Read the book: «Борис Ельцин Рассказы о хорошем человеке»

Предисловие

 
«Берегите Россию!» – сказал
президент.
 

 
Спи спокойно, исполним мы чётко завет;
 

 
Сквозь бури, сквозь время её проведём
 

 
Россией сегодня мы только живём!
 

 
Шурка Орлов. 2007.
 

«Борис Ельцин. Рассказы о хорошем человеке» это не документальное исследование, а художественный взгляд на эпоху через судьбу её главного героя.

Я не претендую на абсолютную историческую точность. Моя задача не зафиксировать, а прочувствовать; не перечислить, а показать; не процитировать, а услышать живой голос времени.

Историческая канва здесь лишь холст. Краски это человеческие истории:

Неловкость Бориса Немцова перед камерой программы «Время», когда он, едва держась на ногах, отвечал на односложные вопросы ведущего;

Напряжение поездки в Чечню и пусть вертолётов будет 16: на один больше, чем у одних свидетелей, и на три меньше, чем у других;

Тяжесть выступления в Ростове-на-Дону, о котором вспоминают близкие, момент, когда за внешней силой проступает человеческая уязвимость.

Я черпаю вдохновение из свидетельств эпохи: мемуаров Александра Коржакова, «Исповеди бунтаря» Бориса Немцова, рассказов родных и современников. Но я не воспроизвожу их дословно. Я превращаю факты в образы, даты в эмоции, воспоминания в живые сцены.

Эти рассказы могли бы прозвучать у костра, где главное не буква закона, а дух правды. Где детали не документируются, а оживают. Где история перестаёт быть перечнем событий и становится историей людей с их слабостями, порывами, ошибками и подлинным величием.

Так я вижу эту эпоху. Так я чувствую этого человека. И так я рассказываю о нем.

С уважением,

автор,

Шурка Орлов.

Несущая способность

Месяц назад я стал инженером. Долгий путь прошёл к этой должности: и мастером работал в тресте «Уралтяжтрубстрой», и попробовал рабочие профессии — и каменщика, и плотника, и столяра.

На стене в кабинете, в который я заехал две недели назад и не успел как следует обжиться, висела потрёпанная газета с заголовком «Стройка века!» и лозунгом «Пятилетку — в четыре года!». Я усмехнулся: вот и строят — впритык, наспех. Но надо строить по правилам, а не быстро.

Я молодой специалист, как говорят, — неопытный. И хочется, чтобы меня называли Борис Николаевич, но все до сих пор зовут меня Боря. Я и пытаюсь поправлять: «Я уже инженер, посмотрите! Какая на голове у меня каска!» Но каска не помогает — всё равно я Боря. Не боятся меня, не уважают. Старшие говорят, что я ещё зелёный, чтобы командовать, а младшие сотрудники помнят, как я с ними ещё неловко вместе кирпич клал. И ощущение, что ни те, ни другие меня не уважают, и словно каждый уверен: подмаслит меня — и я закрою глаза.

Вот и вчера произошёл случай. Мне нужно было принять работу. Приехал на стройку и вижу: кирпичная кладка неправильная. Целых три ряда, и впритык шов.

Я присел, провёл рукой по шву. Меньше сантиметра — при усадке даст трещину. А если мороз зимой? Вода в щели замёрзнет — кирпич лопнет. Несущая способность упадёт, а это уже риск обрушения. Нет, так оставлять нельзя. Никак нельзя.

Я и говорю прорабу, Михайловичу:

— Надо бы переделать.

А он смотрит мне в глаза и говорит:

— Боря, да подписывай акт. Премию получим за выполнение плана. А потом замажем, заштукатурим — и никто не увидит.

Я ему:

— Не положено так, понимаешь? Это нарушает все стандарты.

Михайлович отвечает:

— Боря, ну всегда все подписывали. Ты молодой ещё. — И стал мне рассказывать, что ему очень нужна премия: внучка родилась у него на днях, хочет сыну подарок хороший сделать. — А если мы будем это переделывать, то сорвём сроки — и не видать нам премии.

Он так жалобно смотрел мне в глаза, что я уже был готов подписать. Ещё и добавляет:

— Приходи завтра вечером, я поляну накрою.

Ничего я ему не ответил. Сказал, что подумаю: утро вечера мудренее. Завтра видно будет.

Приехал я домой — весь на нервах. Кое-как поужинал. Наина, увидев моё хмурое лицо, спросила:

— Что случилось, Борь?

Я махнул рукой:

— Да так Работа.

Она подошла, положила руку на плечо:

— Ты же не станешь делать чтото против совести? Ты ведь не такой.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было упрёка — только уверенность во мне. И от этого стало ещё тяжелее.

Мысли одолевают. Премия — это хорошо. Я обещал, когда ещё ребёнком был, что моя семья ни в чём нуждаться не будет. Я и учиться пошёл ради этого, и строителем поэтому стал — тут хорошие заработки. Но меня же учили не премию зарабатывать, а как правильно строить.

В голове всплыли слова старого мастера Семёныча, который когда-то учил меня класть первый ряд:

— Боря, запомни: кирпич — его не обманешь. Либо делаешь как надо, либо потом за это заплатят люди. Не деньгами — жизнью.

Я тогда ещё не до конца понимал, о чём он. А теперь — понял.

Но премия. Деньги. Успокаиваю я себя. Фантазирую, как Наине принесу деньги, скажу: «Вот, смотри, что будем покупать»? А премия квартальная у инженера — это не премия рабочего, не мелочь пропала. Это огого сколько! Её и на море, в Сочи, хватит съездить. Давно не был на море. Стал фантазировать, на что её можно потратить, как Наина будет её тратить, как будет счастлива.

Успокоился. Лёг спать.

Ночью снится мне кошмар: дом обваливается, под обломками люди лежат. Всё в дыму, приезжают спасатели, вытаскивают людей. А я на новенькой «Волге» подъезжаю разбираться — что да как. Выясняю, что произошло. Меня спрашивают: «Что случилось?» Я и отвечаю: «Все вопросы к Михайловичу».

Просыпаюсь — крупные капли стекают по лицу. Простыня мокрая, словно в луже сплю Рядом Наина спит, в ус не дует.

И вдруг я ясно увидел под обломками не чужих людей, а Наину, родных, даже внучку Михайловича. Они смотрели на меня — ждали, что я сделаю. И я понял: если сейчас не исправлю, то каждый кирпич этой кладки будет лежать на моей совести.

Аккуратно встаю, иду на кухню. Из горла чайника пью — жажда мучает страшная. Открываю холодильник, достаю котлету — на чугунной сковородке лежит, со вчерашнего ужина осталась. Откусываю — безвкусная, словно из травы сделана. Жую — противно. Выплёвываю в мусорное ведро.

Решаюсь. Иду к телефону, набираю номер начальника треста. Трубку не берёт. Я ещё раз набираю — не берёт. Потом ещё раз и ещё.

Слышу сонный голос его жены в трубке:

— Алло?

Пытаюсь ей объяснить, зачем позвонил. Она молчит в трубку, потом говорит:

— Сейчас разбужу.

Слышу шаги в трубке, слышу, как она бежит будить мужа — начальника треста.

— Ты чего, — гудит он, — спать не даёшь? — Голос заспанный, недовольный.

Я пытаюсь ему объяснить, зачем позвонил. Он резко обрывает меня — и дальше я слышу гудки.

Смотрю на Наину. Она спит. Отпиваю ещё из чайника воды. Одеваюсь: на майку натягиваю пиджак, кое-как надеваю брюки — в штанины не с первого раза попадаю. Обуваю ботинки: один чёрный, второй коричневый. Хорошо, что туфли жены убраны — а то, наверно, надел бы и их.

Выхожу во двор, пытаюсь завести свой старый «москвичонок» — не заводится. «Сдох», — думаю я. Открываю капот. Руки трясутся, перед глазами всё плывёт. Ещё вчера помогал его собственными руками перебрать, а сейчас не могу одно от другого отличить. Мотор хрипит, но не схватывает. На приборной панели — наклейка с надписью «Не гони — доедешь», а рядом — фото Наины. Я на него посмотрел — и вдруг стало стыдно.

Бью ногой по колесу — может, заведётся? Пытаюсь опять завести — зажигание не срабатывает. Ещё раз для уверенности бью по колесу ногой, по крыше кулаком — и иду пешком.

Прихожу на стройку — пять утра. Стучу в дверь сторожки — никто не открывает. Колочу что есть силы.

Просыпается сторож, открывает:

— Боря, ты что в такую рань примчался?

Я ему:

— Я не Боря, а Борис Николаевич! — кричу на него. — Надо сторожить, а не спать! За что тебе деньги платят?!

Он извиняется, обещает больше не спать. Прошу у него ключи от склада.

— Нет у меня ключей, — говорит. — У кладовщика.

Иду на склад, ногой вышибаю дверь.

— Я Борис Николаевич Ельцин! — внутри полный ярости и свирепости, говорю — всё кипит во мне. — Пошли эти отчёты, планы, премии! Ничего мне не нужно, а то вдруг людей завалит!

Нахожу лом, кувалду — и иду к стене, которую вчера только сделали. С одного удара проламываю кладку. Кирпичи летят в разные стороны. Я бью что есть силы — кладка рассыпается в мелкую пыль.

Сторож не понимает, что происходит, смотрит на меня как на умалишённого.

Я сломал всё. Говорю ему:

— Где цемент? Где кирпичи?

Он пожимает плечами.

— Неси! — говорю.

Он пытается объяснить, что он сторож и не его это работа — кирпич таскать.

Я резко осаждаю его — он исчезает, возвращается с мешком цемента. Потом приносит песок, воду. Мы разводим раствор. Я начинаю класть кладку.

Приходят рабочие, стоят, смотрят за работой. Ктото из рабочих подошёл, хлопнул меня по плечу:

— Ну, Борис Николаевич, а ты, оказывается, не просто в каске ходишь.

Другие закивали. Даже сторож, который ещё час назад смотрел на меня как на сумасшедшего, теперь молча взял лопату и начал помогать замешивать раствор.

Пиджак, брюки — всё в растворе. По лицу стекает раствор. А я улыбаюсь. Дом точно не рухнет.

Пусть будет сын!

Мы тогда жили в Свердловске и снимали небольшую комнату. Я работал старшим прорабом — пропадал на стройках допоздна, возвращался усталый, с ноющей спиной и руками, будто налитыми свинцом. Но, переступая порог, я забывал об усталости: видел улыбку жены, и внутри всё теплело. Я обнимал её, вдыхал знакомый запах её волос и шептал: «Ну, как ты?»

У нас родилась дочь — прекрасная принцесса, такая малышка! Крошечные пальчики, беззащитный взгляд, доверчиво устремлённый на меня. Я очень её любил, с радостью возился с ней, качал на руках, напевал неуклюжие колыбельные. Но где-то глубоко внутри, под слоем искренней отцовской нежности, тлела давняя мечта — мечта о сыне. Я представлял, как мы будем играть вместе, а когда он подрастёт — ходить на охоту и в баню. Я научу его всем премудростям жизни: покажу, как держать инструмент, как рассчитать нагрузку, как вдохновить людей на работу.

Я мечтал, что первым ребёнком будет сын, но вышло немного не по плану — родилась дочка. Впрочем, она была прекрасна, и я искренне радовался её появлению. Но мысль о сыне не отпускала, словно заноза в сердце: сын — это наследник, тот, кому можно передать своё дело. Я ловил себя на том, что мысленно уже веду его на стройку, показываю, как класть кирпич, держать мастерок, управлять бригадой. В такие минуты мне казалось, будто я вижу его — серьёзного мальчугана с моими глазами, который внимательно слушает мои объяснения.

Иногда мне казалось, что вместо куклы куплю машинку. Или пистолет. Потому что в магазине, в «Детском мире», я подолгу задерживался у прилавка с мальчишескими игрушками. Но потом всё равно брал куклу — чем очень сбивал с толку продавцов. Они смотрели на меня недоумённо. Честно говоря, в их взглядах можно было прочесть невероятное.

Наина замечала мои мысли: видела, как я задумчиво смотрю на соседских мальчишек, играющих во дворе в футбол, как чуть дольше задерживаю взгляд на мальчике, помогающем отцу чинить старый автомобиль. В эти мгновения я будто переносился в будущее: вот мы с сыном копаемся в моторе, вот он впервые берёт в руки молоток. Но вслух я никогда ничего не говорил — боялся расстроить жену. Лишь иногда шутил, стараясь скрыть за улыбкой затаённую надежду:

— Ну что, Ная, может, в следующий раз пацан будет?

Я делал всё, чтобы поскорее она забеременела — и обязательно мальчиком. Не хотел откладывать этот момент. Хотя получалось не сразу. Но я старался, каждый вечер старался: приходил домой уставший, валился с ног, но приступал к этому ритуалу раз за разом.

«Нужен сын», — повторял я про себя. И внутри всё сжималось от предвкушения, от радости, что вот-вот скоро я стану отцом сына.

Когда Наина забеременела во второй раз, меня накрыла волна такого счастья, что кружилась голова. Вот он, мой шанс! В этот раз всё точно получится! Я словно парил на крыльях. Внимательно рассматривал живот Наины: говорили, что, когда в нём мальчик, форма другая. Сейчас он выглядел не так, как в первый раз, — значит, точно будет мальчик!

На работе надо мной посмеивались. Я без устали расспрашивал коллег, как выглядит живот с мальчиком, какие странности должны проявляться у жены. Мне отчаянно хотелось удостовериться, что на этот раз судьба будет ко мне благосклонна. В душе боролись взрослый разум и детская вера в чудо: я понимал нелепость своих вопросов, но не мог остановиться.

Однажды дядя Миша, один из старых строителей, усмехнулся:

— А ты сделай, как у нас в деревне делали! Под подушку — топор, чтоб руки крепкие были, да фуражку — чтоб в начальство вышел. Говорят, помогает!

Сначала я отмахнулся: «Да ну, суеверия!» Какой топор? Но мысль засела в голове, как заноза. Я всё чаще вспоминал слова дяди Миши. По ночам мне даже снилось, что, если не положить топор, родится девочка. И чем ближе подходил срок, тем сильнее хотелось сделать хоть чтото — пусть даже нелепое, — чтобы судьба услышала моё желание. В этом было чтото первобытное, почти языческое: будто, выполнив этот странный ритуал, я смогу повлиять на ход вещей.

Однажды вечером Наина не спала — притворялась, укрывшись до подбородка, и следила за мной сквозь ресницы. Я был уверен, что она спит, поэтому, стараясь не шуметь, подошёл к кровати. Позже она рассказывала об этом со смехом, но тогда перепугалась не на шутку: «Муж в спальне с топором Может, он зарубить меня хочет? Переутомился, устал Может, он маньяк, а прикидывается хорошим семьянином?»

Фуражка легла на край подушки козырьком вперёд — форменная, прорабская, с чуть потёртым околышем. Я аккуратно расправил её, будто это был какой-то важный ритуал. Рядом, чуть правее, опустился топор. Лезвие тускло блеснуло в свете ночника, рукоять легла ровно, увесисто. Я замер, глядя на эту странную композицию. В груди теснилось странное чувство: смесь стыда за свою наивность и отчаянной надежды.

Я отступил на шаг и критически оглядел свою композицию.

— Так Фуражка — чтоб в начальство вышел, топор — чтоб руки не боялись работы — прошептал я почти неслышно.

Наина едва сдержала улыбку. Она всё поняла, когда услышала мой нервный шёпот: «Опять приметы, — подумала она. — Фуражка для карьеры, топор для труда Конечно, мечтает о мальчике».

«Ну пусть мечтает», — мелькнуло у неё в голове.

Я провёл рукой по волосам и вздохнул. Взгляд на мгновение задержался на животе жены, потом скользнул выше — на её лицо. В эту секунду я вдруг осознал, как глупо выгляжу со стороны. Но тут же другая мысль пронзила меня: а что, если это действительно сработает? В груди затрепетала надежда, такая хрупкая и уязвимая. Должно же чтото сработать.

Наина поспешно прикрыла глаза и задышала ровно, будто глубоко спит.

Я замер, потом тихо, на цыпочках, направился к двери. Перед тем как выйти, обернулся, посмотрел на фуражку и топор и чуть заметно качнул головой. В этом движении читалось чтото почти детское — надежда, смешанная с сомнением, вера в чудо и стыд за эту веру.

Дверь за мной бесшумно закрылась. Наина открыла глаза и повернулась на бок. Она уже всё поняла: я «колдовал», но не пытался причинить ей вреда. В груди защемило — не от обиды, а от нежности. Она осторожно положила ладонь на живот. «Пусть будет, кто будет, — мелькнуло в голове. — Главное, чтоб здоров. А Он просто мечтает. Пусть верит». Но она не хотела никак себя проявить: вдруг колдовство сорвётся? А может, я должна в этот момент спать Кто знает, кто знает?..

Наина подтянула одеяло повыше и улыбнулась в полутьме. Утром за завтраком, собирая мне обед, Наина поддразнит:

— Ну что, Борис, когда поедем в роддом — проверим, сработало или нет?