Read the book: «Обжорный ряд»

Глава 1. Обжорный ряд

Есть места в Москве, которые помнят не по имени, а по запаху. Обжорный ряд — из таких.

Его не найти на современных картах. На месте, где он шумел триста лет, сегодня лежит ровный гранит Манежной площади, бьют фонтаны, ходят туристы, стоит бронзовый маршал Жуков на коне. А под этим гранитом — под фонтанами, под туристами, под бронзовым маршалом — лежат остатки того самого квартала. Лавки, погреба, печи, щербатые глиняные плошки, из которых ели щи. Всё это там, внизу, в темноте, на глубине нескольких метров. Иногда археологи достают оттуда черепок, и по нему можно понять: вот здесь жарили, вот здесь варили, вот здесь сидел человек, ел и торопился.

Обжорный ряд возник не сразу. Сначала была просто торговля у стен Кремля — стихийная, тесная, шумная. Потом был пожар 1493 года, после которого, как известно, Иван III велел расчистить вокруг Кремля широкую полосу, чтобы огонь не перекидывался на крепость. Эта полоса долго стояла пустой, а потом её стали потихоньку занимать. К XVI веку здесь обосновались стрельцы — целой слободой, с домами, дворами, амбарами. К концу XVII века стрельцов не стало, а место осталось. И место требовало, чтобы его чем-нибудь заняли.

Заняли торговлей.

В 1707–1708 годах, по указу Петра I, на правый берег реки Неглинки — то есть сюда, к стрелецкой слободе, — перевели Харчевой и Охотный ряды. Вместе с ними сюда переехал и Обжорный ряд. С этого момента и начинается его настоящая жизнь: не как отдельного здания, а как длинной, извилистой, вросшей в землю торговой линии, которая шла вдоль нынешней Манежной площади и дальше, в переулки — Обжорный и Лоскутный, названные так по тому же принципу, что и сами ряды.

Что такое был Обжорный ряд?

Это была не улица и не рынок в привычном смысле. Это была сплошная лавка — вернее, сплошные лавки, поставленные вплотную друг к другу, наспех сбитые из досок, крытые тёсом, с низкими дверями, в которые надо было входить согнувшись. Внутри — темно, дымно, пахло жареным луком, прогорклым маслом, кислой капустой, солёной рыбой. На прилавках — деревянные плошки, глиняные чашки, ложки, заткнутые за пояс. На полу — бочки с капустой, с огурцами, с квасом. На печах — чугуны. На крюках под потолком — копчёные окорока, колбасы, сушёная рыба.

Здесь ели стоя.

Лавки Обжорного ряда предлагали еду простую и недорогую — для бедного населения. Щи без мяса. Жареную картошку, когда картошка появилась. Похлёбку, кашу, кашу с луком, кашу с конопляным маслом. Хлеб — чёрный, ржаной, тяжёлый. Квас — из бочки. Сбитень — зимой, чтобы согреться. Иной раз требуху, иной раз голову рыбью, иной раз что-то такое, что в более респекбельные лавки не отнесли бы. Здесь не спрашивали, кто ты и откуда. Здесь платили копейку — получали миску. Садились на лавку, если было место, ели, утирали рот рукавом и шли дальше.

Это была еда бедняков — но еда. Не отбросы, не гниль, не издевательство. Простая, сытная, горячая. Именно поэтому сюда тянулся народ: извозчики, мастеровые, приказчики с дальней окраины, крестьяне, приехавшие в Москву за грошом подзаработать, нищие, юродивые, странники. Слово «обжорный» здесь надо понимать не как «для обжор», а как «где обжираются» — то есть где едят много и жадно, потому что больше негде.

Особенно оживлённо становилось в обеденное время. Обед в Москве — святое. В конце XIX века Обжорный ряд всё ещё оставался живым, всё ещё кормил, всё ещё пах. По описаниям современников, здесь к полудню стоял такой густой запах, что человек неподготовленный отшатывался, а привычный — шёл на этот запах, как на маяк. Это был запах не роскоши, а жизни: масла, лука, дыма, пота, мокрой одежды. Москва старого времени пахла именно так, и этот запах остался на страницах книг, в записках путешественников, в дневниках москвичей.

Обжорный ряд жил в тесном соседстве с другими специализированными рядами: Харчевым, Лоскутным, Точильным. Каждый занимался своим делом. Харчевой — припасами. Лоскутный, как понятно из названия, торговал тряпками, старой одеждой, обрезками, всем, что можно перешить. Точильный — инструментом. Вместе они составляли огромный торговый организм, растянувшийся между Моисеевской площадью и Манежем, между Кремлём и речкой Неглинкой, которая тогда ещё текла открыто и по которой через Воскресенский мост проходила дорога от Красной площади к Тверской.

Именно здесь, в этом квартале, происходило то, что всегда происходит в старом городе: рядом с красивыми доходными домами, гостиницами, магазинами — теснились, вросли в землю, стояли сараи, лавки, лавчонки, ларьки. Рядом с «Националь», с Лоскутной гостиницей, с Большой Московской, с дорогими магазинами на Тверской — простые люди ели щи без мяса и запивали их квасом. Это не противоречие, это и есть настоящий город. Роскошь и бедность в ста шагах друг от друга. Шикарный фасад с одной стороны, глухой двор с другой — и никто не удивляется.

Обжорный ряд — это память о том, чем город кормил своих близких. Не почётных гостей, не купцов первой гильдии, не дворян, не иностранцев, которым показывали Кремль. А тех, кто таскал тяжести, мостил мостовые, чистил сараи, шёл по грязи в латаных сапогах. Для них были щи без мяса. Для них — жареная картошка. Для них — обжорный ряд.

И вот что важно. Место, где кормят бедных, — самое устойчивое и самое долговечное в городе. Оно не боится ни моды, ни войн, ни пожаров. Оно не перестаёт быть нужным. Обжорный ряд переживёт стрельцов, Петра, пожар 1812 года, реконструкцию Бове, весь XIX век. Он исчезнет только тогда, когда сам город решит, что такие места в центре не нужны. И он ошибётся. Потому что исчезнет не «неудобное торговое наследие». Исчезнет способ города кормить своих.

Об этом — впереди. А пока запомним главное: место, где люди ели щи, никогда не остаётся пустым. Оно или живёт, или лежит под землёй как память. Иногда и то и другое. Иногда одновременно.

Обжорный ряд лежит под Манежной площадью.