Read the book: «Дело о типографии и живом тексте»

Глава 1. Типография на Заводской, 7

Первое, что заметил Дроздов, — пахло.

Пахло типографской краской. Пахло старым железом. Пахло бумагой, которая побывала в машине и вышла из неё уже не бумагой, а газетой. Пахло так, как не пахнет нигде больше — ни в библиотеке, ни в архиве, ни в подъезде. Это был запах отдельного мира.

Типография на Заводской, 7 стояла с пятьдесят первого года. Здание — низкое, кирпичное, с высокими окнами на первом этаже и трубой на крыше. Раньше труба дымила, теперь не дымит. Оборудование внутри — старое, но рабочее. Ротационная машина, два линотипа, шесть наборных касс, ленточный принтер, шесть больших цинковых столов и один маленький, в углу, на котором лежали — всегда, исторически — ножницы, клей, старые газеты.

Никита Прокопьевич работал наборщиком с семьдесят девятого года.

Ему было шестьдесят шесть. У него было лицо человека, который долго смотрел в мелкий шрифт: глаза прищуренные, взгляд очень точный, губы сухие. Руки были большие, с медными пятнами на подушечках — от свинца. Он говорил редко. Если говорил, то по делу.

Заявление в отдел номер семь подал не он. Подал главный редактор городской газеты Матвей Сергеевич Гущин. Заявление было короткое и очень подробное: в последнем, уже свёрстанном и уже отпечатанном номере газеты изменился один абзац. Никто его не правил. Абзац теперь читался иначе. В нём — фамилия, которую в городе не произносят с девяносто третьего года.

Фамилия — Свешников.

Орлов прочёл это в понедельник утром.

Он читал в отделе. Рубашка — идеально выглаженная. Воротник — ровный. Муромцев лежал на диване. Синичкина раскладывала материалы по стопкам. Кулибин паял. Дроздов листал телефон. Громобоев стоял в дверях с папкой и повторял ровно два раза в минуту: «Типография — это ерунда, это всё баловство».

Тимофей сидел на подоконнике, рядом с геранью.

Он не реагировал.

До одного момента.

Орлов прочёл вслух:

— «В девяносто третьем году бригадир Свешников с Заводской вышел на смену и не вернулся. Дело закрыли. Семья уехала. В городе о нём не вспоминают».

Тимофей — поднял голову.

Он не поднял уши. Он поднял голову целиком. Медленно. И посмотрел на Орлова.

Потом — посмотрел в стену. Не так, как в деле 8, когда он смотрел в стену спиной к воде. Сейчас он смотрел прямо. Внимательно. Как будто слышал шаги в стене.

Никто не заметил. Кроме Муромцева, который лежал с закрытыми глазами и уже открыл оба.

— Майор.

— Что.

— Кот смотрит в стену.

— Ну и что.

— В первый раз у нас кот смотрит в стену в отделе.

Орлов отложил бумаги. Посмотрел на кота. Кот смотрел в стену.

— Ладно, — сказал Орлов. — Едем.

Выехали через час. Кот — на своём месте, в машине, у окна. Дроздову снова выдали переноску. Кот снова в неё не пошёл. Кот ехал сидя. Как человек.

По дороге никто не шутил.

Типография на Заводской, 7 показалась издалека. Кирпичное здание, окна высокие, на крыше — труба. У входа стоял Никита Прокопьевич. В фартуке. С полотенцем на плече. Смотрел на машину спокойно, как смотрят на пассажирский поезд, который приходит по расписанию.

Он подошёл к машине, когда она остановилась. Поздоровался с Орловым за руку. Поздоровался с остальными — кивком. На кота посмотрел отдельно. Долго.

И сказал:

— Ну, слава богу. Я думал, никто не приедет. Я тут уже месяц сам с ним разговариваю.

— С кем? — спросил Орлов.

Никита Прокопьевич посмотрел на него.

— С текстом.

Он открыл дверь.

Они вошли.

Внутри пахло краской. Сильно. Так, как раньше — сильно.

Глава 2. Книга, в которую не смотрит никто

В цехе было светло. Высокие окна давали много холодного синеватого света, и в этом свете старая машина, линотипы и цинковые столы выглядели как в музее. Только музей был не музейный, а рабочий. На одном столе лежала неразобранная пачка свежих газет. На другом — ящик с литерками, открытый, как шкатулка. У машины крутился рулон газетной бумаги.

Работали здесь трое: Никита Прокопьевич, молодой верстальщик Костя — парень двадцати двух лет, вечно в наушниках, и мальчик Аким, двенадцать лет, сын Кости, приходивший после школы «помогать». Помощь его выражалась в том, что он читал вслух всё, что ему давали. Он читал очень хорошо. Это была, как все говорили, «семейная особенность».

— Вот, — сказал Никита Прокопьевич. — Это цех. Это наши кассы. Это линотипы. Это ротация. — Он показал рукой последовательно. — Это подсобка.

— А где книга? — спросил Орлов.

— В подсобке.

— Проводите.

Подсобка была маленькая. Пять шагов на три. Полки вдоль стены, три уровня. На первом — папки. На втором — старые газеты в переплётах. На третьем — литература: словари, справочники, тонкие брошюры. И — на третьей полке снизу, аккуратно, отдельно — тонкая книга в коленкоровом переплёте. Синяя. Неброская.

Никита Прокопьевич снял её. Положил на стол.

— Открывайте.

Орлов открыл.

Книга была рукописная. Каждая страница — в линейку, каждая строка — ровная. Записи шли с пятьдесят второго года. Тогда — карандашом. Потом — ручкой. Совсем недавно, судя по почеркам, кто-то писал шариковой. Всё это были даты, номера и цифры тиражей. Один день — одна строка.

Никита Прокопьевич сказал:

— Я работаю здесь с семьдесят девятого. Как пришёл — книга была. Её вёл мастер. Потом мастер умер, я стал вести. Всё по правилу: тираж — в книгу. Ручкой. Каждый день.

— Своей рукой?

— Своей.

— И что не так?

Никита Прокопьевич помолчал.

Потом сказал:

— Я пишу две тысячи двести экземпляров. Утром прихожу — стоит две тысячи триста. Я переписываю обратно на две двести. На следующее утро — две тысячи двести снова. Я плюнул. Пишу как есть. Утром — две тысячи триста. Ну и оставил.

— А почему тираж меняется?

Никита Прокопьевич посмотрел на него.

— Так вы же мне и скажите, — сказал он спокойно. — Я вас для этого и вызвал.

Синичкина записала. Кулибин отошёл к автомату, стоящему у стены. Он снял крышку и стал смотреть, что под ней. Дроздов снимал. Муромцев стоял у двери подсобки. Громобоев остался в цехе, ни шагу в подсобку, как всегда.

— Кто ещё ведёт книгу? — спросил Орлов.

— Никто. Кроме меня — никто.

— Мастер?

— Умер в две тысячи одиннадцатом. У него была дочь. Она приезжала. Смотрела. Сказала — забирайте. Я забрал.

— Как его звали?

— Свешников.

Орлов посмотрел на Синичкину. Синичкина — на Орлова. Тимофей — на книгу.

— Тот самый? — спросил Орлов.

— Тот самый, — сказал Никита Прокопьевич. — Бригадир Свешников. Он не исчез. Он остался. В книге.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего я не имею в виду, — сказал Никита Прокопьевич. — Я в типографии тридцать пять лет работаю. Я в мистику не верю. Но я вам вот что скажу. С той поры как Свешников мне книгу оставил, у нас в цехе текст живой. Сверстали — не перечитывайте вслух. Не потому, что примета. А потому что подправит.

— Как подправит?

— По-своему. — Никита Прокопьевич пожал плечами. — Иногда лучше. Иногда хуже. Иногда так, что потом автора в редакцию не приглашают.

— Пример?

— Да вчера же случай. — Он взял со стола газету. — Вот, вчерашняя. Абзац про Свешникова. В печать ушёл один. Утром читаю — другой. Никто не правил. Вот. — Он ткнул пальцем.

Орлов посмотрел. Абзац был короткий, аккуратный, напечатанный свежей краской. Фраза заканчивалась словами:

«...и не вернулся».

Ровно так, как было в заявлении.

— А в печать что ушло?

— «И вышел на смену». — Никита Прокопьевич сказал это спокойно. — А утром стало «и не вернулся». Кто поправил — не знаю. Я в книгу заглянул — там стоит тираж, как надо. Я ее потом переворачиваю, и на форзаце вот это.

Он открыл книгу на форзаце. Там было что-то написано. Мелким почерком. Коричневыми чернилами.

Орлов прочитал вслух:

— «Кто читает — тот и автор».

В подсобке стало тихо.

Тимофей сидел на полу, спиной к стене. И — смотрел на книгу. Внимательно, ровно, в упор. Как смотрят на что-то, что знает тебя дольше, чем ты сам.