Read the book: «Обычная сказка»
Элизабет Симпсон. Обычная сказка.
Часть 1.
Глава 1.
Из миража, из ничего,
Из сумасбродства моего
Вдруг возникает чей-то лик
И обретает цвет и звук,
И плоть и страсть…
(Ю.Ким)
01 Зима – I – allegro non morto*
Закат. Зимний закат. Все наши, верно, уже спят и видят расчудесные сны, да и мне пора, а вот не спится, не засыпается что-то… Сижу на ветке своего дерева, смотрю, не мигая, на плавящийся в вечернем морозном небе шар красного золота, медленно сползающий к горизонту. Мое дерево – на самой окраине Леса, поэтому отсюда хорошо видны пологие белые холмы и заснеженные поля, тянущиеся, кажется, до самого неба.
Сижу, нахохлившись замерзшим воронёнком, хоть мне совершенно не холодно. Занята до крайности. Как старый скряга, склонившийся над потайным своим сундучком, перебираю такие драгоценные и такие запретные для меня воспоминания об ином. Воспоминания? Нет: скорее, жалкие обрывки, призраки, клочки осеннего тумана. Я уже давно не стараюсь изо всех сил вспомнить что-то конкретное (знаю – бесполезно!), просто приятно так вот сидеть и чувствовать, что в памяти есть что-то еще, кроме прожитых здесь лет…Как почти слепая, вижу неясные пятна, игру тени и света… и цвета… радужные переливы нездешних эмоций.
Внезапно позади меня раздается полувыдох-полувскрик: «Эй!!!..». Оборачиваюсь. Смотрю вниз. Прямо за моим деревом, провалившись в снег почти по колено, к замершему клену приник парень, обеими руками вцепившись в припорошенный белой крупой ствол, словно в только что обретенного брата.
Вот это да! Откуда он тут взялся? Видимо, я слишком глубоко погрузилась в свои мысли и пропустила его приход. Не слышала скрипа снега, не слышала неизбежного тяжелого дыхания (полагаю, человеку трудновато бродить по Лесу, увязая в снегу по колено, а местами и выше!).
У парня побелевшее, несмотря на мороз, лицо, неестественно широко распахнутые глаза и полуоткрытый рот. Еще вскрик-выдох от клена: «Ты кто?!…».
Я всерьез растеряна и, еще не вынырнув полностью из своих странных воспоминаний, произношу первое, что приходит в голову: «Я …Это я…!»
***
– Почему, ну почему же он смог меня увидеть?! Это же невозможно! Такого не бы-ва-ет!!!
Я была взбудоражена до последней степени от сего крутого поворота, куда меня внезапно вынесла тихая река моей жизни. Поэтому не только задавала громкие вопросы, но и вышагивала нервно краткое расстояние между двух припорошенных снегом невысоких елочек – туда и обратно. Однако, натоптанной тропинки под моими ногами до сих пор не было видно…
Старец же, как всегда, был терпелив к особенностям моего темперамента, и, к моему большому сожалению, нетороплив – тоже как всегда:
– Всему, так сказать, виной, неудачное стечение сразу нескольких обстоятельств. Каждое из них весьма маловероятно, даже по отдельности, а их сочетание – вообще, практически, невозможно. Тем не менее… Это случилось… Итак….
Старец выдержал паузу, словно собираясь с мыслями, и продолжал – тем тоном, каким учил когда-то всех нас, бывших маленькими несмышленышами-желторотиками, азам жизни Леса.
– С одной стороны: свойства наших тел таковы, что неподготовленный человеческий глаз может разглядеть их, так сказать, слабые контуры, только если будет смотреть на солнечный свет… То есть я имею в виду – смотреть на солнце, но – сквозь кого-то из нас. Причем, без использования каких-либо приглушающих свет, так сказать, приспособлений. А это ни коим образом не входит в обычные человеческие привычки…
– А подготовленный человеческий глаз, значит, может нас разглядеть и в других случаях?! Как это – «подготовленный»? – не очень-то вежливо перебила я Старца.
Он сердито поджал губы и слегка нахмурился, но всё же он ответил:
– Чтобы разглядеть нас в обычных условиях – нужно твердо знать, так сказать, ЧТО именно нужно увидеть. Человеческое сознание часто отказывается, так сказать верить, что видит подобных нам, поскольку мы для него не существуем…нет достаточно сильных проявлений нашего существования в их мировосприятии. Но это нас вполне устраивает. Мы не хотим общаться с ними! (В голосе Старца неожиданно проступили и загромыхали предвестники грозы) Они слишком … безответственны… безжалостны… к окружающему… даже к своим же… Впрочем (Старец взял себя в руки и дальше продолжил своим обычным спокойным тоном)… это отдельная тема для беседы, не сейчас… Итак (еще одна пауза, снова тяжкое испытание для моего терпения!)…
– С другой стороны…Встретиться с нами можно только в Лесу. Но, к счастью, люди – не такие уж частые гости у нас. Да, к счастью!
Теперь в голосе Старца явно проявились недовольные нотки. Кажется, он, пользуясь случаем, снова решил меня повоспитывать… как всегда! Ладно, примем вид повинный и покорный, перестанем нервно бегать между елками …
– Причем, – продолжал Старец. – Мы обычно не сидим на ветках… так сказать, покачивая ножками (а вот это уже, точно – увесистая шишка в мою сторону!)!…А занимаемся делами, важными для Мировой Гармонии… !И находимся примерно на одном уровне, так сказать, на одной высоте с людьми. Солнце же, как правило, расположено на небе, намного выше наших голов, то есть никто из нас не может попасть на линию человеческого взгляда, направленного на солнце… Кроме того, ни один из нас, в здравом уме и твердой памяти не будет, так сказать, замшелым пнём торчать долго рядом с человеком – незачем это делать, это бессмысленно! … В твоем случае еще и зимнее закатное солнце светило не настолько ослепляющее ярко. Поэтому он увидел тебя. И самое главное… (тут воспитательные нотки исчезли из его голоса, и он стал суровее и печальнее одновременно) именно в эти минуты… ты как раз опять думала о, так сказать, запретном! Все запреты – не ради самих запретов, как ты не поймешь! Я уже много раз говорил тебе – нельзя постоянно вспоминать свою прошлую жизнь. От этого меняются свойства твоего тела. Оно становится более… – Старец замялся, а потом решительно закончил:
– Тебе должно быть знакомо это слово – более материальным.
Я действительно поняла смысл этого слова. И сомневаюсь, чтоб его понял еще кто-либо из наших. … А Старец, с напором и, одновременно, будто умоляя меня образумиться, продолжал:
– Ты напрасно пытаешься вспомнить что-то! Ты – словно вампир, пришедший в дом, где жил когда-то человеком… И дом для тебя будет уже не тот, и все, кто давно знали и любили тебя (и уже давно оплакали тебя!) – тоже не те, совсем не те!…
И тут все мое с трудом собранное по всем закоулочкам души терпение мгновенно, со звоном лопнуло. Вся напускная покорность и спокойствие слетели осенним листом под порывом ветра:
– А кто любил меня, кто…?!! Где был мой дом, ты знаешь?…
Старец резко замолчал на полуслове. Глянул на меня – со всей своей многовековой усталостью. И – сожалением. Вздохнул тяжело.
Ответа я так и не дождалась…
____
Ко всем главам I части даны названия произведений из цикла А.Вивальди «Времена года», под музыку которых персонажи события «Сказки» являлись к ее автору.
Глава 2
02 Осень – I – Allegro
– Я когда увидел тебя – ну просто рассудок чуть не потерял! – признавался мне Он много позже. – Вот только что я был один. Совсем один! Нарочно уехал ото всех подальше (надоели!), чтоб побыть наедине со своими мыслями, забрел в лес, мне было грустно и тоскливо … А потом думаю – сколько ж я тут хожу, надо бы, верно, уже домой собираться, чтоб до темноты… Где там наше солнышко – скоро ли закатится?… Смотрю на солнце, а сквозь него вижу – силуэт на ветке, полупрозрачный, человеческий. Сидит себе – ножками болтает потихоньку…Сначала глазам не поверил: подумал – это от того, что на солнце смотрю, с глазами что-то… Протер глаза – раз, другой… и… – тут Он еще раз изобразил свое немыслимое удивление, и мы оба громко и радостно расхохотались.
Много у нас было тогда радости – общей, на двоих…
***
Второй раз Он пришел в Лес только через неделю, задолго до заката.
Подошел к моему дереву, у которого мы встретились, слегка отряхнул снег со ствола, снял перчатку и осторожно погладил кору в этом месте.
Я в это время дремала, как и почти все дриады зимой – большую часть суток. Но необычно приятное тепло от Его пальцев почувствовала и пробудилась – потянула руки, только что бывшие единым целым с ветвями …
А когда Он тихонько, смущаясь, позвал «Эй…» я рассмеялась от Его смущения и, окончательно отделив свое тело от дерева, легко преодолев тонкую ткань коры, вышла из ствола. Он услышал мой смех, но меня на этот раз не разглядел, и глаза его, как и в прошлую нашу встречу, стали испуганными.
– Ты… здесь?
– Да…. Какой ты смешной!
– А почему я тебя не вижу, как тогда?
– Потому что не смотришь… Вспомни, что ты меня уже видел, а значит – можешь видеть, нужно только внимательно присмотреться … А я постараюсь тебе помочь! Смотри… смотри…
Забыв (а точнее было бы сказать – нарочно отвергнув!) запреты Старца, я стала думать, как и при нашей первой встрече, о тех видениях, что хранились где-то в запертом чулане моей памяти, дверца в котором была достаточно неаккуратно сделана, и сквозь довольно большие зазоры в ней просматривалось…
– ВИЖУ!!!!! – неожиданно заорал Он чуть не на весь Лес. От такого вопля все видения разом вылетели у меня из головы!
– Вот она – ТЫ!!!! – Он чуть не приплясывал на месте от удовольствия, что у него получилось!
– ЭЙ…!!!!!! – попытался взять меня за руку, но, как я и ожидала, Его ладонь прошла сквозь мое запястье …. Восторженность в Его глазах погасла.
– Так… ты что же… действительно … призрак?
– Я не призрак! – немного обиженно ответила я. И ничего общего с ними не имею! Я настоящая дриада! Вы, кажется, зовете нас лесными русалками…И не надо хватать меня за руки! Все равно не получится – у нас слишком разные тела. «Разные» – не просто у тебя и у меня, а вообще – у дриад и у людей…
– А… – в его голосе кислым молоком плеснуло разочарование.
–Ладно, а какой ты меня видишь, расскажи?
– Ну ты такая… Правда, очень неясно я тебя вижу … но лучше, чем в первый раз!… будто смотрю прямо, а ты стоишь где-то сбоку от меня …вроде бы и есть – и вроде бы и нет… силуэт такой… (Он хмыкнул и принялся довольно бесцеремонно меня оглядывать)…в зелено-белых ленточках, что ли, с косичками…А чего косичек столько много? – Он опять улыбнулся.
– Не люблю ходить растрепанной! – ответно улыбнулась я.
На самом деле, сколько я себя помнила, я всегда и везде выглядела одинаково…Да и мои соплеменники тоже…И Старец…Ветки не царапали нашу кожу, ветер не трепал волосы, ткань на одеждах не мялась и не изнашивалась..
Мы были свободны от физического воздействия этого мира … почти…
***
Мы с Ним гонялись друг за другом на небольшой опушке застывшего в зимнем сне Леса… Он безнадежно увязал в снегу, и я немножко Ему подыгрывала! Он лепил снежки и, хохоча, кидался в меня. Неизбежно промахивался и попадал в окружающие нас деревья. Я, тоже смеясь, уворачивалась, хотя мне не было в этом надобности: все снежки, слепленные Его руками, и вроде бы попадающие в цель, пролетали сквозь меня, оставляя лишь мимолетное ощущение дуновения морозного ветерка…
***
Все наши были погружены в неглубокую зимнюю спячку, просыпаясь только изредка, если у Леса возникала в них надобность. Они копили силы и энергию для той поры, когда работы для них будет очень и очень много. А мне было не до сна. Мы беседовали с моим новым знакомым.
Нет, Он являлся не каждый день – у него были свои дела, своя, отдельная от меня, довольно насыщенная жизнь. Когда же Он пытался мне рассказать о ней – странно! – я почти все понимала, но оставалось ощущение, что многие из Его дел бессмысленны и служат каким-то пустым целям.
И если я Ему говорила о своих сомнениях – Он в большинстве случаев соглашался со мной, но и не собирался прекращать своих занятий, поскольку «так все делают! это просто нужно, чтобы нормально жить, как все, не хуже, и даже лучше многих!» и предлагал мне не морочить голову такой ерундой…
Я же часто и подолгу рассказывала Ему о своей лесной жизни – когда по Его расспросам, когда только потому, что хотела с ним поделиться своими знаниями, впечатлениями, мыслями… Даже как-то поведала о своих смутных видениях из жизни прошлой, с тайной надеждой, что Он что-то из моих расплывчатых образов опознает, и видение примет более конкретные черты, но… И Он, вроде бы, меня понял, но только восхищенно протянул «ох!…вот это дааа!… красиво!!! Интересно!!! Жаль, Русалочка, что я никогда ничего подобного не встречал у нас!»…
Он почти сразу стал называть меня так: Русалочка. Хотя я была всего лишь одна из многих дриад-русалок, живущих в Лесу.
Глава 3
03 Весна – I – Allegro
Наступила весна, и вся накопленная нами за время зимней полуспячки энергия была востребована сполна!
Хотя у меня лично не было постоянных подопечных, работы все равно было много, потому что интенсивный рост и резкое пополнение численности Живых в окружающем мире требовало соответствующей заботы дриад. Поэтому даже моя работа «на подхвате» была очень кстати. Впрочем, иногда я подозревала, что меня просят что-либо сделать исключительно для того, чтобы я не чувствовала себя здесь лишней…
А потом приходил Он, ждал, пока я закончу работу, или же, наблюдая мою всепоглощающую занятость, грустнел и прощался, с тем чтобы прийти на следующий день. Даже пытался мне помогать – конечно, в силу того, что он был человеком – не очень-то успешно. А когда Дело было сделано, и выдавалась свободные минутки – – мы снова вместе гуляли по лесу, я рассказывала ему про все, что встречалось нам, и отвечала на его расспросы про нашу лесную жизнь…
***
– Видишь? – я указала Ему на дерево, приметное среди других.
Его соседи, окропленные, как благословением Весны, брызгами нежной зелени листьев, легко перебирали ветвями от едва заметного ветерка, радостно встречая солнечный свет, наслаждаясь соками мягкой, оттаявшей от тяжелого зимнего сна земли.
А это – застыло, горестно скрючившись, будто отмеченное знаком беды, и даже самого малого зелёного пятнышка не было на нём, и птицы, кажется, навсегда покинули его сухие, корявые ветви, хотя от соседних деревьев то и дело раздавались звенящие, наполняющие собой весенний прозрачный воздух, трели.
– Но ты же ему поможешь, да? – вопрос был насквозь пропитан полной уверенностью в моей абсолютной победе над этим несчастьем. О! Если бы всё было так…
Промолчала я, не стала вслух отвечать. Подошла и приложила обе ладони к стволу, проникая чуть глубже сухой, горькой даже на ощупь коры. Жизнь едва теплилась в несчастном. И только в самой сердцевине, еле тлел и никак не мог погаснуть крохотный огонек последней надежды, но считанные дни оставались до того, как он исчезнет навсегда – а, возможно, это бы случилось уже сегодняшней ночью.
И я обратилась к нему – сирому и убогому Живому, покинутому всеми, обратилась на нашем языке.
Я Пела. Я выплетала всеми силами своей души полифонический узор Песни, в которой было напоминание о небесном свете и радости земной, о солнечных теплых днях и о спокойных ночах, несущих освежающую прохладу.
О птицах, чье пение наполняет сердце человека тихим светом, а дереву приносит чувство счастья, особенно когда в сплетении ветвей проклевывается своими нежными клювиками новая птичья жизнь.
О ласковом теплом дожде, что смывает любую грязь со ствола, ветвей и дает подземным корням живую влагу.
О строгих муравьишках, снующих без устали по стволу с важными делами, чей целеустремленный топоток напоминает о том, что и сиюминутное – важно.
И о влюбленных парочках, томными летними вечерами выбирающих ствол с низкими ветвями как легкое укрытие от нескромных взглядов, и распространяющих на деревья, сами того не зная, как высшую благодать – ту часть своих чувств, что настолько глубока, что сказать словами о ней невозможно …
Я плела-пела эту песню, от легкого, нежного пиано – через поднимающуюся волну крещендо – к радостно бушующему форте – и была она без единого слова, но полна любви – и к жизни, ко всем ее проявлениям – и ко всему этому миру, такому сложному, такому разному, но такому близкому для любого из Живых.
И вскоре ощутила: тихий огонек сущности дерева подхватил, вплел свой голосок в разноцветные нити моей песни, цепляясь за них как за спасательные канаты, и сам внезапно поменял тональность, стал более уверенным, начал медленно укрепляться, расти… и сухая, почти безжизненная ткань под моими руками начала просыпаться, оттаивать, медленно наполняться желанием жить дальше…
Я тихонько отошла от ствола, чувствуя легкое головокружение – сил на такое требовалось немало, а я так и не отдохнула за прошедшую зиму…
И даже Ему стало заметно – дерево неуловимо изменилось и внешне перестало напоминать стоячую корягу. Хотя, разумеется, почки на нем набухнут и выпустит на волю первые листочки еще не скоро – должно пройти по крайней мере несколько дней, чтобы огонь жизни разгорелся на свою полную мощь. Но вот уже первая птица села на ветку, и раскачала звенящий колокольчик своей песни, и её сила полилась на дерево легким благодатным дождем, дополняя и укрепляя выполненное мной… «У каждого дерева – своя птица» – серебристой рыбкой всплыла из глубин памяти произнесенная кем-то другим фраза…
– И что ты сделала? И что было с этим деревом?… Только не вздыхай опять, ладно?
Я улыбнулась его широко раскрытым, полыхающим самым живым интересом, глазам, но легкий вздох сдержать все равно не смогла . Как, какими словами объяснить человеку всю жизнь деревьев – в нескольких фразах?
И сказала так:
– Это дерево очень обидели. И оно утратило желание жить. Но иногда, чтобы вернуть его, надо всего лишь дать понять, что тебя любят и ждут, что ты нужен, очень нужен в этом мире…
***
– Почему же у вашего народа нет семей? – выяснив очередную прописную (для меня) истину удивлялся Он. – Вы же такие добрые, заботливые…
Мне было тяжело подбирать слова, когда я говорила о том, что было сущностью моего народа, и несколько чуждо – для людей. А пускаться в длинные объяснения с «переводом» на Его язык не хотелось – терялась суть, основа того, что я чувствовала в себе. Но, мне казалось, Он понимал меня…
– Мы через свои струны…эээ…ну, то есть через особенности своего восприятия окружающего очень связаны с … Лесом и… миром. Мы чувствуем его – весь целиком, одновременно… живем его заботами и радостями. На подобных себе просто не остается ни времени, ни… внимания…Нельзя сказать, что мы друг к другу совсем безразличны – нет. Друг друга мы тоже чувствуем – так же, как и все остальное…Если у кого-то случается неприятность – обязательно приходим на помощь… Но когда твоим подопечным является целый маленький мир: от былинки-травинки до медведя, пусть даже этот мир – от опушки и вон до того столетнего дуба … Это слишком большая ответственность, и (я снова улыбнулась) совсем не остается времени на то, чтоб даже поболтать с подружкой, как это делают ваши девушки.
Он не отвечал на мои улыбки, и был очень серьезен, будто решал сложную задачу.
– А ты? – произнес после задумчивой паузы.
– А я… – тут мне тоже стало не до улыбок . – со мной немного по-другому… Старец не передает мне Живых под постоянную опеку. Я столько раз пыталась убедить его доверить мне кусочек Леса… Но он говорит, что нельзя, потому как… нельзя! (я попыталась сглотнуть подступивший к горлу комок обиды) Конечно, никто не гонит меня, при встрече все по-доброму приветствуют, и доброта эта – искренняя … И … им вечно некогда, поэтому обычно разговариваю я только со Старцем. Я – как и они – часть дерева, дриада. Я помогаю им, я помогаю всем Живым, которых встречаю на пути, но…(я невесело усмехнулась) Вряд ли ты увидишь другую дриаду, болтающую ножками на ветке дерева более пяти-десяти секунд… И вряд ли ты увидишь дриаду, которая задумывается о таких странных вопросах. У них просто нет на это времени…Ни у наших девочек, ни у наших мальчиков… .
Снова мягко улыбнувшись, я продолжила после короткой паузы.
– Наши дома – деревья… нет! Не так! Мы – это часть деревьев, время от времени мы полностью сливаемся с ними. Дерево не только делит с нами свою жизненную силу. Наше тело – как сетка из чувствительных струн, которые ощущают все, что происходит в нашем Лесу, и даже дальше… Когда мы отдыхаем в деревьях – то не только восстанавливаем силы (как вы – сном, едой и питьем), но и «подстраиваем» эти струны, чтобы они сохраняли чувствительность… Знаешь, у меня в голове слово всплывает, не знаю откуда взялось – «медитация», вот на что похоже наше состояние объединения с живым деревом. Через свое дерево мы становимся едины со всем миром…
– Я не знаю, что это означает – признался Он. – Но, кажется, мне понятно, что ты имеешь в виду…
***
– А почему же вы не общаетесь с людьми? Разве другие русалки не умеют разговаривать?
– Когда мы общаемся с Живыми, то слова не нужны. С ними мы общаемся Пением (чуть попозже объясню тебе – что это). А между собой мы можем поговорить – словами и Пением – тоже. И, конечно, словами разговариваем со Старцем. Просто разговоры наши – достаточно редкое явление, я тебе уже говорила – почему. Внимательный и …чувствительный человек, если он будет находиться рядом, различит только неясный тихий шёпот…
– А я – чувствительный?…Русалочка моя, а вот скажи – каким ты меня видишь?… каким я тебе кажусь?
В Его голосе, первый раз за все время нашего знакомства, внезапно прозвучало мягкое, но ясно слышимое требование. Меня это настолько поразило, что я отвлеклась от рассеянного созерцания колокольчика, распустившегося этим утром, и случайно – ну правда же, совершенно случайно! – посмотрела Ему в глаза..
Наверно, именно тогда это случилось в первый раз. И это было похоже на летний дождик, смешанный с солнцем: когда на тебя с самого неба летят теплые, крупные капли, и в каждой из них – маленький, сияющий кусочек солнышка. И первая реакция – сжаться, убежать, избежать, но … невозможно противиться, невозможно не промокнуть, невозможно не пропитаться насквозь этим теплом и светом, этими дарами небесными. Просто потому что таковы физические законы этого мира.
Я и не знала, что так бывает. Всё, что мне было доступно до этого – только ощущение собственного внутреннего света, который я с радостью отдавала всему, что меня окружало.
.... неожиданно для самой себя, смутилась, опустила взгляд, пробормотала «ну, вижу, что ты – добрый…» и быстренько перевела разговор на другую тему…
***
Я все больше и больше привязывалась к нему. И очень боялась, что после того, как я расскажу ему все, что знаю – ему будет неинтересно со мной. Я захотела больше быть похожей на девушек его народа. И в этом своем желании решилась на довольно отчаянный, с точки зрения нормальных дриад, поступок.
Я… отправилась в близлежащее людское поселение. Ой-ёй, знал бы это Старец – вот бы мне нагорело угольков!!!… Конечно, меня никто не мог видеть (только Он был «подстроен» на восприятие меня через зрение), но все равно было страшновато отходить от Леса…
Я хотела посмотреть – как они, люди, живут, чтобы и самой стать для него… более привычной. И не хотела думать, что именно моя необычность и исключительность привязала его ко мне.
Глава 4
04 Осень III – Allegro
Мне повезло. Я увидела, как шла репетиция праздника. Мужчина играл на скрипке (откуда-то я знала, как называется этот инструмент), а несколько девушек танцевали. Только они все время сбивались, поэтому все повторяли и повторяли танец.
Мужчина поднимал смычок, извлекая из скрипки нежные, но сильные звуки, девушки начинали движение, но мужчина прерывал их, сердился, топал ногой и кричал «Не так! Ты должна в этом месте подвинуться правее, а ты – поворачиваться чуть медленнее! Всё заново! И – …ла-ла-ла…».
Я чувствовала (точнее, видела: это было наше, дриадское восприятие), что мужчина – из тех, чьей души касается Мировая Гармония, а вот из девушек Ей были отмечены души только двух-трёх, но они ничего не могли поделать против остальных, которые все время нарушали ритм и пластику танца. Зато все девушки, как на подбор, были очень и очень красивы! И поэтому особого урона, по моему скромному мнению, Мировой Гармонии не наносили…
Я встала близко от танцующих красавиц и принялась повторять движения… Наконец, я запомнила, вплела движения в структуру музыки, и испытала настоящую радость: какая красивая, гармоничная вещица получилась из такого сочетания! Как она, верно, Ему понравится!
***
День сменила ночь. Потом настал новый день. Я несколько раз повторила выученный танец, и убедилась, что отлично помню каждое движение, каждую ноту.
И следующая ночь наступила, и следующий день. А потом ещё, и ещё…
Он – не приходил.
Я уже начала волноваться, что с ним случилось что-то плохое. Но сквозь это волнение всё больше и больше проникала, царапая острым лезвием, мысль: у него всё в порядке, иначе бы я почувствовала беду, просто-напросто странная лесная русалка наскучила Ему. Он больше не придет, Он не хочет меня видеть. Я Ему не нужна.
Однако, эта жестокая мысль не успела стать настолько массивно-материальной, чтобы срубить моё дерево.
На исходе второй недели полного отсутствия Его в моей жизни, я пробудилась на рассвете – резко, но не так, как если бы кто-то из Живых позвал на помощь. Сквозь мягкий и теплый кокон сна я внезапно ощутила сильный толчок, будто в моё дерево ударил порыв сильнейшего ветра, урагана. Ударил – и, преодолев совсем небольшое сопротивление, волной прошёл насквозь. Только ни злым, ни разрушительным этот порыв не был. Он нёс радость – ликующую, солнечную, звонкую, как песня неведомой рассветной птицы. Переполняющую сердце, чужую радость. Его радость. От предстоящей встречи. Со мной.
Еще толком не проснувшись, я откликнулась, улыбнулась этой радости, но почти сразу вспомнила всё, и ко мне пришло отрезвляющее: не надо придавать этому особого значения. Ведь Он – всего лишь человек. Да-да, именно так! Скорее всего, это просто… просто рассветный ветер заигрался в ветвях моего дерева, как-то по-особенному, как никогда раньше! А Он, скорее всего, уже окончательно забыл про меня, это бывает с людьми…
И я занялась обычными повседневными хлопотами с Живыми, отвлекаясь от гнетущей тяжести в душе.
…А через пару часов Он явился в Лес…
Улыбаясь теплым солнышком, сказал: «Как я давно тебя не видел! Я соскучился, Русалочка моя…». И для меня будто весна пришла в лес второй раз после долгой мрачной зимы…
Он рассказал мне, как уезжал в другие края, что там поначалу интересно, но все чужое. А к тому, что интересно – потом привыкаешь, а оно своим не становится, да и интерес пропадает. Тогда совсем грустно. Но такие путешествия Ему необходимы – так надо, чтоб жить как все, не хуже многих…
Я показала ему тот танец, который выучила две недели назад – ни разу не сбившись, не нарушив ни единой ветви музыкального узора, негромко подпевая самой себе (изо всех сил стараясь не попасть в тональность, которая перевела бы мое «мурлыканье» в Пение). А он посмеялся ласково «Знаешь, русалочка, у тебя здорово получается, но лучше не делай так! А то я подумаю, что ты обычная наша девчонка и, знаешь ли…». Потом, словно от внезапно пришедшей в голову мысли, вдруг резко помрачнел, оборвал смех, наскоро попрощался и ушел
И я снова не видела его несколько долгих дней …
Глава 5
05 Весна II – allegro
Лето почти кончилось, приближалась осень. Чем дальше – тем чаще и сильнее я слышала в Нем скрытую печаль, но он не хотел о ней говорить, а я пока не настолько хорошо ощущала Его сущность, чтобы различать подробности. Казалось только, что печаль как-то связана со мной.
Когда же я начинала расспрашивать Его об этом, Он сразу начинал улыбаться (и мне было ясно видно: только затем, чтобы я не вела своих расспросов). Улыбка солнечным лучом приходила только на Его губы, а в глазах темнели все те же осенние тоскливые сумерки.
Я отчетливо чувствовала, что улыбаться ему совсем не хочется, но настойчиво допытываться о причинах – не смела. И просто продолжала свои рассказы, как Он и просил…
– Новые дриады появляются из молодых деревьев. Не из всех. Я до сих пор не поняла – как заранее определить дерево, из которого потом выйдет дриада. Мы же не во всех деревьях живем…Но в один прекрасный момент, проходя мимо него, начинаешь чувствовать не только жизненную силу дерева, но и силу будущей дриады – как Пение, звучащее сначала еле слышно, а потом все громче и громче… Наконец, в одну из светлых ночей Старец ведет нас всех к этому дереву, останавливается рядом с ним и Зовёт…Кстати, словами, а не Пением! Только слова – особые…через небольшое время из ствола дуба, березы или сосны выходит наша новая девочка… ну, или мальчик! (я улыбнулась). Это, пожалуй, единственный повод нам собраться вместе… Но и там волнение ожидания настолько велико, что говорить о чем-то другом, кроме «родящего» дриаду дерева просто невозможно! Старец после «рождения» некоторое время наставляет новенького (или новенькую), а потом дает ей(ему) часть леса под Опеку…Так что у нас действительно нет маленьких детей, нет стариков, нет семей…
Мало-помалу, мне уже начинало казаться, что я – вроде помощницы нашего Старца, и обучаю кого-то из новеньких всяким премудростям. И в относительно ровном газончике моего изложения принялись прорастать, набирая силу, явно учительские нотки…
– Мы – Хранители леса. Мы – часть леса, которая помогает Живым… Нет, мы не защищаем добрых зайчиков от злых лисичек, а красивых бабочек – от мерзких пауков (но вот тут я немного покривила душой, так как у меня на совести было несколько спасенных бабочек, которым мое Пение придало дополнительных сил, и временно голодных пауков, которые лишились сил так же по милости моего Пения!)! Живые убивают только по очень веской причине. Мы помогаем выздороветь раненым (или прекращаем их мучения). Мы помогаем росту и цвету растений. Но тоже – в пределах, которые определяет Старец: чтобы одни растения не заглушали полностью другие, чтоб лес не вел стремительное наступление на всю округу, а рос в гармонии и благоденствии. И потом – вспомни, к нам приходят ваши лесорубы и охотники… Мы изо всех сил пытаемся восполнить потери леса после их визитов… Как ты уже понял, у нас нет возможности действовать на окружающее так, как это делаете вы в своих садах и полях. Но зато мы можем воздействовать на самую суть Живых! Я слышала, как играют ваши скрипки… Мы можем приблизительно так же Петь. Только не голосом, а… душой! Если спеть в одном тоне – рана у Живого затянется очень быстро. (помнишь, ты пришел в Лес с больным горлом, а потом удивлялся – как быстро все прошло?). Если в другом – дерево не зачахнет, даже если долго не было дождя! Но, конечно, на одном нашем Пении в пустыне сад не вырастишь – вода все равно нужна…
Тут я вспомнила недавнюю историю, очень печальную, касающуюся одной молоденькой лани и… Дело в том, что история эта произошла именно здесь, вот под этим самым столетним дубом, мимо которого мы сейчас неспешно проходили. Холодная тяжесть легла на душу, окутала меня снежным покровом морозной зимней ночи. Я остановилась, глядя на еще, казалось, не совсем поднявшуюся на Том месте травку и продолжила, уже далеко не столь учительским тоном, как раньше.
– Старец говорит, что наше пение – часть силы, поддерживающей Мировую Гармонию. Поэтому запрещает нам петь Песни Завершения Жизни иначе, как для прекращения мучений Живых, когда помочь вылечиться им уже нельзя. И потому ваши люди никогда не пострадают от нас….
Я замолчала, отчаянно пытаясь сбросить с себя тяжелые воспоминания, по-прежнему не трогаясь с места, отвернувшись от Него, чтобы скрыть печаль, и тут…
И тут я обнаружила на своей спине, вверху и чуть слева – маленькое ласковое солнышко. Я почувствовала теплый свет. И я услышала Пение… Нет-нет, это точно не была обычная человеческая речь. Непрерывными волнами, мягко вливалось в мое сознание именно Пение, а не слова. Пение, хотя и отличающееся от привычного мне, но всё же – Его Пение, Его голосом. Он просил меня, очень деликатно просил позволить побыть рядом со мной, хотя бы совсем немного времени – побыть, чтобы утешить меня, взять на себя часть моей тяжести, моей боли…
Всё это – без единого слова. Только волны непрерывной мелодии…
Я даже не знаю, с чем это можно было сравнить. С внезапным потеплением посреди самых жестоких зимних морозов? С солнечным лучом среди череды абсолютно дождливых дней? Нет. Больше всего это было похоже на Весеннее Пробуждение, только не обычное, постепенное, а резко: мгновенный переход из состояния долгого сна, полного покоя – в бодрствование. Вспышка. Удар.
До этого момента я твердо знала: люди не способны Петь! Так всегда говорил нам Старец! Люди нам чужие, потому что они безответственны, потому что они не способны Чувствовать Живых, не способны Петь!…
Я резко обернулась, в смятении, не веря своим ощущениям, не зная, что делать, как повести себя… Он испуганно убрал свою ладонь, которой до того пытался дотронуться до почти невидимой, почти нереальной для него – меня, чтобы, как я потом уже поняла, просто приободрить меня, развеять мою печаль…
– Что ты делаешь?! – мой вопрос прозвучал, наверно, даже грубо.
– Да ничего… просто хотел сказать, чтоб ты не расстраивалась! – Он тоже смешался, явно не понимая причины моей резкости.
Я не могла спросить напрямую – "Ты что, можешь Петь? Как и мы?". Было видно, что всё произошло случайно, и Он сам не понял, что смог передать мне через попытку прикосновения – то нежное утешение, что было в Его душе предназначено для меня. Мои вопросы смутили бы его еще больше, и, вероятнее всего, Он бы попросту развернулся и ушел. И я даже не хотела думать – чем бы это обернулось для меня.
Поэтому я не стала "разоблачать" Его, а просто продолжила.
– Прости… Я не хотела испугать тебя. Просто очень глубоко задумалась. Прошу, прости!…
Я постаралась успокоиться, хотя бы настолько, чтобы мое волнение не было Ему заметно.
– Пойдем дальше…Имена наши – не имена, как у вас, а маленькие кусочки Пения, с помощью которых мы и призываем друг друга. Меня свои зовут вот так… – я коротко Пропела свое имя.
Я внимательно смотрела – как Он отреагирует на моё Пение? Ведь Он сам только что Пел, неужели не слышит, не чувствует явного сходства? А, вдруг, он вообще не человек, и, обманывая меня, хочет чего-то недоброго?
Но мой спутник был открыт мне, как новый зелёный листок солнечному свету, открыт всей душой, и ни капли лицемерия или обмана не было в Нём. Он был удивлён, обрадован новому впечатлению, немного – опечален из-за ограничения своего восприятия, но ничего более. Он честно не знал, что и сам может Петь…
– Да, я слышу тебя, правда, еле-еле, на самой грани – как и твоих соплеменников… А уж воспроизвести никак не смогу! И, к сожалению, не все понимаю, о чем ты говоришь… но догадываюсь – и, полагаю, догадываюсь верно… А кто такой Старец? Он у вас главный? Кто его назначил?
Я не стала хохотать над ним и ответно вопрошать – а кто назначил речку течь здесь или солнце заходить вон там…И имеет ли дуб главенство над грибами? Он все-таки человек, и далеко не все азы нашей жизни знает и чувствует. Объяснила просто и коротко:
– Старец – это тот, кто дает нам советы и наставления. Мы слушаемся его, хоть он никогда не приказывает нам. Он был всегда и пребудет вовеки с нами.
– А если вы исчезнете?
– Нет в мире такого, что могло бы исчезнуть. Измениться – может. Иногда – до неузнаваемости. Но никогда не исчезает!
– Хорошо, с рождением разобрались…А гибнут, умирают ли ваши?
– Смерть дриады? Да, это бывает…
На немой вопрос в его глазах я тихо ответила:
– А ты можешь представить – как жить дриаде, которая лишилась своего дерева?
Глава 6
06 Осень II – Adagio Molto
– Я не могу запретить тебе! Хотел бы, но у меня нет такого права…Поэтому ты должна знать…
Слова Старца звучали тяжело, как будто были замшелыми каменными глыбами в овраге, перегораживающими путь весеннему потоку… Но, помнится, поток всегда огибал их и несся себе дальше…
Однако сильная тревога Старца – ведь даже свое обычное «так сказать» он почти не произносил! – передалась и мне, так что слушала я со всем вниманием, да и невозможно было иначе слушать такое…
– Я уже говорил тебе – общаясь с ним, ты делаешь свое тело… материальнее. Как ты полагаешь, почему вы сейчас понимаете друг друга с полуслова, будто каждый слышит мысли другого?…Он впитывает в себя часть твоей сущности, и становится чуть ближе к нам… к тебе! и это хорошо для этого человека, и для всей Мировой Гармонии, но ты при этом тоже берешь себе часть его сущности, и меняешься…
…Перестав быть такой легкой, как все дриады, однажды ты просто не сможешь войти в свое дерево. Утратишь часть себя, дающую тебе жизненные силы, дающую тебе возможность чувствовать мир. И вот тогда – и навсегда! – станешь призраком. Начнёшь постепенно терять способность говорить… петь.. будешь терять память, рассудок… Тело твое не останется настолько легким, как у дриады, но и не станет таким, как у человека. Ты сможешь совершать какие-то действия в материальном мире, и это станет заметно людям, но сама будешь видима только в местах, где действуют особые силы. Такие есть в старых замках и развалинах – я вам про это рассказывал…Мы не будем тебя изгонять, но ты сама уйдешь отсюда и будешь продолжать жить – сумасшедшим пугалом! – сама того не понимая, до скончания веков, или пока какой-нибудь охотник на приведений не положит конец твоему жалкому существованию.
Но это только один вариант развития событий!
Второй – и он легче для тебя – переход через критическую точку материализации твоего тела застанет тебя внутри дерева, и ты не сможешь выйти из него, начнешь врастать в ткань ствола. Ты будешь заключена в нем, тело твое станет навечно с ним единым целом и пока дерево не погибнет, ты будешь жить – и одновременно – не жить – вместе с ним. Твои способности так же будут постепенно – достаточно долго, чтобы это было мучительно! – покидать тебя, и в конечном итоге ты полностью сольешься с деревом навсегда, станешь только деревом, обычным деревом…
Тоже незавидная судьба: доживать век свой, стоя на одном месте, следя лишь за сменой времен года … Однако, как правило, век деревьев короче, чем призраков, и твое бездумное существование не будет слишком долгим и мучительным…
Но в том, и в другом случае, как ты понимаешь, ты теряешь себя…
Наш Старец, наш Наставник, Учитель, наш Мудрец, всегда дающий нам всем только правильные советы, душой болеющий за Лес, за наш народ – замолчал, и было видно, как нелегко ему далась эта речь, как тяжело у него на сердце – все было видно по его изборожденному морщинами лицу, будто утесу, покрытому сумрачными тенями от тяжелых туч.
А мне, наоборот, сразу стало легче. Стало понятно, и ясно на душе. Потому что я теперь видела все свои дороги, и видела – куда они меня ведут. Но мне не было страшно, потому что сердце мое полыхало неугасимым, огромным костром, чье пламя освещало любую из них, не оставляя места теням и сомнениям.
– Спасибо, Старец!…Ты хочешь защитить мою жизнь, мою сущность, ради Мировой Гармонии и ради меня самой! я это понимаю и благодарю тебя!… Но не могу расстаться с Ним! Если я это сделаю – результат будет таким же: я потеряю себя…
***
Он привык Смотреть, и уже видел меня почти так же, как и своих… Ну, может, чуть более прозрачной. Даже иногда чувствовал, если я молча (специально!) подходила к нему со спины и прикасалась – он ощущал мои прикосновения как легкое дуновение ветра, хотя мне приходилось прилагать немалые усилия для воздействия. Пения я больше от Него не слышала. Может быть, потому что старательно избегала ситуаций, которые могли побудить Его к этому.
Я знакомила Его с другими дриадами, если они попадались нам навстречу, и Он научился видеть и их – правда, только в виде почти прозрачных силуэтов, как и меня в первую нашу встречу. Он не слышал, что они говорили, только воспринимал их эмоции – как тихое пение на грани сознания. Оно неизменно было удивленно-доброжелательным. Удивление было вполне понятным. Старцу, думаю, пришлось ответить на многие вопросы по этому поводу, заданные моими братьями и сестрами…
А доброжелательным – потому что мой друг никогда не приходил в этот лес с топором или с охотничьими снастями. Я учила Его чувствовать и любить Живых, и Он был замечательным учеником в этом…
А я… я чувствовала Его нежную привязанность ко мне, чувствовала себя – маленьким зверёнышем, греющимся на ярком солнышке после череды холодных дней – так же тепло и ослепляющее светло мне было … И у меня не было мыслей, которые бы связали нашу дружбу с пугающим словом «потом»…
Глава 7
07 Зима I – allegro non molto
А потом, в конце одного прекрасного зимнего дня (прошел почти год, как мы стали общаться), когда солнце уже приготовилось соскользнуть на ночной покой, Он пришел какой-то странной, тяжелой походкой, с опущенной головой, и, путаясь в словах и не глядя мне в глаза, объяснил, что, видимо, в ближайшем будущем перестанет сюда являться, потому что скоро женится, невеста вот в его дом приехала – пока погостить, сейчас знакомится с родителями, которые так счастливы, ведь уже давно пеняли ему, что он никак не обзаведётся семьёй, а все бегает в лес непонятно зачем, какие такие могут быть дела в лесу круглый год…
Его голос звучал все громче – словно в громкости он пытался найти опору для собственных слов, и, наконец, достиг апогея в почти обвиняющем крике: «Ты и сама понимаешь – у нас с тобой ничего не может быть! ты же дух, призрак, ты – ничто! Да ты меня даже обнять не можешь!… Фактически – тебя нет, тебя вообще нет!».
Он кричал на меня, а глаза его до краев были наполнены черной тоской… Выкрикнул последнюю фразу, резко развернулся и ушел, не оборачиваясь, не прощаясь, быстрыми шагами, с опущенной головой… Из моего Леса и из моей жизни…
***
… Да. Обнять Его я не могла. Не потому, что не хотела. Просто таковы были физические свойства этого мира.
У всех есть способность видеть и слышать – в большей или меньшей степени. У всех есть чувства обоняния и тактильного ощущения. Ощущения тепла и холода. А еще… еще есть то, чему в человеческом языке пока нет названия.
У нас – Хранителей Леса – считается вполне обыденной способность именно таким образом Чувствовать Живых – каждую травинку, каждую веточку… каждого зайку малого.
Однажды я уже рассказывала это Ему: наши тела состоят как бы из чувствительных струн, позволяющих ощущать связь со всем Лесом. У каждого из Живых есть отзвук, эхо сущности – его, Живого, сущности – в этих струнах. Таким образом каждый Живой отражается, как в водной глади – в нас, Хранителях. Это необходимо, чтобы мы могли вовремя прийти на помощь тем, кто не всегда может позвать способом, предназначенным для слуха и зрения.
Что же касается людей… Конечно, их мы видели и слышали, но …только как живые картинки. Потому что люди никогда не имели отражения в нашем внутреннем мире. Они не задевали наших струн. Потому что были для нас чужими.
… Это началось почти сразу после того, как я услышала Его обращение ко мне не словами, не обычной человеческой речью, а настоящим Пением. То есть на том языке, на котором общаются Хранители, на котором общаются Живые, и на котором никогда не общаются между собой люди.
Он был единственным человеком из всех, известных Хранителям, который мог Петь, как и мы, хотя сам этого не осознавал.
И Он был единственным человеком, который начал отражаться во мне. Его отражение прорастало в моей душе, становясь все яснее, все отчетливее – как трава прорастает по весне, из темноты земли – в мир воздуха и света. Медленно, но неотвратимо. Из едва заметных точек, тонких черточек – набирая жизненную силу, обретая объем, превращаясь из легкого эскиза – в реальность.
И я чувствовала это прорастание. Иногда, на краткий миг, оно становилось отчетливо резким и сильным, внезапным толчком укрепляясь на новом уровне, и тогда я невольно вздрагивала, как от легкого удара.
Но говорить с Ним об этом я не могла. Не смела. Да и не хотела еще больше подчеркивать разницу между нами. Впрочем… А так уж велика ли была эта разница, или мне просто-напросто так было легче оправдать себя, довольно безответственно (прав был Старец!) разрешившую прорасти в своей душе – человеческому?
…Через некоторое время я осознала, что чувствую эхо, отражение Его сущности так же, как и эхо Живых – если Он находился рядом.
Иногда – даже если Он был далеко от меня.
Стоило Ему вспомнить, подумать обо мне, как нечто, немногим более материальное, чем теплый солнечный луч, легко обвивалось вокруг моего правого запястья, и, нежно погладив тыльную сторону кисти, соскальзывало в ладонь, проникая дальше, сквозь пальцы, даже если они были сомкнуты – мягко заставляя их сдаться, раскрыться. Ещё некоторое время я ощущала как будто невидимая, теплая рука легко сжимает мою правую ладонь, а потом всё пропадало, но в душе оставался отзвук, как от улыбки, что предназначалась мне и только мне.
Если такое происходило, то на следующий день, при нашей встрече, Он обычно рассказывал: "… вчера я думал – как ты там, что делаешь…", а я молча улыбалась в ответ, и чувствовала себя совершенно счастливой.
Порой – и такое проявление означало, что Он в самые ближайшие минуты появится рядом со мной – это походило на теплый, легкий ветер, внезапно начинавший свое движение почти со всех сторон – сквозь мое лицо, затылок, шею, руки – внутрь грудной клетки, побуждая то нематериальное, что существовало внутри меня, что источало радостный свет, которым я обычно делилась с окружающими – побуждая нематериальное «это» засиять – отчаянно-ярко, заполыхать солнечным пожаром, которым делиться с кем бы то ни было – уже невозможно, потому что сама я горела и плавилась в нем, неспособная более ни на какие чувства и мысли, кроме…
А вот обнять я Его не могла, нет. И, как теперь стало очевидным, для Него это делало невозможным сам факт моего существования.
Нет, ничего особенного. Просто еще один из физических законов этого мира.
Меня для Него не существовало … Меня – для Него – не было, и сейчас эта Правда пришла заявить о себе, прямо и честно, разрушая своим явлением всё, что у меня было …
Где ты была раньше, дорогая Правда? Ждала, когда моё дерево зацветёт под тёплыми дождями и солнечным светом, чтобы тогда и только тогда срубить его под корень, одним ударом?…
***
Я стояла, машинально положив руку на ветку, чуть припорошенную снежком, и смотрела вслед быстро уменьшающемуся силуэту на фоне закатного солнца. Рядом со мной появился Старец: «Смотри, несчастная, что ты наделала!!!». Я проследила за его взглядом… Из-под моей полупрозрачной руки тихонько катилась вниз маленькая капелька растаявшего снега…
***
– Знаешь, какое дитя в человеческой семье бывает самым любимым? Самое болезненное, с которым больше всего хлопот и забот… Я сразу понял, когда ты появилась – ты не такая, как все дриады, по сути своей ты ближе к людям, чем любой из нашего народа… И все-таки что-то тебя позвало именно в эту жизнь…Ты принесла мне столько всего … – Старец вздохнул, и этом вздохе снова была многовековая усталость.
Я молчала. Меня заполняла черная глухая пустота, как будто в мое дерево ударила молния, выжгла мое сердце, мою сущность, остались только угли…
– Послушай же меня, бедное мое дитя!…У тебя есть надежда… Дриада может стать обычным человеком… После того, как умрёт…– Старец замолчал, будто ему было невыносимо трудно продолжать.
На меня будто пролился ледяной дождь! Я подняла глаза на Старца, а он горестно покачал головой, снова тяжело вздохнул и исчез.
Все с той же черной пустотой внутри, я приблизилась к своему дереву и вошла в него… нет, не вошла – втиснулась. И только тут поняла, что выбрала дорогу, по которой уже нельзя вернуться …Я начала «врастать»…
Глава 8
08 Лето I – allegro non molto
Когда Он вернулся домой, то первым делом объявил родителям и счастливой этими его словами невесте, что больше никогда не пойдет в «ТОТ лес». И – заболел. Болезнь была странная – только высокая температура вместе с ознобом, а еще …
А ещё – бредовые видения.
То чудилось, что он снова беспечно болтает со своей лесной русалкой, и наблюдает за нехитрыми, светлыми радостями труда и забот ее народа…
То русалка являлась ему узницей за прозрачной дверью, внутри её дерева. Смотрела полными слёз глазами – и казалось, что её взгляд беспрепятственно вливается, нескончаемым потоком, прямо в душу ему, смешиваясь с его собственной кровью, бегущей по венам-артериям. Русалочка смотрела молча, не произнося ни единого слова, но в молчании этом, на самой грани слышимости, звучала тихая, печальная музыка, похожая на пение скрипки. И тогда сердце Его переполнялось жалостью, и боль поднималась в его душе, как огромная волна, и не было от этой волны никакого спасения.
Невеста почти неотлучно сидела рядом с ним, слушала его странные бредовые речи, промокала холодным полотенцем горячечный лоб, а Он, однажды очнувшись, схватил ее за руку и счастливо прошептал «Так ты все-таки настоящая? Не призрак?». Потом на лице его отразилось короткое горькое понимание правды: «А, это ты…» – и он снова впал в забытье.
Так прошло несколько дней. Неожиданно для всех Он снова обрел ясность ума, перестал бредить… Только вот по ночам стал сниться ему один и тот же сон: стоит перед ним его русалочка лесная, смотрит прямо ему в глаза. И тихо шепчет с такой мольбой, что сердце заходится: «Сруби меня!… Пожалуйста!!! Сруби!!!....»
***
Он держался еще несколько суток, пытаясь уверить сам себя, что это просто галлюцинации, остаточные явления болезненного бреда… Потом, прямо среди ночи, взял топор покрепче, с которым раньше (до встречи с русалкой) лучше всего управлялся с деревьями, хорошенько наточил его – и двинулся к знакомому месту.
***
С первым ударом, как показалось, от дерева пошел страшный, мучительный стон, расходясь по всему лесу как звон огромного колокола. Чудилось – народ его русалки покидает свои спящие деревья и собирается вокруг него. Но вместо слышимой раньше приветливости – укор и гнев исходят от них опаляющим жаром …Он в ужасе бросил топор на землю, закричал отчаянно: «Она сама меня просила!!!!».
И точно слабая и печальная музыка послышалась от того ствола, на котором белел первый след от топора. В ней была и сдерживаемая боль, и защита и успокаивающее что-то для него, и какие-то объяснения без слов для всех остальных, и отчаянная мольба о продолжении этого страшного дела…
Одновременно между Ним и разгневанными дриадами появилась полупрозрачная фигура старика в длинном одеянии. Старик развел руки, как бы защищая Его, и послышалось жесткое, четко произнесённое низким голосом «НЕТ!». Так говорил бы огромный трехсотлетний дуб, если бы можно было его слышать.
Отступил призрачный народ, растаяли и без того неясные, расплывчатые силуэты в свете луны… Исчез старик. Снова взял Он в руки топор, глубоко вздохнул и замахнулся…
***
Последний удар, последний всплеск острой боли, последняя пытка-попытка задушить в себе «Я больше не могу!!!!!» – и дерево, приютившее меня, столь много времени бывшее частью меня, ближе которого в этой жизни ничего не было, падает. Боль исчезла, теперь я чувствую только паническую потерянность и одиночество.
Одновременно мое тело, ставшее заметно легче и прозрачнее, чем раньше, с немыслимой, и все возрастающей скоростью уносится прочь какой-то незримой силой: вверх или горизонтально – я не различаю, поскольку все вокруг меня видится размытыми световыми пятнами… И до самых краев заполняет меня страшная, невозможная – в жизни – тоска потери. Но это длится всего несколько мучительных секунд…
И милосердное НИЧТО укрывает меня своим пуховым одеялом, погружая в НЕБЫТИЕ.
***
…дерево, наконец, рухнуло, и Он перестал слышать безуспешно сдерживаемую боль, терзающую его русалочку. Выпустил из рук проклятый топор, без сил упал в снег, на колени. Закричал – громко, протяжно, без слов, выпуская в этом крике того безумного зверя, что в кровавые клочья рвал когтями Его душу … Никто не отозвался, даже вездесущее эхо: мертвая тишина опустилась на лес…
***
Он не помнил, как выбрался из леса, не помнил обратной дороги. Пришел в себя только уже перед самым домом, освещаемый первыми лучами восходящего солнца.
Надо жить дальше, надо жить обычной жизнью, «как все». Мысль эта была сейчас невыносимо тяжела … Но Он знал, что от любых ран и болезней либо умирают, либо выздоравливают.
И нет такой боли, которая длилась бы вечность.
Глава 9
09 Лето – II – adagio
Он женился на своей невесте и жили они как все, и не хуже, чем многие. У них были хорошие дети и много замечательных внуков. Как и большинство дедушек, он рассказывал внукам сказки.
Не совсем понятно, почему именно – но самой любимой для ребятишек была обычная, незамысловатая сказка про лесную русалку, которую случайно увидел седьмой сын местного короля, полюбил всем сердцем, и, после некоторых Приключений и сражений с Очень Злыми Силами, остался жить с ней в лесу – навсегда…
Всё в ней было как во всех сказках: добро побеждает зло (в сражении!); любовь (в сочетании с приключениями) – сильнее всего на свете…
Но не только приключения и сражения нравились внучатам. Дед так подробно рассказывал про лесных русалок, про жизнь их, дела и обычаи, что ребятишкам казалось, будто они сами побывали среди них, и это было восхитительно и волнительно. Как будто среди обычной жизни произошло настоящее, сказочное Чудо, и они были тому свидетелями, касались его волшебства.
Одно только смущало внучат: бабушка почему-то всегда очень сердилась, если слышала, как дедушка рассказывает эту историю.
Они были детьми, и пока еще не знали, что есть чувство, которое забыть невозможно. Как сломанное ребро. Вроде бы зажило, и жизнь продолжается, но – непогода, сырость или случайный толчок в бывшее больное место…
Многие знания – многие печали.
Глава 10
10 Лето III – presto
Свет везде – сверху, снизу, справа, слева… Сияющий, но не ослепляющий. Как будто источник света вокруг меня, или я настолько мала по сравнению с ним, что…
И – напряжение в воздухе, такое, что и воздух, и все мое почти несуществующее здесь тело звенит, как струна, натянутая на пределе допустимого…
Это незримое, но явственно ощущаемое присутствие невозможной, немыслимо большой силы …
Глубокий голос – ниоткуда и везде одновременно, вне меня и внутри меня…Когда он говорит – кажется, что передвигаются горы… мне страшно от такой силы: сейчас сметет, как пылинку…
«Ты действительно хочешь быть человеком? Ты действительно хочешь быть с Ним? Ты уверена в этом?»
Изо всех последних сил:
– Да!!!
И снова – НЕБЫТИЕ....
Часть 2.
Глава 1
Нелепо,
Смешно, безрассудно,
Безумно, волшебно…
Ни толку, ни проку,
Не в лад, невпопад –
Совершенно…
(Ю.Ким)
Нет, мы не родились в одном роддоме.
Мы не жили в одном дворе и не ходили в один детский садик.
В первом классе учительница посадила меня за парту с молчаливым, очень коротко остриженным мальчиком. Смешно торчащие уши не очень сочетались с его суровым взглядом, но мелкой мне было достаточно и взгляда, чтобы отбить охоту к насмешкам над этим фактом.
Мы с ним почти не разговаривали. Я пару раз пыталась спросить его – о том, что требовало большее количество слов, чем "ДА"\"НЕТ", но в ответ получала только молчание. Презрительное, как мне казалось.
Когда на календаре засияла дата «23-е февраля», бабушка, собирая меня в школу, положила в мой портфельчик маленькую ярко-красную гоночную машинку, со словами «отдашь мальчику, с которым сидишь! Поздравишь его с мужским праздником!».
После того, как я, отчаянно смущаясь, пихнула эту машинку на Его половину парты (промямлив «На, это тебе! Поздравляю…»), суровость в его глазах сменилась удивлением. В этот день он впервые спросил у меня что-то – про домашнее задание. Потом выяснилось, что, как и я, он давно (уже целый год, даже больше!) умеет и любит сам читать. И на 8-е марта он подарил мне (как я потом узнала – с подсказки Его бабушки) маленькую книгу в синей обложке: А.Толстой, «Аэлита».
А потом… потом мы стали дружить – так, как дружат только первоклашки… И вот эта безмятежная детская дружба связывала меж собой наши души: крепко, прочно – до самого взрослого восьмого класса.
***
Собравшись на традиционную встречу перед первым сентября, неожиданно все мы обнаружили, что многие наши одноклассницы-восьмиклассницы сильно изменились. Больше всех изменилась Викуся – она из щупленького, большеротого «гадкого утенка» с гигантскими бантиками превратилась в стройную начинающую красавицу со стильной стрижкой. К тому же, кажется, кому-то из ее родителей повезло со сменой работы: Викуся стала очень изящно и, одновременно, броско одеваться.
Он, как и другие мальчишки нашего (и не только!) класса, моментально влюбился в Викусю по уши. Сначала я, наивная, ничего не замечала. Мы по-прежнему ходили домой по одной улице, дожидаясь друг друга после занятий, и всю дорогу строили версии относительно устройства окружающего нас мира, обменивались впечатлениями о новой книге, новом фильме или же… просто болтали о пустяках. Наши одноклассники уже настолько к этому привыкли, что даже «женихом и невестой» не дразнились, а желающим подразниться из параллельных классов было дано короткое, но весьма материальное объяснение: синяки «под глазом», шишки и даже, к ужасу Его родителей, один сколотый передний зуб.
Вскоре после начала учебного года, мучительно подбирая слова и смотря куда-то в сторону, Он попросил меня передать Викусе записку. Я легкомысленно хихикнула (Он покраснел!), но выполнила просьбу. Викуся приняла записку с чисто королевским высокомерием, прочитала, затем на моих глазах демонстративно смяла и выкинула в мусорку, пренебрежительно фыркнув.
Была ли она умной? Оригинальной? Вообще – отличалась ли чем-нибудь кроме непроходимого снобизма, симпатичного личика и ярких шмоток от окружающих ее девчонок? Скорее нет, чем да. Но короля играет свита, а свиты у Викуси было предостаточно.
Через день просьба повторилась, и я передала еще записку… потом небольшой пакетик с изящным упаковочным бантиком… А через некоторое время Он признался мне в своих чувствах к Викусе – прямо по дороге из школы, на нашей дороге…
Я почувствовала, будто передо мной разверзлась пропасть! Не сказать, чтоб очень широкая – пожалуй, не шире длины вытянутой руки… Но Он, столько лет бывший рядом – всегда рядом! – внезапно оказался на другой ее стороне!
Растерянность накрыла меня своим темным, душным покрывалом, поэтому в ответ я промямлила что-то утешительно-одобрительное. Вероятно, это была моя самая большая ошибка: возможно, гораздо лучше было тогда наорать на Него, высмеять, раскрыть глаза на реальность, «прижечь» маленькую ранку, чтобы не допустить дальнейшего распространения…дальнейшего увеличения разрыва.
Или нет?…
«Болезнь» Его явно прогрессировала. Сразу после первого признания Он рассказывал мне об этом очень мало – больше выспрашивал: «А вот что бы ты сделала, если бы была Викой, и если бы я тебе сказал…». Или «А как ты думаешь – Вике бы понравилось, если бы я…» … Потом начал в открытую говорить о своих переживаниях, пересказывать все свои мимолетные встречи с Викусей «… и она на меня вдруг посмотрела! А я такой стою у самой доски…»…
Я безуспешно пыталась сменить изрядно надоевшую мне тему разговора, но Он был словно одержим нашей школьной «красавицей»… Меня это стало не просто раздражать. Внутри поселилась постыдная, жгущая меня ненависть к красавице-Викусе, которая благосклонно принимала все записки, подношения и совершаемые во имя ее «подвиги» моего приятеля, тем не менее ни в грош его не ставя (как и остальных горе-воздыхателей).
Однако сидели я и Он по-прежнему вместе: с Викусей за одной партой сидела ее лучшая подруга, с которой они вместе высмеивали всех Викусиных поклонников – подчас, надо сказать, довольно злобно.
Так закончился восьмой класс… Потом начался и стал подходить к финишу девятый – под бесконечные разговоры с упоминанием Викусиного имени, фамилии, сбивчивых перечислений ее достоинств, отрицаний явных недостатков и прочей белиберды. Время от времени мне удавалось «столкнуть» его на какую-нибудь нормальную тему, но он с маниакальным упорством вскоре возвращался в старую колею… А мне очень хотелось надеяться, что еще чуть-чуть, и это бред пройдет, и всё станет как раньше, надо просто продержаться, побыть рядом с ним это тяжелое время, потерпеть…
Но я не выдержала. Взрыв произошел во время одной совместной «прогулки» из школы…На очередном «Ты понимаешь – я люблю ее, жить без нее не могу, а она…» я заорала «Все! Хватит! Достал ты меня!». Сдернула с его плеча свою школьную сумку и перебежала на другую сторону улицы – а он остался стоять посреди тротуара: в помятой после физ-ры форме, с широко открытыми глазами, в которых стыло непонимание, и быстро набирала баллы гигантская, как цунами, обида…
Глава 2
На следующий день я прошла мимо нашей парты, даже не кивнув Ему приветственно (он уже сидел на месте, демонстративно отвернувшись к противоположной от меня стенке).
Прошла до самого конца ряда. Плюхнула свою сумку рядом с Артёмом, чей сосед подхватил воспаление лёгких и вот уже несколько дней лежал в больнице. «Можно?» – “Канэшьна дарагая – вах! – зачем спрашиваешь, да? тэбэ – всё можьна! » – неожиданно с ярким кавказским акцентом ответил ошалевший Артём (знакомый с этим акцентом, насколько я знала, исключительно по фильмам). Когда девочка, просидевшая почти девять лет за одной партой с другом, неожиданно меняет место дислокации – похоже, что-то в этом мире рухнуло навсегда…
***
Сначала мы искренне дулись друг на друга – несколько дней. Демонстративно ходили домой и в школу по разным маршрутам. Демонстративно отворачивались при встрече. Следующие несколько дней это безобразие продолжалось уже чисто по инерции…Потом мы ждали, что противоположная сторона подойдет первой, признает свою ошибку и … все будет как прежде!
Но время шло, и ни один из нас сдаваться не собирался. Я так и продолжала сидеть с Артёмом (а бывший его сосед, сделав несколько неудачных попыток по выселению меня с насиженного места, встретил неожиданно упорное сопротивление и пересел к Нему).
Потом, видимо, нам обоим одновременно в голову пришла мысль «Ах так???? Ах вот как??? Так это, наверно, уже давно так!!!… Просто не хочет больше дружить… Ну и ладно!!!! Пусть поживет на белом свете без такого замечательного друга как я!!!!»
На фоне этих событий переезд его родителей в другой район и, соответственно, смена дороги в школу и обратно, прошли под грифом «очень кстати!». Но нашу школу на другую, согласно новому месту жительства, Он так и не сменил: Его мама упросила директрису дать возможность доучиться в нашей школе до самого конца.
Викусю же, по горячей просьбе ее родителей, наоборот – перевели в соседнюю школу. Мотивация была такая: «В вашей «заумной» школе слишком повышенные требования к учебе! Наша обычная девочка в ней учиться не может!». Хотя всем было понятно, что, окруженная многочисленными поклонниками, Викуся в конце концов полностью начала игнорировать процесс обучения: он плохо вписывался в расписание ее романтических встреч и постоянных посиделок в элитных кафешках в компании подобных себе подруг. Это случилось примерно через полгода после нашей ссоры. Не знаю, насколько сильно Он переживал Викусино исчезновение. Внешне это было совсем не заметно. Возможно, к тому времени Он и сам «вылечился».
Однако, признание – вслух – своих ошибок в нашем замечательном возрасте было достаточно тяжело, и мы все равно не разговаривали. Одновременно с этими событиями была напряженная учеба в школе перед выпускными экзаменами и на подготовительных курсах к институту, потом…
Потом был выпускной бал, где мы, наконец-то взялись за руки, посмеялись над собственной подростковой глупостью и … помирились. Вот только таких теплых отношений, как в детстве, между нами уже не было. Не знаю, как Он, а я по ним очень… тосковала…
Глава 3
Лето III – presto
Мы поступили в один и тот же институт, на одну специальность, и с самого начала учебы сели за одну парту. Сокурсники перемигивались, кивая на нашу пару, но именно партой отношения и ограничивались – а вне института никаких встреч у нас не было, только редкие телефонные звонки, все исключительно по теме «Учёба». И я уже было собралась с духом, чтоб пригласить его… ну, допустим, в киношку, как вдруг он сам предложил после занятий прогуляться в парке, чтобы поговорить о чем-то таком серьезном… Мое бестолковое сердечко запрыгало в груди, но на душе почему-то было тревожно и совсем не радостно…
***
… смотрел все время куда-то в сторону, будто боялся меня…
– Родители в Тай уезжают. На ПМЖ. Им как раз обоим срок пенсионной визы подошел. Оказывается – я-то не знал! – они еще с последней отпускной поездки контракт на строительство подписали, там уже им и дом готов… Хотят бизнес свой открыть – коралловую ферму, чтоб кораллы выращивать и сюда продавать. Ты ж знаешь – они оба давно на морских аквариумах помешаны, вот и докатились! – он невесело усмехнулся. Достал сигарету, закурил – как-то суетливо, нервозно. Я молчала, почти не среагировав на внезапно обнаруженное Его пристрастие к курению. Он быстро глянул на меня:
– Знаешь, – странно! – такое чувство, будто я перед тобой в чем-то виноват!.. У тебя взгляд такой – будто я сделал тебе что-то очень плохое… Но я же не при чём вообще! Так родители решили! Я не могу их бросить!… Надо с самого начала очень много работать, чтоб из этого проекта получилась значимая прибыль!…Да и жизнь там… Другая! Не эта вечная грязь …! – Он говорил и говорил, быстрыми, отрывистыми фразами, прерываясь только на короткие затяжки.
Я почти не слышала этих объяснений, улавливая только общий смысл. Он уезжает, так далеко – на самый край земли, приехать – возможно, в гости – сможет не раньше чем через год-полтора, потому что билеты очень дорогие, и … и главное, что следовало из его сбивчивой речи – я в его дальнейшей жизни значусь чем-то вроде старого игрушечного мишутки, нежно любимого в далеком детстве, но потом бестрепетно положенного на склад старых ненужных вещей (спасибо – не на мусорку!). Так что прощался он со мной, вероятнее всего – навсегда…
***
Он уходил, не оборачиваясь. Стремительно шагал, будто хотел поскорее покончить с очень неприятным, но необходимым делом…Вышел за ограду парка и я очень скоро потеряла Его из вида. И… из моей жизни…Сняла перчатку и прижала ладонь к заснеженному стволу старого дуба. Обжигающий холод, отвлекающая терапия…В пустоте, внезапно поселившейся внутри меня, одиноко плыла строка из забытой песни:
Там на самом на краю Земли
В небывалой голубой дали…
Выводил слова тонкий детский голос, без музыки, и от этого, наверно, было бы страшно, если бы не мое состояние…
Больше мыслей не было. Совсем. Только постепенно заполняющая и меня, и окружающий мир – черная, безликая пустота. Где-то краем сознания я понимала, что вокруг меня разные цвета, но повсюду мне виделся только черный цвет… даже небо было черным…и окружающие звуки почти исчезли…
Снежная корочка под рукой начала таять, сбегают капли из-под ладони…И ощущение, что когда-то уже такое со мной было…
Внезапно самым краем глаза я смутно увидела очертания стоящей рядом со мной фигуры – старика в какой-то длинной хламиде, который тоже смотрел вслед убегающему … одновременно мне почудился стариковский вздох, тяжелый – будто полный многовековой усталости…
Я резко обернулась. Но рядом никого не было. А по расчищенной от снега дорожке быстрым шагом ко мне приближался Артём. Заметив, что я на него смотрю – ускорился, почти подбежал, и без всякого приветствия выдохнул: «пожалуйста, пойдем со мной … в кино…Не спрашивай… Просто пойдем… Мне это очень нужно».
И что-то такое было в его взгляде, что остановило победную экспансию черного безмолвия.
Я кивнула и взялась за протянутую Артёмом руку.
