдоль стойки красного дерева, он выпалил:

- Well, I got mine too. — Ну вот, я тоже получил свое. Papa Silva kicked me out for my inability to study. Папаша Сильва выставил меня за неспособность к наукам. I'll hang around for a bit, and then I'll take some work. Я поболтаюсь немного, а потом возьму какую-нибудь работу. But, my God, how tired and nervous I am. Но, бог мой, как я устал, изнервничался. Tell me, can you lend me some money? Скажи, ты можешь одолжить мне денег?

- What a question! — Что за вопрос! All I have. Все, что имею. How old are you? Сколько тебе?

- I need, perhaps, a hundred dollars. — Мне надо, пожалуй, сто долларов. Maybe I’ll hang around for quite a while. Может быть, проболтаюсь довольно долго.

- Damn it, I won’t have that much, but maybe I’ll borrow some from the office. — Черт возьми, у меня столько не будет, но, может, я призайму в конторе. Look, sit at this table and wait, I’ll be back. Вот что, садись за этот стол и жди, я вернусь.

How Cliff managed to get hold of a hundred dollars remained a mystery forever, but a quarter of an hour later he returned with the required sum. Как удалось Клифу раздобыть сто долларов, навеки осталось тайной, но через четверть часа он вернулся с требуемой суммой. The friends went to dinner together, and Martin drank a lot too much. Друзья отправились вместе обедать, и Мартин выпил много лишнего. Cliff took him to his boarding house, which was much less indicative of "prosperity" than Cliff's suit, put him in a cold bath to bring him to his senses, and put him to bed. Клиф привел его в свой пансион, который значительно менее свидетельствовал о "просперити", чем костюм Клифа, посадил его в холодную ванну, чтобы привести в себя, и уложил в постель. In the morning he offered to find him a job, but Martin refused, and at twelve o'clock he boarded the train and left Zenith in a northerly direction. Утром он предложил найти ему работу, но Мартин отказался, а в двенадцать часов сел в поезд и укатил из Зенита в северном направлении.

In America, since the time of the first pioneers, there has always been a special type of carefree outcasts - shabby young people who wander from state to state, from artel to artel, driven by a passion for vagrancy. В Америке со времен первых пионеров всегда сохранялся особый тип беспечных отщепенцев — обтрепанные молодые люди, которые кочуют из штата в штат, из артели в артель, гонимые страстью к бродяжничеству. They can be recognized by their black satin shirt and a bundle in their hand. Их можно узнать по черной сатиновой рубашке и узелку в руке. These are not vagrants in the usual sense of the word. Это не бродяги в обычном смысле слова. Each of them has a hometown, where he returns to work quietly for a year, a month, a week in a factory or on the railroad, and then just as quietly disappear again. У каждого из них есть родной город, куда он возвращается, чтобы спокойно поработать год, месяц, неделю на заводе или на железной дороге, и потом так же спокойно исчезнуть вновь. They crowd into smoking cars at night; Они набиваются ночью в вагоны для курящих; sit silently on benches at grimy train stations; молча сидят на скамейках по замызганным вокзалам; they know the whole country, but they know nothing about it, because in a hundred cities they have become acquainted only with hiring offices, with night teahouses, with secret taverns, dubious furnished rooms. они знают всю страну, но о ней не знают ничего, потому что в сотне городов они познакомились только с конторами по найму, с ночными чайными, с тайными шалманами, сомнительными меблированными комнатами. Martin took refuge in this world of wanderers. Мартин укрылся в этот мир скитальцев. Constantly drinking, only half aware of where he was going or what he wanted, in shameful flight from Leora and Cliff and the quick hands of Gottlieb, he hurried from Zenith to Sparta, from there to Ohio, then north to Michigan, then west to Illinois. Постоянно напиваясь, сознавая лишь наполовину, куда направляется и что ему нужно, в постыдном бегстве от Леоры и Клифа и быстрых рук Готлиба, он спешил из Зенита в Спарту, оттуда в Огайо, потом на север в Мичиган, потом на запад к Иллинойсу. His head was a jumble. В голове у него была мешанина. Afterwards, he could never really remember where he had been. Впоследствии он никогда не мог припомнить толком, где перебывал. He only clearly remembered that for a time he worked as a soda pop salesman at a drugstore in Minnemaganta. Только помнил отчетливо, что одно время работал продавцом газированной воды при аптеке в Миннемаганте. And then for about a week he washed dishes in the stench of a cheap restaurant. И потом как будто с неделю мыл посуду в зловонье дешевого ресторана. He rode freight trains, on the platforms of baggage cars, and walked. Ездил товарными поездами, на площадках багажных вагонов, ходил пешком. Among his fellow wanderers, he was known by the nickname "The Skinny One" is the most difficult and the most restless of all their brethren. Среди своих товарищей-скитальцев он был известен под кличкой "Худыш" — самый неуживчивый и самый беспокойный во всей их братии.

After a while, a certain direction began to emerge in his mad drift. Через некоторое время в его сумасшедшем дрейфе стало намечаться известное устремление. Martin was unconsciously heading west, and there, in the west, in the long twilight of the prairies, Leora was waiting. Мартин неосознанно забирал на запад, и там, на западе, в долгих сумерках прерий, ждала Леора. He stopped drinking for a day or two. На день-другой он бросал пить. He woke up feeling not like the ill-fated tramp nicknamed "Skinny", but like Martin Arrowsmith; Он просыпался, чувствуя себя не злосчастным бродягой по прозвищу "Худыш", а Мартином Эроусмитом; his thoughts became clearer, and he thought: в мыслях у него становилось светлее, и он раздумывал: "Why shouldn't I go back? "Почему бы мне не воротиться? That, perhaps, would not be so bad for me. Это, пожалуй, было бы для меня не так уж плохо. I worked too much. Я слишком много работал. My nerves were stretched to the limit. Нервы были натянуты до крайности. I broke down. Меня прорвало. It would be nice, um... I wish I knew what happened to my rabbits? Хорошо бы, гм… Хотел бы я знать, что сталось с моими кроликами?.. Will they ever let me return to the experiments? Позволят ли мне когда-нибудь вернуться к опытам?" "

But it was unthinkable to return to the university without seeing Leora. Но немыслимо было возвратиться в университет, не повидавшись с Леорой. The need to see her became an obsession that made everything else in the world lose its meaning and value. Потребность видеть ее перешла в одержимость, от которой все прочее, что есть на свете, теряло смысл и цену. In some vague calculation, he saved almost all of the hundred dollars he took from Cliff; В каком-то смутном расчете он почти полностью сберег те сто долларов, которые взял у Клифа; he lived very poorly, eating greasy soup and bread that tasted of soda, on what he earned on the road. он жил очень скверно, питаясь жирной похлебкой и отдающим содою хлебом, на то, что зарабатывал в дороге. And then suddenly, on some unknown day, in some unknown city in Wisconsin, he went to the train station, bought a ticket to Wheatsylvania, North Dakota, and sent a telegram to Leora: И как-то вдруг, неведомо в какой день, в каком городе Висконсина, он пошел на вокзал, купил билет в Уитсильванию, Северная Дакота, и дал телеграмму Леоре: "Arriving 2: "Приезжаю 2: 43, tomorrow Wednesday, Red." 43, завтра среду Рыжик".

Thundering over the broad Mississippi, he entered Minnesota. Прогремев над широкой Миссисипи, он въехал в Миннесоту. In St. Paul there was a change: В Сент-Поле была пересадка: the train rolled through a blizzardy white desert, crisscrossed with wire fences. поезд катил по вьюжной белой пустыне, исчерченной проволочными изгородями. Escaped from the small fields of Winnemac and Ohio, freed from the nervous tension of late-night cramming and late-night drinking, Martin felt a sense of freedom. Вырвавшись из маленьких полей Уиннемака и Огайо, избавившись от нервного напряжения ночной зубрежки и ночных попоек, Мартин испытывал чувство свободы. He remembered the time when he strung wires in Montana, and again the carefree peace of those days took possession of him. Он вспоминал время, когда натягивал провода в Монтане, и снова овладел им беззаботный покой тех дней. The sunset was rolling in like a scarlet surf, and at night, when Martin left the stuffy car and walked along the platform at Sauk Center, he drank in the icy air and looked at the countless and lonely winter stars. Алым прибоем набегал закат, а ночью, когда Мартин вышел из душного вагона и зашагал по платформе в Сок-Сентре, он пил ледяной воздух и глядел на бессчетные и одинокие зимние звезды. A fan of the northern lights spread menacingly and solemnly across the sky. Веер северного сияния грозно и торжественно раскинулся по небу. Martin returned to the car, having stocked up with the energy of this courageous country. Мартин вернулся в вагон, запасшись энергией этой мужественной страны. He nodded his head and cooed in a short, stuffy sleep. Он кивал головой и курлыкал в коротком душном сне. Sprawled on a bench, he chatted with good-natured fellow travelers, the same as himself, vagabonds, drank bitter coffee and ate huge portions of buckwheat cakes in the station buffets; Развалившись на скамье, вел беседу с благодушными попутчиками, такими же, как и он, бродягами, пил горький кофе и ел громадными порциями гречневые лепешки в станционных буфетах; and so, with transfers in nameless towns, he finally arrived at the squat houses, two grain elevators, a cattle pen, an oil tank and a red station box with a slushy platform that made up the outskirts of the village of Wheatsylvania. и так, с пересадками в безыменных городах, он прибыл, наконец, к приземистым домикам, к двум хлебным элеваторам, загону для скота, цистерне с нефтью и красному ящику вокзала со слякотной платформой, составлявшим окраину поселка Уитсильвании. On the platform, funny in her huge raccoon coat, stood Leora. На перроне, смешная в своей большущей енотовой шубе, стояла Леора. Martin must have looked a little crazy when he gazed at her from the platform of the carriage, when everything shook in the wind. У Мартина был, должно быть, немного сумасшедший вид, когда он загляделся на нее с площадки вагона, когда весь затрясся на ветру. She extended her hands to him, childish, in red mittens. Она протянула к нему руки, детские, в красных рукавичках. He ran up to her, threw his clumsy suitcase on the ground, and, not looking at the open-mouthed, fur-wrapped farmers, they lost themselves in a kiss. Он подбежал к ней, кинул наземь свой неуклюжий чемодан, и, не глядя на разинувших рты, закутанных в меха фермеров, они забылись в поцелуе.

Many years later, on a tropical afternoon, Martin recalled the freshness of her wind-chilled cheeks. Много лет спустя, в тропический полдень, Мартин вспоминал свежесть ее охлажденных ветром щек.

The train rattled away from the small station. Поезд ушел, затарахтев, прочь от маленькой станции. Until now it had stood like a dark wall along the platform, protecting them, but now the light from the snow fields poured in on them, exposing them, and they came to their senses. До сих пор он стоял темной стеной вдоль платформы, защищая их, но теперь свет от снежных полей хлынул на них, выставляя напоказ, и они опомнились.

— What… what happened? — Что… что случилось? — Leora babbled. — лепетала Леора. — Not a single letter! — Ни одного письма! I was so worried. Я так тревожилась.

- I was wandering around. — Я бродяжничал. The dean put me out for a while... because I was cheeky to the professors. Декан выставил меня на время… за то, что я надерзил профессорам. Are you upset? Ты огорчена?

- Of course not, if that’s what you wanted… — Конечно, нет, если ты сам того желал…

- I came to marry you. — Я приехал жениться на тебе.

— I don’t know, my dear, whether it will work out, but... Excellent. — Не знаю, дорогой, удастся ли, но… Прекрасно. It will be a glorious fight with papa. Будет славная драка с папашей. — She laughed. — Она рассмеялась. — He is always so surprised and offended when something happens that was not in his calculations. — Он бывает всегда так изумлен и обижен, когда случается что-нибудь, не входившее в его расчеты. It’s good that you will be by my side in this fight, because you weren’t supposed to know that my father considers it necessary to make his calculations regarding everyone and everything in their affairs... Oh, Ginger, I missed you so! Хорошо, что ты будешь подле меня в этой схватке, потому что ты ведь не обязан был знать, что мой отец считает нужным строить свои расчеты относительно всех и каждого во всех их делах… Ох, Рыжик, я так по тебе скучала! Mother is not at all ill, not even a little bit, but they won’t let me go from here. Мать вовсе не больна, ни чуточки даже, но меня отсюда не отпускают. I think gossip has started, and someone has hinted to father that he is apparently close to ruin if his dear daughter is forced to leave home and study like her sister, and he still hasn’t digested it — Andrew Jackson Tozer needs about a year, to digest something. Я думаю, пошли пересуды, и кто-нибудь намекнул отцу, что он, видно, близок к разорению, если его любезная дочка вынуждена уйти из дому и учиться на сестру, и он этого до сих пор не переварил — Эндру Джексон Тозеру нужно около года, чтобы что-нибудь переварить. Oh, Ryzhik! Ох, Рыжик! You're here! Ты здесь!

After the rumble and clang of the road, the village seemed quite deserted. После грохота и лязга дороги поселок показался совсем безлюдным. Martin could have walked all of Wheatsylvania in ten minutes. Мартин мог бы обойти всю Уитсильванию в десять минут. To Leora, perhaps, there was some difference between the buildings. Для Леоры, возможно, между строениями была какая-то разница. She apparently distinguished Norman's wholesale warehouse from Frazier and Lamb's, but to Martin the two-story wooden houses, sprawling aimlessly along Main Street, seemed vague, faceless. Она, по-видимому, отличала оптовый склад Нормана от склада Фрезира и Лэмба, но Мартину двухэтажные деревянные домики, бесцельно расползшиеся по Главной улице, казались неопределенными, лишенными лица.

"There's our house, at the end of the next block," said Leora, turning the corner with Martin at the Forage and Warehouse, and Martin almost stopped in frightened confusion. — А вот и наш дом, в конце следующего квартала, — сказала Леора, завернув с Мартином за угол у лавки "Фураж и Утварь", и Мартин чуть не остановился в испуганном замешательстве. He imagined a storm gathering: Ему чудилась надвигающаяся буря: Mr. Tozer calling him a good-for-nothing who was planning to ruin Leora, Mrs. Tozer crying. мистер Тозер обзывает его бездельником, задумавшим погубить Леору, миссис Тозер плачет.

— Tell me, did you… did you… did you talk to them about me? — Скажи, ты им… ты… ты говорила обо мне?

— Yes. — Да. Something like that. Вроде того. I told them that you are the pride and joy of the medical faculty, and when you graduate and do your internship, we might get married, and then, when your telegram arrived, they wanted to know why you sent it from Wisconsin, and what color tie you were wearing when you took it to the post office, and I couldn’t explain to them that I didn’t know, and that’s all! Я сказала им, что ты — краса и гордость медицинского факультета, и когда кончишь и пройдешь стаж, то мы, возможно, поженимся, а потом, когда пришла твоя телеграмма, они пожелали знать, почему ты послал ее из Висконсина, и какого цвета был на тебе галстук, когда ты понес ее на почту, и я не могла растолковать им, что не знаю, и все! They began to discuss it in great detail. Они стали обсуждать это весьма обстоятельно. They are good at that. Это они умеют. They discussed it throughout the entire dinner. Обсуждали в продолжение всего ужина. Solemnly. Торжественно. Oh, Ryzhik, swear every time at the table, and harder! Ох, Рыжик, ругайся каждый раз за столом да покрепче!

He was quite frightened. Он порядком струхнул. Her relatives, previously only amusing characters in the story, became oppressively real when a spacious brown house with a porch grew up before his eyes. Ее родственники, прежде лишь забавные персонажи в повести, стали угнетающе реальными, когда вырос перед глазами просторный коричневый дом с крыльцом. A large window with plate glass and painted trim had recently been cut into the wall as a symbol of prosperity, and the garage was new and impressive. Большое окно с зеркальными стеклами и крашеным наличником было недавно прорезано в стене, как символ процветания, и гараж был новый и внушительный.

Martin trailed behind Leora, expecting an explosion. Мартин плелся за Леорой, ожидая взрыва. Mrs. Миссис. Tozer opened the door and looked at Martin sadly - a thin, withered woman who did not know how to laugh. Тозер открыла дверь и сокрушенно уставилась на Мартина — худая, увядшая женщина, не умеющая смеяться. She bowed with an air as if he were not so much an unwanted guest as an incomprehensible and suspicious one. Она поклонилась с таким видом, точно он был не столько нежеланным, сколько непонятным и подозрительным гостем.

"Are you going to show Mr. Arrowsmith to his room, Ori, or should I?" — Ты сама проводишь мистера Эроусмита в его комнату, Ори, или мне проводить? she chirped. — прочирикала она.

It was the kind of house where you'd find a big gramophone but no books, and if there were any pictures in it (and of course there were! Дом был из тех, где красуется большой граммофон, но нет книг, и если были в нем какие-нибудь картины (как не быть — были, конечно!), Martin didn't remember them. ), Мартин их не запомнил. The bed in his room was lumpy, but had a chaste patterned coverlet; Кровать в его комнате была вся в колдобинах, но под целомудренным узорным покрывалом; a flowered jug and basin stood on a tablecloth embroidered in red with lambs, frogs, water lilies, and a pious saying. цветастый кувшин и таз стояли на скатерти, по которой были вышиты красным ягнята, лягушки, водяные лилии и благочестивое изречение.

Martin took his time unpacking things that didn't need unpacking, and then went downstairs hesitantly. Мартин постарался как можно дольше распаковывать вещи, вовсе не требовавшие распаковки, и нерешительно спустился вниз. The living room, which smelled of stove heat and patchouli, was empty; В гостиной, где пахло печным накалом и пачулями, не было никого; then, out of nowhere, Mrs. Tozer appeared and fussed around him, trying to think of some polite words. потом, непонятно откуда, появилась миссис Тозер и захлопотала вокруг него, стараясь придумать какие-нибудь вежливые слова.

- How was your journey? — Как вы доехали? Was the journey comfortable? Удобно было в дороге?

- Oh yes! — О да! I was... The carriage was packed. Мне было… В вагоне было битком.

- Oh, packed to the brim? — Ах, битком?

- Yes, there were a lot of passengers. — Да, было очень много пассажиров.

— Really? — Вот как? I suppose... Yes! Я "полагаю… Да!.. Sometimes I wonder where they can go, all these people who are always traveling from place to place. Меня иногда поражает, куда они могут ехать, все эти люди, которые вечно разъезжают с места на место. And you... was it very cold in the Cities - in Minneapolis and St. Paul? А вы… очень было холодно в Городах — в Миннеаполисе и Сент-Поле?

- Yes, it is quite cold. — Да, довольно холодно.

- Oh, was it cold? — Ах, было холодно?

Mrs. Tozer was so quiet, so studiously polite. Миссис Тозер была так тиха, так старательно вежлива. He felt like a burglar being mistaken for a guest, and agonizingly wondered where Leora had disappeared to. Он чувствовал себя грабителем, которого принимают за гостя, и мучительно гадал, куда исчезла Леора. She entered calmly, carrying coffee and an enormous Swedish pretzel, temptingly decorated with raisins and icing, and drew everyone into an almost free conversation about winter frosts and the merits of Fords, when Mr. Andrew Jackson Tozer broke into this joy, and the conversation again degenerated into an exchange of pleasantries. Она вошла спокойная, неся кофе и громадный шведский крендель, соблазнительно украшенный изюмом и глазурью, втянула всех в почти свободный разговор о зимних морозах и о достоинствах фордов, когда в эту радость вклинился мистер Эндру Джексон Тозер, и разговор опять превратился в обмен любезностями.

Mr. Tozer was a thin, unassuming, sun-baked man like his wife, and like her he glanced, paused, and fidgeted. Мистер Тозер был такой же худой, незаметный, спаленный солнцем человек, как и его жена, и, как она, он поглядывал, умолкал и ерзал. Everything in the world seemed strange to him that did not relate to his elevator and creamery, his tiny bank, his Union Church, and the careful driving of his Overland. Ему казалось странным все на свете, что не относилось к его элеватору и маслобойне, к его крошечному банку, к церкви Единого братства и к осторожному вождению "оверленда". It was no wonder that he became almost rich, for he rejected everything that was unnatural and uncomfortable for Andrew Jackson Tozer. Не удивительно, что он стал почти богат, ибо он отвергал все, что было неестественным и неудобным для Эндру Джексона Тозера.

He expressed a desire to know whether Martin drank, what his means of living were, and how he could have come so far, leaving the highly civilized Winnemac (the Tozers were originally from Illinois, but they had lived in Dakota since childhood and considered Wisconsin the most remote, most dangerous eastern edge of their world). Он высказал желание узнать, пьет ли Мартин, какие у него средства к жизни и как он мог проделать такой дальний путь, покинув высокоцивилизованный Уиннемак (Тозеры были родом из Иллинойса, но они с детства жили в Дакоте и считали Висконсин самой отдаленной, самой опасной восточной окраиной своего мира). They were so impeccably, so creepingly polite that Martin managed to avoid unpleasant topics, such as expulsion from the university. Они были так безукоризненно, так ползуче вежливы, что Мартину удавалось обходить неприятные темы, вроде исключения из университета. He tried to give the impression of a serious young doctor who was about to start earning a lot of money, enough to support their Leora. Он старался произвести впечатление серьезного молодого медика, который вот-вот начнет зарабатывать большие деньги, достаточные для содержания их Леоры. But just as he was getting ready to sit back in his chair, Leora's brother appeared and pulled the rug from under his feet. Но только он приготовился откинуться на спинку стула, как явился Леорин брат и выбил почву у него из-под ног.

Bert Tozer, Albert R. Tozer, bookkeeper and vice-president of the Wheatsylvania Bank, examiner and vice-president of the Tozer Grain Company, treasurer and vice-president of the Star Creamery, was not in any way endowed with the watchful silence of his parents. Берт Тозер, Альберт Р Тозер, главный бухгалтер и вице-президент Уитсильванского банка, ревизор и вице-президент тозеровской хлебной компании, казначей и вице-президент маслобойни "Звезда", ни в какой мере не был наделен настороженной молчаливостью своих родителей. Bertie was a talkative enough and thoroughly modern businessman. Берти был достаточно говорливый и вполне современный деловой человек. He had large fangs, and his pince-nez were provided with a gold chain that ended in a jaunty hook tucked behind his left ear. У него были большие клыки, и его пенсне снабжено было золотою цепочкой, которая кончалась щеголеватым крючком, заложенным за левое ухо. He believed in city advertising, automobile rallies, Boy Scouts, baseball, and IWW hangings, and greatly regretted that Wheatsylvania was (as yet) too small to have a Business Club or a YMCA section. Он верил в рекламирование городов, в организацию автомобильных пробегов, в бойскаутов, бейсбол и виселицы для ИРМ и крайне сожалел о том, что Уитсильвания (пока что) слишком мала, чтобы учредить в ней Деловой клуб или секцию ХАМЛа. Hand in hand with him floated his fiancee, Miss Ada Quist, daughter of "Forage and Utensils." Рука об руку с ним вплыла его невеста, мисс Ада Квист, дочь "Фуража и Утвари". Her nose was sharp, but even sharper was her voice and the suspicious look she fixed on Martin. Нос у нее был острый, но еще острее был ее голос и подозрительный взгляд, который она вперила в Мартина.

— Arrowsmith? — Эроусмит? — asked Bert. — спросил Берт. — Hm... Well, how are you? — Гм… Ну как? Glad to finally be here, in God's country? Рады, что попали, наконец, сюда, в божью страну?

- Yes, it’s wonderful here… — Да, тут чудесно…

— The whole trouble with the Eastern States is that they have no energy and room for growth. — Вся беда Восточных штатов в том, что у них там нет энергии и простора для роста. You should see a real Dakota harvest. Посмотрели бы вы настоящую дакотскую жатву. Tell me, how did you manage to leave your studies at this time of year? Скажите, как вы оставили занятия в это время года?

- What? — А что?..

— I know all the university rules. — Мне известны все университетские правила. I attended a business college in Grand Forks. Я посещал коммерческий колледж в Гранд-Форксе. How did you manage to leave? Как вам удалось уехать?

— Took a short vacation. — Взял кратковременный отпуск.

- Leora says that you are thinking of getting married. — Леора говорит, что вы с нею думаете пожениться.

— We… — Мы…

— Do you have anything set aside besides money for finishing the course? — У вас что-нибудь отложено, кроме денег на окончание курса?

- No. — Нет.

- That's what I thought. — Так я и думал. How do you expect to support your wife? Как вы рассчитываете содержать жену?

— I hope to gain some practical experience over time. — Рассчитываю получить со временем практику.

- In time! — Со временем! What is the use of talking about marriage when you are not yet able to support a wife? Что же проку в разговоре о женитьбе, когда вы еще не в состоянии содержать жену?

“Exactly,” interrupted Bert’s beloved, Miss Ada Quist, “that’s exactly what I said, Ori.” — Именно, — перебила возлюбленная Берта, мисс Ада Квист, — в точности то же сказала и я, Ори. She seemed to be speaking more with her pointed nose than with the bow of her lips. — Она, казалось, говорила больше своим заостренным носом, чем бантиком губ. “If Bert and I can wait, I suppose others can too.” — Если мы с Бертом можем ждать, могут, полагаю, и другие.

Mrs. Tozer "whimpered: Миссис Тозер "захныкала:

- Don't be too harsh with Mr. Arrowsmith, Bertie. — Не будь слишком резок с мистером Эроусмитом, Берти. He, I'm sure, wants to do everything the easy way. Он, я уверена, хочет сделать все по-хорошему.

— I am not harsh with anyone. — Ни с кем я не резок. I am only reasonable. Я только разумен. If you and your father would mind business instead of flapping your ears, I would not entangle myself in it. Если бы вы с отцом думали о деле, а не хлопали ушами, я бы не впутывался. I do not like to meddle in other people's affairs, and I do not allow anyone to meddle in mine. Я не люблю соваться в чужие дела и не допускаю, чтобы кто-нибудь совался в мои. Live and let live, and mind your own business - that is my motto, and I told Alec Ingleblad the other day when I was sitting shaving, and he tried to laugh at us holding so many mortgages; Живи и давай жить другим да смотри за собственными делами — вот мой девиз, и я так и заявил на днях Алеку Инглбледу, когда я сидел и брился, а он попробовал посмеяться насчет того, что мы держим много закладных; but, by God, I will not have a man I know nothing about hanging around my sister without first finding out his capabilities. но, видит бог, я не позволю человеку, о котором ничего не знаю, увиваться вокруг моей сестры, не выяснив сперва его возможностей.

Leora cooed: Леора проворковала:

- Bertie, my dear, your tie has ridden up your collar again. — Берти, котик, у тебя опять галстук заехал на воротничок.

- And you. — А ты. Ori, - Bert squealed, - if it weren’t for me, you would have married Sam Petschek two years ago! Ори, — взвизгнул Берт, — если бы не я, ты еще два года назад выскочила бы замуж за Сама Петчека!

Bert then went on to show, using a number of specific examples, how frivolous she was, and as for the profession of a nurse... Nurses! Далее Берт показал на ряде конкретных примеров, как она легкомысленна, а что касается профессии медицинской сестры… Сестры!..

Leora said that Bert could not be changed, and tried to explain to Martin the matter with Petschek himself (it remained not entirely clear). Леора сказала, что Берта не переделаешь, и попробовала объяснить Мартину дело с Самом Петчеком (оно так и осталось не вполне ясным).

Ada Quist said that Leora would have no problem breaking the hearts of her dear parents and ruining Bert's career. Ада Квист сказала, что Леоре ничего не стоит разбить сердце своих любезных родителей и погубить карьеру Берта.

Martin said: Мартин сказал:

“Listen, I…” But he was not allowed to finish. — Послушайте, я… — Но ему не дали кончить.

Mr and Mrs Tozer said that everyone should calm down and that Bert certainly hadn't meant it... But still, one must be reasonable: Мистер и миссис Тозер сказали, что все должны успокоиться и что Берт, конечно, вовсе не имел в виду… Но все-таки надо быть разумным: How does Mr Arrowsmith expect to support his wife? как мистер Эроусмит рассчитывает содержать жену?

The conference lasted until half-past nine, the hour when Mr. Tozer remarked that it was time for everyone to go to bed, and, apart from a five-minute discussion about whether Miss Ada Quist should stay for supper, and a dispute about the quality of the last salt pork, the question of whether Martin and Leora could be considered engaged was under discussion all this time. Совещание продлилось до половины десятого, — час, когда, по замечанию мистера Тозера, всем пора идти спать, — и, если не считать пятиминутной дискуссии о том, остаться ли мисс Аде Квист ужинать, и прений о качестве солонины последнего засола, все это время не снимался с обсуждения вопрос, можно ли считать Мартина и Леору помолвленными. All those concerned, of which Martin and Leora apparently were not among them, came to the conclusion that they could not. Все заинтересованные лица, в число каковых Мартин и Леора, по-видимому, не входили, пришли к заключению, что нельзя. Bert accompanied Martin upstairs. Берт проводил Мартина наверх. He saw to it that the lovers did not have an opportunity of kissing before going to bed; Он проследил, чтобы влюбленным не представилось случая поцеловаться перед сном; and until Mr. Tozer called him off at seven minutes past ten from the hall: и пока мистер Тозер не отозвал его, крикнув в семь минут одиннадцатого из передней: "Are you going to stay up there all night, Bert? "Ты что, Берт, хочешь проторчать там всю ночь? Haven't you had enough to talk about?" Не наговорился? - he sat politely on Martin's bed, looking mockingly at his wretched luggage, and asking for details about his family, religion, political views and how he views the horrors of card games and dancing. " — он любезно сидел на кровати Мартина, насмешливо поглядывая на его убогий багаж, и выспрашивая подробности о его родне, вероисповедании, политических взглядах и о том, как он смотрит на ужасы картежной игры и танцев.

At breakfast, everyone expressed the hope that Martin would stay with them for another day – there was enough room in the house. За завтраком все выразили надежду, что Мартин останется у них еще на денек — в доме места хватит.

Bert decided that at ten o'clock in the morning Martin would go into town and be shown the bank, the creamery and the grain elevator. Берт решил, что в десять часов утра Мартин пойдет в город, и ему покажут банк, маслобойню и элеватор.

But at ten o'clock Martin and Leora were on the train that was taking them East. Но в десять часов Мартин и Леора сидели в поезде, который нес их на Восток. They got off at the county seat, Leopolis, a large center with a population of four thousand and one three-story building. Они сошли в главном городе округа, Леополисе, — большом центре, с четырехтысячным населением и с одним трехэтажным домом. That same day, at one o'clock in the afternoon, they were married by a German Lutheran pastor. В тот же день, в час пополудни, они обвенчались у лютеранского пастора-немца. The pastor's office was a bare room, in the middle of which a large rusty wood stove stood alone, and the witnesses, the pastor's wife and an old German who had been invited that morning to clear the garden paths, sat on a woodbox and nodded off. Кабинет пастора представлял собой голую комнату, посреди которой одиноко высилась большая ржавая дровяная печь, и свидетели, пасторша и какой-то старый немец, приглашенный в то утро расчистить в саду дорожки, сидели на ящике для дров и клевали носом. Only when they boarded the return train to Wheatsylvania at two o'clock in the afternoon did Martin and Leora cast off the gloomy misgivings that had haunted them since the morning. Только усевшись в обратный поезд на Уитсильванию в два часа дня, Мартин и Леора отбросили мрачные опасения, которые преследовали их с утра. In the stinking car, pressed together in a crush, clasping hands innocently free from of that alienation which the pomp of the wedding sometimes creates between newlyweds, they sighed: В вонючем вагоне, прижатые друг к другу давкой, схватившись за руки, невинно свободные от той отчужденности, которую иногда создает между новобрачными пышность венчания, они вздыхали: “What shall we do now, what shall we do?” "Что же нам теперь делать, что нам делать? "

At the Whitsylvania station, they were met by the entire family in battle readiness. На уитсильванской станции их встретила в боевой готовности вся семья.

Bert immediately suspected an elopement. Берт сразу же заподозрил побег. He called five or six nearby towns on a long-distance phone and reached the county clerk five minutes after the marriage license was issued. Он обзвонил по междугородному телефону пять-шесть ближайших городов и добрался до секретаря округа через пять минут после выдачи лицензии на брак. Bert was not at all reassured by the secretary's remark that Martin and Leora were of age, and therefore he, the secretary, could not help in any way and did not care in the least who spoke to him - he was in charge of his own office." Берта ничуть не умиротворило замечание секретаря, что Мартин и Леора совершеннолетние, а посему он, секретарь, ничем помочь не может и ему в высшей степени наплевать, кто с ним говорит, — в своей конторе он распоряжается сам".

Bert arrived at the station determined to make Martin as perfect as Bert Tozer, and to do so immediately. На станцию Берт прибыл с твердым решением сделать из Мартина такое, же совершенство, как Берт Тозер, и сделать безотлагательно.

It was a terrible evening in the Tozers' house! Страшен был этот вечер в доме Тозеров!

Mr. Tozer said and argued at length that Martin had now taken on greater responsibility. Мистер Тозер сказал и долго доказывал, что Мартин взял на себя теперь большую ответственность.

Mrs Tozer began to cry and said she hoped Ori had not been forced to rush into marriage for any special reason... Миссис Тозер заплакала и сказала, что она надеется, Ори не была вынуждена торопиться свадьбой по особым причинам…

Bert said that if that were the case, he would kill Martin... Берт сказал, что, если бы дело обстояло так, он убил бы Мартина…

Ada Quist said that Ori now sees for herself what self-confidence and talk of leaving for her dear Zenith lead to... Ада Квист сказала, что Ори видит теперь сама, к чему приводит самонадеянность и разговоры об отъезде в ее любезный Зенит…

Mr Tozer said there was one good thing about it all: Мистер Тозер сказал, что во всем этом есть одна хорошая сторона: Ori now sees for herself that they can't send her back to nursing school and get into more trouble there... Ори теперь сама видит, что они не могут отпустить ее опять на курсы сестер, чтоб она там попала в новую передрягу…

Martin occasionally interjected remarks to the effect that he was a good young man, a wonderful bacteriologist, and capable of taking care of his wife. Мартин время от времени вставлял замечания в том смысле, что он-де хороший молодой человек, замечательный бактериолог и способен нести заботу о своей жене. But no one except Leora listened to him. Но никто, кроме Леоры, его не слушал.

Bert then declared (and his father cackled: Далее Берт объявил (причем отец его прокудахтал: "Don't be too harsh with the boy, though") that if Martin imagined that he was going to get even a cent from the Tozers for sticking his nose where he wasn't wanted, then he should just mention it to him, Bert, just mention it! "Не будь, однако, слишком резок с мальчиком"), что если Мартин воображает, будто он получит от Тозеров хотя бы цент за то, что сунул свой нос туда, куда его не просили, то пусть он только заикнется об этом ему, Берту, пусть только заикнется!

And Leora watched them, turning her head first to one, then to the other. А Леора наблюдала за ними, поворачивая головку то к одному, то к другому. Once she went up to Martin and quietly shook his hand. Раз она подошла к Мартину и тихонько пожала ему руку. In the midst of the storm, when Martin was in a serious mood, she took a box of bad cigarettes from a secret pocket and lit it. В самую бурю, когда Мартина разобрало не на шутку, она достала из потайного кармана коробку дрянных папирос и закурила. None of the Tozers had ever suspected that Leora smoked. Никто из Тозеров до сих пор не подозревал, что Леора курит. Whatever they thought about her debauchery, about her betrayal of the United Brotherhood, about her extravagance, they still did not admit the thought that Leora was capable of such an indecency as smoking. Что бы ни думали они насчет ее распущенности, насчет измены Единому братству, насчет ее сумасбродства, все же они не допускали мысли, что Леора способна на такую непристойность, как курение. They pounced on her, and Martin caught his breath fiercely. Они набросились на нее, и Мартин свирепо перевел дух.

Under these thunderous peals, Mr. Tozer somehow made a decision. Под эти громовые раскаты мистер Тозер каким-то образом принял решение. Sometimes he was able to take the wheel away from Bert, whom he considered a businesslike, but overly self-confident person, incapable, moreover, of assessing the "full value of a dollar" (Mr. Tozer calculated it at one hundred and ninety cents, and the progressive Bert barely at one hundred and fifty). Иногда он умел отобрать руль у Берта, которого считал деловым, но излишне самоуверенным человеком, неспособным к тому же оценить "полную стоимость доллара" (мистер Тозер исчислял ее в сто девяносто центов, а прогрессивный Берт едва в сто пятьдесят). Mr. Tozer gently ordered: Мистер Тозер мягко распорядился:

— It’s time to stop the “bickering.” — Пора кончать "грызню". It has not been proven that Martin will necessarily turn out to be a bad match for Ori. Не доказано, что Мартин непременно окажется плохою партией для Ори. “Wait and see.” "Поживем — увидим". Martin will immediately return to the university, and will be a good boy, and will graduate as soon as possible, and start earning money. Мартин тотчас же вернется в университет, и будет пай-мальчиком, и кончит как можно скорее, и начнет зарабатывать деньги. Ori will stay at home and be a smart girl... and, of course, will never behave like a loose woman again and will not smoke cigarettes. Ори останется дома и будет умницей… и, конечно, никогда больше не будет вести себя, как распутная женщина, и не станет курить папиросы. During this time, she and Martin will not have... um... any relations. За это время у нее с Мартином не будет… гм… никаких сношений. (Mrs. Tozer looked embarrassed, and Ada Quist, who was listening greedily, tried to blush. (Миссис Тозер смутилась, а жадно внимавшая Ада Квист попробовала покраснеть.) They can write to each other once a week, but that’s all. ) Они могут писать друг другу раз в неделю, но и только. They will not under any circumstances... um... behave as if they were married until they get it permissions. Они ни в коем случае… гм… не будут вести себя так, как будто они женаты, покуда не получат на то разрешения.

“Well, what do you say?” — Ну, что скажете? he asked. — спросил он.

Without a doubt, Martin should have challenged them and, grabbing his bride, went off into the night. Без сомнения, Мартин должен был бы бросить им вызов и, подхватив невесту, уйти в ночную мглу. But it seemed that in one minute he would receive his diploma and begin his practice. Но казалось — одна минута, и он получит диплом, приступит к практике. Leora was now his, his forever. Леора теперь его, его навсегда. For her sake, he had to come to his senses. Ради нее он должен образумиться. He would return to work and become practical. Он вернется к работе и сделается практичным. Are Gottlieb's ideals spiders? Готлибовские идеалы пауки? A laboratory? Лаборатория? Research? Изыскания? Nonsense! Вздор!

“Okay,” he replied. — Хорошо, — ответил он.

He did not realize that their abstinence was to begin that very night; Он не сообразил, что их воздержание должно начаться с этой же ночи; it only dawned on him when, holding out his hands to Leora, smiling at his valiant determination to be sensible, he heard Mr. Tozer croak: это дошло до него только тогда, когда, протягивая к Леоре руки, улыбаясь своей доблестной решимости стать благоразумным, он услышал, как мистер Тозер проквакал:

- Ori, now you will go and sleep - in your room! — Ори, теперь ты пойдешь и ляжешь спать — в своей комнате!

So he spent his wedding night, tossing and turning in bed ten yards from his wife. Так провел он брачную ночь, ворочаясь в кровати в десяти ярдах от жены.

Once he thought he heard a door opening somewhere and he trembled: Раз ему послышалось, что где-то отворяется дверь, и он затрепетал: Leora will come in now! сейчас войдет Леора! He became wary and waited. Насторожился, ждал. She did not come. Она не приходила. He looked out the door, deciding to find her room. Он выглянул за дверь, решив разыскать ее комнату. His dull hostility towards his brother-in-law suddenly increased. Его глухая неприязнь к шурину внезапно возросла. Bert was pacing the corridor: Берт расхаживал по коридору: keeping guard. держал караул. If Bert had looked more menacing, Martin would probably have killed him. Если б вид у Берта был более грозный, Мартин его, пожалуй, убил бы. But he did not dare come face to face with this long-toothed and affected righteousness. Но он не отважился сойтись лицом к лицу с этой длиннозубой и жеманной праведностью. He lay down and firmly told himself that in the morning he would send them all to the devil and take Leora away. Он лег и твердо сказал себе, что утром пошлет их всех к дьяволу и увезет Леору. However, at three o'clock in the morning, in the pre-dawn despondency, he clearly saw that with She will probably die of hunger with him, that he is disgraced and it is not even possible to guarantee that he will not become a drunkard from the circle. Однако в три часа ночи в предрассветном упадке духа он ясно увидел, что с ним она наверно умрет с голоду, что он опозорен и даже нельзя поручиться, что он не сопьется с круга.

"Poor girl! "Бедная девочка! I won't ruin her life. Не стану портить ей жизнь. God, how I love her! Боже, как я ее люблю! I'll go back to Mohalis and work like this... Will I be able to endure it? Вернусь в Могалис и буду так работать… Выдержу ли я?" "

Thus he spent his wedding night and met the dismal dawn. Так провел он брачную ночь и встретил унылый рассвет.

Three days later, he walked into the office of Dr. Silva, dean of the medical school at Winnemac. Через три дня он входил в кабинет доктора Сильвы, декана медицинского факультета в Уиннемаке.

10

Dean Silva's secretary looked up in admiration and became wary in anticipation of the extraordinary. Секретарша декана Сильвы восхищенно подняла глаза и насторожилась в предвкушении необычайного. But Martin said meekly: Но Мартин сказал кротко:

“May I see the dean?” — Могу я видеть декана? He meekly sat down on one of the oak chairs lined up under Dawson Hunziker’s pharmaceutical calendar. — и кротко сел на один из выстроившихся в ряд дубовых стульев под фармацевтическим календарем Досона Ханзикера.

When the frosted glass door of the dean's office ceremoniously opened before him, Dr. Silva greeted him with a sullen look. Когда торжественно открылась перед ним матово-стеклянная дверь кабинета декана, доктор Сильва встретил его угрюмым взглядом. Sitting, the little man seemed large, so high was his forehead, so luxuriantly rounded was his mustache. Сидя маленький человечек казался крупным, такой у него был высокий лоб, так пышно круглились его усы.

- Well, sir? — Ну-с, сэр?

Martin started: Мартин начал:

— I would like to come back if you will accept me. — Я хотел бы вернуться, если вы меня примете. I sincerely apologize to you, and I will apologize to Dr. Gottlieb, although, in all conscience, I cannot give up on the matter of Cliff Clauson… Я искренне прошу у вас извинения, и я принесу извинения доктору Готлибу, хотя, по совести говоря, в вопросе о Клифе Клосоне я не могу сдаться…

Dr. Silva, bristling, jumped up from his chair. Доктор Сильва, ощетинившись, вскочил со стула. Martin held on. Мартин крепился. He was not welcome? Его не приветствуют? He had no home anywhere? У него нигде нет дома? He could not fight. Он не мог бороться. All his courage was gone. Все его мужество иссякло. He was so tired from the tedious journey, from the effort not to yell at the Tozers. Он так устал от скучной дороги, от усилий не наорать на Тозеров. He was so tired! Он так устал! He looked longingly at the dean. Он тоскливо глядел на декана.

- It's okay, my boy! — Ничего, мой мальчик! - the little man clucked. — заклохтал маленький человечек. - Everything is fine! — Все в порядке! We are glad that you are back. Мы рады, что вы вернулись. No need for apologies! Не нужно извинений! I myself wanted you to shake things up somehow. Я и сам хотел, чтобы вы как-нибудь встряхнулись. It is good that you are here again. Хорошо, что вы снова здесь. I believed in you, and then I began to fear that we might lose you. Я верил в вас, а потом начал опасаться, как бы мы вас не потеряли. Troublesome head! Бедовая голова!

Martin was sobbing, he was too weak to hold back, too weak and alone, and Dr. Silva was comforting him: Мартин рыдал, он был слишком слаб, чтобы сдержаться, слишком слаб и одинок, и доктор Сильва его успокаивал:

— Let's review everything and see what the problem was. — Пересмотрим все и поищем, в чем была загвоздка. What can I do for you? Что я могу для вас сделать? Understand, Martin, more than anything in life I want to give the world as many good doctors and great healers as possible. Поймите, Мартин, больше всего в жизни я хочу дать миру как можно больше хороших врачей, великих целителей. What has got you so nervous? Что вам так расшатало нервы? Where have you been? Где вы были?

When Martin got to the point of telling the story about Leora and his marriage, Silva began to purr: Когда Мартин дошел в рассказе до Леоры и своей женитьбы, Сильва замурлыкал:

“I’m very glad!” — Я очень рад! “She’s obviously a wonderful girl!” Она, как видно, прекрасная девушка! “Excellent, we’ll try to get you an internship at the Zenit Hospital in a year and give you the opportunity to decently support your wife.” Отлично, мы постараемся устроить вас через год стажером в Зенитской больнице и дать вам возможность прилично содержать жену.

Martin remembered how often, how caustically Gottlieb had mocked "this cheerful wedding, or rather, shackle ringing." Мартину вспомнилось, как часто, как едко издевался Готлиб над "этим веселым свадебным, а вернее, кандальным звоном". He left as Silva's student; Он ушел учеником Сильвы; he left to furiously take up his studies; ушел, чтобы яростно взяться за ученье; he banished from his religion the bright and mad genius of Max Gottlieb. он изгнал из своей религии светлый и безумный гений Макса Готлиба.

Leora wrote that she had been expelled from the school for hospital nurses for being absent too long and for getting married. Леора писала, что ее исключили из школы больничных сестер за слишком долгое отсутствие и за то, что она вышла замуж. She suspected that her father had brought this to the attention of the hospital authorities. Она подозревала, что об этом довел до сведения больничного начальства ее отец. She then reported that she had secretly ordered a shorthand self-study book and, under the pretext of helping Bert, had begun practicing on a typewriter in the bank in the hope that by the fall she would be able to come to Martin and earn her living by shorthand. Затем она сообщала, что выписала тайком самоучитель стенографии и под предлогом помощи Берту начала упражняться в банке на пишущей машинке в надежде, что к осени сможет приехать к Мартину и зарабатывать свой хлеб стенографией.

In one of his letters, Martin suggested that she quit medicine, take any job, and have Leora come to him. В одном из писем Мартин предложил бросить медицину, взять какую ни на есть работу и выписать Леору к себе. She refused. Она отказалась.

Although Martin had become an ascetic in his service to Leora and the new god, Dean Silva, denying himself whiskey, absorbing medicine page after page in frozen rage, he always felt himself in an airless space of longing for Leora, and when he returned to his boarding house, he always ran the last quarter, hurrying to see if there was a letter from her. Хотя в своем служении Леоре и новому богу, декану Сильве, Мартин сделался аскетом, отказывал себе в виски, за страницей страницу в застывшей ярости впитывал медицину, он всегда ощущал себя в безвоздушном пространстве тоски по Леоре и, когда возвращался в свой пансион, последний квартал всегда бежал, торопясь поглядеть, нет ли от нее письма. Suddenly a project matured in him. Внезапно у него созрел проект. He had already had to taste shame - a new, last shame is not terrible. Ему уже пришлось вкусить стыда — новый, последний стыд не страшен. He would go to her for Easter vacation; Он поедет к ней на пасхальные каникулы; he would force Tozer to send her for living expenses while she studied shorthand at Zenith. вынудит Тозера посылать ей на жизнь, пока" она изучит в Зените стенографию. She would be with him for the last remaining year. Последний оставшийся год она будет около него. Having received a two-month check from Elk Mills, he gave Cliff a hundred dollars in debt and counted his finances to the last cent. Получив из Элк-Милза двухмесячный чек, он отдал Клифу сто долларов долга и подсчитал свои финансы до последнего цента. If he didn't buy the suit he desperately needed, he could make do. Если не покупать костюм, в котором он отчаянно нуждался, можно дотянуть. And after that, for over a month, he ate only twice a day, the first meal being bread and butter and a glass of coffee. И после этого месяц с лишним он ел только два раза в день, причем первая еда сводилась к хлебу с маслом и стакану кофе. He washed his own clothes in the bathtub and, apart from rare blissful breakdowns, he didn't smoke. Он сам стирал в ванне свое белье и, не считая редких блаженных срывов, не курил.

The return to Wheatsylvania was similar to his first escape, but he talked less with his fellow travelers and spent the entire journey, when he was not sleeping heavily on the red plush couches of the train cars, studying voluminous books on gynecology and internal medicine. Возвращение в Уитсильванию было похоже на его первое бегство, но только он меньше разговаривал с попутчиками и всю дорогу, когда не спал урывками тяжелым сном на красном плюше вагонных диванов, штудировал объемистые книги по гинекологии и внутренним болезням. He gave Leora a series of instructions in a letter. Он дал Леоре в письме ряд инструкций. She met him on the outskirts of Wheatsylvania, and they exchanged quick words and a decisive kiss. Она его встретила на окраине Уитсильвании, и они обменялись быстрыми словами, решительным поцелуем.

News travels fast in Wheatsylvania. Новости распространяются в Уитсильвании без промедления. The affairs of others are not without interest, and the eyes of citizens whose existence Martin knew not had been watching him ever since his arrival. Чужие дела не лишены интереса, и взоры граждан, о существовании которых Мартин не ведал, неотступно за ним следили с самого его приезда. When the outlaws approached the bone-paved castle of the cannibal Tozers, Leora's father and brother were already there and raging. Когда преступники подошли к вымощенному костями замку людоедов Тозеров, отец и брат Леоры были уже на месте и бесновались. Old Andrew Jackson rushed at them with a shout. Старый Эндру Джексон набросился на них с криком. He said that it might not have been madness on Martin's part to "run away from his studies the first time, but to run away a second time was sheer and absolute madness." Он сказал, что, может быть, и не было безумием со стороны Мартина, когда он "сбежал от занятий в первый раз, но удрать вторично — явное и абсолютное сумасшествие". Martin and Leora smiled like conspirators as they listened to this tirade. Слушая эту тираду, Мартин и Леора улыбались, точно заговорщики.

Bert said: Берт изрек:

— God knows, sir, this is too much! — Видит бог, сэр, это уж слишком! (Bert had read novels. (Берт читал романы.) I don't want to take the Lord's name in vain, but when you come again and bother my sister, I can only say one thing: ) Я не хочу упоминать имя господа всуе, но когда вы являетесь вторично и докучаете моей сестре, я могу сказать только одно: God knows, sir, this is darned too much! видит бог, сэр, это уж, черт возьми, слишком!

Martin looked thoughtfully out the window. Мартин задумчиво глядел в окно. He noticed three people walking along the dirty pavement. Он приметил трех человек, прошедших по грязной мостовой. They all looked at Tozer's house with curiosity and hope. Все они с любопытством и упованием взирали на дом Тозера. He said firmly: Он твердо проговорил:

— Mr. Tozer, I am working hard. — Мистер Тозер, я упорно работаю. Everything is going well. Все идет прекрасно. But I do not wish to live apart from my wife. Но я не желаю жить врозь со своей женой. My decision has been made. Мое решение принято. I have come for her. Я приехал за ней. Legally, you cannot stop me. По закону вы не можете мне помешать. I am prepared to admit, without arguing, that I cannot support her yet if I stay at the university. Я готов признать, не вдаваясь в споры, что не могу пока ее прокормить, если останусь в университете. She will learn shorthand. Она научится стенографии. In a few months she will be able to earn her own living, and until then, I hope you will, at least out of decency, send her money. Через несколько месяцев она сможет сама зарабатывать на жизнь, а до тех пор, я надеюсь, вы будете, хотя бы из приличия, посылать ей деньги.

"That's really too much!" — Это и правда уж слишком! said Tozer, and Bert chimed in: — сказал Тозер, а Берт подхватил:

“Not only does he essentially ruin the girl, but he also comes and demands that we support his wife for him.” — Он не только по сути дела губит девушку, но еще приходит и требует, чтобы мы для него содержали жену.

— Excellent. — Отлично. As you wish. Как хотите. In time it will be better for her, and for me, and for you, if I finish the course and get a profession, but if you do not want to help her, I leave the university and go to work. Со временем будет лучше и для нее, и для меня, и для вас, если я кончу курс и получу профессию, но если вы не желаете ей помочь, я бросаю университет и поступаю на работу. I will support Leora myself! Буду содержать Леору сам! But you will never see her again. Только вы ее больше никогда не увидите. If you continue to be asses, she and I will leave here on the night train to California - and that’s the end of it. Если вы и дальше хотите быть ослами, мы с ней уедем отсюда ночным поездом в Калифорнию — и конец. — For the first time in his centuries of arguing with the Tozers, Martin made a melodramatic gesture: — В первый раз за века своих споров с Тозерами Мартин сделал мелодраматический жест: he raised his fist to Bert’s nose. поднес кулак к носу Берта. — And if you try to prevent our departure, I do not envy you! — А если вы попробуете помешать нашему отъезду, я вам не завидую! The whole town will laugh at you ... Well, how about it, Leora? Весь город будет над вами смеяться… Ну как, Леора? Are you ready to leave with me - forever? Ты готова уйти со мною — навсегда?