Read the book: «Польский сюжет в кавказско-черноморских реалиях XIX века»

Name: Польский сюжет в кавказско-черноморских реалиях XIX века
ISBN: 978-5-392-44651-3

Юрий Юрьевич Клычников, Сергей Степанович Лазарян

Font::

Авторы:

Лазарян С. С., доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры исторических и социально-философских дисциплин, востоковедения и теологии Пятигорского государственного университета;

Клычников Ю. Ю., доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры исторических и социально-философских дисциплин, востоковедения и теологии Пятигорского государственного университета.

Под научной редакцией кандидата политических наук, профессора Пятигорского государственного университета В. Е. Мишина.

Изображение на обложке было создано студией «Проспект» специально для настоящего издания.

Введение

Обозначенная тема – почти безмерна. В российских архивах сосредоточено большое количество документов, ожидающих скрупулезного исследования и выявления новых фактов в указанном направлении. Хотя авторы не являются здесь первопроходцами, описываемые события по-прежнему обладают немалой новизной и малоизвестны для широкой публики. Авторы старались оставаться в рамках объективности, и избранный ими ракурс подачи материала не преследовал целей умаления чьей-либо славы или возведения на кого-либо напрасных инвектив. Хотя поляки были избраны центральным объектом повествования, выдвигались в своего рода протагонисты в исследуемой исторической пьесе, все иные социальные актанты не превращались из-за этого в простых и пассивных фигурантов исторического процесса. Авторы лишь для наглядности вычленяли поляков из гущи исторических событий и людей, помещая их на авансцену исключительно для исследовательских целей и определения их реальной роли и значения.

Материалы, представленные на страницах данной монографии, дополняют предыдущие публикации авторов¹ и проливают свет на обстоятельства, которые ранее по большей части не были объектом пристального внимания заинтересованных наблюдателей ни в России, ни в Польше как из-за существующих долговременных социально-культурных стереотипов, так и по причине исторического идейного соперничества и неприязни, сохраняющихся в политических элитах обоих государств. Информация о поляках, невольно или осознанно послуживших славе Российской империи на Кавказе, долго не востребовалась в Польше не потому, что была труднодоступной, а прежде всего потому, что в ней, вероятно, не очень нуждались, поскольку имперские поляки были потеряны для «польскости», как об этом написал Яцек Легеч (Jacek Legieč), приводя цитату В. Цабана (Wiesław Caban): «…stracona została dla polskości»², не бунтовали против России и не шли умирать на баррикады во имя шляхетских идеалов.

В Российской империи перед польскими шляхтичами стоял выбор: оставаться в рамках «polskości» и пополнить ряды мучеников и эмигрантов или реализовать себя на царской службе и перейти на позиции вынужденных коллаборантов. Выбор был делом индивидуальным. Что касается польских масс города и деревни – у них не спрашивали согласия, мобилизовали посредством вмененной рекрутации.

Первый путь был для немногих, политически ангажированных или перманентных фрондеров, чьи социальная роль и статус в условиях имперского доминирования ущемлялись и не могли осуществляться в традиционной форме. Кроме того, бунтовать устремлялась одухотворенная историческими образцами молодежь, захваченная героизмом национальной мечты. В тех условиях это оборачивалось почти катастрофой. Вне этой когорты шляхетства многие, в силу непреодолимости обстоятельств, избирали путь самореализации за рамками политических деклараций, направленных против Российской империи. Одновременно эти люди от национальной польской идеи публично не отказывались и не отрекались.

Из всего многовекового наследия отношений России и Польши авторы монографии сосредоточили свое внимание преимущественно на взаимодействии поляков с Российской империей на протяжении XIX века на отдельно взятой территории – Кавказе. Это, прежде всего, обусловлено как самим интересом авторов к данной проблеме, так и событиями, связанными с ходом завоевания Кавказа Россией и массовым участием в них выходцев из Польши.

Поляки на Кавказе – это большая и многогранная тема, требующая усилий многих исследователей, заинтересованных в выявлении всех сторон данного явления. Авторы не питали иллюзий по поводу того, что им удастся представить полную и всеобъемлющую картину исторического прошлого, связанного с пребыванием поляков в кавказо-черноморском регионе, но постарались в местной повседневности XIX века прояснить роль выходцев из бывшей Речи Посполитой, последствия разделов которой сделали поляков частью исследуемой исторической реальности.

Независимо от того, каким образом поляки попадали на Кавказ, по собственной воле или вопреки ей, они много поспособствовали укреплению позиций Российской империи в крае. Можно даже утверждать, что поляки помогли России завоевать Кавказ, превратив его в неотъемлемую часть Российского государства. С другой стороны, было бы очень интересно увидеть, как пребывание поляков на данной территории отразилось на них самих. Что поменялось, и поменялось ли, в их жизненном опыте от столкновения с реалиями страны, столь далекой по своей социокультурной наполненности и смыслам, от того, к чему они были обучены, к чему привыкли, что определяло характер и цели польского национального существования.

Исследуя биографии отдельных поляков, проживших долгие годы вдали от их родины, можно с большой уверенностью отметить, что они сделались частью жизни кавказского края, вписав свои имена в скрижали местной истории. Вероятно, они надеялись и планировали прожить иначе. Вероятно, ранее они даже не знали или не думали о существовании Кавказа, но жизнь и имперские власти распорядились вопреки их желаниям и мечтаниям.

После войны 1812 г., а затем после драматических событий, связанных с ноябрьским восстанием и войной 1830–1831 гг., а также январским восстанием 1863 г., тысячи их участников вместе с рекрутами-конскриптами проходили службу в рядах Отдельного Кавказского корпуса. В силу своего статуса, как и в силу своей образовательной подготовки, большая часть поляков была задействована во всех службах и по всем частям кавказского края.

Не всех судьба хранила. Многие погибли в сражениях с непокорными горцами или от ран и болезней, или от тягот армейской жизни в крае, к климатическим условиям которого не были подготовлены. Но также многие стали героями и сделали блестящие карьеры на царской службе. Большое число поляков не только на себе испытали все особенности военно-колонизационного существования, но даже отчасти впитали дух кавказского существования и его традиции, овладели языками местных народов.

Отдаленная имперская окраина была пространством социокультурного столкновения и диффузии многих этнических элементов, живших там изначально или пришедших туда в качестве колонистов, военных, чиновников или ссыльных. Часть поляков, пройдя жизненную школу Кавказа, не только радикально поменяли свои взгляды на жизнь или внесли существенные коррективы в свои социальные установки, но и настолько сделались частью вмененного им бытия, что по доброй воле закончили свой земной путь в пределах края.

Среди влияний, оставивших след в жизни многих молодых людей (как поляков, так и представителей других этносоциальных групп), попадавших на Кавказ и соприкасавшихся с культурой и бытом коренных народов, можно выделить, например, страстное желание молодых людей испробовать на себе статус молодца-джигита. Этот статус был окрашен в военной, а через нее и в обывательской среде, неким романтическим флером и одновременно привлекал своей внутренней сосредоточенностью и достоинством, которые отмечались в поведении горских удальцов.

На Кавказе джигитами издревле назывались наездники, отличавшиеся отвагой, выносливостью, искусством лихо управлять конем и владеть всякого рода оружием. Джигитам подражали офицеры, стремившиеся ездить на лошадях, копируя горскую посадку. Покупали горских коней, надевали черкески и горское холодное оружие, участвовали в джигитовках – бешенных скачках с акробатическими трюками, во время которых всадники демонстрировали свою ловкость и умения. Горцы приобретали такие умения с детства в условиях каждодневного милитарного быта, перманентной войны и разбоев. Джигитовка была естественной частью их воинского воспитания. Все остальные, наблюдая за горцами, стремились перенять их наездническую сноровку, проникнуть в самый дух их молодечества, были захвачены этой страстью в силу производимого ею впечатления или по причине общих романтических представлений о кавказской жизни.

Более других на этом поприще, однако, преуспели казаки, для которых Кавказ стал новой родиной. Казаки сделались неразличимы от черкесов или чеченцев, сравнявшись с ними как в джигитовке, как в воинской сноровке, так любви к славе и в бесстрашии. Среди поляков способными выучениками Кавказа были, например, А.А. Иедлинский или Ф.А. Круковский – герои, которые заслужили в войсках славу лихих наездников и отчаянных храбрецов.

С другой стороны, быть джигитом или быть похожим на них суть разные состояния. Подражая внешней стороне жизни горских удальцов, сосредоточившись на внешней атрибутике их образов, редко кто делал их способ существования своим, поскольку смыслом жизни истинного джигита в горской культуре было разбойничество и наездничество – нападения на мирные аулы или станицы с целью грабежа, отгона скота и захвата людей в плен для дальнейшей перепродажи в рабство. «Горские джигиты выезжали погулять не для возмездия притеснителям, а для грабежа встречного и поперечного»³.

Наездничество и вообще быт удальцов – джигитов с разбойничьей резней по ущельям, горам и засадам были вмонтированы в быт и характер горских народов. Слава лихих наездников была самой драгоценной им наградой, а неприступность гор и пособничество местных жителей предоставляли много способов оставаться вне поля зрения имперских властей.

Все, на кого производили впечатление прославленные джигиты, кто уверовал в то, что они суть символ отваги и храбрости, кто хотел стяжать славы не только в войсках, но и горах, при этом не имея возможности по воспитанию и нравственным установкам принять для себя подлинный способ существования горских удальцов, обыкновенно не шли далее наружного имитаторства. Мода подражать горским героям, сделалась широко распространенным явлением среди дворянской молодежи в кавказских войсках. Этому трудно было противиться в условиях всеобщей романтической увлеченности и всеобщего стремления выделиться из толпы и привлечь внимание к своей особе. Игра в «джигитов» была популярна и среди части молодых поляков, сделалась для них сродни соревнованию, в котором можно демонстрировать не только свои возможности, но и приобрести авторитет в новом для них социокультурном окружении.

Немало поляков, сосланных на Кавказ отбывать наказание за участие в патриотических организациях, превратились там в прославленных и закаленных офицеров Российской армии. Многие поляки отличались в своих подразделениях не только высоким уровнем образованности, как бывшие студенты Варшавского или Виленского университетов, но и неучастием в попойках, бывших обыденностью в гарнизонах крепостей и прибрежных укреплениях. Среди них были Феликс Лисовский, Адам Тржасковский, Францишек Вояковский, Иосиф (Юзеф) Ранжевский и другие. Такие люди преуспевали не только на военной службе, но стали офицерами – исследователями, как тот же Феликс Лисовский, изучавший Абхазию и Сванетию, или Викентий Бентковский, ставший знатоком Ставропольской губернии, или Казимир Прушановский, исследовавший Дагестан и историю мюридизма.

Кавказ не только удивлял или восхищал, не только пугал или устрашал, он также пробуждал поэтические таланты в тех, кто был потрясен его величием и многоликостью, мог сопереживать всему, был всем очарован. Для Владислава Сташельницкого, Тадеуша Лада-Заблоцкого (умер в 35 лет, но оставил много стихов) и Леона Янишевского, горный край стал поэтической колыбелью. Отбывая службу в войсках и проживая в Тифлисе с 1837 г., поляки подружились с известными грузинскими культуртрегерами и поэтами Н. Бараташвили и М. Туманишвили. Грузия, ее природа, общение с местными образованными элитами и простонародным населением, живописная и экзотическая повседневность произвели на них необычайное впечатление⁴, способствовали развитию их поэтических наклонностей. Всего в Тифлисе в 30–50-е гг. XIX в. проживало около 5000 поляков, в среде которых сложилась группа из 40 человек литераторов⁵. Сближению поляков с грузинской интеллигенцией много содействовало сопереживание сходных чувств, связанных с потаенными мечтами о восстановлении суверенитета их утраченных государственностей. Поляков как правило тепло принимали в грузинской культурной среде, а «их судьбу грузины отождествляли с собственной»⁶ и наоборот, поляки видели в грузинах собратьев в борьбе за свободу.

Польские ссыльные познакомили с Грузией своих соотечественников, пересылая свои художественные тексты, очерки и письма на родину. В польских журналах 1843–1855 гг. постоянно публиковались их кавказские материалы, среди которых были рассказы упомянутого поэта и музыканта Леона Янишевского, находившегося в этой стране до конца своей земной жизни – до 1861 г. Кроме того, о Грузии писали сосланные на Кавказ Станислав Новацки, Бутовд-Анджейкович, Матеуш Гралевски, Казимир Лапчински и другие⁷.

В 40–50-х годах XIX века из Польши в Грузию стали прибывать чиновники, педагоги, купцы, участники т. н. «экономической эмиграции». Расселялись они как в Тифлисе, так и в Кутаиси, Гори, Телави, Батуми. Среди тех, кто искал лучшей доли на Кавказе были также инженеры, музыканты, врачи и художники, например, Фердинанд Рыдзевский, Люциан Трусковский, Зигмунт Валишевский и братья Зданевичи⁸.

В целом для ссыльных поляков пребывание на Кавказе не было слишком удобным или простым. Тех, кого причисляли в разряд «государственных преступников», упорствующих в своих заблуждениях, не оставляли без присмотра полицейских властей, в том числе и в войсках. От войсковых командиров требовали установить неусыпный надзор за «опасными бунтовщиками», не допускать их влияния на офицеров или солдатскую массу⁹.

С другой стороны, часть поляков из упомянутой «экономической эмиграции» селились в крае добровольно, надеясь на удачную карьеру на гражданской службе, коротали многие годы в уездных кавказских захолустьях или областных центрах, составляя заметную часть имперского чиновничества и местного культурного сообщества. Эти люди внесли немалый вклад в развитие имперской окраины, способствовали вместе со всеми другими представителями образованного общества укоренению там европейских начал в разных сферах жизни.

Также добровольно стремились попасть на Кавказ польские офицеры, выходцы из так называемой шляхты-голоты, не имевшие возможности реализовать свой личностный и профессиональный потенциал в своем отечестве, и искавших на русской службе заработков, наград и карьеры.

Сегодня, несмотря на большую сложность и неоднозначность двусторонних отношений между поляками и русскими, российские и польские историки должны вести диалог, чтобы получить возможность осмыслить ключевые проблемы нашего общего исторического прошлого. Исследование жизни и судеб поляков, оставшихся навсегда на Кавказе, или находившихся там какое-то количество лет своей жизни, будут способствовать не только установлению новых фактов, но и станут доказательством неразрывности их с Кавказом, глубокую их вовлеченность в историю формирования одной из частей Российского государства. В этой связи можно таже говорить о наличии некоего социокультурного феномена – польских кавказцах, по аналогии с такой же категорией людей, воспитанных в кавказских условиях – русских кавказцах, которых выявил и описал М.Ю. Лермонтов¹⁰.

Описываемые в монографии события подаются под тем ракурсом, который позволяет выявить присутствие поляков в повседневной жизни южных окраин Российской империи XIX века. Сосредоточенные там многие тысячи поляков были участниками событий, судьбоносных для империи, делали то дело, к которому их призывали, в меру своих способностей и возможностей. Подавляющее их большинство служили честно и проявляли храбрость в сражениях, компетентность и профессионализм на избранном или вмененном им гражданском поприще.

Например, поляки-матросы императорского Черноморского флота – это достаточно экзотическое для многих явление, которого редко касались исследователи. Корабли Черноморского флота, осуществляли крейсерство вдоль Кавказского побережья Черного моря в течение первой половины XIX века вплоть до начала Крымской войны 1853–1856 гг. Авторам удалось выявить и проследить механизм и пути, по которым поляки попадали на суда и во флотские экипажи Черноморского флота, их повседневный быт и участие в противостоянии с горцами Северо-Западного Кавказа и в обороне Севастополя. Однако полученные результаты – лишь начало исследовательской работы в этом направлении, своеобразный манифест, призывающий к действию.

Хотелось бы также сказать несколько слов по поводу польской фронды и ненависти к России, которыми была заражена польская шляхетская элита. Из доступных на сегодняшний день источников и документов авторам удалось обнаружить на Кавказе отдельные ее эпизоды, что можно объяснить либо малым количеством представителей шляхетской элиты в крае, либо местными обстоятельствами, демотивировавшими энергию польской ненависти к русским. Хотя в жизни возможно всякое, и фронда в том числе, но ее присутствие на Кавказе не было критически опасным, не оказало катастрофического влияния на ход событий, и сосредоточивалось в случаях бегства польских дезертиров из войск Отдельного Кавказского корпуса (ОКК) к горцам или в деятельности непримиримых польских эмиссаров, мало преуспевших в отчаянных усилиях превратить Кавказ в орудие своей инсуррекции, даже если вспомнить пример Т. Лапинского.

Среди большого числа поляков, вероятно, были люди, которые не любили Россию, даже относились к ней враждебно, при определенных условиях соглашались вредить ей, но они не составляли подавляющей массы. Это, в то же время, не означало и всецелого расположения, например, польских рекрутов к империи или симпатиях представителей польской «экономической эмиграции» к Петербургу. Жизнь и Судьба забросили их на Кавказ, и они несли выпавший им крест как умели: кто-то смирился, кто-то стремился воспользоваться случаем к собственной пользе, а кто-то мечтал о мести и тайно или явно злоумышлял и действовал против русского царя и России.

Из архивных документов также выяснилось, что среди имперских чиновников, как военных, так и гражданских, существовали предубеждения или настороженность в отношении польских выходцев, но по большей части негативные ожидания не подтверждались. Поляки на службе империи исполняли свои обязанности добросовестно, наряду с представителями всех иных этнических групп, входивших в политическое пространство Российской державы. Вместе со всеми, случалось, рисковали своей жизнью и погибали во время военных действий в составе флотских и корабельных экипажей, рядовыми сухопутных батальонов или были среди храбрых офицеров, отмеченных наградами. Десятки медиков польского происхождения своим самоотверженным трудом спасли жизнь тысячам раненых и больных, находившихся в укреплениях Черноморской береговой линии, в крепостных гарнизонах, в местах расквартирования российских пехотных полков Крымской армии, в морских флотских экипажах и на кораблях Черноморского флота.

Авторы в меру своих сил старались вернуть России и Польше имена людей, чьи жизнь и дела сохраняют наше совместное прошлое, нашу общую славу и гордость, и которые могут содействовать выработке иммунитета против ослепляющей злобы и ненависти. В то же время авторы не настолько наивны, чтобы не понять, лежащих на этом пути трудностей, поскольку естественным остается то, что выстраивающиеся в России и Польше проекты исторической памяти развиваются в форме параллельных версий, конкурирующих друг с другом.

Глава 1
Кавказ и Польша как вызов России

1.1. Destruam et aedificabo¹¹

Расширение пределов Российского государства приводило к появлению в его составе новых территорий, которые населяли народы, чей хозяйственный, социокультурный и психофизический облик не всегда вписывался в существовавшие тогда принципы и правила жизненного уклада, практикуемого в России. В этом случае приходилось предпринимать многотрудные усилия по сближению таких сообществ с российскими образцами, предлагая им, по возможности, приемлемые условия сосуществования, и, в свою очередь, испытывая культурное воздействие со стороны новых соотечественников.

Изначально формируясь как полиэтничное пространство, Россия за свою многовековую историю накопила немалый опыт примирения даже недавних антагонистов, «иммунных» к внешнему воздействию и враждебно воспринимающих любые попытки повлиять на привычное для них мироустройство и мировидение.

Необходимость включения столь проблемных земель в состав имперского государства часто предопределялась причинами, связанными с решением геополитических задач по обеспечению внешнеполитической безопасности, снятию реальных и потенциальных угроз или улучшения геостратегической конфигурации, способной предоставить ощутительные выгоды от новых условий выстраиваемого пространства.

Этим можно объяснить упорство и бескомпромиссность в освоении новых владений, целесообразность в обладании которыми не раз ставилась под сомнение как современниками, так и потомками. В этом отношении польский и кавказский вопросы, надолго сделавшиеся головной болью для имперской политической элиты, бывшие очагами нестабильности и разного рода деструкций, весьма примечательны, т. к. служили наглядным примером преодоления изначального отторжения, демонстрируемого сторонами межкультурного и межцивилизационного диалога.

Отношение к полякам и Польше в русском обществе вместе с тем никогда не было однозначным. Наряду с официальным великодержавием существовало немалое число оппозиционно настроенных к властям подданных российского императора, которые видели в поляках пример самоотверженной борьбы «за нашу и вашу свободу». Наиболее радикально настроенные молодые российские дворяне или выходцы из сословия разночинцев сопереживали и даже содействовали их делу. Польская фронда находила парадоксальным образом сочувствие даже среди членов императорской фамилии, готовых понимать и прощать строптивым подданным их шалости и «измены», и даже откровенную ненависть к России.

В этой связи история взаимодействия России и Польши может быть рассмотрена с позиции многовекового соперничества между ними, и вслед за А.С. Пушкиным¹² остается повторить:

Уже давно между собою
Враждуют эти племена;
Не раз клонилась под грозою
То их, то наша сторона.
Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях, иль верный росс?

Следует также отметить, что оценка русско-польских взаимодействий в русской литературе могла быть весьма резкой, доходить до оскорбительных образов. Примером выступал Д.В. Давыдов, который почти угрожал, обращаясь к своим политическим оппонентам: «Поляки, с Русскими вы не вступайте в схватку: Мы вас глотнем в Литве, а вы…м в Камчатку»¹³.

Если обратиться к истории российско-польских отношений, то надо подчеркнуть, что на заре становления российской и польской государственности, прежде всего в X в., как Россия, так и Польша стартовали в относительно равных условиях, но сделали ставку на разные центры силы и социокультурного и религиозного влияния: Польша ориентировалась на католический Рим, а Россия – на православный Константинополь. Вызовы, на которые им приходилось отвечать и преодолевать разнородные и многотрудные угрозы, не предоставляли сторонам существенных преимуществ друг перед другом. Хотя на момент принятия в 966 г. христианства Польшей, она уже считалась «самым крупным и лучше организованным славянским государством»¹⁴, а в правление Болеслава Храброго наметилось даже лидирующее положение Польши в Центрально-Восточной Европе.

Россия в то время известная под именем Киевская Русь, развивалась и переживала подъем, опираясь на культурно-политическое и религиозное влияние Византии, «стоявшей выше любого западного центра»¹⁵. Не будучи вассальным государством Византии, Киевская Русь даже после принятия христианской веры в 988 г. не опасалась включения в состав Восточно-Римской империи, с которой была тесно связана разнообразными узами.

То есть, уже в X в. наметилась разновекторность в развитии России и Польши, хотя обе страны с нуля строили свою феодальную государственность, прокладывали дороги, возводили города, храмы и монастыри. Обеим приходилось противостоять внешней экспансии на своих границах: с запада не ослабевал натиск германо-скандинавских захватчиков, а с востока нападали степные кочевники.

Пережив потрясения XIII–XIV вв., Россия и Польша успешно превратились в крупнейшие государства Восточной Европы. У каждой страны на этом пути были вехи национальной славы – Куликовская битва 1380 г. у русских, и Грюнвальдское сражение 1410 г. – у поляков. Но уже с XVI в. «начинается дивергентное расхождение, постепенно приведшее одну славянскую державу к статусу империи и сверхдержавы, а другую – к исчезновению с карты»¹⁶. Наметились тогда же коренные морфологические различия во внутреннем устройстве обоих государств: «Россия становится образцом самодержавия, в то время как Польша – символом неуправляемой демократии»¹⁷.

Морфологические различия определялись историческими обстоятельствами и не препятствовали до времени сторонам расти и набираться сил. Почти 300 лет Польша была самым крупным и одним из богатейших государств Европы, простиравшимся от Балтийского моря до Черного моря. В результате активной внешнеполитической экспансии Польше, значительно усилившей свой потенциал благодаря унии с Литвой, удалось подчинить богатейшие земли Украины. Она получила аграрную базу, с помощью которой могла содержать многочисленный слой военной аристократии, занимавшей весьма существенную нишу в польском социуме. Если в России служилое дворянство оценивалось в 3 % от общего числа населения¹⁸, то представителей шляхты в Польше было не менее 8–9 % и «в процентном отношении являлась самым многочисленным привилегированным классом Европы»¹⁹. Обладавшие политической автономией, шляхтичи не зависели от короля и, будучи самостоятельными вотчинниками, «чьи земли и привилегии унаследованы от воинственных праотцов», могли воспользоваться liberum veto, заблокировав любое начинание сейма²⁰. Дворянские вольности Речи Посполитой в итоге приводили к тому, что для управления страной часто «избирались посредственности, которыми легче было манипулировать»²¹. Но зато можно было не опасаться покушений на права элиты, первое время успешно демонстрировавшей свою способность справляться с историческими вызовами как во внутренней, так и внешней политике. Уверенно продвигаясь на восток, Польша постепенно сделалась житницей Европы. Если испанские идальго обрушили на Старый свет драгоценные металлы, то шляхтичи снабжали его своим продовольствием и сельскохозяйственным сырьем. Эксплуатация украинских и белорусских холопов обеспечивала даже небольшим усадьбам значительный экспортный доход, позволявший содержать знаменитую польскую кавалерию, заслуженно пользовавшуюся славой сильнейшей на континенте. Владельцу-пану даже не нужно было вникать в особенности организации хозяйственной жизни своего экспортноориентированного аграрного предприятия, т. к. за него это делал наемный еврей-управляющий²².

В такой ситуации ожидать развития передовых промышленных производств не приходилось. Необходимые товары всегда можно было приобрести у тех, кто закупал у поляков их сырье и аграрные продукты. В свое время эту проблему Польши отметил Ш.Л. Монтескье, указав на то, «что мы назвали всемирными движимостями, у нее (Польши – Авт.) почти нет вовсе, если не считать хлеба и полей. Несколько магнатов владеет там целыми областями и притесняет земледельцев, стараясь выжать из них как можно больше хлеба, чтобы, продав его иностранцам, приобрести предметы роскоши, которых требует их образ жизни»²³. За витриной внешнего благополучия скрывался будущей системный кризис Речи Посполитой. Лишь «выход из зоны комфорта» мог дать ей шанс на спасение, но внутренних предпосылок для этого не было²⁴.

Между тем ситуация в мире претерпела кардинальные изменения. Произошедшая «великая огнестрельная революция» вернула прежний статус «царице полей» пехоте, с помощью артиллерии лишившей ореола славы долго господствовавшую на поле боя кавалерию. Польша «с ее военным делом, основанным на широком применении конницы, и явным недостатком современных укреплений, осталась в стороне от ключевых изменений, что составляли сердце военной революции: затмение конницы пехотой и возрастания значения крепостной войны»²⁵. Прежнее торжество польско-литовского оружия «сменилось практически при жизни одного поколения глубочайшим упадком, превратившим Речь Посполитую в «проходной двор» Европы»²⁶. Это полякам весьма наглядно продемонстрировали шведы, война с которыми в середине XVII в. стоила им трети населения. В то время как «пасынки судьбы» русские, чуть было не ставшие подданными польской короны, и которых польская шляхта упорно относила к варварам, отказываясь признавать царский титул королевича Владислава и претензии на власть над «всея Русью», преодолев Смуту, создали в итоге империю.

Многонародная страна русских «с ее централизацией, уральскими заводами и колоссальными землями, загодя приобретенными и освоенными на юге и востоке, быстро превращалась в военную державу мирового уровня. При таком балансе сил Речь Посполитая была обречена на поглощение, которое логически довершило периферийное ослабление ее экономики и политической организации»²⁷.

Сформировавшийся и закрепившийся архетип сознания польской магнатерии не позволил ей консолидироваться даже в обстоятельствах, грозивших потерей суверенитета их отечеству²⁸. Последовавшие три раздела страны более чем на столетие прервали самостоятельность государства, некогда являвшегося одним из европейских лидеров, претендовавшего на территорию «Polska od morza do morza»²⁹.

После 1573 г. в Польше укрепилась теория и практика государственного строя, при которых короли стали избираться сеймом шляхты. Всего было избрано 11 королей. Само государство – Rzeczpospolita – сделалась республикой шляхты, а король – лишь ее слугой³⁰. Польская экономика, где благополучие опиралось главным образом на балтийскую торговлю зерном, начала погружаться в стагнацию уже в 1620-е гг. и особенно стала сдавать свои позиции после десятилетия войн: 1648–1652 гг., 1654–1667 гг., 1655–1660 гг. Экономическая стагнация и обнищание городов сопровождались процессами «постепенного окостенения официальной государственной системы»³¹. В XVII в., стал раскручиваться маховик политической нестабильности, когда, начиная с мятежа Зебжидовского, создавшего первую конфедерацию против короля (1606–1609 гг.), «политические фракции начали по любому поводу образовывать вооруженные конфедерации»³², которые никогда не приводили к решению ни одной из важных проблем страны. Политическая жизнь переживала конституционный паралич, связанный с правом liberum veto. Страна покатилась по наклонной к финансовому краху и потере военной мощи. Даже успех короля Яна Собеского, который разбил турок под Веной (1683 г.), не смог ни изменить негативного развития событий, ни обуздать своеволия шляхты.

Социальная мобильность потеряла гибкость и росла лишь могущественная олигархия (магнатерия) внутри самой шляхты. Семьи магнатов Радзивиллов, Браницких, Чарторижских, Тышкевичей, Замойских, Любомирских, Сапег – «сосредоточили в своих руках большинство наследственных должностей и накопили земельные владения, превышавшие королевские угодья»³³. Среди усиливавшейся нищеты магнаты вели пышную жизнь, соревнуясь друг с другом в роскоши. Скоро магнатерия сделалась объектом интриг иностранных государств, т. к. все знали, что верность магнатов Rzeczypospolitej весьма сомнительна³⁴.

Вслед за военным упадком, наступившим после Северной войны 1700–1721 гг., последовали неудачи в международных отношениях. Разделенная несогласиями Польша не могла противостоять ни Карлу XII, ни Петру I. Скоро над Польшей был установлен российский протекторат после битвы под Полтавой (1709 г.), который никогда более не ослабевал и былы положены основания тому периоду в истории Польши, в который она утратила последнюю суверенность. К 1717 г., по мнению польских историков, «была окончательно сломлена воля шляхетского сословия, и оно оказалось неспособным защитить исповедуемые им идеалы»³⁵. Ситуация только усугублялась и к моменту смети Августа II в 1733 г. Польша переживала глубочайший кризис: «она была не способна не только действовать, но даже мыслить о собственном спасении. Казалось, что ее граждане были охвачены равнодушием и апатией ко всему, что не совпадало с их личными интересами»³⁶. Но «самым ярким проявлением краха позиций Речи Посполитой в XVIII в. было исключение ее из активной европейской политики. Она не только не воспользовалась возможностью избавиться от угрозы со стороны Пруссии (1744, 1756 гг.) или выступить в качестве партнера и союзника России (1735–1736 гг.), но позволила, чтобы в Европе утвердилось стереотипное представление о Польше как стране, безнадежно погрязшей в анархии»³⁷.

При поддержке прусского короля Фридриха II императрица Екатерина II продвинула на польский престол Станислава Понятовского, своего бывшего возлюбленного, потратив изрядную сумму на подкуп магнатской шляхты. Это был ручной король. Россия контролировала все его действия³⁸. Только создание польской шляхтой во главе с епископом Красиньским и семьей Пулавских Барской конфедерации (1768–1772 гг.) и поиски союза с Турцией и Францией для борьбы с Россией, привели к тому, что императрица Екатерина II стала склоняться заменить косвенный контроль над всей Польшей полным присоединением большей ее части к России³⁹. По мнению польских историков: «Россия не сумела овладеть ситуацией и восстановить действенную систему протектората, а потому стала склоняться к прусской концепции разделов»⁴⁰.

Примечательно, что российская элита изначально не вынашивала замыслов по ликвидации Польской государственности. Речь Посполитая уже не играла сколько-нибудь важной роли в международной политике. До тех пор, «пока Понятовский сидел на польском троне, России не было нужды аннексировать польские земли. Достаточно было протектората»⁴¹. Перед Екатериной II стояли совсем другие внешнеполитические задачи, а польское направление считалось второстепенным. До 1768 г. имперские власти во внешней политике руководствовались концепцией «северного аккорда», предложенной графом Н.И. Паниным, предполагавшей обеспечить «покой севера» путем союза с «северными» государствами – Англией, Пруссией, Польшей, Данией и Швецией⁴². По мнению А.С. Медякова: «В целом «северный аккорд» играл стабилизирующую роль в регионе, освобождал руки России для более активной турецкой политики»⁴³.

По мнению российского дипломата П.В. Стегния, «Речь Посполитая в условиях, когда во второй половине XVIII века потенциальная угроза со стороны центрального и северного звеньев «Восточного барьера» была уже значительно ослаблена, являясь для Екатерины II, в отличие, скажем, от короля Пруссии, не столько главным объектом, сколько плацдармом для проведения политики, основной вектор и функции которой имели юго-западное, черноморско-балканское направление и были связаны как со стратегическими замыслами императрицы, так и с ее стремлением стимулировать торговлю южных районов России»⁴⁴. Но опасение, что аморфная и лишенная витальности Польша могла стать трофеем «вероятных противников» в лице Пруссии и Австрии заставила императрицу перейти к более решительным действиям. Разгром Барской конфедерации, Русско-турецкая война 1768–1774 гг. создали условия для разделов Польши. Сама названная война, по мнению русского историка А.Г. Брикнера, во многом была следствием польских смут⁴⁵.

Вынужденное приобретение, привело к тому, что Россия получила «Польский вопрос», ставший источником не только внешнеполитических проблем, но и затянувшимся на долгие десятилетия внутренним конфликтом, которому не было найдено положительного решения вплоть до 1918 г. На неопределенный срок выдвигалась на повестку дня задача по превращению не склонной к конструктиву польской ясновельможной шляхты в законопослушных подданных империи.

Стремясь вернуть суверенный статус Речи Посполитой, польские патриоты готовы были жертвовать своими жизнями ради этой цели, но оказались неспособны к объединению. Социальные, конфессиональные и этнические противоречия продолжали раздирать их польское общество многие годы. Ненависть к России становилась важным элементом консолидирующей идеологии, позволявшим несколько смягчать имеющиеся разногласия⁴⁶. Попытки при помощи иноземных держав вернуть им контроль над собственной страной, могли сделать Польшу плацдармом для антироссийской агрессии, порождая ответную жесткую реакцию со стороны Петербурга⁴⁷.

Британский премьер Питт предложил идею федеральной системы, «объединяющей все страны северной части Европы против растущей мощи России, – эта идея могла бы спасти Польшу»⁴⁸, но не была реализована и вскоре совсем забыта уже потому, что Великобритания была озабочена другими более близкими проблемами – последствиями Французской революции 1789–1793 гг., а также усилением позиций России в Средиземноморье после победоносных войн над османами.

Тем не менее поляки-инсургенты, используя принцип: «враг моего врага ‒ мой друг», искали малейшую возможность навредить России. В арсенале их средств борьбы с Россией совершенно серьезно рассматривались горцы Кавказа как сила, способная спровоцировать беспорядки внутри империи, и в конечном итоге содействовать крушению ненавистного полякам государства-конкурента.

Значение Кавказа для интересов Российской империи в исследуемый период нуждается в пояснении, т. к. часто среди критически настроенного к России политикума, производилось сведение всей проблемы к исключительно колониально-экономическим или геостратегическим приоритетам, что далеко от истины. Как раз хозяйственное освоение региона представлялось при ближайшем рассмотрении малопродуктивной задачей, в силу отсутствия информации об имеющихся здесь природных богатствах. Подтвержденные в наличии полезные ископаемые были сложны в разработке, а самое главное ‒ отсутствовали развитые транспортные коммуникации, которые позволили бы вывозить их за пределы края.

Гипотетический вариант, связанный со строительством здесь соответствующей промышленной базы, воплотить в жизнь было невозможно. Сил и средств в казне для этого не было, а привлечь частный капитал у правительства не получалось, т. к. повышенные военно-политические и экономические риски отпугивали от Кавказа потенциальных инвесторов. Кроме того, в стране и без того было немало привлекательных объектов для финансовых вложений, суливших выгоду без чрезмерной опасности потери денежных средств.

В этой связи представляют интерес те пояснения, которые дал министру финансов графу Е.Ф. Канкрину один из наиболее осведомленных в кавказских реалиях российский генерал А.А. Вельяминов: «Вам известно, что до сих пор в Кавказской области мануфактурная промышленность, можно сказать, не существует. Главные этому причины состоят, кажется, в недостатке капиталов, в недостатке людей образованных, имеющих хотя порядочные сведения в механике и химии, в недостатке сообщений. Всякое мануфактурное заведение требует капитала более или менее значительного»⁴⁹. Всех перечисленных составляющих в Кавказской области не было. Местное купечество, охарактеризованное как «малочисленное», не имело серьезных капиталов и предпочитало зарабатывать на торговле, обеспечивающей быстрый оборот вложенных средств. Потому вкладываться в создание мануфактурного производства желающих не было найдено.

Этим круг проблем не ограничивался: «Недостаток образования и сведений, необходимых для производства мануфактурных работ, есть вторая причина, препятствующая до сих пор введению мануфактурной промышленности в Кавказской области»⁵⁰. Дефицит таких профессионалов ощущался во всей империи. Для беспокойной окраины, каким в ту пору был Кавказ, это становилось еще более непосильной задачей. Расчет на то, что предприниматель, сам не обладая должными компетенциями, сумеет найти грамотного управляющего, содержал значительные риски. Генерал А.А. Вельяминов подчеркивал: «Каким образом человек, не подозревающий, что такое механика, может судить о способностях того, кто будет управлять в заведении его по части механической? Как может он судить, что предполагаемая механиком его машина наиболее соответствует той степени совершенства в произведениях его, которая нужна для успешнейшего сбыта товаров?»⁵¹.

Продолжая разбор тех препятствий, которые не позволяли надеяться на успешное развитие промышленного потенциала края, А.А. Вельяминов вновь поднимал тему недостатка путей сообщений. По его словам, это «одна из главных причин, препятствующих введению в Кавказской области мануфактурной промышленности. Удобные сообщения нужны не только для вывоза мануфактурных произведений, которые не могут быть проданы в области, но и для привоза различных мануфактурных потребностей»⁵².

На Кавказе сама природа выступала противником человеческих усилий. При существующем тогда уровне технического прогресса единственным выходом было использование водных коммуникаций. Однако «область отделена от внутренних губерний не только большими расстояниями, но и степями. Волга и Дон облегчают сообщения ее, но мало. Берег Каспийского моря от Астрахани до Баку нигде не представляет удобной пристани. Исключая Кизляра, который лежит недалеко от моря, прочие города Кавказской области отделены значительными расстояниями…»⁵³, как от морей, так и от судоходных рек.

Наконец ощущался дефицит рабочих рук, что приводило к значительному удорожанию их найма. Примечательно, что привлечение на мануфактуры работников из числа горцев даже не рассматривалось. Дело состояло не в предвзятости к ним генерала Вельяминова, а в мотивации и готовности самих кавказских аборигенов. Архаичные общественные отношения, иммунность к предлагаемым извне новациям, доминирование милитарных ценностей с присущим им увлечением «престижной экономикой» в виде набегового промысла ‒ все это осложняло привлечение и использование местных трудовых ресурсов, к тому же не обладавших необходимыми навыками для участия в промышленном производстве⁵⁴.

Таким образом, внутренний потенциал края не позволял рассчитывать на развитие здесь новых отраслей, а потому предложения А.А. Вельяминова были связаны с тем, «чтобы обратить на эту землю внимание капиталистов, торгующих в столицах и во внутренних губерниях»⁵⁵. Привлекать их предполагалось за счет всевозможных иммунитетов и привилегий со стороны правительства, но даже щедрые посулы не убеждали владельцев крупного капитала рисковать им в «стреляющем» регионе. Кавказ не походил на территорию колониального грабежа, а являлся скорее «бездонной бочкой» для российской казны⁵⁶. Хронический дефицит местного бюджета покрывался за счет других, преимущественно внутренних губерний империи⁵⁷.

Достаточно быстро развеялись мечты о несметных богатствах кладовых кавказских недр. Даже в Закавказских владениях, казавшихся источником наполнения внутреннего рынка страны колониальными товарами, доходы не покрывали затрат бюджета⁵⁸. Значительная часть полезных ископаемых была попросту не нужна российской промышленности в доиндустриальную эпоху.

В монографии историка Н.И. Покровского встречается категоричное утверждение, что «самодержавие пришло на Кавказ с двумя задачами: захватить для русского помещика плодородные кавказские земли и обеспечить русскому купцу обладание торговыми путями»⁵⁹. Но даже если согласиться с подобным выводом, следует разобраться, насколько это нужно было самим представителям указанных сословий, ради которых все это, по мнению исследователя, и затевалось. Сам автор писал, что «помещики жадно бросались на Северо-Кавказскую степь, расхватывали ее»⁶⁰. Но одновременно он цитировал источник, датируемый 1860 г., гласивший, что застой в развитии местной промышленности «должно считать отсутствие в крае помещиков»⁶¹. Щедрые раздачи земли, как оказалось, не являлись показателем колониальной эксплуатации и выглядели подобно экономическим «веригам», вкладываться в которые землевладельцы не спешили. Н.И. Покровский обращал внимание, что наиболее крупные раздачи земель практиковались во второй половине XVIII в. ‒ «в эпоху, предшествующую началу мюридизма»⁶².

Видимо, это должно было объяснить причину вооруженного противостояния между частью горского общества и российской властью. Но приводимые им примеры были связаны преимущественно со степной частью края, которая не была охвачена упомянутым протестным движением, а народы, наиболее активно проявившие себя в газавате, никогда на этих землях не проживали⁶³.

Чтобы заселить новое пограничье, власти вынуждены были идти на весьма затратные шаги, обеспечивая переселенцев необходимыми ресурсами и предоставляя всевозможное финансовое вспомоществование. Но даже это не спасало их от большого количества жизненных тягот и высокой смертности, а Кавказ приобретал сомнительную славу «погибельного» даже без учета не прекращающихся там военных действий⁶⁴.

Неслучайно в среде переселенцев рождались песни, в которых здешние места никак не напоминали «подрайскую землицу»:

Ты зачем, мой друг, стремишься
На тот погибельный Кавказ,
Ты оттоль не возвратишься, –
Говорит мне томный глас⁶⁵.

Российский социолог и культуролог Н.Я. Данилевский, вообще считал южный вектор колонизации наименее привлекательным для российского крестьянства, крайне тяжело адаптировавшегося к местным условиям. Он утверждал, что «Юг для народов севера имеет в себе что-то убийственное. Возьмите для примера хоть поселение русских на Кавказе. К благословенным ли странам Кавказа стремится русский народ, предоставленной к своей собственной воле? Нет, для него Сибирь имеет несравненно более привлекательности»⁶⁶.

Можно найти примеры, не соответствующие такому выводу, но многочисленные жертвы среди колонистов не позволяют отказать автору в справедливости его точки зрения. Тем не менее власти настойчиво продолжали осуществлять колонизационную экспансию, сознавая, что без нее не смогут рассчитывать на быстрое экономическое и социально-культурное развитие стратегически важного региона⁶⁷.

Даже тогда, когда было сломлено сопротивление «немирных» горцев, а значительная часть наиболее непримиримых противников русской власти предпочла эмигрировать в Турцию, процесс освоения новых земель славянским элементов шел с большим трудом. Волею правительства эти люди попали в совершенно чуждую для их хозяйственного уклада обстановку: «Кругом – горы, дремучий лес и море, все незнакомые картины для степняков. Что им делать? Стали они “робить” хаты и балаганы по низменностям около речек, где никогда не селились черкесы, занимая жилищами своими возвышенности над низинами, в которых они разводили сады и разрабатывали поля. Русские, напротив, поставили хаты в самых низких местах, ниже даже уровня моря, и, разумеется, enmasse заболели лихорадками. Священники и фельдшера пригодились, действительно, очень скоро: одни лечили, другие хоронили, ибо лихорадки при таких условиях выражались осложнениями, которые вели в могилу»⁶⁸.

Иллюстрацией происходившего могут выступить впечатления одного из путешественников, посетившего Черноморское побережье Кавказа и испытавшего на себе все сомнительные «удобства», встретившиеся ему в пути. Отсутствие сухопутных дорог заставило его воспользоваться морским транспортом, но тот далеко не везде мог пристать к суше. Он стал свидетелем того, как пассажиры не смогли высадиться в Сочи, о чем поведал, что такие «приключения» являются обычным делом, и порой неделями люди вынуждены дожидаться благоприятных обстоятельств, бесцельно бороздя прибрежные воды, прежде чем судно приставало в нужном порту⁶⁹.

Не менее пессимистичными были его впечатления о Сухум-кале: «Говорят, что Сухум-кале – рай земной. Может быть, по климату и окрестностям, для больных грудными болезнями это и справедливо, но самый городок произвел на нас впечатление грязного местечка. Восточный город сказался сразу с того момента, как мы вступили на его землю. Нас окружила толпа носильщиков, едва понимавших по-русски, и между ними не было ни одного русского. Рабочий люд, ищущий заработка, состоит здесь из турок, мингрельцев, имеретин, греков, грузин, армян. Вся эта разношерстная толпа, довольно обтрепанная, высыпала на берег. Заселение русским элементом этого города, взятого нами у турок, под владычеством которых он находился до 1856 года, подвигается весьма медленно. Впрочем, это явление сказывается повсеместно в наших окраинах, отвоеванных у восточных и азиатских народов…»⁷⁰.

Еще хуже дело обстояло в горных районах Северо-Восточного Кавказа, которые так и не смогли колонизоваться русскими людьми. Полной неудачей закончилась попытка великого князя Михаила Николаевича Романова организовать слободы на Гунибе и в Карадахе. Наместник добился щедрого финансирования переселенцев, но найти необходимого количества желающих обосноваться в непривычных ландшафтно-климатических условиях в окружении народов, совсем недавно с оружием в руках, выступавших против властей, оказалось затруднительно. Из запланированных 250 семейств удалось склонить к переезду лишь 46. Задуманный в 1868 г. проект был свернут уже в 1874 г. поселенные в горах немногочисленные колонисты не только не стали действенной поддержкой для военных гарнизонов, расположенных там укреплений, но сделались дополнительной обузой, от которой предпочли поскорее избавиться. Социально-экономические интересы в присоединении новых территорий никак не оправдывали тех затрат и издержек, которые несла империя на своем новоприобретенном фронтире. Если бы проблема заключалась исключительно в получении хозяйственной выгоды, то потраченные на Кавказе людские и материальные ресурсы принесли бы куда большую пользу в Южной Сибири, Поволжье и Новороссии⁷¹.

На Кавказе в приоритете была военно-политическая стабильность, обеспечить которую можно было, лишь надежно закрепившись в регионе. Одновременно это был плацдарм, опираясь на который Россия становилась влиятельным игроком в Азии, чье значение постоянно возрастало⁷². По мнению Р.А. Фадеева: «Для России кавказский перешеек вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце азиатского материка, и стена, которою заставлена средняя Азия от враждебного влияния, и передовое укрепление, защищающее оба моря: Черное и Каспийское. Занятие этого края было первою государственною необходимостью»⁷³.

Поэтому, несмотря на колебания правительственного курса, выражавшиеся в присоединении и оставлении кавказских территорий, окончательный результат был предопределен геополитическими целями и геостратегическими задачами, игнорировать которые империя не могла⁷⁴. Купируя внешнеполитические вызовы, Российское государство приступило к обустройству присоединенных территорий, в очередной раз за свою многовековую историю, формируя из проживавших там народов органичную часть имперского социума.

Логика развития российской государственности привела к тому, что польский и кавказский очаги нестабильности оказались взаимосвязаны, хотя и казались, на первый взгляд, порождением совершенно различных обстоятельств. Задумывавшийся над этой исторической коллизией Р.А. Фадеев отмечал, что «имена Польши и Кавказа проставлены рядом не случайно. Наружной связи между ними нет; материально эти страны составляют два совершенно отдельные центра действия; однако же внутренняя связь не только существует, но даже обнаруживается довольно явственно. Недавно один из значительных европейских дипломатов в Константинополе говорил: «Европа не может видеть с равнодушием покорение Кавказа. Независимый Кавказ для нее так же желателен, как была бы желательна независимая Польша. Независимость Кавказа могла бы даже сильно содействовать в удобную минуту независимости Польши». Действительно, дело шло для России об одном и том же вопросе на Кавказе, как и в Польше; тот же момент нашей истории выразился одинаково на двух окраинах империи. Почти одновременно русский народ встретил в своем естественном росте два препятствия, перед которыми он не мог остановиться, не отказываясь от половины уже совершенного пути: одно на европейском, другое на азиатском рубеже. <…> И там, и здесь покорение противников было не целью, а только средством навсегда обезопасить от вражеских покушений, прочно укрепить за собой свое родное, несомненно нам принадлежащее. В продолжение почти целого столетия Кавказ был для нас буквально «азиатской» Польшей»⁷⁵.

Для России мотивация в удержании окраинных территорий определялась не столько и не только иными значимыми категориями, нежели стремлением получить экономическую выгоду и дополнительные ресурсы для политического доминирования. Будучи заложницей геополитических реалий, она, в иных обстоятельствах избавляясь от непосильной ноши разросшихся владений (пример тому Аляска), вынуждена была применять все имеющиеся средства, чтобы сохранять за собой проблемные рубежи. К моменту поглощения польского и северокавказского фронтиров надежды на то, что там возникнут дееспособные и союзные с Россией политические образования, у российского правительства не было. Потому выбор был невелик: либо они становились частью собственного имперского пространства, либо отходили к чужим и враждебным ей геополитическим оппонентам. Гипотетическое сохранение их независимости не гарантировало лояльного, или хотя бы нейтрального соседства и лишь сужало возможность воздействия на эти очаги нестабильности. Потому победила идея разрушить сформировавшуюся там агрессивную вольницу и выстроить предсказуемую модель общественно-политических отношений в рамках российской государственности, опираясь на принцип: destruam et aedificabo.

1.2. Северокавказские рубежи Российской империи

Весьма популярная в последнее время и неоднозначно трактуемая идея «русского мира», возможно, никогда не будет иметь четко артикулируемой формулировки, т. к. вынуждена учитывать самые разные, порой конфликтующие факторы⁷⁶. Можно даже утверждать, что эта социокультурная общность давно переросла этнические рамки, а скорее всего и никогда не была «собственностью» лишь русского этноса. В силу объективных причин она формировалась как многонародная симфония, в которой находили свою нишу представители разных этнических групп со своими языками, конфессиональными особенностями, ментальными установками и традициями.

В этой связи весьма показательно выглядят взаимоотношения славяно-русской общности с автохтонными народами Северного Кавказа, которые, по большей части, характеризовались и имели форму сотрудничества-соперничества, своеобразного партнерства-сосуществования, которое имело корни в отдаленном прошлом. Несмотря на переживаемые время от времени противоречия и столкновения такое симбиотическое сосуществование в итоге значительно усиливало все стороны постепенно развивавшегося межкультурного диалога, позволяло успешно противостоять общим вызовам и угрозам.

Формирование русско-северокавказской общности явилось длительным процессом, занявшим не одно столетие и получившим устойчивую направленность со времени усиления Московского царства. Держава Ивана IV демонстрировала успехи в реализации своих внешнеполитических интересов, поступательно продвигалась, в том числе, в южном направлении и начинала выглядеть в глазах менее преуспевавших соседей как привлекательный субъект-покровитель, способный оказать поддержку в нейтрализации агрессивных притязаний Крымского ханства.

В свою очередь, Москва была заинтересована в усилении своего военно-политического потенциала, а потому достаточно благосклонно относилась к просьбам о подданстве со стороны северокавказских народов. Итогом переговоров с прибывшими в 1552 г. посланниками от западноадыгских обществ стала поездка на Северный Кавказ представителя Москвы Андрея Щепотьева, который должен был на месте разобраться в готовности черкесских племен присягнуть в подданство русскому царю. Вернувшийся летом 1555 г., посол привез известия об их присяге «всей землей» великому государю⁷⁷.

В тех исторических обстоятельствах речь шла скорее о военном покровительстве, предоставленном или обещанном Москвой для части местных сообществ. Это событие можно трактовать как важный шаг на первоначальном пути формирования российского Кавказа. По крайней мере, оно указывало на наличие у обеих сторон взаимного интереса к сближению, хотя и не отменяло противоречий, которые почти сразу возникли между участниками начинавшегося диалога. Каждая сторона стремилась сохранять и продвигать собственные интересы, и это нередко перевешивало ценность выстраиваемого сюзеренитета. Даваемые местными владельцами присяги довольно легко нарушались, тем более что и сам покровитель далеко не всегда мог выполнять взятые на себя обязательства по защите новоприобретенных подданных от разнообразных угроз.

Северокавказское этнополитическое пространство отличалось пестротой и значительным внутренним конфликтным потенциалом. Региональные лидеры весьма ревниво следили за успехами друг друга и были готовы стать на сторону той силы, которая была враждебна их конкуренту. Альтернативой пророссийскому выбору был турецко-крымский вариант вассалитета, которым можно было шантажировать Москву. Этот устойчивый фактор определял причудливые коллизии русско-горского симбиотического партнерства, делая вчерашних друзей врагами, а непримиримых противников – верными подданными⁷⁸.

Достаточно устойчивый альянс сложился у Москвы с кабардинским князем Темрюком Идаровым. Помимо участия в совместных походах, он стал еще и тестем царя Ивана IV, выдав за него свою дочь Марию⁷⁹. Сам факт женитьбы говорит о достаточно высоком авторитете местных владельцев в глазах царя, который весьма щепетильно относился к своему статусу и не стал бы связывать судьбу с недостаточно влиятельной фамилией. Кроме того, Россия получала формальное право своего присутствия в крае, тем более что и сам Темрюк просил прислать к нему отряд с «огненным боем» на постоянной основе. В 1567 г. на левом берегу реки Тетек против устья реки Сунжи был возведен Терский городок, с которого началась практика фортификационного закрепления за Россией нового пограничья⁸⁰. В дальнейшем это получило логическое продолжение в строительстве Кавказской кордонной линии. Подобная практика сохранялась вплоть до середины XIX столетия, став неотъемлемой частью российской политической стратегии в регионе.

Присутствие русских вооруженных сил сулило определенные перспективы для тех обществ, которые до этого были оттеснены на периферию местной жизни, фактически заперты в горах. Примечательно, что под защитой гарнизона Терской крепости достаточно быстро начинает формироваться располагавшаяся поблизости полиэтническая слобода, и новые местные владельцы выражали готовность присягать русскому царю⁸¹. Их приверженность Москве подтверждалась на поле брани и в помощи российским дипломатическим миссиям, которые периодически посещали Кавказ.

Политическая активность русско-северокавказских отношений сохранялась неизменно вплоть до начала Смутного времени, когда поставленная на грань выживания Россия, была вынуждена ограничить свое присутствие в крае. Но даже в этот непростой период на Северном Кавказе сохранялись силы, которые продолжали придерживаться пророссийской ориентации⁸². Постепенно восстанавливаясь после затяжного социально-политического и династического кризиса, осложненного иностранным вмешательством, Московское царство в первой половине XVII в. вновь начинает уделять внимание далеким северокавказским рубежам. Убедившись, что здесь не приходится ожидать консолидированной позиции со стороны местных центров силы, Москва выстраивает диалог с теми представителями местной элиты, которые демонстрируют свою состоятельность и готовность к сотрудничеству.

Внутрирегиональное соперничество в северокавказском крае продолжало сохраняться даже при наличии общего сюзерена, власть которого не снимала имеющихся местных противоречий. Предпринимаемые дипломатические усилия не всегда способствовали примирению конфликтующих сторон, а потому рассчитывать на стабильность и предсказуемость ситуации в крае без наращивания там своих военных ресурсов не приходилось, тем более что Кавказ постоянно находился в поле зрения геополитических конкурентов России в лице Персии и Оттоманской Порты.

Новый этап в русско-северокавказском сближении был связан со временем правления Петра I, когда российский император, рассчитывавший на создание нового транзитного маршрута на Восток, организовал в 1722 г. поход на Каспий⁸³. И хотя первоначальный замысел оказался неосуществим, важность укрепления позиций империи на кавказском рубеже не оспаривалась. Даже уступив значительную часть завоеваний Петра Великого, его преемники продолжали увеличивать здесь военное присутствие. Знаковым событием стало основание в 1735 г. города-крепости Кизляра ‒ форпоста империи на Северо-Восточном Кавказе⁸⁴. Создавались новые условия для экономического и социокультурного освоения региона Россией.

Укрепление позиций России в регионе вызывало нервную реакцию в столицах Персии и Османской империи. Потому российским уполномоченным на Кавказе приходилось действовать в условиях весьма жесткого противодействия со стороны геополитических конкурентов. Персы и турки имели немало сторонников среди местного населения, готовых вооруженной рукой поддержать своих покровителей-единоверцев. Одновременно у местных элит появлялась возможность для маневра в политико-дипломатической игре, воспользовавшись противоречиями между крупными игроками «кавказского треугольника», добиваться выгодных условий для ситуативного сотрудничества.

Специфичность ситуации заключалась в том, что на умонастроения горских владельцев в силу их исторического опыта, сильное воздействие оказывали военные победы и демонстрация силы со стороны потенциального покровителя. Военные успехи России в кавказском крае привели к тому, что в Петербурге в течение всего XVIII столетия нередко можно было видеть делегации от различных северокавказских обществ, которые искали там покровительства российских монархов и высказывали желание присягнуть на верность империи. Как правило, встречали их весьма благожелательно, но весьма сдержанно и избирательно решались удовлетворять высказываемые просьбы. Будучи заинтересованным в лояльности местных племен, российское правительство одновременно осознавало и просчитывало возможные издержки, которые могли последовать за каждым неверным шагом⁸⁵. Наконец ожидаемые пользы могли не оправдать издержек и грозили репутационными потерями, превышавшими по своей совокупности потенциальные приобретения. Кроме того, опыт общения с горскими владельцами останавливал царскую отзывчивость, поскольку хорошо знали их неустойчивость и легковесное отношение к неминуемым обязательствам перед российским государством.

В 1777 г. начинается возведение правильной военной Азово-Моздокской линии, состоящей из 10 крепостей, предназначенных для пресечения возможных прорывов из Закубанья турок и их горских союзников⁸⁶. Стремление османского руководства вернуть потерянное влияние на Кавказе и в Причерноморье для Петербурга секретом не являлось, а потому там не исключали возможность новой войны с турками. Столичные власти требовали от кавказского военного начальства ускоренной работы по возведению кордонной линии, чтобы прочно армировать российское пограничье, постепенно заселяемое лояльными подданными, поскольку горцы также были слишком опасными противниками, чтобы позволить относиться к ним легковесно и без должного опасения.

Реализация этого проекта имела серьезные издержки, т. к. неминуемо встретила недовольство со стороны части местной элиты. Кабардинские владельцы не без оснований опасались, что наличие российских военных сил перечеркнет их стремление позиционировать себя в качестве региональных лидеров, которые брали на себя заманчивую роль ретранслятора между империей и местными народами со всеми присущими такому статусу преференциями и финансово-политическими выгодами.

Начавшаяся в 1787 г. новая война с Турцией продемонстрировала своевременность и оправданность шагов российского правительства. И в дальнейшем эта практика была продолжена, став частью стратегии России по распространению своей власти на весь регион Северного Кавказа. Процесс модернизационного преображения Северного Кавказа, начатый Российской империей по мере освоения новых южных территорий, имел разноплановый характер. Среди предпринимаемых усилий большое значение придавалось урбанизации региона, что в перспективе должно было обеспечить создание новой модели социокультурных отношений, потеснить присущую местным горским сообществам архаичную локальность.

Действовать приходилось буквально «с чистого листа», т. к. в регионе в прошлом отсутствовали городские центры как таковые и к ним не было местных предпосылок. Существовавшие крупные поселения не имели всех необходимых городу и городскому образу жизни черт, т. е. не аккумулировали хозяйственные, политические, культовые и административные функции, которые и делают населенный пункт городом. Не были застроены зданиями различного назначения, которые «вносят новую пластическую и смысловую интонацию в общую атмосферу городской жизни»⁸⁷. Соответственно, городская культура с присущим ей приоритетом надэтнических ценностей отсутствовала⁸⁸.

Привнося городской образ жизни, империя наносила удар по местному традиционализму, готовила почву для появления людей, готовых к активной межкультурной коммуникации, на которых в дальнейшем можно было опираться в выстраивании диалога с новыми подданными. В тогдашних реалиях Северного Кавказа урбанистические начала могли водворяться в крае почти единственно усилиями военной колонизации, когда целая цепь фортификационных сооружений протянулась от Каспийского до Азовского морей, заложив основу будущим городским центрам региона. Укрепления сделались стержнем последовавшей потом масштабной казачье-крестьянской колонизации. Частная инициатива и государственная воля совместно приступили к преодолению фронтира (пространства неопределенности) на южнороссийских рубежах. Они вместе с тем порождали новую социально-культурную идентичность, для которой стали присущи черты русского государственного сознания и кавказско-горского кланового патриотизма.

Возведенная кордонная линия позволила обеспечить относительную безопасность для масштабных хозяйственных и социокультурных новаций, которые стали внедряться в местную повседневную практику. Постепенно укрепления начали терять свою военную функцию, на смену которой приходили каждодневные хозяйственные и бытовые приоритеты. Даже сторонние наблюдатели отмечали тот факт, что российские укрепления притягивали к себе горцев, которые стремились укрыться «за гранью дружеских штыков»⁸⁹. Очень скоро «по всей линии племена, угнетаемые другими, а также отдельные лица, стремящиеся избегнуть мести, пришли под защиту русских и образовали ядро колонии…»⁹⁰. Все это предопределило специфичные русско-европейские и восточные черты местных городских центров, ставших, помимо прочего, очагами христианско-мусульманской полифонии⁹¹.

Российские социентальные ценности – идеи, принципы, идеалы, цели, к которым, по мнению имперского общества, необходимо было стремиться – постепенно перемалывали прежнюю замкнутость и гомогенность, которые были присущи горской ментальности. Азово-Моздокская линия и возникшие на ее основе новые пограничные рубежи в итоге вели к постепенному ослаблению фронтирности на Северном Кавказе, отодвигая и сжимая пространство неопределенности в пользу имперского образа существования.

Следует отметить, что в выстраивании своей северокавказской политики Российская империя в немалой степени оказалась заложницей внешнеполитических факторов. Включение в состав России в 1801 г. Картли-Кахетинского царства фактически не оставляло выбора и принуждало начать открытое противостояние и соперничество с соседними Оттоманской империей и Персидской державой за влияние на Кавказ. Это породило целую серию вооруженного противоборства между ними: русско-персидские войны 1804–1813 гг., 1826–1828 гг.; русско-турецкие войны 1806–1812 гг., 1828–1829 гг., которые позволили России добиться военно-политического доминирования в регионе.

Реакция местных народов на изменения в их жизни в этой связи была нередко враждебной российским усилиям. С приходом русских стали меняться вековые устои, отказываться от которых местные народы и их элиты не выказывали большого желания. По мнению российских администраторов, «всякое нововведение, изменяющее вековые обычаи, чрезвычайно трудно к введению везде, но особенно в здешнем крае, а потому в подобных случаях надобно действовать с большой осторожностью. Насильственные меры не только не принесут добра, но могут иметь очень дурные последствия»⁹². В реальной жизни для соблюдения разумной осторожности не доставало дальновидности или выдержки, отступавших под напором нетерпения.

Кавказских горских жителей часто в российских военно-политических кругах «считали народом до крайности непостоянным, легковерным, коварным и вероломным потому, что они не хотели исполнять наших требований, несообразных с их понятиями, нравами, обычаями и образом жизни. Мы их порочили потому только, что они не хотели плясать по нашей дудке, звуки которой были для них слишком жестки и оглушительны»⁹³.

Среди факторов, которые болезненно сказывались на предлагаемой и выстраиваемой модели сосуществования, следует упомянуть феномен работорговли и наездничества, имевшие широкое распространение в крае. Уже в античный период регион являлся поставщиком «живого товара»⁹⁴. В дальнейшем эта практика не только не прекратилась, но и получила новый размах, т. к. существовавший устойчивый рынок сбыта в Оттоманскую Порту подстегивал интерес к такому занятию⁹⁵. Внутрикавказские потребности в рабстве были невелики, а потому рабов отправляли на продажу за пределы региона. Российская империя, взявшись за освоение края, вынуждена была пресекать такого рода деятельность, как несоответствующую имперскому представлению о гражданском устройстве общественной жизни и христианским заповедям.

Эти особенности местного уклада жизни использовали державы, которые боролись с Россией за доминирование на Кавказе⁹⁶, они подстрекали горцев продолжать их сопротивление русским нововведениям. Одним из объектов горских набегов сделалась Грузия, где горская экспансия в XVIII в. была одной из причин серьезного социального и экономического кризиса, поставившего ее народ на грань физического существования. Грузинский историк К. А. Бердзенишвили и другие авторы считали, что набеги горцев были явлением, исторически угрожавшим экономическому и культурному развитию Грузии⁹⁷.

От горских набегов страдали также и достаточно отдаленные от кавказских ущелий территории Турции и Ирана⁹⁸, провоцируя рост военно-политической напряженности между ними и Россией. По мнению М.М. Блиева, первоначально горское наездничество было «своеобразным способом перераспределения собственности внутри отдельных обществ», а позже, когда вольные сельские общества стали выходить из стадии эгалитарных отношений к иерархическим, «набеги обрели особый размах и явились агрессивным средством собирания собственности»⁹⁹. Кроме того, набеги были средством социализации и изменения социального статуса для местной молодежи, когда, например, «до того безвестный юноша мог воротиться героем, богачом, человеком влиятельным, идолом красавиц горянок»¹⁰⁰.

Была у горского наездничества и третья составляющая – оказывать давление, запугивать и препятствовать России укрепляться на Кавказе. Большие отряды нападали на казачьи станицы, крестьянские села и даже города, жгли и разрушали их, убивали и уводили в плен население. Именно эта сторона наездничества была наиболее неприемлема для России, и она всегда отвечала военными экспедициями в горы – разрушать и жечь горские селения, чтобы неповадно было.

Из Петербурга требовали, чтобы местные кавказские начальники всеми силами препятствовали горцам (лезгинам) нарушать границы Грузии и «иметь недреманное смотрение» за заграничными жителями, особенно приезжавшими из турецких владений по различным надобностям. В российской столице опасались шпионов и подстрекателей¹⁰¹. Британский историк Дональд Рейфилд (Donald Rayfield) утверждает, что «аварские дружины из тысяч воинов бродили по Кахетии и Картли: открытого сражения они избегали, но чинили страшные опустошения»¹⁰², а турки стали нанимать лезгин, «чтобы оттеснять русских» не только из Кахетии, но не позволить им напасть на Ахалцихе. Лезгин и других дагестанцев не нужно было долго уговаривать, поскольку они давно «считали Картли, Кахетию и Россию одним и тем же врагом: участились набеги и похищения»¹⁰³.

Продвижение России в пределы Кавказа, стремление российских властей переформатировать местные нравы по имперским лекалам, попытки нейтрализовать практику наездничества и работорговли привели к затяжному кризису в российско-горских отношениях, вылившемуся в феномен Кавказской войны (1817–1864 гг.), преодолеть который удалось лишь ценой немалых жертв со стороны всех участников противоборства¹⁰⁴. Подавлять приверженность к архаике северокавказского традиционализма приходилось силовыми методами. По мере усиления российского присутствия в крае на подконтрольной ей территории размах работорговли и набеговой практики значительно сократился. Посетивший в 1818 г. селение Эндери в Дагестане А.С. Грибоедов отмечал, что там, где некогда «выводили на продажу захваченных людей, – ныне самих продавцов вешают»¹⁰⁵.

Инициатором таких мер был «прокуратор Кавказа» генерал А.П. Ермолов, жестко пресекавший работорговлю в крае. Он требовал того же от местных владельцев, которые таким образом должны были доказывать свою лояльность российскому престолу. Благодаря предпринятым усилиям удалось многократно сократить число невольников, вывозившихся в Оттоманскую Порту. Среди них преобладали жители Грузии, но встречались и русские солдаты¹⁰⁶. Неудивительно, что, проводя военные экспедиции в горы, генерал требовал от горцев выдать ему всех пленных и беглых, а в случае неповиновения грозил наказать виновников¹⁰⁷. Генерал А.П. Ермолов, который к карательным экспедициям прибавил блокаду гор, был последовательным в своих действиях и оказывал ответное грозное давление на противников «с обязательным закреплением замиренных территорий» за русским влиянием¹⁰⁸.

Вместе с тем, когда генерал Ермолов считал для себя удобным использовать практику работорговли для оказания давления на непримиримых к русским горцев, он отдавал приказы продавать их в неволю, фактически придерживаясь местных традиций, которые должен был отменять¹⁰⁹. Законы империи нередко оказывались невыполнимы в условиях господства архаики, и российские властные структуры вынуждены были принимать это как данность, используя местные традиционные методы в своих целях. Такие случаи, однако, не были правилом, и государство целенаправленно вытесняло торговлю людьми из жизни местных народов. Периодически практиковавшийся русскими захват горцев в плен диктовался необходимостью получить «обменный фонд» для вызволения из плена и рабства собственных соотечественников¹¹⁰.

При данных обстоятельствах иногда случался парадокс по причине неоднозначного восприятия горцами перспективы быть проданными на чужбину. Для многих это был шанс сделать карьеру или повысить свой статус, особенно если речь шла о женщинах, предназначенных для гаремов знатных турок. Об этой особенности местных реалий не раз писали современники, отмечавшие, что «…женщина, которая провела свою молодость в гареме богатого перса или турка, возвратясь в свою родную страну, одетая во все свои наряды, никогда не перестает возбуждать в памяти ее юных подруг желание последовать ее примеру…»¹¹¹.

Из-за действий России «вследствие ограниченной торговли между жителями Кавказа и их старыми друзьями, турками и персами, цена женщин значительно упала; те родители, у которых полный дом девочек, оплакивают это с таким отчаянием, как купец грустит об оптовом магазине, полном непроданных товаров»¹¹². Потому, когда происходило освобождение невольников из рук контрабандистов, часть горянок, отвозимых на продажу, вместо слов благодарности набрасывались в гневе на русских моряков с кулаками и даже готовы были от досады покончить с собой.

Российские власти освобождали рабов не только во время проведения военных экспедиций. Широко практиковался обмен и выкуп несчастных, причем нередко шли на неэквивалентный обмен, лишь бы добиться результата. Впрочем, усилия чиновников были не столь эффективны, как частная инициатива. Как правило, действовать старались через посредников, которые пользовались доверием обеих сторон. Очень часто к этой деятельности подключали армянских купцов, которые имели обширные связи по обе стороны Линии¹¹³. За такую деятельность они нередко награждались медалями, которые весьма ценились между ними¹¹⁴.

Помощь и защиту беглецам, которые смогли сами вырваться из плена, оказывали независимо от их этнической и конфессиональной принадлежности. Об этом знали и стремились укрыться в российских пределах невольники, захваченные не только на территории самой империи, но и в сопредельных странах. Еще до присоединения Грузии, которая немало претерпела от горских набегов, ее подданные, оказавшиеся в рабстве, пробирались к русским станицам и укреплениям. Так нашел спасение будущий автор поэмы «Бедствия Грузии» Давид Гурамишвили, захваченный примерно в 1728 г. партией горских «хищников», но сумевший бежать и после тяжелейших испытаний вышедший к Тереку. О перенесенных злоключениях он позднее рассказал в стихах, посвященных нелегкой судьбе своей Отчизны¹¹⁵.

Судьбы большинства пленников были мало известны широкой общественности. О них знали лишь близкие и те, кто по долгу службы обязан был заниматься данной проблемой. Но в ряде случаев похищения получали широкий резонанс. Так стало известно о захвате в плен княгинь А.И. Чавчавадзе и В.И. Орбелиани, которые стали жертвой вторжения отрядов Шамиля в Грузию. Вопрос об их освобождении обсуждался на самом высоком уровне. Чтобы освободить знатных невольников их обменяли на сына Шамиля – Джамалуддина, который в свое время был выдан российским властям в качестве заложника-аманата. Другим жертвам набега горцев повезло меньше, и они остались в плену¹¹⁶.

После формального присоединения Кавказа к Российской империи практика работорговли хотя и была ограничена, но полностью изжить ее не удавалось. На неподконтрольных территориях по-прежнему томились сотни пленных, которых горцы, пользуясь услугами контрабандистов, пытались переправить в Турцию¹¹⁷.

Зная об этом, контрабандисты стремились всячески скрывать информацию о том, какой товар они вывозят с кавказского побережья. Нередко, видя, что не успевают скрыться от преследования, они избавлялись от пленников и топили их в море¹¹⁸. Ни военные меры, ни дипломатические усилия России не могли пресечь эту деятельность, которая имела немало покровителей и тайных помощников среди знатных османских сановников¹¹⁹. Некоторые из них сами организовывали каналы по доставке контрабандного товара и занимались продажей людей.

Активно торговали рабами выходцы с Северного Кавказа, которые перебрались в Порту, но сохранили обширные связи среди соплеменников. Они готовы были нести любые издержки, вызванные русской блокадой, т. к. получаемая прибыль с лихвой перекрывали возможные потери груза. Если на кавказском побережье можно было приобрести женщину за 200–800 рублей, то на рынках Турции она уже стоила до 1500 рублей. По данным российских источников на 1837 г., «из Черкесии вывозят ежегодно до 4000 невольников и невольниц в разные места Турции»¹²⁰. Вплоть до завершения военно-политического покорения региона и массового исхода горцев за пределы империи справиться с этой проблемой российские власти не сумели.

К началу 60-х гг. XIX в. кризис в русско-северокавказских отношениях в немалой степени удалось преодолеть, хотя его рецидивы и продолжали оказывать влияние на ситуацию в крае. Это стоило всем сторонам противостояния значительных демографических и экономических потерь, но – как ни парадоксально – стимулировало процесс межкультурной коммуникации, поскольку с выбыванием наиболее пассионарных приверженцев старины, разрушались социально-культурные крепости и ослаблялась иммунная устойчивость, в целом характерная для местных обществ. Последовавшая вслед за прекращением военных действий череда реформ стимулировала быстрое социально-экономическое развитие Северного Кавказа.

Оборотной стороной тотального обновленчества стал «культурный шок», который испытали местные народы Северного Кавказа, вырванные из привычного, традиционного мироустройства с его архаичным эгалитаризмом. В условиях региона, где еще недавно велись активные военные действия, это вылилось в рост уголовного насилия, которое долго дестабилизировало местную жизнь

Целый ряд причин препятствовал внутриэтнической консолидации северокавказского региона. Господствовавшие там «патриархально-родовые общественные институты не были предназначены для решения «общенациональных» задач. Они обеспечивали единство, управляемость и гармонию на микроуровне общины и ее разновидностей. В более крупных социумах (даже этнически гомогенных) эти архаические механизмы в качестве единого организующего начала не действовали»¹²¹. Для этого требовались государственно-политические институты, которые предстояло внедрить в местную почву Российской империи.

1.3. Кавказ в 30–50-х годах XIX столетия как средство борьбы с Россией

Кавказ, прежде всего, для Европы или Оттоманской Порты был средством и местом антироссийского влияния, сосредоточием антироссийской деятельности, орудием сокрушения ее государственности. Этому в немалой степени способствовало не только активное неприятие присутствия России в регионе со стороны местных горских обществ, но и то, что Кавказ сделался местом агрегации и аккумуляции многих беспокойных элементов: ссыльных преступников, старообрядцев, беспутных чиновников и оскандалившихся офицеров, непослушных воле помещиков крестьян, отданных в рекруты, которыми пополнялись батальоны Отдельного Кавказского корпуса (ОКК), беглецов всех мастей, разнородных злоумышленников, пройдох и авантюристов. Они, хотя и не представляли там большинства, но занимали заметное место в имперском сообществе, утверждавшемся в кавказском крае.

Недруги России ожидали, что, например, «непокорные поляки, принужденные служить в русской армии, или уроженцы России, признанные виновными в том, что придерживаются мыслей, неодобряемых правительством», и призванные в Кавказскую армию, что для них означало ссылку, должны были в таких обстоятельствах превратиться «в самых непримиримых врагов России»¹²². Сонм этих потенциальных недругов Российской империи могли пополнить дезертиры из казаков, солдат или поляков, искавших убежища среди горцев.

В британских политических или околополитических кругах (журналисты, публицисты) видели Кавказ острым и опасным оружием против России¹²³. Они даже нашли подходивших для использования этого оружия людей. Там считали, что после 1831 г. многие поляки, странствовавшие без родины, без дела в Англии, Франции и других странах Европы, «кормясь жалкой пищей, предоставляемой из великодушия, несмотря на то, что это люди, отмеченные талантом и храбростью, ни один, имеющий высокое положение, все еще не нашел свой путь на Кавказ – пристанище исключительно пригодное для сражения против их давнего и непримиримого врага»¹²⁴. Англичане надеялись без особенно больших затрат и без принесения жертв со стороны своих подданных нанести максимальный вред России, даже сокрушить ее, используя против русских озлобленных поляков.

Э. Спенсер подчеркивал, что если бы малое число этих людей приехало на Кавказ и добавило свои знания, опыт и военную тактику к мужеству и непримиримости черкесов, то «через несколько лет поляки могли бы перенести войну в самое сердце России, ослабить возможности ее правительства и, вероятно, в конечном счете, преуспеть в освобождении своей страны»¹²⁵. Многим в британском политикуме этого очень хотелось, а потому они выходили в своих мечтаниях за пределы существовавших реалий.

Англичане подталкивали поляков думать и надеяться, что «одержав однажды победу, они могли обрести в качестве союзников донских и кубанских казаков, многие из которых признают общее свое происхождение с поляками»¹²⁶. Малороссы, по мнению пристрастных наблюдателей, бывшие костяком и социальной базой кубанского казачества, мечтали о восстановлении Запорожской Сечи¹²⁷. Они были уверены, что «казаки колеблются в своем верноподданничестве»¹²⁸ российской монархии.

Англичане также назначили поляков, казаков быть оружием против России, исходя из опыта отслеживания перебежчиков и дезертиров из ОКК, которые составляли половину общей численности беглецов, а также и черкесов, отмечая степень их непримиримости и ненависти к русским, существовавших и поддерживаемых в черкесских горах. Английская разведка, опираясь на сведения, подаваемые британскими агентами, находившимися в разное время среди черкесов (Э. Спенсер {Edmund Spencer}, Дж. Белл {James Bell}, Д. Уркварт {David Urquhart}, Дж. Лонгворт {John Longworth}, Найт {Knight}, Стюарт {Stuart}), подчеркивала, что случаи дезертирства происходили гораздо чаще и были гораздо многочисленнее, чем российские власти готовы то были признать. «Большинство дезертиров составляли рядовые солдаты и казаки, бежавшие от правосудия или притеснений со стороны командиров. Некоторые просто предпочитали несколько лет на воле двадцати пяти годам тяжелой военной службе»¹²⁹, а часть казаков или поляков, обращались в ислам, женились на местных горских женщинах и принимали активное участие в набегах на российское пограничье. Так, например, поступил бежавший к адыгам в 1841 г. казачий офицер Семен Атарщиков, сделавшийся одним из опаснейших злодеев, прятавшихся в горах¹³⁰.

Кавказ был удобным средством разведки для англичан, который они стремились задействовать в полной мере. Британский разведчик Артур Конолли {Arthur Conolly} в 1829 г. посещал Кавказ проездом из Москвы, оценивая все, что ему удавалось увидеть в Кавказской армии: «офицеров и солдат, их вооружение, выучку, мотивацию и моральные качества»¹³¹. В 1836 г. два английских агента появились среди натухайцев, приглашая их написать просьбу о помощи на имя английского короля и послать в Европу своих депутатов. Англичане прибыли из Трапезунда на турецком судне и сошли на кавказский берег в урочище Вардане¹³². На Кавказе англичане «развернули новый фронт шпионской войны», чтобы иметь возможность «ударить по русским тылам чужими руками, чтобы не дать России закрепиться в Азии… потому что Кавказ станет плацдармом для русской атаки на Индию»¹³³.

Помимо сухопутной разведки, британские агенты проводили ее и с моря. У российских берегов были замечены шхуна «The Lord Charles Spencer», под управлением шкипера Вильяма Мильварда {William Milward}, а также пароход «Плутония» – капитан Дринкватер {Drinkwater}¹³⁴, занимавшиеся промерами морского дна на рейдах крымских портов. Другая английская шхуна «Vizard» под управлением шкипера Лови {Lovey} искала и поднимала в Наваринской бухте потопленные в 1827 г. орудия, чтобы впоследствии отвезти их на Кавказ. Шхуна принадлежала Д. Уркварту в совокупности с другими лицами.

Д. Уркварт, сделав для черкесов знамя независимости собственного изобретения, собирался с ним прибыть и вручить его горцам для поддержки всеобщего восстания. Этот человек обладал одной отличительной чертой, так высоко ценимой тогдашним шефом английской секретной службы Джереми Бентхемом {Jeremy Bentham}: «абсолютной, глубокой и бесповоротной неприязнью к России»¹³⁵. Повсеместное и постоянное противостояние России сделалось его навязчивой идеей. Он не переставал заявлять, что, «если ничего не будет противопоставлено этой злокозненной мощи, из российского лона вскоре возникнут политические катаклизмы, которые разорят Европу»¹³⁶.

Уполномоченный британской короной Д. Уркварт совершил несколько секретных миссий, прочесывая «географическое поле в центре мощного соперничества, противопоставляющего Великобританию Российской империи»¹³⁷. Прожив определенное время в Константинополе, одном из центров антироссийской европейской и турецкой агентуры, он сделался туркофилом. Д. Уркварт, которого сами «коронованные головы» называли между собой «больным европейцем», в своих сочинениях и выступлениях в британской прессе «создает образ Турции как примера организации, цивилизации, терпимости и демократии»¹³⁸. Сделавшись другом пашей и «самых высокопоставленных лиц оттоманского режима … он посвящает значительную часть своего времени для организации поддержки борьбы черкесов, пытаясь превратить их в верных союзников британских интересов»¹³⁹.

Благодаря рекомендациям Сефер-бея Зана он становится первым английским агентом, сумевшим проникнуть в Черкесию в 1833 г. Затем последовали еще несколько проникновений в горы в 1834 и 1835 гг. Д. Уркварт передавал черкесам письма от британских и турецких официальных лиц, в которых содержались призывы «упорствовать в мятеже, обнадеживая скорой подмогой как со стороны Высокой Порты, так и со стороны Англии»¹⁴⁰.

Д. Уркварт бомбардировал Лондон меморандумами через посредство британского посланника в Константинополе лорда Понсонби {Ponsonby}, в которых настойчиво повторял, что «если мы не остережемся, Россия завладеет Кавказом и всем влиянием, которое даст ей это, на Турцию и Персию»¹⁴¹. Горячность и пафос агента, пользовавшегося симпатией Букингемского дворца, даже встревожили шефа Foreign Office лорда Пальмерстона {Palmerston}, который стал опасаться возможностью войны с Россией из-за действий Д. Уркварта, этого «подожженного корабля, пущенного в Босфор»¹⁴².

Агентурная деятельность позволила Д. Уркварту познакомиться с поляками, участниками восстания 1830 г. против русской власти. В Париже, в «Отеле Ламбер» {Hotel Lambert} у Адама Чарторыйского {Adam Czartoryski}¹⁴³ в 1834 г. он познакомился и подружился на общей почве ненависти к России с графом В. Замойским {Zamojski}, через которого и по протекции которого получил доступ к конфиденциальным документам русской дипломатии, найденным и вывезенным из Варшавы. Д. Уркварт стал месяц за месяцем публиковать их в журнале «Портфолио», «чтобы открыть миру истинные, безнравственные намерения Российской империи»¹⁴⁴.

В Смирне стояло несколько купеческих судов под английским флагом, нагруженных контрабандным товаром для черкесов¹⁴⁵. На одном из них находился корреспондент лондонской газеты «Morning Chronicle», John Longworth в компании с уже известным русским Дж. Беллом, которого ранее арестовывали вместе со шхуной «Vixen» и который в мае 1837 г. пробрался к натухайцам, шапсугам и абадзехам и передал им знамя, якобы посланное им английской королевой¹⁴⁶. Другая английская шхуна «Yarmouth», шкипер Тревильян (Trevilian), намеревалась завести к черкесам и абадзехам легкую пороховую мельницу¹⁴⁷. В августе 1840 г. к кавказским берега прорывалась шхуна «Ariel» под командой шкипера Карла Блейдса {Charles Blaydes} с бочками пороха для черкесов.

Французы, их консолидированное мнение выразил Ф. Талейран в беседе с А. Чарторыжским, считали, что русские, которых они называли «московиты», «играют роль бича Господня над Европой… Дайте ему свободу, и он перенесет свою столицу в Константинополь, и граница его протянется с берега Адриатического моря под ворота Вены…»¹⁴⁸. По этой причине Кавказ мог бы стать действенным средством сдерживания России.

Британцы также мечтали превратить Кавказ в неприступный барьер российским устремлениям на Востоке, способный остановить движение России в сторону Индии, так как в то время «русская угроза…казалась очевидной для любого, бросающего взгляд на карту»¹⁴⁹. Они вместе с французами превратили Константинополь в центр антироссийских сил, наиболее близко расположенный к Кавказу, из которого можно было направлять подрывную деятельность не только европейских или турецких агентов и эмиссаров, но наладить тесное взаимодействие с представителями дворянских сословий, бывших элитой среди черкесов. Им удалось добиться того, чтобы Константинополь (Царьград) приобрел для черкесов значение столицы мира, «там они заимствовались манерами, там учились грамоте, утверждались в мусульманстве, узнавали о политике и заискивали протекции у Порты»¹⁵⁰.

Чтобы удерживать черкесов в сферах своего политического влияния, все участники политической интриги, европейцы и турки, раздавали постоянные заверения, что они сочувствуют черкесам и помогут им в борьбе с русскими. Доставка оружия и пороха на Кавказ из Самсуна и Трапезунда была делом в 1830–1840-х гг. вовсе не трудным несмотря на то, что Россия стала защищать Черноморское побережье Кавказа учреждением прибрежного крейсерства военными судами. Доставка людей точно также не представляла больших затруднений, хотя русские крейсера, бывало, захватывали до 50 турецких и английских судов контрабандистов в год (1835 г.)¹⁵¹.

Не существовало каких-либо затруднений в получении рекомендательных писем у друзей Черкесии в Константинополе. Европейские и турецкие эмиссары запасались поручительными письмами у проживавших там черкесских дворян. Например, Сефер-бей Заноко, благодаря уважению, которым пользовалась в горах его семья, мог позволить себе издали действовать на Кавказе. При нем постоянно находились депутаты враждебных русским шапсугов, среди которых были Хаджи Хартул, Хаджи Бесленей и мулла Мегмет. Сефер-бей имел письменно подтвержденные полномочия, скрепленные печатями почти 200 горских узденей и начальников. По внушению английских своих доброжелателей он посылал от своего имени письма, которые расходились среди шапсугов и их соседей, в которых повторялись уверения, что «Англия и другие державы признают независимость горцев и расположены даже выслать им помощь»¹⁵².

Рекомендательные письма давали европейским эмиссарам возможность иметь в горах покровителей, без которых пребывание чужаков там было бы невозможно. Поскольку «как бы хорошо европеец ни владел местным языком, путешествуя среди азиатов, ему чрезвычайно трудно избежать разоблачения. Его выговор, манера сидеть, ходить или скакать верхом … сильно отличаются от привычек азиатов»¹⁵³.

Э. Спенсер читал, что опасность добраться до Черкесии, «если действовать лишь с обычной осторожностью, не более чем страшилка, ибо в хорошую погоду и при попутном ветре маленькие турецкие суда способны проплыть от Трапезунда или любого иного порта в Лазестане до Верхней Абазии менее чем за 24 часа, не считаясь с русской блокадой»¹⁵⁴.

Лучшим временем для такой поездки была осень или зима, поскольку тогда устанавливались непогоды и штормы, и русские крейсеры уходили в порты приписки на зимовку. Но даже в такое время, чтобы гарантировать успех предприятия, такого агента должны сопровождать лица, обладавшие свободой передвижения по русским владениям. Часто в этой роли выступали караимы или армянские коробейники. «Благодаря торговым сделкам с жителями Кавказа, эти люди лично знакомы со многими влиятельными вождями различных племен и, что в равной степени важно для того, чтобы быть проводником, хорошо знают пути и тайные маршруты»¹⁵⁵.

Свой вклад в антироссийское противостояние на Кавказе внесли центры и представители эмиграции, вышедшие из польской инсуррекции. Во Франции таким центром был ранее упоминавшийся «Отель Ламбер», которым деятельно руководил Адам Чарторыжский, а в Константинополе его представителями и агентами поочередно были М. Чайковский, Вержбицкий, граф Костельский и полковник Иордан¹⁵⁶.

Там считали, что по естественному духовному сродству, воплощавшемуся в рыцарском духе, поляки и черкесы не могли не любить друг друга. Тем более, что к А. Чарторыжскому приходили письма, авторство которых приписывали неким «старикам правого фланга» – черкесским узденям и старейшинам¹⁵⁷. Они желали иметь над собой человека, не связанного местным родством и не замешанного в местных распрях. Названные черкесы готовы были рассмотреть в качестве такого кандидата одного из сыновей князя Чарторыжского.

Проект не был реализован, что вызвало недоумение у современников, настроенных критически в отношении России. Так, Василий Кельсиев считал, что «…раз проложив дорогу польской эмиграции на Кавказ, устроив из нее отдельный отряд и даже земледельческие колонии, можно было смело рассчитывать на дезертирство поляков из Кавказского корпуса, можно было вести войну… систематическим образом, и если не отнять … Кавказ, то сделать его больнее чем он был»¹⁵⁸.

Кавказские реалии были все же несколько иными, чем о них думали в европейских кругах, неприязненных к русским. Рыцарства в горах не оказалось, как не оказалось какой-либо симпатии к чужакам. На Кавказе «преобладал полнейший феодализм». Черкесские князья ссорились между собой по всякому поводу, «племя ходило на племя, кровная месть поднимала целые войны»¹⁵⁹. Северо-Западный Кавказ «кипел своими домашними делами, которые совершенно заслоняли от него всякие интересы цивилизации и всякие политические союзы с Доном, с Украиной и с Польшей»¹⁶⁰.

Черкесы по своей природной склонности были крайне подозрительны к чужакам и не выказывали радушия к дезертирам и перебежчикам, «опасаясь, что между ними притаился волк в овечьей шкуре»¹⁶¹, т. е. русский шпион. Солдаты и офицеры из поляков, получив опыт взаимодействия с черкесами, не пошли к ним, потому что «горцы не делали ни малейшего отличия между поляками и русскими, и всех пленных одинаково обращали в рабство»¹⁶².

Российские власти знали о настроениях и проектах, циркулировавших в среде европейской политической публики, а потому внимательно отслеживали передвижения враждебных им эмиссаров и агентов влияния на Кавказе и в сторону Кавказа. Это требовало большой и кропотливой совместной работы российской разведки, зарубежных консулов, контрразведки и полицейских властей. Из Константинополя весьма часто приходили сообщения от полномочного министра при Порте Оттоманской тайного советника А.П. Бутенева, который располагал там разветвленной агентурой и сообщал в июле 1837 г., что в течение месяца в г. Самсун собирались прибыть два офицера английской службы, полковник Конситейт (Konsiteit) и капитан Смит (Smith), которые намеревались посетить Черкесию с особой миссией¹⁶³.

Кроме того, А.П. Бутенев сообщал, что по распоряжению Дж. Белла, находившегося среди черкесов, строилась шхуна около пристани абадзехов. Строителем был некто Хаджи Актоган из Самсуна. Ранее, по заказу того же Белла, было доставлено из Трапезунда на черкесский берег пороха на сумму 5 000 турецких пиастров, который выгружен там благополучно¹⁶⁴.

Информация российским властям также поступала и от чрезвычайного посланника при Порте Оттоманской действительного статского советника барона Рикмана, который в ноябре 1837 г. предупреждал М.П. Лазарева, что в Константинополе находились два офицера английской службы капитан Маррин (Marrin) и лейтенант Иддо (Iddo), прибывшие из Черкесии морским путем до Самсуна, а оттуда в Константинополь. Их сопровождал принявший ислам поляк Полинский, состоявший при них переводчиком¹⁶⁵. Немало ценных сведений поступало от графа М.С. Воронцова, который, благодаря своему происхождению и связям в европейских аристократических кругах имел там конфидентов, снабжавших его информацией, которую российская контрразведка использовала в противоборстве с недругами России. Русская контрразведка весьма точно знала, чем занимались английские агенты в горах Черкесии и пыталась разнообразными мерами пресекать их деятельность.

Суда Черноморского флота своим крейсерством вдоль восточных берегов Черного моря также должны были пресекать проникновение на Кавказ тех поляков, которые обвинялись в антироссийской деятельности и, по сведениям русской разведки, собирались прибыть в край, чтобы установить связь с «немирными» горцами. Таких агентов курировали «Отель Ламбер» и его представители в Константинополе, поскольку этот город в то время был переполнен поляками, которых всегда можно было встретить в местных кофейнях¹⁶⁶.

Не меньшее значение в качестве одного из центров перевалки людей, настроенных враждебно к русским, в 1830–1840-е годы имел Трапезунд. Там останавливались многочисленные группы черкесов и абхазов, направлявшихся в османскую столицу или возвращавшихся оттуда обратно. Трапезунд был также площадкой, куда съезжались работорговцы со своим живым товаром, который частично распродавался на месте, а частью переправлялся на другие рынки Востока. Там же собирались европейские авантюристы, нанимавшиеся на рискованные предприятия, направленные против России. Агенты европейских держав собирали там нужную им разведывательную информацию, а французский консул Клерамбо (Clérambault) тайно переправлял в Константинополь польских дезертиров из Кавказской армии¹⁶⁷.

На пограничные территории приезжал в 1836 г. генерал бывшей Польской армии Войцех Хржановский (Wojciech Chrzanowski) вместе с польскими офицерами Заблоцким (Zabłocki) и Пангловским (Pangłowski), где они старались склонить к дезертирству военнослужащих Российской армии польского происхождения¹⁶⁸. В том же году в черкесские горы направлялась миссия майора Мариана Бржозовского (Marian Brzozowski) с заданием создать «подобие регулярной армии» из перебежавших от русских польских дезертиров и черкесов. В 1841–1844 гг. непокорных черкесов инструктировали в военных науках агенты Александер Верешинский (Aleksander Wereszyński), Людвик Зверковский (Ludwik Zwierkowski), Казимеж Гордон (Kazimierz Gordon)¹⁶⁹.

В 1840-е годы А. Чарторыйский замышлял создать на Кавказе грандиозный антироссийский союз из разнородных этнических групп. «У черкесов при помощи поляков, малороссов, линейных, донских, волжских и томских казаков, которые как народ рыцарский, тоже не приминут стряхнуть с себя петербургское иго, Кавказ освободиться, и деспотизму москалей на юге будет положен прочный предел»¹⁷⁰. Также план предусматривал наступление союза антирусских сил: горцев – по Волге, донских казаков – по Дону и Воронежу на Тулу и Москву с параллельным и одновременным всеобщим восстанием Украины, куда должны были направиться черноморские казаки и контингенты войск, созданных из польских дезертиров Кавказской армии¹⁷¹.

Как отмечала С.М. Фалькович: «Отель Ламбер тратил большие средства на пропаганду идеи освобождения Польши от власти царизма»¹⁷² и стремился через своих агентов заразить ею кавказских горцев наряду со всеми теми, кого там считали потенциальными неприятелями русских. Эта польская сосредоточенность на собственной Idee Fix, не позволила им видеть и просчитать ситуацию, не впадая в иллюзии.

Все эти и иные усилия не имели большого успеха. Майор Бржозовский вообще не добрался до Черкесии, а Людвик Зверковский получил предательскую пулю в живот, был эвакуирован и скончался от ранения в Швейцарии. Казимеж Гордон в горах постоянно конфликтовал с убыхами из-за своего неуживчивого характера и непреодолимой подозрительности со стороны горцев¹⁷³. Он был убит неустановленными лицами.

Не снискала большого успеха и миссия Адама Высоцкого (Adam Wysocki), доставившего черкесам машины и механизмы «для делания пороха». Химера А. Чарторыйского развеялась как дым при столкновении с реальностью, а М. Чайковский (Czajkowski) стал сильно сомневаться в необходимости союзничества поляков с черкесами, поскольку те «…готовы совершать набеги и разбои в соседних русских поселениях, но их никогда нельзя будет убедить двинуться на Россию, подобно Батыю, чтобы подать руку помощи полякам…»¹⁷⁴.

Кроме того, многие из поляков, съехавшихся в Константинополь, были настроены против легионов, которые формировал М. Чайковский, обзывали их ослами. Среди наиболее злых хулителей были Бржозовский, Мильковский (Miłkowski), Ширманский (Szirmański), а Калинка (Kalinka) и Иордан (Jordan) настраивали против Чайковского польские клубы и комитеты, бывшие в Константинополе, пытаясь повлиять на польскую молодежь¹⁷⁵.

Даже непримиримая к усилиям России на Кавказе Англия, вынуждена была искать новые подходы, поскольку сотрудничество с турками не только не приносило желаемого результата Лондону, но использовалось союзниками для укрепления, прежде всего, турецких позиций в регионе, которые «были полны решимости восстановить свою власть в Черкесии»¹⁷⁶.

С другой стороны, действия английских, турецких и польских эмиссаров, направленных на усиление среди кавказских горцев враждебности к России, попытки объединения и направление в солидарное русло антирусской борьбы, заставило самих русских действовать более изобретательно и вариативно – разрушать основания ненависти к себе и предлагать позитивные для горских жителей способы сосуществования. Это отметил польский исследователь Людвик Видершаль (Ludwik Widerszal), когда указал на то, что «Россия стала шире пользоваться методами социального лавирования»¹⁷⁷, что способствовало росту примирительных настроений среди черкесов, особенно среди натухайцев и шапсугов¹⁷⁸.

Российские власти также серьезно относились к любой информации, связанной с пребыванием на Кавказе или направлявшихся туда подозревавшихся в злоумышлении против России поляков. Из Петербурга приходили в регион циркулярные предписания о розыске таких злоумышленников. В Кавказской Области и станицах Кавказского линейного казачьего войска в 1838 г. городскими и земскими полициями активно разыскивали польского выходца Иосифа Дыбовского (Józef Dybowski), участника революционной организации и пропаганды Шимона Конарского (Szymon Konarski). Этот Дыбовский «в исполнение своих злонамеренных замыслов» разъезжал с революционной пропагандой под вымышленными именами и направился на Кавказ¹⁷⁹. В предписании сообщались приметы разыскиваемого: росту среднего, сухощав, волосы темно-русые и когда скоро и с жаром говорит, то часто заикается¹⁸⁰. Злоумышленника не нашли: или он был непревзойденный конспиратор, или у страха – глаза велики.

В 1839 г. по предписанию МВД снова все окружные кавказские начальники разыскивали поляков Райковского (Raikowski) и Цыбульского (Cybulski), которые укрывались под именами Жофруа и Годара¹⁸¹. Их также не нашли. Но в декабре того же года уже разыскивался рядовой Винцентий Мигурский (Wincenty Migurski), бежавший из Оренбургского линейного № 1 батальона. Для властей этот человек казался очень опасным, поскольку участвовал ранее в «польском мятеже». Означенный Мигурский был пойман в Саратовской губернии.

Таким образом, совместные усилия и планы противников российского присутствия на Кавказе, не смогли реализоваться в полном объеме, хотя имели определенный результат – способствовали продлению горского сопротивления. Европейским агентам, а равно и турецким эмиссарам, не удалось сплотить горцев ненавистью и направить ее разрушительную силу в целенаправленное русло, ведущее к сокрушению Российского государства. Европейские политики также не сумели преодолеть горской подозрительности к чужакам, поскольку намеревались использовать черкесов и даже поляков в своих собственных интересах, не считаясь с их устремлениями. Черкесы лишились иллюзий, связанных с обещаниями турок и европейцев подать им реальную военную помощь, «и это разочарование очень сильно повлияло на развитие событий на Кавказе во время кампаний 1853–1856 гг.»¹⁸². Россия же приобрела новый опыт и научилась большей вариативности в своих действиях, хотя не сумела избежать больших издержек в людях и материальных средствах.

Глава 2
Поляки на Кавказе

2.1. Обстоятельства появления поляков в крае

Пытаясь выяснить хотя бы примерное количество людей, имевших польские корни, ставших участниками событий XIX века на Кавказе, авторы столкнулись с проблемой поиска источников соответствующей информации. В имеющихся на сегодняшний день исследованиях недостаточно обращалось внимания на этнический состав кавказских войск или флотских экипажей Черноморского флота, состав чиновнического контингента и всех других социальных групп, формировавших социокультурный облик русского Кавказа. Отдельные упоминания или примеры не меняют общей картины.

В этом не было ничего противоестественного, поскольку для многонародной страны, какой была Российская империя, этническое происхождение подданных Российского императора не играло заметной роли в системе общественной социализации и статусности, уступая место социальному происхождению и вероисповедальной идентичности. Другим сплачивавшим началом выступала идея и практика монархизма и верноподданничества. Империя как система разнородного универсализма насыщала социентальными смыслами все пространства бытия имперского социума, оставляя этничность традиции, реализующейся в повседневности семейно-родовых отношений.

В то же время нельзя сказать, что этой проблемы не касались вовсе. В публикациях, посвященных Кавказу XIX в., всегда так или иначе упоминаются имена и фамилии бывших там поляков, но мало кто пытался составить их списочный перечень или произвести подсчет количества польских имен, связанных с теми или иными обстоятельствами жизни кавказского края.

Важным источником установления этнического происхождения могут быть формулярные списки военнослужащих или чиновников, но и они не дают полной информации, т. к. там отсутствуют указания национальной принадлежности, поскольку в XIX веке в первую очередь уделялось внимание социальному происхождению и подданству. Фамилия лишь отсылала к родовой принадлежности, но в случаях перехода в православие или длительного проживания в России и ассимиляции, она переставала соответствовать первоначальным родовым корням¹⁸³.

Весьма трудно идентифицировать национальную принадлежность людей с фамилиями, имеющими полонизированные окончания «-ий» или «-ич»¹⁸⁴ (Скаловский или Юркевич), если отсутствует прямое указание на этническое происхождение, вероисповедание или место рождения. Немалые трудности возникают также из-за традиции того времени записывать иностранные имена в российской адаптации и интерпретации (Юзеф – Иосиф; Франц – Федор, Анджей – Андрей и т. д.). В этой связи приходиться опираться на аналогию, а кроме того, искать подсказку в родовой истории того или иного персонажа. Например, Иван Васильевич Гудович (1741–1820), находившийся в военной службе с 1759 г. и возведенный в графское достоинство в 1797 г., имел польские корни, т. к линия его рода происходила от выехавшего в 1680 г. в Россию из Польши Павла Станислава Гудовича¹⁸⁵. В 1790 г. И.В. Гудович был назначен на Кавказ командовать Кавказским корпусом и оставался там до 1798 г.

Обстоятельства появления поляков в крае связаны сразу с несколькими эпохальными событиями. Отдельные представители с польской родословной стали обнаруживаться и упоминаться среди членов российского общества в ходе разделов Речи Посполитой. Часть польской элиты добровольно или под давлением внешних сил решила связать свое существование с Россией и заполнила имевшиеся ниши при дворе российской императрицы. Многие сохранили свои дворянские (шляхетские) титулы, состояния и обширные имения на территориях, ставших частью Российской империи – отдельные ветви родов Радзивиллов, Потоцких, Браницких, Любомирских и многих других.

Поляки появились среди офицеров императорской гвардии и армии. Определенное количество людей польского происхождения находилось в составе Горского и Белорусского егерских батальонов, направленных в Грузию после подписания Георгиевского трактата (1783 г.)¹⁸⁶. В 1776 г. рядовым поступил на русскую службу Иван Данилович Курнатовский из белорусского шляхетства, и тогда же прибыл на Кавказ, где в 1783 г. был произведен в прапорщики. В 1791 г. участвовал во взятии крепости Анапа. Закончил службу генерал-майором, будучи управляющим Имеретии, где его сменил полковник Иван Онуфриевич Пузыревский, командир 44-го егерского полка, офицер отличного усердия, расторопный и деятельный, погибший в Гурии в 1820 г. – был предательски убит (застрелен) князем Кайхосро Гуриели¹⁸⁷. Предки Пузыревского происходили из смоленского шляхетства с 1657 г. находившиеся на русской службе. В 1795 г. после разгрома восстания Т. Костюшко и третьего раздела Речи Посполитой очередная группа офицеров польского происхождения поступила на русскую службу и объявилась в составе войск Кавказской армии. Император Павел I образовал в 1797 г. из уроженцев польских губерний, присоединенных в минувшее царствование, два 10-эскадронных легкоконных полка. При императоре Александре I эти полки были наименованы уланскими и преобразованы на общих основаниях с прочими полками русской кавалерии.

Следующим эпохальным событием, встряхнувшим поляков, были Наполеоновские войны в Европе, возродившие среди большого числа польской шляхты надежду на воссоздание при содействии французов Речи Посполитой в границах 1772 г. В 1812 г. поляки массово стали пополнять французскую армию. Во время вторжения в Россию в различных французских корпусах поляков насчитывалось до 90 000 человек¹⁸⁸. 28 июня 1812 г. Сейм, объявивший об образовании «Генеральной конфедерации Королевства Польского» во главе Адамом Казимежем Чарторыским, обратился с воззванием к полякам Литвы, Белоруссии и Украины, чтобы «разбудить» шляхту и поднять ее на борьбу с Россией. Однако настроения в литово-белорусских губерниях не оправдали ожиданий Наполеона и конфедерации – патриотической ажитации не случилось. Оставались непроясненными ни исход войны с Россией, ни будущий статус Польши. Люди выжидали и опасались гнева русских.

В декабре 1812 г. конфедерация провозгласила созыв «pospolitego ruszenia», но его не услышали. Вместо ожидавшихся 30 000 активистов собралось только 400 человек. Дело Наполеона и конфедерации было проиграно¹⁸⁹. В русской кампании 1812 г. польские войска понесли большие потери, прикрывая отступление «Великой армии». Остатки польских войск, возглавлявшиеся Юзефом Понятовским, были почти полностью разгромлены в Лейпцигском сражении 1813 г., а командующий польским корпусом погиб, утонув в водах реки Эльстер. Шляхетская аристократия и шляхетская масса высказались за соглашение с императором Александром I, объявившим амнистию полякам, воевавшим против русских, и согласившегося признавать польский характер присоединенных к России земель¹⁹⁰.

За время войны в плен к русским попало по официальным данным 216 000 солдат и офицеров из бывшей 600-тысячной Наполеоновской армии, в которой находилось немало поляков¹⁹¹. В исследовательской литературе по этому поводу нет согласия. По подсчетам исследователя А.И. Попова в армии Наполеона в 1812 г. их было 74000 человек¹⁹², но авторы 3-х томной «Истории Польши» называли цифру в 90 000 человек¹⁹³, а в польском учебнике для средней школы (szkoła ponadgimnazjalna)¹⁹⁴ – 98 000. В книге Е.М. Болтуновой – 120 000 человек, притом, что этот контингент, по ее мнению, был «одним из наиболее боеспособных и преданных Бонапарту»¹⁹⁵. В книге А.Б. Широкорада указывается, что в 1812 г. Наполеон располагал в своих войсках 85 тысяч польских войск, а после вторжения в Литву призвал местных поляков вступать в его армию. В июле 1812 г. он приказал сформировать национальную гвардию, жандармов, гвардейский уланский полк, 4 пехотных и 5 кавалерийских полков. В общем в армии Наполеона собралось не менее 120 000 человек поляков¹⁹⁶.

Большое количество пленных создавало проблемы для российской казны, поскольку на содержание пленных генералов предполагалось выделять в сутки 3 рубля, для полковников и подполковников – по 1,5 рубля, для майоров – по 1 рублю, для обер-офицеров – по 53 копейки, для унтер-офицеров и рядовых – по 5 копеек. Помимо обозначенных сумм им выдавался провиант как русским солдатам¹⁹⁷. Данного содержания было более чем достаточно для удовлетворения всех насущных потребностей с учетом дешевизны съестных и прочих припасов и товаров в России того времени, особенно в уездных городах, в которых чаще всего размещались военнопленные¹⁹⁸.

В сентябре 1812 г. главнокомандующий Российской армией Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов просил Военного министра князя Алексей Иванович Горчакова обратиться к императору по причине того, что «число пленных столь значительно, что во избежание скопления оных в большом количестве, не разсудите ли, Ваше С-ство, доложить Государю Императору, чтобы пленных поляков отсылать на Кавказскую линию, где и можно употребить их в полки на службу … Если на сие последует Высочайшее соизволение, то следовать будет из Петербурга предписать г. г. губернаторам тех губерний, где пленные находятся, для отсылки их в означенные места…»¹⁹⁹.

Озабоченность главнокомандующего с пониманием восприняли в столице империи, и 16 октября 1812 г. он был уведомлен о Высочайшем утверждении его предложений²⁰⁰. При этом в манифесте от 12 декабря 1812 г. пленным полякам, взятым с оружием в руках, император обещал, что «плен их разрешится окончанием настоящей войны … и они в свое время вступят в право Нашего всем и каждому прощения»²⁰¹.

Командующий Отдельным Грузинским корпусом генерал-лейтенант Николай Федорович Ртищев и командующий Кавказской линией генерал-майор Семен Андреевич Портнягин получили предписание о распределении пленных поляков между 19-й и 20-й пехотными дивизиями, которые дислоцировались в крае²⁰². Комитет министров, также занимавшийся проблемами, связанными с пребыванием пленных на территории России, постановил «сократить казенные издержки на содержание пленных и доставить им более удобностей жизни»²⁰³.

Л.М. Артамонова отмечает в связи с данной проблемой, что «реальное положение отдельных групп военнопленных и просто конкретных людей в местах содержания, прежде всего, определялись их отношениями с местной властью и населением. Это был ключевой аспект, позволявший «узникам войны» выжить, получить приемлемые условия быта и жизнедеятельности, обрести нормальное психологическое состояние и душевное равновесие»²⁰⁴. С точки зрения В.А. Бессонова: «Выдаваемые пленным деньги, провиант, предметы одежды и обуви не могли спасти их жизни, пока они непрерывно, в течение нескольких месяцев, шли на восток, теряя силы и умирая от эпидемических заболеваний»²⁰⁵. Местные губернские власти в отношении военнопленных наполеоновской армии сообразовывали свои действия с циркулярными предписаниями, которые они получали из Особенной канцелярии главнокомандующего в Санкт-Петербурге графа Сергея Кузьмича Вязьмитинова, возглавлявшего одновременно Министерство полиции, начиная с середины августа 1812 г. Военнопленные препровождались по различным трактам военными конвоями до мест назначения.

Поляки, отправляемые на Кавказ, первоначально собирались в г. Георгиевске, а уже оттуда направлялись к непосредственным местам прохождения их новой службы. Среди них были не только нижние чины, но также офицеры и даже генералы, которым предстояло под новыми знаменами заниматься своей профессиональной деятельностью²⁰⁶. Благодаря такому притоку новых сил в Кавказскую армию, у Военного ведомства империи появлялась возможность компенсировать потери Главной армии, действовавшей против французов, русскими рекрутами²⁰⁷.

В первых числах января 1813 г. из г. Вятки отправлялась партия военнопленных поляков, состоявшая из 75 человек, которую должны были препровождать от уезда к уезду и сдавать друг другу военные начальники конвоев. В случае недостатка военных по распоряжению губернского начальства партии пленных поляков препровождали гражданские чиновники, нанимая обывательские подводы для движения от селения к селению, согласно установленным маршрутам. При движении военнопленные обеспечивались провиантом из расчета на каждых 12 человек, размещавшихся на одной подводе. Под больных (если таковые случались) выделялись по одной подводе на 2-х человек заболевших. На границах губерний военнопленных принимали и препровождали далее по указанному маршрутному направлению местные уполномоченные начальники. В данном случае пленные поляки следовали из г. Вятки до г. Георгиевска через г. Казань. В маршрутном предписании имелся перечень всех населенных пунктов, через которые должны были проследовать конвои с указанием расстояния между ними и времени в пути²⁰⁸.

В то же время, отправка пленных поляков на Кавказ постоянно откладывалась. Запрет на отправку пленных был связан с тем, что в декабре 1812 г. на территориях губерний, которые принимали пленных, стали обнаруживаться эпидемические заболевания, вследствие чего большое число местных жителей, заразились «прилипчивыми» болезнями от пленных. 16 декабря 1812 г. Медицинский департамент Министерства полиции направил циркулярное предписание графа С.К. Вязьмитинова губернаторам «с требованием оградить жителей от больных военнопленных и принять меры к ограничению распространения повальных болезней, возникающих от пленных и неубранных мертвых тел»²⁰⁹.

Потому движение партионных команд военнопленных в назначенные губернии задерживалось на прежних местах «до того времени, пока они совершенно оправятся» от болезней²¹⁰. В январе 1813 г. последовало повторное предписание с требованием остановить отправку военнопленных. Это вызывалось тем, что циркулярные распоряжения не успели вовремя довести до сведения всех, кого это касалось. По этой же причине первая партия военнопленных поляков из 19 человек прибыла в г. Георгиевск в конце января 1813 года. Офицеров разместили на жительство под надзором в домах обывателей, а нижних чинов определили в военнорабочие команды. По отсутствию дров, необходимых для обогрева людей, на первое время их взяли из садовых огородов близлежащей станицы, а 27 января генерал-майор Иван Петрович Дельпоццо, командовавший войсками на Кавказской линии, купил 5 сажен дров для всех находившихся на «открытом воздухе»²¹¹.

Кроме того, командующий войсками на Кавказской линии обращался к Кавказскому гражданскому губернатору Марку Леонтьевичу Малинскому, опираясь на предписание Комиссариатского департамента, и просил озаботиться тем, чтобы все больные из проходящих воинских команд, «для содержания и пользования должны быть отдаваемы в больницы от приказов Общественного призрения, или в городские лазареты»²¹². Обращение генерал-майора И.П. Дельпоццо было вызвано беспокойством из-за постоянного роста заболевших, бывших в Кизляре и Моздоке в большом количестве. Особенно его беспокоила ситуация, складывавшаяся в Кизлярском поселении, где военнопленные работали на укреплении берегов реки Терек и где их насчитывалось более 100 человек. Находившиеся там гарнизонные лазареты уже не имели мест для размещения новых заболевших.

На обращение генерала по поручению М.Л. Малинского отвечала комиссия Дмитриевского комиссариатского депо, которая, исследовав проблему относительно снабжения поступавших в астраханский полковой лазарет от разных проходящих команд больных нижних чинов и снабжении их всеми нужными для них потребностями, которые получались от Военного министерства и Комиссариатского департамента по предписанию от 30 апреля 1813 г., постановила, основываясь на Высочайшем повелении, отправлять оставленных в губернии из-за болезни воинские чины в больницы от приказов Общественного призрения заведенные или в городские лазареты гражданского ведомства беспрепятственно²¹³.

Кавказская казенная палата предписала Кизлярскому казначейству отпускать на содержание таких больных по 5 копеек в день или «сколько будет следовать в тамошний лазарет»²¹⁴. Но механизмы машины казенного ведомства вращались медленно, несмотря на получаемые предписания. Это вынудило кизлярского коменданта подполковника Казмина отнестись с жалобой к Кавказскому гражданскому губернатору на то, что «никакого еще разрешения не последовало и больные пришли в совершенное изнурение от того, что не имеют должного содержания и пищи, кроме получаемого провианта, но по неимению дров не могут печь хлеба и варить каш, лежали в холодных без отопления покоях»²¹⁵, а отпускаемая на военнопленных поляков, находящихся в лазаретах, сумма, которая по госпитальному положению издерживается на необходимые потребности, совершенно недостаточна. В таких условиях ежедневно из числа военнопленных умирали по 2–3 человека²¹⁶. Дело сдвинулось в лучшую сторону только после того, как из Военного ведомства последовало строгое предписание Кавказскому гражданскому губернатору, чтобы Кавказская казенная палата отпускала потребные для содержания больных военнопленных из поляков, оставляемых различными командами в госпиталях «за болезнью», потребных лазаретных вещей, одежды, посуды и денег²¹⁷.

Следующая партия военнопленных поляков добралась до г. Георгиевска в начале марта 1813 г. В ноябре того же года из Харькова через г. Ставрополь проследовала партия военнопленных, численностью в 284 человека в сопровождении штабс-капитана Довбни и конвойной команды Витебского гарнизонного батальона, состоящей из 1 унтер-офицера, 10 рядовых и 18 человек воинов из ополчения²¹⁸. Штабс-капитан Довбня сообщал Ставропольской градской полиции о прибытии в г. Ставрополь своего конвоя с партией военнопленных поляков 11 ноября 1813 г. и просил озаботиться приготовить соответствующее число квартир под состоящее у него число людей, приготовить 28 обывательских подвод, а также прислать 2 лошади с проводником для себя и передового, «имеющего отправиться прежде для занятия квартир»²¹⁹.

Всего ожидалось прибытие 6409 человек, которые направлялись на Кавказ из Витебской, Минской, Полтавской, Киевской, Черниговской, Московской, Костромской, Тверской, Тамбовской, Курской, Орловской, Саратовской, Новгородской, Смоленской, Лифляндской и Курляндской губерний²²⁰. Фактическое число прибывших военнопленных поляков оказалось больше, чем предполагалось. По официальным данным на май 1814 г. на Северном Кавказе и в Грузии находилось 8963 человека поляков²²¹, однако и эта цифра не была вполне достоверной.

В.А. Бессонов отмечает, что в течение 1813–1814 гг. было завершено создание системы содержания пленных военнослужащих бывшей наполеоновской армии в России и «разработаны положения, определявшие возможное участие военнопленных в жизни страны для уменьшения казенных издержек. Губернаторам было разослано более 70 предписаний, затрагивающих вопросы содержания и распределения пленных, доставления списков и поиска отдельных лиц, вступления в подданство и возвращения пленных на родину»²²². На случай, если среди прибывших военнопленных окажутся женщины (жены, вдовы, незамужние), обсуждался вопрос об источниках их содержания.

Часть польских пленных офицеров были препровождены в сентябре 1813 г. из Георгиевской городской полиции в г. Ставрополь. В списке было представлено 20 фамилий: капитаны Мулин Редельский, Юзеф Здымнецкий, Ян Грабеньский; поручики: Горецкий, Деренгольский, Темненский, Игнатий Рудковский, Левицкий; подпоручики: Милодовский, Гуленба, Трешевский, Стужинский, Поморский, Якуб Плесневский, Казимир Кусловский²²³. Эту группу пленных польских офицеров сопровождали военнопленные польские нижние чины, которых назначили в услужение офицерам «быть им вроде денщиков» в г. Ставрополе: Осип Лукашевич, Станислав Василевский, Бонифаций Каспарский, Антоний Чарноцкий, Осип Прзоздецкий, Ксаверий Розжномский, Станислав Клянский, Якуб Браун, Михал Гудак, Ян Петрижак²²⁴.

Военнопленные поляки прибывали на Кавказ в разном моральном и физическом состоянии. В назначаемых для них местах нового пребывания не всегда имелись для того подходящие условия или какая-либо вящая надобность принуждала переводить их в иное месторасположение. Случалось, при этом пленные имели настолько изможденный и изношенный вид, что местным военным и гражданским властям приходилось вмешиваться и наскоро исправлять ситуацию. Так, в ноябре 1813 г. комендант Моздокской крепости плац-майор Циклауров обращался к гражданскому губернатору Кавказской области действительному статскому советнику М.Л. Малинскому с отношением, в котором просил, «буде возможно», найти средства для обмундирования 18 пленных польских обер-офицеров, которые направлялись из крепости Моздок в станицу Екатериноградскую²²⁵.

Кавказский гражданский губернатор предписал Суздальского пехотного полка майору Анисимову, в чьем распоряжении находились означенные военнопленные польской нации обер-офицеры в станице Екатериноградской, «кои не имеют способов одеть себя», выдать каждому из них по 100 рублей от правительства, из отпущенных 1800 рублей денег, взятых из Моздокского уездного казначейства. Указанные суммы предписывалось раздать каждому из военнопленных польских обер-офицеров под расписку и рапортовать об исполнении с приложением их именного списка, предоставленного Кавказской казенной палате и в канцелярию Областного гражданского губернатора²²⁶. В данном списке состояли капитаны: Ян Будишевский, Эдуард Домбровский, Юзеф Сераковский, Станислав Хмельницкий, Осип Блощинский, Игнатий Загоренский; поручики: Зигмунт Зелглицы, Александр Карпович, Казимир Скавронский, Антоний Марковский, Леонард Енградский, Ян Езель, Осип Штемборский; подпоручики: Фридерик Редер, Зигмунт Семенский, Ян Гвоздинский, Вецентий Ецевич, Петр Смочевский²²⁷.

Майор Анисимов сообщил Кавказскому гражданскому губернатору, что деньги, предназначенные для военнопленных польских обер-офицеров, он получил и раздал каждому из находившихся тогда в Екатеринограде 15 обер-офицерам по 100 рублей под расписку. Оставшиеся у него 300 рублей, предназначавшиеся для капитанов Будишевскому, Домбровскому и Сераковскому, не выданы, так как указанные обер-офицеры при нахождении их в г. Георгиевске, по свидетельству георгиевского коменданта плац-майора Булгакова, получили по 100 рублей каждый от Георгиевского казначейства. Остававшиеся 300 рублей были сданы майором Анисимовым командующему Левым флангом Кавказской линии полковнику Иосифу Львовичу Дебу²²⁸.

Для уменьшения издержек со стороны казны на содержание военнопленных, направляемых не в войска, а также для наискорейшего их водворения в местную жизнь предлагалось пленных, «среди которых находится великое множество художников, мастеровых и работников, которые с пользою могут быть употреблены на фабриках и заводах» определять на промышленные предприятия (как казенные, так и частные) по их желанию, причем с такой же оплатой, какая производится русским рабочим и мастеровым соответствующих специальностей²²⁹.

Пленных поляков, обладавших профессиональными навыками, на Кавказе активно привлекали на различные работы: поляки служили инженерами, благоустраивали местные города, участвовали в строительстве общественных зданий, укрепляли берега своенравной реки Терек, обустраивали бюветы и возводили лестницы у минеральных источников Пятигорья, добывали камень в каменоломнях. Их труд оплачивался из расчета 15 копеек в сутки помимо выдаваемого провианта. Тем, кому не удавалось получить места на казенных объектах, дозволялось наниматься работать в партикулярной сфере, но в этом случае казенное содержание прекращалось. В партикулярной сфере, шили одежду, открывали парикмахерские, столярные мастерские и многое другое. Российский Кавказ предоставлял почти неограниченные возможности для людей, владевших как редкими, так и массовыми профессиями, по причине недостатка таковых в городах и сельских поселениях.

Приток в кавказские войска нового пополнения, состоявшего из военнопленных поляков, вызывал настороженную реакцию военного командования. Среди полковых и батальонных командиров были большие сомнения в надежности поляков, совсем недавно воевавших против русских под знаменами Наполеона. Сложно было убедить военнослужащих кавказских войск относиться к полякам без предубеждения, открытой или скрытой неприязни.

Император Александр I мог покровительствовать полякам и приказывать «обращаться с поляками, как с братьями и друзьями»²³⁰, но это вовсе не означало, что все русское общество и особенно военные хотели делать то же самое. Указания из Санкт-Петербурга и жизнь общества не имели идентичных способов существования. Указы Александра I в русской армии воспринимались по меньшей мере как странность, хотя открыто эту позицию никто не объявлял. Далеко не все были готовы вдруг согласиться видеть и называть тех, кто творил бесчинства, мародерства и насилия в отношении женщин и раненых, придя в Россию, братьями²³¹. Если в имперской столице этого не хотели или не умели понять, то население страны этого не могло не помнить и забыть. Апелляция к христианскому всепрощению не могла обмануть общество, которое хорошо усвоило, что поляки – враги русских. Потому несмотря на Высочайшие указы и распоряжения других главных начальников на местах пленным полякам «не давали возможности избежать сделанного им назначения»²³², к тому же поляков не воспринимали как представителей других враждебных регулярных армий, но смотрели на них, как на бунтовщиков и мятежников, заслуживавших наказания²³³.

Не укрепляли доверия частые случаи бегства поляков из команд, следовавших к назначенным им местам новой службы или дезертирство из кавказских полков и переход на сторону неприязненных к русским горцам, а также массовые их отказы принимать присягу российскому монарху. Ситуация сложилась довольно напряженная, и императору Александру I пришлось распорядиться отправлять в Сибирь наиболее непримиримых из них²³⁴.

Кавказские войска в условиях продолжавшейся войны в Европе не рассчитывали на массовое пополнение рекрутами из российских губерний, а потому не могли отказаться от польского контингента, несмотря на существовавшее к ним предубеждение. Польские военнопленные составляли тогда до четверти личного состава войск, прикрывавших Кавказскую кордонную линию²³⁵. Совместная служба в полках и батальонах, переживаемые вместе опасности постепенно ослабили настороженность в отношениях между русскими и поляками. Выказываемая большей частью поляков храбрость и расторопность в экспедициях против горцев переменяли отношение к ним со стороны командования и сослуживцев. Когда встал вопрос об освобождении бывших военнопленных и репатриации их в прежние места жительства из полков, кавказское военное командование старалось сохранять поляков в полках и батальонах под разными предлогами, по крайней мере, до прибытия пополнения, так как заменить этих людей было некем, а оголять беспокойное пограничье было нельзя.

Не получив еще из Петербурга разъяснения о том, можно ли оставлять пленных поляков, изъявлявших желание быть принятыми в вечное подданство России, что было бы весьма полезно для Кавказского края, не имевшего возможности планомерного и постоянного притока мастеровых из-за чего «все заимствуются от полков и команд, когда оные состоят на лицо»²³⁶, местные власти, как военные, так и гражданские, стали задерживать их отправку на родину. Управляющий путей сообщения также требовал, чтобы «по сей части употребляемые военнопленные не были сняты от работ прежде осени, без чего недоконченные работы за неимением здесь рабочих, должны будут к невозвратному убытку казны рушиться»²³⁷.

Репатриация бывших польских военнопленных стала свершившимся фактом в мае 1814 года²³⁸. В реализации воли императора Александра I были задействованы различные министерства и ведомства. Кавказский гражданский губернатор М.Л. Малинский по получении из Особенной канцелярии министра полиции (стол 3) от 1 июня 1814 г. предписания с повелением императора, «чтобы все военнопленные поляки на службе и при работах находившиеся отпущены были в их домы»²³⁹, распорядился откомандировать одного надежного из губернских чиновников к генерал-майору И.П. Дельпоццо для приема отдаваемых из военного ведомства пленных поляков, назначив по предварительному сношению с генералом сборный пункт, куда должны свозиться поляки. Затем предстояло провести опрос пленных и выяснить откуда кто родом. Тех из них, кто возвращался в Герцогство Варшавское или во владения, принадлежащие Пруссии, готовили отправлять в Белосток; тех, кто был родом из Галиции, отправляли в Радзивилов; тех, кто был родом из областей, от Польши присоединенных к России, препровождали к начальникам этих областей для возвращения на прежние места их жительства²⁴⁰.

Перед отправлением пленных поляков в конечные пункты предварительно предписывалось уведомить управляющего Белостокской областью, управляющего Волынской губернией и гражданских губернаторов губерний, учрежденных на территориях областей, отошедших от Польши, об отправлении к ним людей. Саму отправку пленных производить с соблюдением следующих правил: а) отправлять людей к назначенным пунктам партиями в таком числе, какое будет признанно удобным, но не более 200 человек; б) партии бывших военнопленных должны следовать одна за другой с интервалом в несколько дней. Каждую партию поручать особенному из служащих по губернии или от дворянства чиновнику, снабдив его инструкцией и деньгами, придав приличное число конвойных, предписав следовать с пленными умеренными переходами; в) на пути до границы или до места жительства уроженцев из российских губерний довольствовать бывших пленных сверх следовавших им по положению денег, отпускаемых на их содержание, пищей, приобретенной от обывателей, вместо казенного провианта точно так же, как положено довольствовать рекрутов, с равной за то рекрутской оплатой обывателям. Если случиться может, что в некоторых местах по маршруту следования партий сельские и городские жители не будут иметь достаточных избытков продовольствия, то для прокормления пленных следует запастись провиантом для выдачи им на основании солдатских выдач и приказать, когда надобность предстоять будет, перепекать их в хлебы. Словом, принять такие меры, чтобы пленные не терпели нужды, а от конвоирующих не производилось злоупотреблений; г) чиновники, которые будут препровождать партии пленных, должны получить от начальства надлежащие наставления и предоставлять отчет о деньгах, ими употребленных под экипажи для конвойных команд и для пленных из расчета одна обывательская подвода на 12 человек или, если случиться кому заболеть – по 1 обывательской подводе на 2-х заболевших; д) при отправке каждой партии уведомлять с первой почтой как господ начальников в пунктах, где сборные места назначены, так и тех губернаторов и начальников, через губернии которых партии будут проходить или в которых водворяться должны для сведения и оказания вспомоществования. В местах, где будут учреждены карантины, пленные должны подвергаться определенному очищению; е) для каждой партии отправляемых пленных составлять списки всех без изъятия по именам и фамилиям с показанием: кавалерийских, пехотных, артиллерийских и каждого рода служений фрунтовых, нестроевых и другие звания. Такие списки должны быть написаны как на природном их языке, так и на русском. Из этих списков один экземпляр предоставлять конвойному начальнику²⁴¹, а второй – посылать начальнику сборного пункта или губернии, куда люди будут следовать. Третий экземпляр препровождать в Особенную канцелярию министра полиции, когда об отправлении каждой партии доносимо будет²⁴².

Министром полиции предписывалось также проследить за тем, чтобы при передаче пленных от военного ведомства в гражданские ведомства, люди были снабжены верхней одеждой в достаточном количестве. Если обнаружится в том недостаток, то снабдить пленных, исходя из местных возможностей, поскольку поиски для них крестьянского сукна потребовали бы время и произвели бы всякие затруднения. Что касаемо до больных, которые по отправлении партии останутся в Кавказской губернии или во время движения оставлены будут, то их следовало возвращать на означенные сборные пункты²⁴³.

Подпавших под суд пленных за побеги и прочие маловредные проступки, кроме совершивших уголовные преступления, предписывалось немедленно освободить и отправить домой со всеми прочими, исключая тех, кто по особенным предписаниям, находились под надзором местной полиции. Сами же градские и земские полиции должны оказывать пленным во время движения всевозможную помощь и не допускать ни малейшего их оскорбления, а также проследить за тем, чтобы от пленных не производилось бы никаких беспорядков и шалостей. Кроме того, полиции должны наблюдать за тем, чтобы пленные имели везде положенную им пищу от обывателей, а последние получали от препровождавших партии чиновников денежную плату, установленную по норме для рекрутов. В предписании министра полиции указывался источник получения денег, предназначенных для отправки и продовольствия в пути пленных. Уполномоченным начальникам надо было их требовать из казенных палат, которые были предварены в том уведомлением от министра финансов²⁴⁴.

По прибытии на сборные места или в губернии, где пленные должны были водворяться на жительство, их сдавали по спискам местному начальству и уведомляли о том Особенную канцелярию министра полиции.

Перед отправкой партий военнопленных составлялись маршруты следования партий. Такие маршруты были составлены также для следования партий поляков из Кавказской губернии к назначенным местам прибытия. По предложению Кавказского гражданского губернатора действительного статского советника М.Л. Малинского Кавказская губернская почтовая контора составила указатели дорог и расстояний к разным губерниям как от г. Георгиевска, так и от всех иных городов края с обозначением числа верст и подробным обозначением станций по каждому тракту. В маршрутных предписаниях показывались станции, назначенные для ночлегов и расчетом отправляемых партий²⁴⁵.

В качестве примера можно привести несколько маршрутных направлений: от губернского г. Георгиевска до Радзивилова, пролегавшее через Александров, Ставрополь, Бахмут, Павлоград, Новомосковск, Новороссийск, Кременчуг, Золотоношу, Переяславль, Киев, Радомышль, Житомир и Остров – всего верст 1808; от губернского г. Георгиевска до Белостока через Александров, Ставрополь, Бахмут, Славян, Изюм, Змеев, Харьков, Ахтырку, Ромны, Чернигов, Речицу, Игумен, Минск, Лиду и Гродно – всего верст 2148. Такие же маршруты были разработаны от г. Моздока, от г. Кизляра, от г. Александрова, от г. Ставрополя до Радзивиллова, до Белостока, до Каменец-Подольска²⁴⁶. Кроме того, производилась подробная роспись станций и расстояний между ними²⁴⁷.

Темп движения партий от станции до станции зависел от разного рода обстоятельств, но по опыту прежней армейской службы предполагалось, что за дневной переход при хорошей погоде и хорошем состоянии пути, партии способны будут проходить до 30 верст. При плохих погодных условиях темп маршей сокращался вдвое – до 15 верст за дневной переход.

Приводя в исполнение повеление императора Александра I, управляющий Военным министерством сообщал главнокомандующему в Санкт-Петербурге «на счет роспуска в домы пленных поляков», что, сообразуясь с предварительным его распоряжением от 13 мая 1814 г. об освобождении пленных разных наций, он предписал генерал-лейтенанту Григорию Ивановичу Глазенапу и генерал-майору И.П. Дельпоццо людей этих, исключив из полков, освободить от работ и передавать для отправки гражданским губернаторам. Но «до того времени, пока они вступят в предлежащий им путь, довольствовать их провиантом и жалованием на счет Военного департамента и снабдить их самою необходимою одеждою, как-то: оставить при них сапоги, панталоны, рубахи, фуражные шапки, мундиры и шинели»²⁴⁸.

Для экономии мундиры выдавались рекрутские и подержанные и только тогда, когда таковых было недостаточно, выдавались мундиры солдатские, но такие, сроки годности которых подходили к окончанию, т. е. не первой свежести и, вероятно, сильно поношенные. Когда же и этого не оказывалось в нужном количестве, военные власти могли потребовать необходимое количество сукна от гражданских губернаторов и «распорядиться из оного немедленную постройку недостающих вещей при полках»²⁴⁹.

На указанных выше основаниях управляющий Военным министерством предписал генералу от инфантерии Н.Ф. Ртищеву распустить пленных поляков из полков, находившихся в Грузии и на работах, там же состоявших, назначив им путевое продовольствие от Провиантского департамента до г. Георгиевска, а там уже они поступали в распоряжение Кавказского гражданского губернатора М.Л. Малинского и продолжали свой путь на продовольствии обывательском с платой кормовых денег по ценам, установленным за прокорм рекрутов²⁵⁰.

Что касалось до замены пленных поляков рекрутами, необходимыми для укомплектования Кавказских войск, то расположенные в Грузии полки имели их в достаточном количестве по расписанию назначенных и отправленных туда еще в январе 1814 г. из Саратова. Войска 20-й дивизии предполагалось укомплектовать рекрутами, взятыми по набору в Сибири, а на укомплектование 19-й дивизии предполагалось отправить рекрутов, в недоимке остававшихся в Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях.

В связи с предписанием главнокомандующего в Санкт-Петербурге по Высочайшей воле последовавшего о снабжении отпускаемых военнопленных поляков «в их домы» необходимыми одеждой и обувью, Кавказский гражданский губернатор действительный статский советник М.Л. Малинский отправил распоряжение в Кавказскую Казенную палату отпустить на покупку на первый случай потребных материалов по уездам Георгиевскому, Александровскому и Ставропольскому и тех же уездов земских исправникам, первому и второму, по 2500 рублей, а последнему – 5000 рублей, снабдив их книгами для записей прихода и расхода денег и материалов, «дабы они могли немедля отправиться в свои уезды для исполнения сделанным им по сему предмету препоручений»²⁵¹.

Земским уездным исправникам рекомендовано было покупать крестьянского сукна, рубашечного и подкладочного холста, кожевенного товара и по числу того и другого ниток и дратвы «сколько можно по сходным для казны ценам», т. е. не переплачивать, поскольку, как только объявилась в том нужда, появились перекупщики, скупавшие означенные материалы у крестьян и нещадно завышавшие на них цену. Закупленные в достаточном количестве материалы земские уездные исправники должны были отправлять по частям в Георгиевский уезд на полицейских лошадях для отдачи тем чиновникам, которые были назначены для их приема²⁵².

Результаты деятельности земских исправников отображались в ведомостях, которые они составляли и отсылали в Кавказскую Казенную палату²⁵³.

Несмотря на принятые меры при реализации предписаний столичного начальства на Кавказе скоро обнаружилась невозможность их точного исполнения. Кавказские военные и гражданские власти встретили особенное затруднение в отношении продовольствия пленных поляков, отчисленных из полков, как на сборном месте, так и при следовании их до границы губернии. Проблемы были не только с пропитанием, но и со снабжением отбывающих нужной одеждой по недостатку в местной продаже съестных припасов, сукна и других вещей, а равно и с самим назначением гражданских и дворянских чиновников, необходимых для присмотра за пленными, которых по сведениям генерал-майора И.П. Дельпоццо насчитывалось более 11 000 человек²⁵⁴.

В Георгиевске не сидели сложа руки и пытались искать выходы из встретившихся затруднений, используя местные средства. По решению генерала И.П. Дельпоццо назначили сборным местом село Отказное с причислением соседних селений Новозаведенного, Солдатского и Воронцовки – там было больше пригодных помещений для размещения людей формировавшихся партий, позволявших избежать тесноты. По той же причине командующий на Линии приказал прислать из войск сначала первую партию пленных поляков, численностью 800 человек, из среды которых можно было бы выбрать портных и сапожников для приготовления одежды и обуви, в которых будет нужда.

Несмотря на распоряжение военного министра, в полках Кавказской армии не имелось достаточного количества одежды даже для тех военнопленных, которые были причислены к полкам и воинским командам, а о тех, кто оставался без причисления и употреблялся на работах, речи и быть не могло. Именно эта часть военнопленных поляков обносилась более всего, а их число составляло не менее 4000 человек. Земские исправники объясняли невозможность скорого снабжения всех нуждающихся в новом обмундировании тем, что по всей губернии нет обыкновения, чтобы крестьяне продавали готовую одежду, а цены на сукно, рубашечное полотно и кожевенный материал крайне выросли, как только чиновники объявили объемы закупок²⁵⁵.

Рассортировав в партии по 200 человек в каждую, пленных поляков отправляли в путь по предписанным маршрутам. При каждой такой партии сверх партионного чиновника назначалась конвойная команда, состоящая из одного унтер-офицера и 4-х рядовых, из расчета того, чтобы на одного солдата приходилось по 50 пленных. По числу 55 партий надо было назначить 55 унтер-офицеров и 220 рядовых, но такого количества унтер-офицеров в гарнизонном батальоне г. Георгиевска не было. Для выхода из положения в конвойные команды стали назначать казачьих урядников²⁵⁶.

По приказу генерал-майора И.П. Дельпоццо из войск на сборное место стали присылать не менее 400 человек за одну присылку, рассчитывая так, чтобы партии уходили затем со сборного мета одна за другой не ранее 5 дней. Из-за недостаточного количества писарей в гражданском ведомстве к составлению списков и ведению опросов военнопленных, собираемых к отправке в партии, привлекали самих военнопленных, знающих русскую и польскую грамоту. Пытались составить также команды закройщиков из числа пленных поляков и привлечь их к производству необходимой одежды, но таких специалистов оказалось мало, а имевшиеся в наличии не успевали «приготовлять ежесуточной работы по числу портных»²⁵⁷.

Для точного определения масштабов проблемы провели осмотр личного состава военнопленных с целью оценки состояния их обмундирования. Сотник Моздокского казачьего полка Хуторский осмотрел команду военнопленных поляков в количестве 125 человек, которая находилась при производстве казенных работ в г. Георгиевске под руководством инженер-полковника Кобылева. Все подвергшиеся инспекции поляки заявили желание быть отправленными в собственной одежде и не требовали одежды казенной. Это свое решение поляки подтвердили и при повторном осмотре, который провели майор Урнижевский вместе с коллежским асессором Давыдовым, прибывшим для приема военнопленных в гражданское ведомство²⁵⁸.

После проведенной инспекции было решено, что одежда военнопленных находилась в хорошем состоянии, а потому, опираясь на выказанное и подтвержденное желание поляков, их отправили на сборное место. Трудно сказать, насколько реальное положение дел соответствовало действительному состоянию одежды военнопленных – скорее всего, те просто стремились поскорее отправиться на родину и опасались ненужных им проволочек.

Ситуация в целом оставалась напряженной, и кавказское начальство вынуждено было сноситься с главнокомандующим в Санкт-Петербурге графом С.К. Вязьмитиновым, который поручил Воронежскому губернатору по приходе партий военнопленных поляков, возвращавшихся в свое отечество в подведомственную ему губернию снабдить их необходимым одеянием²⁵⁹.

Воронежский губернатор, не зная какое количество партий репатриантов прибудет к нему в губернию из Георгиевска, и какая одежда и сколько ее им будет необходимо, просил Кавказского гражданского губернатора предварить его такой информацией для того, чтобы он мог заранее заготовить достаточное количество необходимых материалов, за две недели до их выступления с поименованием офицера, который с каждой командой отправиться (за отсутствием необходимого числа гражданских чиновников решено было привлекать офицеров из казачьей старшины)²⁶⁰.

Кроме того, отправлять партии военнопленных одну за другой «не прежде 5 дней», чтобы они не мешали друг другу, не могли сходиться в карантинных местах и «не производить тесноту»²⁶¹. Если в отправляемой партии в пути ее по маршруту окажутся заболевшие, которые не смогут по болезни продолжать движение «тотчас отдавать их в первом городе под расписку городничему или земскому исправнику, которые обязаны вместе с уездным врачом иметь бдительное попечение о сохранении жизни поручаемых им больных, коих по выздоровлении отсылать посредством земской полиции в то место, куда их партия отправлялась»²⁶². Координировать движение партий военнопленных поляков от г. Георгиевска до границ Воронежской губернии откомандировали уже упоминавшегося ранее майора Урнижевского.

Репатриация продолжалась вплоть до 1816 г. Многим бывшим военнопленным полякам удалось вернуться в родные края, но к тому времени часть из них оказалась в неволе у горцев, и для них путь на родину стал невозможен. Кроме того, среди имперских властей, несмотря на повеление императора, сохранялось двойственное отношение к полякам. На них смотрели не только как на бывших военнопленных, но и как на потенциальных мятежников, способных осложнить обстановку в западных территориях империи. Потому репатриация всячески тормозилась и негласно саботировалась.

С другой стороны, часть военнопленных поляков (по разным причинам) решили оставаться на Кавказе и отказались возвращаться в прежние места проживания, выразив готовность принять присягу на подданство России. Там, где местное начальство не решалось проявлять самостоятельную инициативу и опасалось идти на встречу пожеланиям бывших польских военнопленных остаться в России, последние часто под разными предлогами отставали от маршрутных партий или совершали побеги по пути следования, чтобы затеряться в русских просторах. К данной группе людей относились те из бывших польских военнопленных, кто увидел в России не наказание для себя, а возможность другой, новой жизни, кто ничего не теряли в своем прошлом и надеялся получить свой шанс на успех в новых жизненных обстоятельствах.

Местные власти сообщали о таковых поляках, подготовив списки отказников, в вышестоящие инстанции, чтобы получить разъяснения о дальнейших действиях. В качестве примера можно привести рапорт исполнявшего должность Ставропольского городничего майора Красовского, который летом 1816 г. обращался к Кавказскому гражданскому губернатору М.Л. Малинскому по поводу 6 военнопленных поляков, присягнувших на подданство России и просивших разрешения оставаться на жительстве в г. Ставрополе, ожидая причисления по объявленным ими желаниям. Кроме того, сверх упомянутых поляков, пожелание войти в подданство России выразили находящийся в военном госпитале Станислав Кохановский и содержащийся в ставропольской городской тюрьме от Кавказской уголовной палаты Войцех Мотейчик по смертоубийству²⁶³.

Список военнопленных, приписавшихся в г. Ставрополь в мещане и потому присягнувших на подданство России и проживавших в городе (от 4 августа 1816 г.)²⁶⁴.

Кроме вышеназванных причин появления поляков на Кавказе еще одним событием, спровоцировавшим их приток в край, стало ноябрьское восстание 1830–1831 гг. и его последствия. Несмотря на объявленную для успокоения Польши амнистию для участников восстания, которая, кстати, состояла в том, что против участников инсуррекции не применяли смертной казни, бывшие повстанцы и те, кого подозревали в причастности к восстанию, были отправлены на каторгу в Сибирь, во внутренние губернии Российской империи под надзор полиции или ссылались служить в войска, воевавшие с кавказскими горцами²⁶⁵.

Установить однозначно численность поляков, которые были сосланы служить в кавказские войска, затруднительно. В исторической литературе фигурируют разные цифры: от 8901 человека в 1832 г. до 20–30 тысяч человек за период с 1834 по 1855 гг. При этом, опасаясь сговора или бунтов, власти старались не допускать большого скопления поляков в военных подразделениях, разбросав их по батальонам, где их не могло быть более 20 % от списочного состава²⁶⁶. Польский исследователь Людвик Видершаль (Widerszal) называл цифру в 9100 человек, но не указывал на источник, из которого были почерпнуты эти сведения²⁶⁷.

Эта категория людей не задержалась надолго в Кавказском крае. Уже в 1832 г. по указу императора Николая I от 15 июня вышла амнистия (прощение) для «всех вообще чинов бывшей Польской армии, кои суть уроженцы Губерний от Польши к России возвращенных, и кои, находясь в службе Царства Польского до возмущения, продолжали оную и во время мятежа»²⁶⁸.

Однако самым массовым был приток поляков на Кавказ, направлявшихся туда по рекрутской повинности. Рекрутская повинность распространялась на все податные сословия христианского населения России и предполагала полный разрыв поступающего на военную службу со своим сословием, а в большинстве случаев и со своей семьей, местом прежнего жительства и традиционными занятиями.

На протяжении первой трети XIX века срок военной службы составлял 25 лет, имея тенденцию к снижению: в 1834–1851 гг. – 20 лет (и 5 лет в «бессрочном» отпуске – в запасе). С 1851 г. срок обязательной службы для солдат понижался до 15 лет. В 1855–1872 гг. – снижался до 12, 10 и 7 лет (соответственно «в отпуске» еще 3, 5 и 8 лет).

В Царстве (Королевстве) Польском уже в 1816 г. был введен 16-ти летний срок службы, видимо, император Александр I хотел снискать у поляков расположения. В дальнейшем в Царстве Польском (после 1831 г.) призывы рекрутов стали производиться по системе конскрипций. Ежегодно молодые люди всех сословий, достигшие 20–30 лет от роду, распределялись на 4 разряда и вносились в призывные списки. Так, как к отбыванию рекрутской повинности привлекались представители всех сословий, поэтому она по-существу была общеобязательной, без изъятий, но не личной, ибо разрешалось ставить вместо себя заместителей. Этим воспользовалась какая-то часть мужского населения Польши. Обычно это были люди со связями или из обеспеченных семей.

Выборы людей для несения службы производился по жребию. Сначала призывались зачисленные в 1-й разряд, затем, при нехватке людей для необходимой службы, призывались последовательно те, кто состоял в списках 2-го, 3-го и 4-го разрядов²⁶⁹. В 1832 г. призывали только кантонистов и жителей Царства Польского. Этот набор дал 15 639 человек²⁷⁰. Многие воспринимали конскрипцию как тяжелое наказание, искали случая избежать записи в конскрипционные списки, могли укрываться заграницей. Если таких беглецов все же находили полицейские власти, то за каждый месяц уклонения от службы им добавляли сверх установленного срока по одному году²⁷¹.

Количество поляков, взятых в русскую службу по конскрипции или сосланных на Кавказ отбывать ссылку в войска Отдельного Кавказского корпуса (ОКК) с 1831 по 1842 гг. можно проследить из следующих данных: в 1831 г. 1) военнопленных поляков – 1017 чел.; 2) добровольно поступивших на службу – 669 чел.; 3) солдат бывшей Польской армии – 5386 чел.; 4) по конскриптам Царства Польского – 2350 чел. В 1832 г. 1) —; 2) —; 3) солдат бывшей Польской армии – 3896 чел.; 4) по конскриптам Царства Польского – 1000 чел. В 1833 г. 1) —; 2) —; 3) солдат бывшей Польской армии – 801 чел.; 4) по конскриптам Царства Польского – 1000 чел. В 1834 г. 1) —; 2) —; 3) —; 4) 1100 чел. С 1835 г. по 1843 г. набирались только по конскриптам Царства Польского, соответственно: 1835 г. – 2000 чел.; 1836 г. – 1030 чел.; 1837 г. – 1161 чел.; 1838 г. – 1068 чел.; 1839 г. – 939 чел.; 1840 г. – 732 чел.; 1841 г. – 1050 чел.; 1842 г. – 1000 чел. Всего по всем категориям за указанный срок – 26 199 чел.²⁷²

Как уже отмечалось ранее, во время службы рекруты теряли связь со своим прежним сословием и переходили в состав военного сословия, передавая свой новый статус своим женам и детям. Военная служба становилась наследственной обязанностью для сыновей солдат, которым вменялась обязанность получать образование в гарнизонных или полковых школах. В 1805 г. гарнизонные школы для солдатских детей были реорганизованы в кантонистские школы. При императоре Николае I эти школы обеспечивали комплектование армии строевыми унтер-офицерами, музыкантами, топографами, кондукторами, чертежниками, аудиторами, писарями и всякими мастеровыми. В 1827 г. школы кантонистов были преобразованы в полуроты, роты и батальоны кантонистов. В них обучали грамоте, военному делу, а по достижении солдатскими отроками призывного возраста, их отправляли в армию на должности музыкантов, сапожников, фельдшеров, портных, писарей, ружейных мастеров, цирюльников, казначеев. Значительная часть кантонистов отправлялась в учебные карабинерные полки и после их окончания многие становились отличными унтер-офицерами. Школы военных кантонистов приобрели столь высокий авторитет, что в них нередко поступали дети малоимущих дворян и обер-офицеров. Лучшие унтер-офицеры направлялись в офицерские училища, Дворянский полк, кадетские корпуса преподавателями строевой и физической подготовки, стрелкового дела²⁷³.

Наличие поляков среди кантонистов можно увидеть из следующего примера: унтер-офицер Ставропольской арестантской роты гражданского ведомства Иосиф (Юзеф) Горецкий в 1844 г. по выслуге 15 лет был отправлен в бессрочный отпуск, а два его сына: Фердинанд – 5 лет и Иосиф – 1,3 лет, были по просьбе отца зачислены в кантонисты и приписаны к Кавказскому линейному № 1 батальону с половинною дачей месячного провианта²⁷⁴.

Сыновей нижних чинов, как служащих, так и прежде служивших в рабочих экипажах, высочайше повелено было зачислять в кантонисты названных экипажей и оставлять там для обучения мастерствам, содержать по достижении ими 14-летнего возраста, не отсылая в учебные экипажи. С 20 лет зачислять в действующую службу и распределять по рабочим экипажам.

Тех из кантонистов, кто при увольнении отцов в отставку или бессрочный отпуск не достигал 14 лет, разрешалось отдавать отцам, если те на это выражали желание, при которых они могли оставаться до 20-летнего возраста. По достижении этого возраста, как необученные для рабочих экипажей, они должны были представляться в ближайшие к месту их жительства гарнизонные батальоны, на основании существующих правил о 20-летних солдатских детях, о чем делалась отметка в выдаваемых нижним чинам паспортам при их отставке²⁷⁵.

Кроме того, в постановлении Военного министерства от 30 октября 1854 г. № 120 указывалось, что тех солдатских сыновей, которым исполнилось 7 лет осенью и зимой, и которых родители не пожелают более иметь при себе на воспитании, прикомандировывать к инвалидным командам на довольствие с выдачей солдатского провианта впредь до наступления теплого весеннего времени. По весне отправлять их в заведения военных кантонистов. Начальникам инвалидных команд вменялось в обязанность о таких солдатских сыновьях незамедлительно доносить командирам заведений кантонистов для наблюдения за своевременной их высылкой²⁷⁶.

Вышедшие в отставку нижние чины считались лично свободными людьми и имели право владеть землей. Отставные солдаты были одной из первых категорий в имперском обществе, имевших право на получение государственной пенсии. Право на пенсию также получали солдатские вдовы и малолетние дети, если глава семейства умирал или погибал во время службы. Пенсия по старости для нижних чинов в среднем составляла 36 руб. сер. в год.

Сначала наборы рекрутов были случайными, по мере надобности. Новый Рекрутский устав (1831 г.) значительно упорядочил систему набора рекрутов. По этому уставу все податные сословия (категории населения, обязанные платить налоги) были переписаны и разбиты на тысячные участки (территория, на которой проживала 1 000 человек податного сословия). Российская империя в военно-административном отношении была разделена на 2 полосы, восточную и западную, и рекруты брались ежегодно из каждой из них по очереди, когда 2 года считалось за 1 набор. С 1831 г. вводились ежегодные наборы рекрутов, которые подразделялись на обычные – 5–7 человек на 1000 душ; усиленные – 7–10 человек на 1000 душ; чрезвычайные – более 10 человек на 1000 душ. При усиленных наборах цифра эта могла доходить до 70 человек, как например, во время Севастопольской обороны. Возраст рекрутов колебался от 17 до 32 лет²⁷⁷.

В рекрутских присутствиях составляли списки лиц, достигавших установленного законом возраста и подлежавших призыву в армию для исполнения рекрутской повинности. Такие списки содержали сведения 1) о возрасте рекрута и его семьи; 2) владеет ли грамотой; 3) каким ремеслам обучен; 4) биометрические данные: рост (не ниже 155 см), цвет глаз и волос. Однако общего списочного стандарта не было.

Сословные общества должны были давать рекрутов по очереди от семей с большим числом трудоспособных. Семьи, имевшие одного трудоспособного работника, освобождались от поставки рекрутов. Если было несколько кандидатов, то предпочтение отдавалось в пользу холостых или более старших по возрасту. Отдатчики (уполномоченные от обществ), обязаны были снабжать рекрутов одеждой, обувью и продуктами, необходимыми им для пропитания во время пути к месту службы. Отдатчики передавали рекрутов в руки военных приемщиков.

Из рекрутов составлялись партии, для которых разрабатывались специальные маршруты движения. Маршрутный лист выдавался начальнику партии. Конвой выделялся из расчета 2 старых солдата на 10 рекрутов. Если партия достигала 20 рекрутов, назначался унтер-офицер; если партия доходила до 50 рекрутов, в команду сопровождения назначался обер-офицер. Маршруты для партий рекрутов создавались так, чтобы облегчить им переходы с места призыва в запасные депо и от депо к местам службы в полки. В хорошую погоду за один день партии рекрутов должны были преодолевать расстояние в 20–30 верст, в плохую погоду – расстояние сокращалось наполовину. Каждый 3-й день пути выделялся для отдыха. Во время следования по маршруту конвойная команда зорко обязана была следить за рекрутами. Два раза в день им делали перекличку по спискам.

Депо, в свою очередь, создавались для подготовки рекрутов к армейской службе, в которых они проводили по 9 и более месяцев. Там они не только получали знания главных правил военной службы, но и навыки солдатской жизни. Первоначально для содержания и обучения рекрут в запасных депо выделялись наряды воинских команд из расчета 1 штаб-офицер, 6 обер-офицеров, 24 унтер-офицера, 240 рядовых, 2 барабанщика, 3 цирюльника и 3 лазаретных служителя от одной дивизии²⁷⁸.

С 1811 г. сопровождением рекрутских партий стали заниматься подразделения Внутренней стражи. Теперь на них была возложена обязанность не только принимать и сопровождать рекрутов, но также обучать их «военной экзерциции и движениям». Каждую партию рекрутов сопровождал партионный офицер, у которого на обязанности было не только сопровождать рекрутов, но и предпринимать все меры к сбережению рекрутов в пути. Если убыль в партиях составляла больными, бежавшими и умершими более 10 человек на 100 человек, а офицер не мог привести ясных и убедительных доводов для объяснения такой убыли, ему грозили арест и судебное разбирательство. В случае финансовых нарушений (недостача жалования, нецелевые издержки рекрутских денег), партионного офицера ожидали штраф или судебное разбирательство. Если партионных офицеров не хватало для сопровождения рекрутских партий, туда направлялись чиновники из городской или земской полиции, назначаемые гражданскими губернаторами.

На время службы рекруты освобождались от выплаты подушной подати и других налогов, переходили на полное государственное содержание и получали жалование в размере 2 руб. 70 коп. серебром. В инвалидных ротах жалование составляло 2 руб. 30 коп.²⁷⁹

Рекрутский комитет дополнил также статьи Рекрутского устава положением о том, что 1) солдатские сыновья, отданные на основании ст. 322 по отставке отцов или вдовым матерям для призрения их и помощи в хозяйстве, равно как и кантонисты, исключенные из Военного ведомства, на основании 2-го и 3-го примечаний к ст. 322, пользуются личной свободой от рекрутской повинности как при жизни, так и по смерти их родителей. Потому при наборах в тех обществах, в которые они водворены и принадлежат по платежу податей, исключаются из числа душ, подлежащих рекрутству; 2) в случае порочного их поведения, общества имеют право удалять их из своей среды по общим правилам, с тем лишь различием, что годные из них к военной службе, возвращаются в службу без зачета рекрут от общества; 3) не дозволяется им также наниматься в рекруты за чужие семейства, но могут просить об исключении их из податного состояния и зачислении в строевые войска, если к военной службе годны и родителям своим не нужны; 4) дети солдатских сыновей, отданные родителям и прижитые в податном состоянии и их потомки, подлежат рекрутству по общим положениям о податных сословиях, к которым будут принадлежать²⁸⁰.

Важную роль в рекрутской системе играли Рекрутские присутствия – исполнительные органы, ведавшие делами по отправлению рекрутской повинности. Они первоначально функционировали как временные комиссии, создававшиеся всякий раз перед каждым рекрутским набором, и действовали на определенной территории. Деятельность рекрутских присутствий регулировалась законодательными актами, утвержденными верховной властью, например, манифестами, указами, мнениями Государственного совета. Общие положения о рекрутской повинности, правила, регламентирующие организацию и проведение рекрутских наборов, были представлены сначала в Генеральном учреждении о сборе рекрут 1766 г., потом – в Рекрутском уставе 1831 г. Рекрутские присутствия делились на губернские и уездные. Ф.Н. Иванов выделяет несколько этапов в развитии сети рекрутских присутствий. Первый этап – 1776–1831 гг. – характеризуется созданием в большей степени губернских присутствий, реже – дополнительных уездных. На втором этапе с 1831 г. по 1856 г. появились постоянные рекрутские присутствия (по одному в губерниях и до трех в уездных городах). После 1862 г. и до отмены рекрутской повинности в 1874 г., рекрутские присутствия открывались в каждом уезде²⁸¹.

В приказе Военного министерства от 21 декабря 1853 г. № 91 пояснялось, что Государь Император 25 ноября 1853 г. утвердил правила об учреждении рекрутского порядка жеребьевки в городах, посадах и местечках, а также в участках граждан и однодворцев западных губерний. Высочайше было повелено гражданам и однодворцам западных губерний, поступающим в военную службу по новым правилам, вследствие уравнения их в этом отношении с прочими податными сословиями относительно сроков поставки рекрутов и их количества, давать отставку также на общих основаниях по выслуге 22 лет в гвардии и 25 лет в армии²⁸².

По действовавшим в империи правилам, в рекруты отправляли мужчин в возрасте от 17 до 35 лет, но часто фиксировались случаи, когда в рекруты направлялись 40-летние. Также было немало 50-ти и даже 60-летних. С 1840 г. по 1855 г. было произведено 19 рекрутских наборов, во время которых в армейские части было направлено 1,5 млн. человек рекрутов²⁸³.

Многолетняя служба начиналась с распределения рекрутов по отделениям. Их выстраивали на плацу, опрашивали и назначали на службу. Особую озабоченность проявляли отделенные унтер-офицеры, под началом которых предстояло служить новобранцам. Писарь фиксировал произведенное назначение.

Длительный срок, каждодневная муштра, состоявшая из ружейных приемов и учебной шагистики, грубость непосредственных начальников и особые тяготы военной службы, когда солдаты ловили бродяг и уголовных преступников, участвовали в подавлении крестьянских бунтов, собирали подати, строили мосты и прокладывали дороги были основной причиной того, что рекруты старших возрастов умирали во время пребывания в армии. К тому же «крайне тяжелые условия службы приводили к тому, что основная масса солдат старше 30 лет была не в состоянии служить в действующей армии и переводилась во вспомогательные части, войска внутренней стражи или инвалидные роты»²⁸⁴.

По представлениям официальных лиц того времени, чтобы рекруты могли с «самоотвержием переносить все нужды, труды и опасности военные», их отрывали от привычных условий жизни, лишая «всех связей семейных и родственных»²⁸⁵. Это осуществлялось путем перемещения рекрутов из одних губерний в другие, более удаленные от мест приема. В Военном министерстве было составлено секретное предписание всех рекрут отправлять в «батальоны внутренних губерний, а именно: из Вильны – в Тверь, из Гродны – в Калугу, из Минска – в Москву»²⁸⁶ и т. д. Каждый рекрутский набор сопровождался составлением сложных расписаний следования рекрутских партий. Каждая партия не могла превышать 50 человек. Нередко были партии по 10–15 человек. Путь партии от места сбора до места службы составлял не менее 700–750 верст, или 19–20 дней в дороге. Основная масса рекрутских партий проделывала путь в 1000–1400 верст, или 40–50 дней в дороге²⁸⁷.

Большая численность войск, длительность службы, неустроенность солдатского быта, недостаточная врачебная помощь, а также гнетущая атмосфера армии были главными причинами большой смертности среди солдат. За четверть века, с 1826 г. по 1850 г., в армии умерло 1,1 млн. человек, а погибло на полях сражений – чуть больше 30 тыс. человек²⁸⁸.

В армии по данным, приводимым В.А. Корниловым, было большое число самоубийств: 1841 г. – 344 чел.; 1842 г. – 263 чел.; 1843 г. – 179 чел.; 1844 г. – 152 чел.; 1845 г. – 166 чел.; 1846 г. – 185 чел.; 1847 г. – 186 чел. Всей картины выявить часто не удается, так как, по мнению того же исследователя, скоропостижная смерть, несчастные случаи, гибель по неизвестным причинам часто скрывали те же самоубийства²⁸⁹. Кроме того, данная статистика не отражала такие случаи, происходившие на флоте.

Негативная психологическая обстановка и сами тяготы рекрутской повинности «порождали многочисленные случаи дезертирства рекрутов и солдат. Дезертирство получило широкое распространение и непосредственно в армии. За четверть века, с 1826 г. по 1850 г., из армии дезертировало около 156 тыс. человек»²⁹⁰. Сюда не засчитали бежавших, которые были пойманы и возвращены на службу. По отдельным годам количество пойманных дезертиров почти равнялось числу не пойманных. Например, в 1850 г. официальное число бежавших было 3,6 тысячи. Кроме того, 3 тыс. бежали, но были пойманы, и поэтому они не входили в статистику бежавших²⁹¹.

Вернуться к своим традиционным занятиям дезертиры не могли, так как не могли легализовать свое существование в новом статусе, как и не могли вернуться в родные края. Чаще всего они занимались бродяжничеством, перебивались случайными заработками, промышляли мелкими воровством и грабежами. В кавказских условиях пойманных бродяг, после проведенного расследования, если те не были замечены в уголовных преступлениях, снова определяли в солдатскую службу всех способных к ней, а неспособных распределяли по военно-рабочим и арестантским ротам²⁹².

Правительство не стремилось применять по отношению к выходцам из Польши исключительно карательные меры и поощряло их за лояльную и добросовестную службу, по окончании которой они могли отправиться домой. У строевых и нестроевых нижних чинов, имевших право на производство, за выслугу лет, в военный или классный чин, при желании их, было право поступить на службу по гражданской части, по предъявлении аттестата об окончании с успехом полного курса, по крайней мере, в уездном училище или приравненном к ним учебном заведении, или об удовлетворительном изучении всех предметов, преподававшихся в училищах или приравненных к ним заведениях. Эти люди освобождались от экзамена, определенного для канцелярских служителей гражданского ведомства²⁹³.

Начало образованию военно-обученного запаса армии с целью увеличения ее численности в случае войны в России было положено в 1834 г. Указом императора Николая Павловича от 30 августа, по которому срок военной службы нижних чинов уменьшился с 25 до 20 лет с последующим пребыванием в течение 5 лет в бессрочном отпуске. Этим же Указом нижних чинов, беспорочно отслуживших 15 лет, разрешалось увольнять в бессрочный отпуск на 5 лет²⁹⁴.

Таковое увольнение нижних чинов в бессрочный отпуск, который предшествовал отставке, имел целью «сблизить их с своим семейством, не ослабляя силу войска в случаях надобности, … возвратить работников в менее преклонном возрасте и не потерявшим еще трудоспособности, а также чтобы достигнуть, ради экономии, уменьшения наличной численности армии, не нарушая системы ее организации и сохраняя возможность быстро пополнить ее до боевого штата основательно обученными людьми»²⁹⁵.

Для осуществления увольнения нижних чинов в бессрочный отпуск была установлена соответствующая процедура, отраженная в законоположениях Российской империи²⁹⁶. Ежегодное назначение нижних чинов в бессрочный отпуск предоставлялось в войсках, где резервы не отделялись от действующих частей, корпусным командирам. Затем соответствующими командирами подразделений составлялись формулярные списки всем нижним чинам, прослужившим беспорочно 20-летний срок. На списках делались надписи под именами и прозваниями увольняемых в бессрочный отпуск, в которых указывалось место, куда увольняемый собирался отбыть. Затем списки снова перепроверялись на предмет того, подвергались ли во время службы отпускаемые нижние чины взысканиям и штрафам. Если таковые выявлялись, то назначенные в бессрочный отпуск люди лишались такого права и оставались на службе.

Совершившие проступки до 15-ти летней выслуги в действующих войсках, как не имеющие права на отставку, при неспособности к полевой службе, переводились во Внутреннюю стражу. Также и те нижние чины, кто прежде выслуги 20-ти лет в действующих или резервных войсках оказывались по болезни неспособными для полевой службы, поступали во Внутреннюю стражу.

Нестроевые чины, как-то: писари, фельдшеры, церковники, цирюльники, надзиратели больных, лазаретные служители, денщики и профосы – в бессрочный отпуск не увольнялись, но, после службы беспорочно в Гвардии 22-х лет, а в Армии – 25-ти лет, получали отставку²⁹⁷.

Плененные солдаты бывшей Польской армии, отправленные служить на Кавказ в действующую армию, а также рекруты, набранные по конскрипционным спискам, проходили службу в России на общих основаниях. Первые попытки провести отставки в бессрочный отпуск среди уроженцев царства Польского для тех, кто служил беспорочно, начались только в августе 1851 г.²⁹⁸

Нижние чины, добровольно после 20-ти летней выслуги, остававшиеся на службе для отличия от прочих, получали по роду оружия золотой или серебряный на левом рукаве галун, установленный для нижних чинов, выслуживших полный срок службы. Те из нижних чинов, кто по выслуге в Гвардии 22-х лет, а в Армии – 25-ти лет пожелают остаться на действующей службе, получали на другом рукаве нашивку из галуна и оклад, в 2,5 раза превышавший штатное жалование. Если эти нижние чины выслуживали еще 5 лет, то назначенный им 2,5-й оклад обращался им в пенсион сверх штатного по званию жалования, а по отставке по болезни или увечью, то и другое, то есть 3,5 оклада, оставалось им на содержание пожизненно, независимо от пенсионов, какие кто мог получать на знаки отличия Военного Ордена и Св. Анны²⁹⁹.

На вышеизложенных основаниях разрешался вопрос и о нижних чинах, уроженцах Царства Польского, получивших 1-й шеврон за отказ от бессрочного отпуска в 1852 г. Если они продолжали свою службу далее, то награждать их 2-м шевроном из галуна предписывалось не со дня выслуги ими 20-летнего срока, а со дня получения 1-го шеврона³⁰⁰. Те нижние чины, кто по болезни или увечиям делались к службе вовсе неспособными, увольнялись в отставку на основании приказа по Военному ведомству.

Таким образом, польские выходцы оказывались на Кавказе в рядах ОКК и в составе Черноморского флота различными путями. Исторические обстоятельства забрасывали их в отдаленный от Польши край. Если не считать тех, кто добровольно избирал себе кавказское поприще в виде службы, остальные попадали туда либо в качестве военнопленных, либо посредством рекрутских наборов, либо отсылались в административном порядке или по судебным приговорам.

2.2. В плену у горцев

Военно-стратегический момент в движении России на Кавказ неизменно осуществлялся с вместе с мотивацией «грузинского фактора»³⁰¹. После присоединения Грузии одной из первоочередных задач для России стало установления контроля над Северный Кавказом. Стремление получить прочные южные рубежи в условиях шаткой внешнеполитической конъюнктуры толкало империю на жесткие шаги по обузданию «буйной вольности» горских «мошенников» из числа местных народов. Успокоение южных границ превратилось настоятельную потребность, которую пытались реализовать посредством строительства крепостей и карательных рейдов против враждебно настроенных против русских горских обществ.

По мнению Р.А. Фадеева, «…охранять свои южные бассейны Россия может только с кавказского перешейка; континентальному государству, как наше, нельзя ни поддержать своего значения, ни заставить уважать свою волю там, куда его пушки не могут дойти по твердой почве», потому для России вопрос об отношении к Востоку был исторической необходимостью, «уклониться от которой не в ее власти… Кавказ, независимый от нас, создавал бы для России нескончаемый ряд утрат и опасностей… Для России кавказский перешеек вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце азиатского материка»³⁰².

Мнение сурового русского генерала Павла Христофоровича Граббе в поддержку указанной позиции в переложении Я.А. Гордина, представляло сущность проблемы таким образом, что «Кавказ становился звеном, соединяющим настоящее России и Европы с далеким прошлым, и его включение в состав империи имело уже не только военно-политический, но и историко-психологический смысл»³⁰³.

В русском обществе, по крайней мере, в кругах, для которых политические смыслы имперского предназначения оставались актуальной потребностью, считали вслед за М.Н. Катковым, что «завоевание Кавказа «выпрямляет» историческую судьбу России, а не просто решает некие военно-стратегические и религиозные благотворительные задачи. Оно дает возможность России вернуться к своим корням, восстановить органическое существование страны и народа»³⁰⁴. И потому Кавказ для русских оценивался также «кровным достоянием» России по давней исторической связанности с Киевской Русью и его завоевание становилось законным возвращением ее «неотъемлемой принадлежности», одним «из тех исторических предопределений, которые совершаются, помимо человеческих расчетов»³⁰⁵.

Горские народы не соглашались с такой трактовкой судьбы Кавказа, противились всеми способами желанию России водворить его в состав империи. В свою очередь, мстили русским, устраивая нападения на русские поселения и продолжали периодически вторгаться в Закавказье. Сами русские «крепости и форты оказались сильнейшими раздражителями для местных племен, источником военной добычи, местом приложения сил воинственной молодежи»³⁰⁶. К тому же на ментальном уровне для местных жителей каждая русская крепость воспринималась в качестве «враждебного аула», поместившегося на их земле. Потому почти ежедневно приходилось убеждать несговорчивые племена в силе русского оружия. Сложилась причудливая ситуация «мира-войны», которая была характерна для фронтира как территории неопределенности³⁰⁷.

С каждым годом конфронтация усиливалась, и на возросшую эффективность отпора со стороны русского приграничья горцы Северо-Восточного Кавказа ответили созданием успешного мобилизационного инструмента – имамата. На Северо-Западном Кавказе, где преодолеть привычную племенную разобщенность оказалось сложней, местные общества активно использовали поддержку Турции, с которой имели давние связи, не прерывавшиеся даже после формального присоединения этих земель к России. Когда в этот «геополитический котел» стали вмешиваться и европейские державы, прежде всего, Великобритания и Франция, ситуация еще больше осложнилась³⁰⁸. Потребовались десятилетия упорной борьбы и немалых пожертвований, людских и материальных, прежде чем удалось погасить накал противостояния и приступить к поиску путей изживать многоликий кризис.

В разворачивавшиеся в крае события, нередко против своей воли, были втянуты и большие группы поляков. Не все из них появлялись там с «клеймом неблагонадежности». Большинство служивших на Кавказе выходцев из Польши, как и другие подданные империи, были призваны в кавказские войска в качестве рекрутов, что никак нельзя приписать исключительно «карательной политике царизма», поскольку все податные сословия империи были обязаны такой повинностью. К тому же для многочисленной польской шляхты-голоты служба в Отдельном Кавказском корпусе не была наказанием, напротив, желанным поприщем, т. к. оставшись не у дел в своем отечестве, она искала способов поправить свое материальное положение и сделать достойную карьеру, не выходя за пределы привычных профессиональных склонностей³⁰⁹.

Вместе с тем не стоило забывать, что Кавказ был краем особенным. Воинское счастье в кавказских горах было переменчивым, а военный опыт, накопленный и доведенный до высокого уровня совершенства в прежних «европейских» или «степных» войнах, там терял свою действенность. Ежечасно и повсеместно там всем угрожала смерть или плен. Нередко случалось пришлым людям искушать судьбу и отмеривать удачу. Попав в руки горцев, они проводили долгие годы в неволе, и не всем из них удавалось вернуться к родному очагу. Из сохранившихся архивных дел можно узнать судьбу только тех, кому посчастливилось бежать или быть выменянным из плена. Но сколько на самом деле таких людей навсегда сгинуло на чужбине, видимо, узнать не удастся. В качестве иллюстрации можно привести описание злоключений лишь некоторых из этих несчастливцев, затерявшихся волею судьбы в горных трущобах, истории жизни которых не схожи и одновременно близки друг другу.

Первыми испытание двойным пленом на Кавказе прошли некоторые из тех поляков, которые оказались там в качестве военнопленных бывшей армии Наполеона, с которой они вторглись на территорию России в 1812 г. Партии поляков стали прибывать на Кавказскую линию по воле высших имперских властей. Русский плен замышлялся не столько в качестве мести или наказания за злодеяния, сделанные поляками при вторжении, но, прежде всего, в качестве средства искупительной акции, необходимой для перемены образа поляков в глазах русских, чтобы в результате научиться видеть в них «друзей и братьев» как того пожелал и требовал император Александр Павлович³¹⁰.

Вицентий Жембровский прибыл на Кавказскую линию в 1813 г., но в следующем 1814 г. его подстерегли и выкрали горские «хищники» (так в официальных документах называли горцев, совершающих нападения и грабежи в пограничье). Поляк был увезен в горы в качестве трофея-добычи. В горском плену он пробыл до 1816 г., и однажды, изловчившись и усыпив бдительность своих похитителей, бежал, добравшись до казачьего поста, располагавшегося недалеко от станицы Прохладной. Обстоятельства пленения были типичными для военной кавказской повседневности. Прибыв вместе с другими двенадцатью польскими военнопленными в «Константиновский редут для копания там канавы», Жембровский вышел по какой-то надобности из укрепления в ночное время, и был скоро схвачен вместе со своим товарищем четырьмя подкараулившими их горцами, охотившимися за людьми. В горах поляков разлучили. Вицентий Жембровский вернулся к русским, а судьба его напарника осталась неизвестной³¹¹.

Гораздо дольше пробыл в горской неволе Алексей Белевский, бывший солдат польской армии, служивший в 13-м уланском полку под командой полковника Потоцкого. В результате военных действий на Днепре под г. Могилевом был захвачен в плен российскими войсками и в числе прочих в 1813 г. был приведен на Кавказскую линию, в г. Георгиевск. Затем его зачислили рядовым в гарнизон Моздокской крепости. Прослужив там полгода, был направлен в Канбилейку для таможенной службы. Во время рубки в лесу дров в составе команды из 6 человек таких же поляков-военнопленных был вместе со всеми схвачен закубанскими хищниками и уведен в горы, в которых пробыл с 1814 по 1821 г. Когда выпала ему возможность, Белевский бежал из владений черкесского князя Росланбека вместе с девицей Маврой, увезенной горцами в плен в малолетстве и находившейся много лет в селении Каменноостровском³¹². Беглецы вышли от горцев в расположение Усть-Лабинской карантинной заставы.

По предписанию генерал-майора Иосифа Львовича Дебу Усть-Лабинскому коменданту подполковнику фон Бергу, «выбежавшего из плена от закубанских народов, показывающего себя Моздокского гарнизона рядовым из поляков Алексея Белевского продовольствовать казенным провиантом из усть-лабинского магазейна, и впредь продовольствовать оных всех, показывающих себя военными»³¹³. На этом данный документ оканчивается, но удалось обнаружить другой документ в составе другого архивного фонда, благодаря которому стало возможным проследить развертывание событий, связанных с бывшим военнопленным поляком Алексеем Белевским в новой вариации.

Выбежавший из горского плена поляк в новом своем рассказе показал, что, прибыв на Кавказскую линию, в 1814 г. был направлен во Владикавказский гарнизон на службу, где участвовал в составе команды из 40 человек в конвоировании следовавших из Грузии с разным товаром купцов от редута Канбилева до редута Елисаветпольского³¹⁴. На обратном пути во время отдыха у колодца, располагавшегося у дороги, был захвачен вместе с шестью товарищами своими, набежавшими 8-ю чеченцами. По привозе в аул Газачки, был продан вдове-чеченке, у которой в услужении находился 1 год и 2 месяца, после чего бежал, но был снова пойман недалеко от р. Терек двумя кабардинцами и снова продан в горы. Оттуда снова бежал и опять неудачно. После очередной поимки был продан во владение князя Росланбека ногайцу Давыду Мувле, жившему на речке Еман-су, на расстоянии от крепости Усть-Лабинской не более 150 верст. У ногайца Белевский прожил полтора года. В том же ауле по соседству с Белевским находилась в плену девица 13-ти лет Мавра, бывшая родом из Ставропольского уезда селения Новотроицкого. Сговорившись, они ночью бежали и по прошествии шести суток, благополучно вышли в расположение Усть-Лабинского карантина. 15 августа 1821 г. вместе с девицей Маврой поляк был переправлен через р. Кубань.

В ноябре 1821 г. генерал-майор И.Л. Дебу после выправки сведений о бежавшем от горцев военнопленного поляка, согласно ранее объявленной Высочайшей амнистии, приказал отправить Алексея Белевского посредством земской полиции в его отечество – Варшавскую губернию³¹⁵. На поляка был получен открытый лист, и он был препровожден казаками в Ставропольскую градскую полицию для отправки на родину по установленному маршруту от г. Ставрополя до г. Белостока. По пути следования казачьим постам и конвойным командам предписывалось сопровождать его «навроде арестанта». Такой приказ получил командир Навагинского полка подполковник Урнижевский после выявленных несовпадений при передопросе Алексея Белевского.

Из Кавказского губернского правления в январе 1822 г. направлено было предписание в Ставропольскую градскую полицию изготовить для Алексея Белевского билет на свободное следование к месту проживания, обязав его нигде не останавливаться по пути следования до г. Белостока. Об отправлении его в дальнейший путь сообщить в Белостокское областное правление³¹⁶. Оплата проезда до Царства Польского тем, кто возвращался из-под надзора в России, осуществлялась из средств российской казны³¹⁷.

Другой его соплеменник, Андрей Лосюк, переданный в феврале 1822 г. «мирным» чеченцем российской администрации. Родом он был, по его словам, также варшавянин, и являлся дворовым человеком графа Петра Петровича Чапского. Когда тот собирал «из своих крестьян и разного рода людей в помощь французского войска тысяч до сорока», среди них оказался и Андрей, которому на тот момент было всего 12 лет. У генерала Чапского Лосюк служил форейтором. Под Смоленском отряд, в котором он служил, был разбит, и А. Лосюк попал в плен к русским³¹⁸.

В 1813 г. его с прочими поляками отправили в Георгиевск, а оттуда в Кизляр. Следует отметить, что власти внимательно отслеживали перемещение таких партий и, помимо военного конвоя, назначали «для препровождения означенных поляк» благонадежных чиновников из местных дворян³¹⁹. Делалось это для того, чтобы избежать возможных в пути покушений со стороны «немирных» горцев, которые совершались часто или предотвращать побеги из партий.

Оказавшись в непривычном климате, Андрей Лосюк заболел и целый месяц находился в лазарете. За это время, по его словам, расстался с отправленными в свое отечество товарищами и вместе с другими десятью пленными поляками был отпущен к местному армянину, купцу Качкасову, «для выработания себе денег». Кизлярские промышленники охотно нанимали рабочих для ухода за виноградными садами, с этой целью даже выкупали пленных, которые потом отрабатывали истраченные на них суммы поденным трудом.

Но Лосюку фатально не везло. В течение 6 дней он работал у Качкасова на обрезке винограда в саду, «а в седьмую ночь тайно от товарищей по выходе из дома во двор приказчиком того армянина Качкасова из татар по имени Али, был схвачен и продан за 50 рублей серебром черкесену, коим и увезен через две реки Терек и Сулак в аул Казанищи и там продан татарину Умару, у которого прожил 5 лет»³²⁰. Умар передал Лосюка горскому жителю Салману, а тот перепродал его в селение Аракас, его жителю Малику, у которого пленник прожил не более 1,5 лет и сделал попытку бежать, но был пойман жителями деревни Буртины и снова продан в горы, в аул Гидатль, где также находился 1,5 года. По замирении с русскими буртинцы забрали его с гор и доставили в деревню Андреевскую, а из ней в крепость Внезапную³²¹.

Из Внезапной он был отправлен в крепость Неотступный Стан и отдан командиру 43-го Егерского полка подполковнику Терентию Варламовичу Сорочану, который под караулом отправил Лосюка в Кизлярскую крепость в числе поляков, с которыми ранее был доставлен из Георгиевска. Этими поляками были Вишневский, Иосип Леонтовский³²². Что касается того приказчика, который продал юного поляка в горы, то его обнаружить не удалось. Старый купец Качкасов умер, а его наследник ничего не знал об этом происшествии. Сам же потерпевший от их коварства Андрей Лосюк ничего о них рассказать не смог.

Для установления и подтверждения подлинности сведений, предоставленных Андреем Лосюком, был сделан запрос в Варшаву. Откуда в 1822 г. из Komisja Rządowa Spraw Wewnętrznych i Policji (Правительственная комиссия внутренних дел и полиции) пришел ответ: в церковных книгах, в которых записываются метрики, фамилии Лосюк не было найдено. Что же касалось показания его, что он находился в 1812 г. у графа Петра Чапского, который воевал на стороне французов, то это также не нашло подтверждения, поскольку такого не могло быть, потому что граф П.П. Чапский – коренной житель России³²³.

При переопросе А. Лосюк снова повторил версию этапов своей биографии, что вынудило кизлярские власти снова обращаться в Варшаву с просьбой, через кого следует сделать выправку у графа П. Чапского, был ли у него Андрей Лосюк во время французской кампании. Истины установить не удалось. Граф П. Чапский, который имел поместье в Волынской губернии в местечке Своетичах, вероятно, не был заинтересован рассказывать правду о событиях 1812 г. и потому давал уклончивые ответы в Варшавскую комиссию внутренних дел и полиции.

Не добившись достоверных сведений и не подтвердив или опровергнув показания А. Лосюка, моздокское начальство отправило его в г. Георгиевск для содержания в качестве арестанта в тамошней крепости. Георгиевская городская полиция 14 июня 1823 г. сообщила в Кавказское Областное правление, что Лосюк в числе прочих арестантов был послан на работы в дом областного прокурора, но «из дома его от рядовых георгиевского внутреннего гарнизонного батальона Александра Толботовского, Захария Сасыка, Ивана Рахматурина и Матвея Щербакова учил побег»³²⁴, хотя скоро был снова пойман и определен под стражу до окончательного о нем решения. За воровство вещей из подвала бывших откупщиков Бородиных – наказан 30 ударами плетьми и по приговору судебного места Андрей Лосюк был сослан в Сибирь на поселение³²⁵.

Несчастным поляком, для которого Кавказ стал большим испытанием был Ян Качевич, который в 1825 г. сумел пробраться в русские пределы (возможно, был передан самими горцами, т. к. формулировка его пояснения допускает и такое толкование) и хотел отправиться дальше, в Польшу. Родился он в 1783 г. в Варшаве, был холост и в 1807 г. «поступил в польскую службу в 1-й пехотный полк, под командою шефа Бернардского состоявший»³²⁶. Во время сражения под Борисовым был взят в плен и вместе с такими же польскими военнопленными отправлен на Кавказскую линию. В 1814 г. на Минеральных Водах он вместе со своим товарищем Антоном Левичем попал в руки «людокрадов», и пробыл в горах 12 лет. Освободившись из горской неволи, он заявил желание «возвратиться в свою родину в город Варшаву, где имел отца, варшавского мещанина Франциска Качевича, и двух братьев»³²⁷.

Пока личность Яна Качевича устанавливалась властями, он находился в Усть-Лабинской крепости, где разместили и других вышедших из горской неволи людей. Примечательно, что среди них был еще один поляк – Якуб Томажевский, которого даже перепутали с Я. Качевичем³²⁸. После того, как личность варшавского мещанина была подтверждена, ему выдали проездной билет, которым воспользоваться он не смог, поскольку выяснилось, что средств на дорогу и пропитание в пути у него нет. В своем обращении от 15 июля 1827 г. к начальнику Кавказской области генералу от кавалерии Георгию Арсеньевичу Эммануэлю Я. Качевич просил дать ему возможность заработать средства на дорогу и пропитание в Ставрополе, за счет владения мастерством сапожника, и временно разместиться на постой у какого-нибудь жителя города. Все быстро разрешилось, и Ставропольская градская полиция рапортом от 17 сентября городскому правлению донесла, что «означенной Качевич из города Ставрополя выбыл в свою родину»³²⁹.

Примерно в то же время решалась судьба другого «дважды пленника». Это был Ян Погиднов, от роду 46 лет, веры римско-католической, на исповеди и причастии временно не бывал. Родом был из Львовской губернии Пшимиславского уезда, селения Егорова. Родители его австрийско-подданные, отец Илья и мать Матрена Погидновы³³⁰. Он так же в 1812 г. был пленен русскими войсками и отправлен служить в Грузию. По дороге из-за болезни отстал от своей партии, а потом, «во время следования по-за Тереком, когда узнали препровождавшие его казаки, что черкесы разбивают партии, то они бросили его, сами бежали, а он набежавшими закубанскими хищниками был взят в плен, где и находился двенадцать лет, и оттоле поступил на обмен…»³³¹. Еще полтора года он пробыл в крепости Кавказской и затем стал просить командование отпустить его на родину. Вместе с ним в Польшу хотел вернуться и другой бывший военнопленный Михайло Бровский, но 10 февраля 1827 г. он «…от натуральной болезни помер»³³². Яну Погиднову выдали открытый лист, в котором предписывалось обеспечить проезд «его не в роде арестанта, а единственно только для безопасности…»³³³ под конвоем. Увы, 9 марта 1827 г. он скончался от простудной болезни и не смог вернуться в родные места³³⁴.

Обращает на себя внимание тот факт, что вышеупомянутые люди были выданы русским добровольно или обменяны у горцев. Такая практика прижилась на Кавказе и позволяла выручить из горского плена немало невольников. Военное командование даже рекомендовало с этой целью время от времени неволить горцев, чтобы сформировать «обменный фонд». Наиболее последовательным на этом поприще был генерал Алексей Петрович Ермолов. В своем приказе от 19 ноября 1820 г. войсковому атаману Черноморского казачьего войска, полковнику Григорию Кондратьевичу Матвееву генерал отмечал, что черноморцам, которые страдали от набегов «людокрадов», необходимо взять на вооружение опыт их соседей, казаков-линейцев: «При сем приведу в пример Вашему Высокоблагородию, что на Кавказской линии точно тоже происходило пока казаки не обратились к строгой осторожности и чеченцы пользуясь их слабостью захватывали наших пленных, получая за них после деньги, когда же выкуп запрещен, то казаки, захватывая чеченцев, выменивали за них своих пленных и теперь много уже содержится так что и променивать не на кого. По поводу чего мне желательно бы было, чтобы и черноморцы обратились к тем же мерам и тогда казна избавлена бы была от излишних издержек и закубанцы потеряли бы смелость и охоту к хищничествам»³³⁵. Этот генерал и раньше жестко обращался с работорговцами, требуя от непокорных обществ: «Пленные и беглые или мщенье ужасное!»³³⁶.

Чрезвычайные обстоятельства побуждали к чрезвычайным мерам. Современники, оценивая шаги генерала, отмечали: «Даданиурт, Андреевская, окруженные лесом. Там, на базаре, прежде Ермолова выводили на продажу захваченных людей, – ныне самих продавцов вешают»³³⁷. Возможно, что в ряде случаев такая непреклонность российских властей и побуждала «хищников» избавляться от своих пленников, но полностью пресечь этот «промысел» долгое время не удавалось.

Летом 1814 г. к Кавказскому гражданскому губернатору М. Л. Малинскому обращался с прошением однодворец селения Новопреградного Яков Лужецкий, просивший об «отеческом попечении о исторжении сына из рук варварских»³³⁸, который, находясь по найму у ставропольского купца Василия Дьячкова, вместе с другими его работниками на хуторе Мещанском в первых числах ноября 1813 г. был захвачен в плен партией закубанских хищников, отогнавших при этом более 100 голов скота. Из троих человек, увезенных в плен, среди которых находился 23-х летний сын Лужецкого Алексей, двоих увезли в горы, а третьего, изрубив руки, оставили в степи³³⁹.

Какое продолжение имело данное обращение и чем закончилось неизвестно, по причине отсутствия информации, но Кавказский гражданский губернатор обращался с просьбой к командующему на Кавказской линии сделать все зависящее для отыскания сына Якова Лужецкого³⁴⁰.

Важным моментом перипетий, связанных с выбегавшими из горского плена людьми, была непроясненность с ассигнованием сумм, необходимых для их продовольствия во время нахождения в карантинных заставах. По этому поводу комиссар Прохладненской карантинной заставы Чистопольский обращался за разъяснениями к Кавказскому гражданскому губернатору М.Л. Малинскому в феврале 1814 г. Он сообщал, что на заставу «нередко присылаются от воинских начальников выбежавшие из плена горцев военного состояния люди, но оные, не имеют предписания о прокормлении их в продолжении карантинного срока»³⁴¹. Чиновник просил разъяснить из каких сумм содержать таких людей.

Возникавшие коллизии были следствием существовавшей системы управления, когда даже письменные установления, прописанные в правовых сборниках и уставах, требовали при их реализации одобрения и указаний вышестоявшего начальства. Чиновники низших звеньев административного аппарата опасались брать на себя инициативу. Кроме того, в Кавказском крае долгое время существовала правовая неопределенность и соревновательность между военными и гражданскими ведомствами, что сильно затрудняло ведение дел в каждой конкретной ситуации.

В данном случае ситуация была разрешена назначением денег по указанию Комиссариатского департамента Военного министерства. Войсковой старшина Сычев в рапорте на имя Кавказского гражданского губернатора сообщал, что из денег, полученных при повелении командира 16-го Егерского полка полковника Ивана Даниловича Курнатовского – 50 рублей, на вышедших от горских народов пленных людей было истрачено 14 рублей 7 копеек. В наличии состоит 35 рублей 93 копейки³⁴².

В июле 1816 г. в районе станицы Калиновской к русским вышло сразу трое беглецов – Лукаш Соколовский, Афанасий Портницкий и Николай Янов. Первые двое оказались бывшими польскими военнопленными, в силу разных обстоятельств попавшими в руки «хищников». Лукаш Соколовский был человеком преклонного возраста и за свои 60 лет успел послужить и в армии Костюшки, и в рядах войск князя Понятовского. Во время вторжения французских войск на территорию России он был ранен в сражении под Можайском и попал в руки русских военных. После излечения его отправили в Грузию, но по дороге он бежал к лезгинам, которые сделали его рабом. По признанию самого Л. Соколовского «во время его там нахождения 8 лет был продаваем с рук на руки»³⁴³.

Вместе со своим земляком Афанасием Портницким ему удалось бежать из неволи, после чего они пожелали остаться жить в Кизляре, приписавшись к мещанскому сословию. В отличие от Л. Соколовского, его товарищ по несчастью оказался в горах не по своей воле, а был похищен в 50 верстах от Тифлиса, когда двигался туда вместе с партией других военнопленных³⁴⁴.

Лукаш Соколовский вскоре умер, а Портницкий продолжил жить в Кизляре, занимаясь там преимущественно рыбной ловлей. Примечательно, что, будучи допрошен повторно, он несколько менял сведения из своей биографии (в частности, указал новое место своего пленения русскими войсками), но у властей это подозрений не вызвало³⁴⁵. Возможно, имеющиеся разночтения списали на канцелярские погрешности.

В январе 1823 г. освободился из плена горских народов, показывавший при опросе его в канцелярии Кабардинского пехотного полка, пленным поляком Иваном Карбовским, уроженцем Волынской губернии и уезда, селения Железняки, из крестьян помещика Филипа Родоманскаго. Во время французской кампании был со своим господином в Варшаве, где он завербовался в Польского войска 7-й Уланский полк, бывший под командой маршала Бурновского. С этим полком он проследовал в Россию к столичному городу Москве, но во время сражения под г. Можайском, был забран в плен российскими солдатами со всеми, находившимися при обозе людьми. Затем был отправлен в город Орел, где находился 2 месяца. После того, по собрании большого числа пленных из французских войск, была сформирована партия, отправленная на Кавказскую линию в г. Георгиевск³⁴⁶.

Оттуда команду И. Карбовского переправили в Моздок с намерением двигаться далее в Тифлис, но добраться до него поляку не удалось. При переправе через р. Терек, он отстал от своей партии и был пленен 4-мя горцами. Его отвезли в Осетию, в аул Рустун и продали владельцу Али Султанову, от которого по прошествии 3-х лет он попытался сбежать, чтобы избавиться от услужения горцам. Но был пойман и продан в аул Карагач осетину Башмету, у которого прожил 4 года, и снова был продан в аул Дурдур, осетину Али, от которого бежал к границам России, будучи в пути в течение 7-ми дней. В том случае ему снова не повезло. В пути он встретил неизвестного азиата, который схватил его и доставил в крепость Урух, а оттуда переправлен в крепость Екатериноградскую, где содержался под гауптвахтенным караулом³⁴⁷.

После проведенного следствия коллежскому регистратору Гурину было повелено обмундировать И. Карбовского, снабдив его нужной одеждой и обувью, если он таковых не имел. От казны поляку были выделены суконный халат, стоимостью 7 рублей 50 копеек и 2 пары холщовых подверток по 60 копеек каждая. Прочая одежда и сапоги у него были собственными³⁴⁸. Иван Карбовский 32-х лет, холост и грамоты не знавший, 23 сентября 1823 г. был отправлен на родину и следовал по открытому предписанию с партией арестантов до г. Житомира за надлежащим караулом, сдаваемый из рук в руки с расписками, «имея при том неослабное смотрение, чтобы он в пути или с ночлегов побега учинить не мог»³⁴⁹.

Вместе с И. Карбовским в партии состояли арестанты: Роман Шевц, Матвей Мошаненко, Осип Супруняк, Степан Колосовский, австрийско-подданный Иосиф Карнеюк, уроженец Царства Польского Хаим Фейгенбаум и шляхетка Анна Рудковская. Именно по этой причине был составлен строгий караул. Но увидеть своих близких Ивану Карбовскому не было суждено. В пути от г. Ставрополя до Новочеркасска от «долговременной грудной водяной болезни», которая, возможно, была связана с тяжелыми условиями нахождения в неволе, он скончался. Его смерть констатировал штаб-лекарь коллежский асессор Корниевский³⁵⁰.

За участие в событиях 1830–1831 гг. в Царстве Польском 53-х летний уроженец г. Кракова Казимир Левандовский, сражавшийся против русских во 2-м уланском полку польских войск, которым командовал генерал Дембинский, был сослан на Кавказ на военную службу в Грузию³⁵¹.

В окрестностях г. Ставрополя партия военнопленных поляков была атакована «татарами» после чего поляки оказались в горском плену, где Левандовский провел 8 лет среди убыхов. Предприняв неудачную попытку бегства в сторону укрепления Туапсинского, он был пойман и продан в горы к абадзехам. Вероятно, поддавшись отчаянью, там он женился на местной женщине и имел от нее четверых детей.

Жизнь в горах, местные традиции и быт оставались чуждыми К. Левандовскому, он терпел неволю, но молил Бога о спасении. Осенью 1863 г., узнав, что поблизости от его селения расположился русский отряд, он бежал к русским и был препровожден в укрепление Хадыжих, а оттуда воинским начальником в Ставропольское полицейское управление для водворения в г. Ставрополе на место жительства³⁵². За обретение свободы Казимиру Левандовскому пришлось заплатить высокую цену – 13 января 1864 г. он умер, находясь в Ставропольском военном госпитале.

Случаи, когда попадавшие в плен к горцам поляки женились на местных женщинах, не были единичными. В ноябре 1842 г. выбежал от горцев в Геленджик поляк Францишек Кобылянский, вместе с которым была его жена-черкешенка и их дочь, которые после принятия крещения получили имена Мария и Анна³⁵³. На Кавказ Ф. Кобылянский был вывезен в восьмилетнем возрасте линейными казаками, которые несли службу на австрийско-польской границе. До 1828 г. проживал в одной из кубанских станиц. При одном из горских набегов был ранен и попал в плен к хищникам. Горцам он приглянулся, и они решили привязать его к новому месту жизни, женив на черкешенке. После освобождения, Ф. Кобылянский попросился жить в станице Усть-Лабинской, мотивируя свою просьбу тем, что там проживали близкие ему люди, «крестный отец и мать жены его Марьи майор Лебединский и жена коменданта Усть-Лабинской крепости, а также восприемники его дочери Анны фельдшер Посельский и его жена»³⁵⁴.

Общество станицы Усть-Лабинской отказало Францишеку Кобылянскому в его просьбе. Причину отказа узнать не удалось, как и дальнейшую судьбу его семьи, поскольку архивные документы фрагментированы и не имеют логического продолжения.

Среди тех, кому не суждено было вернуться с Кавказа на родину был поляк Мартин Вожаховский, уволенный от службы рядовым из состава бывшего Тамбовского внутреннего гарнизона. В 1842 г. он отправился из Варшавы с отставным майором Александром Похоревым на минеральные воды. Возможно, он был нанят к отставному майору денщиком. Не доехав до пункта назначения, они остановились на ночлег в Темнолесских хуторах, а утром Мартин Вожаховский был захвачен горцами в плен и увезен в горы, где находился 9 лет, до своего побега в 1851 г. О реакции майора Похорева на пропажу Вожаховского из наличного архивного документа ничего не известно³⁵⁵.

Выбежавший из горского плена бывший солдат М. Вожаховский 16 апреля 1851 г. начальником станицы Урупской есаулом Чугаевичем был взят под караул и направлен в крепость Прочноокопскую для дальнейшего разбирательства и принятия решения, согласно существовавшим тогда на такие случаи законодательным установлениям. После проведенных опросов и освидетельствования врачом М. Вожаховский был отправлен в Ставропольский военный госпиталь для лечения: горская неволя серьезно подорвала его здоровье. Помочь ему не удалось: 4 мая 1851 г. он умер от тифозной горячки³⁵⁶.

Родственников после его смерти либо не нашли, либо их у него не было. Оставшиеся от Мартина Вожаховского вещи: простого черного сукна чекмень, простого серого сукна штаны, теплая чесучевая шапка и чевяки – были переданы экзекутору Громеку, чтобы тот доставил их в Ставропольское губернское правление для продажи с аукциона, а полученные деньги отослать в казну города. Всего было выручено от продажи вещей 10 копеек серебром³⁵⁷.

Не баловала судьба поляка Михайла Найдовского, который с детства испытал нужду и невзгоды. На Кавказе он попал в руки работорговцев и долгие годы влачил в горах рабское существование. Описывая свои злоключения, он поведал, что от роду ему 40 лет, уроженец Царства Польского, города Кракова. Рожден от девицы Марии, фамилии которой он не знает. Через 2 года после его рождения она умерла, а он, оставшись в сиротстве, был взят на воспитание нищими, промышлявшими в Кракове. Вместе с ними занимался попрошайничеством до 16-ти лет, будучи поводырем у слепых. В 1830 г. с нищими прибыл в Киев, чтобы поклониться находящимся там христианским святыням. В скором времени познакомился с офицером, приехавшим с Кавказа, который предложил юноше пойти к нему в услужение. Звали офицера Федор Васильевич, а фамилии этого человека Михайло вспомнить не смог. Офицер убедил его расстаться с нищими и предложил поступить к нему в услужение, за что обещал дать хорошее платье, кормить и платить деньги за услуги. Михайло согласился, а его новый хозяин вытребовал для него паспорт под фамилией Найдовский³⁵⁸.

Начать новую жизнь, однако не случилось. Услужение офицеру обернулось тяжелым испытанием. Добравшись до Владикавказа по пути в Грузию, Найдовский со своим работодателем поселились на съемной квартире. В тот же день Федор Васильевич отправился гулять по крепости, а Михайло остался дожидаться его с вещами. Вернувшийся в полночь офицер, внезапно обрушился с бранью на своего слугу, рассердившись на него за то, что тот вовремя не зажег для него лампы, начал избивать. Вырвавшись из рук своего истязателя, юноша убежал. Вернувшись поутру, стал просить отдать ему паспорт и высказал желание вернуться «обратно в Россию». Но вместо этого подвергся новому избиению розгами и палками. Спасаясь от самодурства своего нанимателя, М. Найдовский решил самостоятельно добраться до Кракова и покинул Владикавказ³⁵⁹.

Далеко уйти ему не удалось. В 6-ти верстах от Владикавказа он повстречал двух горцев, у которых пытался узнать дорогу, но вместо ответа был связан и посажен на лошадь. Похитители привезли его в горы в аул Холонды и продали чеченцу Авдею³⁶⁰. В течение 12-ти лет он выполнял разного рода хозяйственные работы у своего владельца, но потом один из беглых солдат, с которым он познакомился в неволе, уговорил его бежать. Обращает на себя внимание тот факт, что М. Найдовский не раскрыл инкогнито своего помощника, сославшись на то, что беглый солдат не назвал своего имени. Вряд ли имя человека, который вывел его «из аула в Чечню», было ему неизвестно. Скорее всего, беглец не желал раскрывать имя беглого солдата властям, поскольку был наслышан, как сурово в России относились к дезертирам.

Среди чеченцев Найдовский прожил 8 лет по разным селениям. Возможно, это объяснялось сменой хозяев, которые передавали его из рук в руки. В селении Автуры познакомился с человеком одного с ним вероисповедания Якубом Валькевичем, также находившимся там в плену. Сговорившись, они бежали к русским. В 1850 г. «на страстной неделе Великого Поста прибыли в укрепление Умахан-Юртовское, где явились к тамошнему коменданту»³⁶¹.

Дальнейшую судьбу Якуба Валькевича проследить не удалось из-за отсутствия о нем каких-либо сведений. Найдовский же был отправлен «посредством этапов при открытом листе не вроде арестанта» в г. Ставрополь «для водворения на жительство», в ведение местной градской полиции по предписанию командующего войсками в Кумыкском владении полковника Егора Ивановича Майделя, основанном на распоряжении заведовавшего Левым флангом Кавказской линии генерал-майора Викентия Михайловича Козловского. Был доставлен туда Александровской этапной командой штабс-капитана Федорова с аттестатом на провиант³⁶².

При допросе в присутствии военного начальника укрепления Умахан-Юртовского подпоручика Олешкевича, бывший горский пленник рассказал об обстоятельствах своего нахождения в неволе и среди прочего сообщил важную для русских властей информацию о тех настроениях, которые циркулировали среди враждебных империи чеченцев. В частности, он рассказал, что слышал разговоры между ними, из которых узнал, что те собирались после начала строительства русскими крепости в ауле Шелех, вопреки воле имама Шамиля, покориться русскому правительству³⁶³.

Так как из показаний выбежавшего из горского плена М. Найдовского выяснилось, что он своего родопроисхождения не помнит, а потому, постановлено было, признав его бродягой, предписать Ставропольской градской полиции, «определив ему лета, наложить арест, согласно примечанию к ст. 590 т. 14 Устава о паспортах и беглых, и заключить под стражу, потом донести немедленно Губернскому правлению. На основании ст. 621 т. 14 того же Устава, отослать в Ставропольское губернское присутствие для освидетельствования, куда окажется способным»³⁶⁴.

Освидетельствованный врачом в Рекрутском присутствии М. Найдовский «оказался 40 лет, 2 аршина 3 2/8 вершка за коростами по всему телу, на крестце и на ногах, и за переломом правой ноги никуда не способен»³⁶⁵. По причине того, что выбежавший из горского плена, в котором провел в общей сложности более 20 лет человек, оказался никому не нужным ни в России, ни в Польше, и не пригодился для военной службы, Ставропольское Губернское правление приказало Ставропольской градской полиции «взятого за неимением письменного вида бродягу Найдовского сослать установленным порядком в Сибирь на поселение, о чем Тобольский приказ о ссыльном уведомить»³⁶⁶.

Перечень сходных событий, связанных с судьбами военнопленных поляков, которые прошли испытание горским пленом, можно было бы продолжать многократно, но это не поменяло бы общую картину происходившего. Приведенные примеры достаточны, чтобы показать, что такие случаи были долговременной, устойчивой и повседневной тенденцией. Также хотелось назвать имена людей, чьи потомки в Польше или в России, могут не знать всех сведений об жизни их родственников.

Долгое время военнопленные поляки плохо понимали Кавказ и менталитет местных жителей, и потому становились легкой добычей-трофеем охотников за людьми. Срок пребывания в крае до начала репатриации был слишком мал, чтобы понять существовавшие там реалии. Плен и рабство были одной из обыденностей северокавказской повседневности первой половины XIX века. Никто тогда не мог быть уверенным, что не сделается жертвой набега и не окажется увлеченным в горы. Поляки, попадавшие в горский плен, не могли особенно рассчитывать на помощь извне, поскольку были чужаками как для горцев, так и для русских³⁶⁷.

По воспоминаниям русского разведчика Федора Федоровича Торнау, проведшего более двух лет в плену у черкесов, он узнал от убыхов (один из местных кавказских народов – Авт.), что на Черноморском побережье Кавказа в 30-х гг. XIX в. проживало «…много беглых поляков, которых число увеличилось до того, что хозяева их, продавая, не ценят более, как в одну лошадь, а иногда за доброго коня не отказываются заплатить двумя поляками. Продают поляков и в Турцию, где султан их набирает для полевых работ»³⁶⁸.

Об этом же писал британский агент Джон Лонгворт (John Longworth), примерно в то же время находившийся среди горцев Северо-Западного Кавказа. Англичанин сетовал на то, что у черкесов в плену находилось большое число поляков, из которых можно было бы составить отряд и использовать его в войне против русских. Но горцы смотрели на них как на товар и не собирались без выкупа предоставлять им свободу. По словам Лонгворта, за каждого польского невольника черкесы требовали плату в 400 турецких пиастров или 4 английских фунта. Но даже, если бы удалось их освободить из горского плена и вооружить, эти действия «в данных обстоятельствах, скорее всего, привели бы их в столкновение с жителями дикой и горной страны, столь существенно отличающимися от них»³⁶⁹.

По наблюдениям Лонгворта, горцы не делали разницы между поляками и русскими, когда те попадали к ним в руки. Они не умели отличать одних от других, хотя многие дезертиры, «чтобы получить лучшее обращение при сдаче в плен, называют себя поляками», думая, что горцы знают об их давнишней нелюбви к русским. Это, как правило, мало влияло на «последующее обращение, с каковым они встречаются, какие бы распоряжения на этот счет ни были сделаны, зависят от их личного поведения и способностей, и от настроения их господина. Это правда, что поляков продают туркам также как и русских»³⁷⁰. Ссылаясь на свидетельство польского офицера, работавшего в Ангоре, Лонгворт сообщал, что тот «нашел по меньшей мере 800 своих соотечественников, пребывающих в рабстве в одном только пашалыке»³⁷¹.

После времени и невзгод, пережитых в горском плену, у поляков сильно менялось восприятие «своего» и «чужого», а иллюзии быстро рассеивались. Русские, бывшие их врагами, переставали казаться таковыми, поскольку горский мир отрезвлял.

2.3. Кавказ как потаенное пространство

Кавказ, будучи местом беспокойным и недостаточно обустроенным, являлся территорией весьма продолжительной социокультурной пограничности. Там сосуществовали одновременно, не смешиваясь, но причудливо переплетались различные культурные модели и коды, носителями которых были многочисленные этнические элементы, весьма специфически взаимодействовавшие друг с другом. Отдаленный от центров европейской цивилизации по меркам XIX века, Кавказ как магнит притягивал к себе людей, не умевших или не желавших искать согласия с существовавшими в Российской империи властями и порядками. Этот край для них казался спасением и местом потаенным, недоступным для государственной обусловленности, а потому даже мечтаемой «землей обетованной», местом гармонии и неосознанного счастья.

Физико-географические особенности Кавказа и общественный уклад местных жителей мало способствовали его открытости и, тем самым, предопределяли его потаенность. К примеру, пути, ведущие в горные ущелья, часто были лишь узкими тропами, которые в некоторых местах так сужались, что там едва умещалась лошадь, а любой неверный шаг грозил падением в бездонную пропасть. Здесь пути сообщения не связывали и не соединяли, а вели в укрытие, представляя по большей части тропинки, которые и дорогами назывались весьма условно. Они, взвиваясь на крутые гребни или пролегая карнизом вдоль отвесных скал, едва имели ширину, потребную для людской ноги и для конского копыта»³⁷².

Бывали места, где «…горы будто сложились в час гнева Божия, человеку на страх, рисуя каменными грудами безотрадную картину предвечного хаоса… везде, куда ни обратишь глаза, один только камень, одни остроконечные скалы, безжизненного, темно-бурого цвета»³⁷³.

Небо часто было в облаках, которые «…разорванными клочьями носятся над головой, то охватывают лес и лижут горы, высящиеся над путешественником, то, расступаясь, открывают их. Мало-помалу обращаясь в черную массу, они скрывают самые близкие предметы…»³⁷⁴. Черкесия представляла почти неприступную горнолесную твердыню, лесные чащобы которой разрезали бурные потоки горных рек. В Дагестане нагромождение скал, в виде чудовищных трещин и пропастей были перемешаны и разбиты в беспорядке, «точно чудовищные волны океана как бы внезапно застыли и окаменели в бурю»³⁷⁵. В Осетии или Сванетии «камнепады летом и снежные лавины зимой сторожили ущелья, как сказочные драконы»³⁷⁶. Картину довершала трудность постижимости сущности Кавказа для понимания стороннего человека, что делало этот край местом сокрытия всего и вся, местом исчезновения любого прежнего существования, погружавшегося в инаковость кавказской реальности.

Ведущиеся в кавказском регионе военные действия, захватившие большую часть XIX века, также сильно способствовали превращению этого региона в потаенное пространство. На войне можно было спрятаться почти бесследно. Сама война была лучшим сокрытием любых следов и биографий. Наиболее отчаявшиеся или совершенно беспутные люди часто в качестве укрытия выбирали бегство к немирным горцам, воевавшим против России. Туда бежало немалое число солдат-рекрутов и казаков. Дезертирству среди казаков сильно способствовало то обстоятельство, что российское государство требовало переменить сложившийся и привычный для них образ жизни, обложило повинностями и настаивало на том, что «линейный казак не хищник, а воин Христов»³⁷⁷. Потому казаки открыли для себя способ поддерживать «старину» в своей жизни бегством в потаенные области Кавказа, где традиция имела надежное укрытие и приверженцев.

Кроме того, многие бежали от ответственности за проступки и преступления, кто-то не выдерживал тяжести армейского быта. Иногда среди беглецов в горы случались идейные противники России – поляки, сосланные на Кавказ за участие в наполеоновском нашествии 1812 г. или участники антироссийских восстаний в Царстве Польском, которые надеялись в стане противников Российского государства продолжать борьбу за освобождение своего отечества³⁷⁸. Однако часто их ожидания не оправдывались. Горские народы, как ранее было сказано, не отличали их от русских и одинаково видели в них своих врагов. Такое отношение к полякам и вообще к людям европейского происхождения было характерно для горцев Северо-Западного Кавказа. Потому перебежчиков часто закабаляли в рабство или возвращали русским в обмен на своих потерявших свободу соплеменников. Так случилось, например, в 1825 г., когда из Навагинского пехотного полка бежали к закубанским народам 14 военнопленных поляков. Одного из них Иосифа Мушкара горцы вернули обратно русским, обменяв на пленного «азиатца»³⁷⁹.

Этому человеку все же повезло и с ним не случилось большой беды. Поскольку он российскому подданству не принадлежал и к присяге приведен не был, то на основании Высочайшего повеления от 1814 г. после ареста и допроса, был отправлен в свою отчизну. Иосиф Мушкар имел от роду 30 лет, веры римско-католической, холост, уроженец г. Яблонка. Ранее служил 8 лет в венгерских войсках, из которых бежал в Россию. Затем по своей воле добрался до Кавказской линии и через две недели бежал к закубанским горцам³⁸⁰.

Перед отправкой на родину И. Мушкару, согласно все тому же Высочайшему повелению, выдали необходимую ему одежду: зипун стоимостью 7 руб., сапоги за 3 руб. 75 коп., портки за 3 руб., онучи – 2 руб., две рубахи – 4 руб. 60 коп., мешок – 70 коп., шапку – 70 коп., рукавицы – 1 руб. 50 коп.³⁸¹

Почти сходно развивались события вокруг судимого военным судом Нарвского драгунского полка рядового из военнопленных поляков, взятого в плен во время войны с французами Степана Лебковича, который бежал из названного полка в 1813 г. к закубанским черкесам. В 1824 г., после 11-ти летнего пребывания в горах, был выдан русским в обмен на пленных черкесов. Поскольку Лебкович на верность подданства российскому престолу и военной службе не присягал, по приказу управляющего Военного министерства князя Алексея Ивановича Горчакова командующему Кавказской линией генерал-майору И.П. Дельпоццо на основании Высочайшего повеления от 1814 г., освободив его от суда и наказания, отправить в свою отчизну³⁸².

После этого события стали развиваться по непредвиденному сценарию. Освобожденный из-под стражи Степан Лебкович, вдруг запросился в казаки и отказался возвращаться к себе на родину, просил оставить на Кавказской линии. Причина такого поступка не была выяснена: то ли на родине его никто не ждал, то ли за ним там остались неблаговидные проступки, то ли за 11 лет пребывания среди горцев «заболел» Кавказом.

Князь А.И. Горчаков отказал С. Лебковичу в доверии, т. к. тот «по долговременному нахождению в бегах нисколько не может быть полезен и, вероятно, в скорости учинит вторичный туда же побег»³⁸³. Поляка установленным порядком выслали по этапам на родину.

Обида и неприязнь к русским мотивировали военнопленных поляков бежать к горцам. В 1834 г. за август-сентябрь месяцы подались в бега из Тенгинского и Навагинского полков 26 поляков³⁸⁴. Как сложилась дальнейшая судьба этих беглецов не известно. Возможно, они пополнили ряды горских рабов или, напротив, с оружием в руках сражались с русскими, находясь среди горцев. О таких случаях сообщал русский посол в Константинополе Аполлинарий Петрович Бутенев, предупреждавший русское командование о том, что среди горцев «скитаются несколько сот поляков, частью перебежавших из наших войск, частью проникших мало-помалу сквозь турецкие пределы»³⁸⁵.

Здесь уместно в качестве наглядного примера привести дневниковые записи, сделанные французом, бывшим на русской службе, Полем Гибалем. Будучи в Абхазии в селении Соук-сон, он был приглашен на ужин владетельного князя Сафир-бея. Там он познакомился с поляком, уроженцем г. Лемберга (Львова), который ранее служил в австрийских войсках, потом участвовав в войне Наполеона против России. Тот поведал французу свою историю. Под Смоленском он попал в плен к русским и был отправлен в Моздок для службы в кавказских войсках. Там, познакомившись с такими же выходцами из разных мест Польши, сговорился с ними бежать к горцам. Около 100 беглецов сумели добраться до Кабарды и там «без опаски заявили кто они такие, и кабардинцы сердечно их приняли, назвали своими братьями и спасителями-французами, пригласили на жительство, устроив им ночлег, а на следующее утро эти же люди одну половину бедолаг продали, а другую заковали в цепи»³⁸⁶.

Хотя П. Гибаль отметил, что горцы относились со своими рабами гуманно, «как к детям», трудно поверить, чтобы те поляки были рады своему подневольному состоянию. В связи с этим можно также привести свидетельство Кароля Калиновского, который сообщал, что как только один из таких рабов сильно заболел, то «хозяин, не видя надежды исцелить своего раба, затащил его к ночи в соседний лес за ноги и бросил его в овраг, чтобы позволить ему умереть раньше»³⁸⁷.

Иногда в руки властей попадали довольно экзотические персонажи. В сентябре 1825 г. казаками Астраханского полка был задержан человек «без письменных видов», назвавшийся Юзефом Закревским, уроженцем Варшавской губернии г. Закрочина, 30 лет от роду, веры католической, бывшим солдатом польского войска 1-го егерского полка. Сражался в 1812 г. вместе с французами против русских под г. Слуцком, где был взят в плен. Во время передвижения в направлении Кавказской линии, переправясь через р. Дон и отойдя от него 40 верст, бежал, скрывался и пошел самостоятельно в Черноморию, где, пробыв полтора месяца, снова вернулся на Дон и, прожив там 1 год, снова вернулся в Черноморию³⁸⁸.

Находясь в обоих этих местах, Ю. Закревский кормился и содержался заработками, выпасая рогатую скотину, косил сено, жал хлеб и помогал рыболовам в разной их работе, но надолго нигде и ни у кого не проживал. Так как «письменных видов» у него не спрашивали всегда представлялся польским военнопленным, но наниматели его подозревали в нем бродягу, часто обманывали его и платили мало, хорошо понимая, что тот «за обиду себе никуда идти не сможет»³⁸⁹.

Это толкнуло Ю. Закревского, опасавшегося разоблачения (будучи на самом деле Иваном Силадчуком), уехать из Черномории с чумаками, направлявшимися на Кавказскую линию. Чумаки³⁹⁰ обещали довезти его до Астрахани, но миновав г. Георгиевск, беглец заболел. Чумаки, не желая иметь неприятностей, оставили его в степи беспомощного. Через 3 дня он вышел на казачий пост и сказался выбежавшим из плена горцев польским военнопленным Иосифом Жакржевским. Ему не поверили и отправили под караулом сначала в г. Георгиевск, а оттуда переправили в г. Ставрополь³⁹¹.

Проводившееся в таких случаях расследование от имени Кавказского областного правления посылало запрос в Польшу, в Правительственную комиссию Внутренних дел и полиции. Из Польши летом 1826 г. пришел ответ, что человек по имени Иосиф Жакржевский после выправки в формулярных списках, в них не значится, никогда в Польском войске не служил и не был уроженцем г. Закрочина. Сверка производилась также по приметам, отправленным в г. Варшаву из г. Ставрополя. Были найдены сведения о человеке со сходным именем и фамилией – Иосиф Закревский, родившийся в 1794 г. в г. Познани, вступивший в военную службу в 1810 г. Но что с ним впоследствии произошло из формулярных списков узнать не удалось³⁹².

Далее ход событий совсем становится приключенческим. В июле 1826 г. человек, называвшийся Иосифом Жакржевским, снова назвался Юзефом Закревским, был отдан в услужение под поручительство губернскому секретарю Ивану Дробязгину, оставаясь под присмотром Ставропольской градской полиции, бежал в неизвестном направлении, уведя с собой секретарскую лошадь³⁹³.

Таким образом, псевдополяк разоблачил себя окончательно, изобличен был бродягой, которого было приказано отправить под караулом на поселение в Сибирь, как только он будет найден и задержан. Из имеющихся архивных документов нельзя понять исхода дела. Всем находящимся в Кавказской области градским и земским полицейским и Черноморской войсковой канцелярии предписывалось по задержании бродяги Ю. Закревского, немедленно прислать в г. Ставрополь, но таковых сообщений ни откуда не поступало³⁹⁴.

Перебежчиками к горцам становились в первую очередь те люди, которые по своему складу ума и способу существования оставались приверженцами жизни, свободной от каждодневного контроля со стороны государства. Потому бегство в горы осуществлялось ими сознательно в поисках «воли», которую они стремились обрести в инокультурном пространстве, и, одновременно, надеялись исчезнуть из поля зрения государства в укромных ущельях. Определенная часть русского общества была пропитана такими ожиданиями, квинтэссенция которых вербализировалась в поэтической формуле: «Быть может, за стеной Кавказа / Сокроюсь от твоих пашей, / От их всевидящего глаза, / От их всеслышащих ушей»³⁹⁵.

В пространстве тайны и сокрытости люди рассчитывали обрести свободу от установлений государства, его вмешательства в частную жизнь, стремились вырваться за пределы обязательных предписаний и любого вида контроля. В потаенном пространстве они обретали дикую свободу, почти ничем не ограниченную, кроме желаний и воображения. Такая свобода была сопряжена с опасностью неизведанного, но ощущение освобождения, которое обретали в потаенности, превосходило страх опасности. Потому Кавказ для определенного сорта людей приобретал особое значение, поскольку там концентрировалось для них главная его культурно-психологическая составляющая – освобождение от каких-либо пут. Здесь люди надеялись приобрести абсолютное самоуважение, выраставшее из чувства внутренней независимости, которое органично сливалось с независимостью внешней. В потаенности можно было не только осознавать себя свободным в собственных самоощущениях, но также свободно жить, работать на себя и никогда не встречаться с каким-либо начальством. Каждый – сам себе господин!

Кавказ долгое время был пространством пограничья, простиравшегося между Европой и Востоком, концом одного и началом другого. Оба начала здесь наслаивались друг на друга, образуя причудливые движения социокультурных переплетений, сходных с потоками горных рек, бросающимися на берега и завивающимися в водовороты после столкновения с огромными валунами. Они насыщались энергией неукротимости самых своеобразных форм. Там любая социальная сущность могла перекодироваться новыми образами и мотивацией, основанными на ожиданиях чего-то малоосознанного, но наполненного ожиданиями близкого чуда.

Если задаться вопросом, насколько российские власти могли контролировать ход развития межкультурных коммуникаций в пространстве кавказского пограничья, то надо отметить, что такой контроль или влияние могли лишь отчасти задавать их темп и направленность, дав ход этому процессу самим фактом российского присутствия в регионе. По большей части социокультурные процессы пограничных территорий разворачивались по непреднамеренной траектории народной жизни. Попытки утверждения какой-либо преднамеренности со стороны официальных российских властей долгое время гасились интерференцией волн и событий многофакторного процесса, который определялся сущностью и характерными особенностями самих вступавших в контакт социокультурных агентов. Межкультурные взаимодействия, не спрашивая властей о языках, о возможных способах и формах, часто осуществлялись скрытно от глаз властных усилий в системе тайной локальности и латентности.

Кроме того, пространство пограничья – это всегда пространство противостояния этноментальных и этнокультурных мотиваций и символов, специфики этнокультурной деятельности. В пространстве пограничья сосредотачивается противоборство традиции, исключительности и универсализма. Сталкиваются различные по форме и содержанию порядки мировидения и мироустройства. Следствием такого процесса были разнородные социокультурные сдвиги или сопряжения, предоставлявшие возможность тем или иным социальным агентам находить в них лакуны для потаенного существования.

Кавказ как потаенное пространство в системе империи оставался актуальным средством для большого числа людей достаточно долго. Социально-политические и культурные перемены, происходившие в кавказском крае под влиянием России, не могли тотально изменить местных традиций и условий, а потому условия пограничного состояния изживались медленно. В то же время в российском обществе продолжала существовать устойчивая потребность в кавказском потаенном убежище на протяжении всего XIX века.

В 1837 г. после покорения бароном Григорием Владимировичем Розеном Цебельды, рядом с укреплением Марамба, ставшим местом пребывания русского пристава, возникло поселение Богоявленское, жители которого состояли из беглых и пленных солдат – до 70 человек. Некоторые были глубокими стариками, прожившими среди горцев десятки лет, совершенно забывшими свой язык. Среди них было 13 поляков³⁹⁶.

Цебельдинские князья Маршаниа также представили барону Г. В. Розену еще 40 человек, бывших пленных, большей частью солдат и матросов, разновременно увлеченных в плен или бежавших к горцам. Среди них было несколько человек, находившихся в горах более 15 лет, 2 человека – 25 лет, а один – более 30-ти лет. Те, кто с давнего времени находились в плену, большей частью имели семейства и оседлость, и даже по местным понятиям, некоторый достаток. Один из пленных, старик, проживший в Цебельде более 30-ти лет, одаренный от природы острым умом, пользовался уважением даже у самих абхазских князей, которые нередко допускали его к разбору своих ссор. Всего же было представлено пленных 129 человек³⁹⁷.

Кавказ был местом переформатирования биографий, местом обретения людьми новой судьбы. Там многие делали попытки примерять одежды «живого трупа». По этой причине почти любое общественно значимое происшествие в российских пределах часто связывали с возможностью бегства на Кавказ его участников. Всякий раз в кавказские губернии делались запросы и направлялись строгие министерские циркуляры о поиске там разыскиваемых злоумышленников.

Так, например, 20 сентября 1849 г. в Ставропольское губернское правление, а также властям всех пограничных губерний поступило секретное предписание из Министерства внутренних дел о розыске титулярного советника князя Марцелия Любомирского, без вести пропавшего из Петербурга. Любомирский Марцелий Осипович (Юзефович), князь (1810–1866 гг.) – польский магнат Волынской губернии, принадлежал к аристократическим кругам, был вхож в аристократические дома имперской столицы, а также был частым посетителем аристократических салонов Е. М. Хитрово и Д. Ф. Фикельмон. Привлек внимание полицейских властей активным участием в шумных пирушках с братьями Браницкими, на которые собиралась польская молодежь со всего Петербурга.

В мае 1849 г. по приказанию императора Николая I была учреждена специальная комиссия для расследования жалоб на злоупотребления по денежным ссудам и расчетам полковника Никитина и коллежского советника Посникова, в которых активным участником был князь М. Любомирский. Страшась ареста, он бежал в неизвестном направлении. На все имение князя Марцелия Любомирского, которое ему досталось от отца, был наложен арест. Квартиру его также опечатали³⁹⁸. Полковника Никитина и Посникова, по указанию императора, предали военному суду.

Император потребовал, чтобы в отношении беглого князя Марцелия Любомирского были приняты все меры, которые предписывались «для изменников поляков»³⁹⁹. Соответственно ставропольским полицейским властям предписывались меры по проведению розыска на подконтрольных им территориях со стороны командующего на Кавказской линией и в Черномории генерал-лейтенанта Н. С. Завадовского.

В Ставропольское губернское правление поступил рапорт от Кизлярского земского исправника, который сообщал, что в результате тщательного секретного поиска, проведенного участковыми заседателями, князя М. Любомирского нигде на жительстве или временном пребывании в Кизлярском уезде не оказалось⁴⁰⁰. Такие же тщательные поиски беглого князя М. Любомирского были проведены в городах Пятигорске, Георгиевске, Моздоке и уездах до конца декабря 1849 г. Результат был отрицательным – беглого князя М. Любомирского там не нашли, но Петербург настаивал, и поиски продолжались.

В феврале 1851 г. в канцелярию Управляющего гражданской частью Ставропольской губернии поступили рапорты из губерний Закавказского края: следов пребывания князя М. Любомирского там также не обнаружили. По получении отрицательных сведений из станиц Кавказского линейного казачьего войска, дело, после донесения по инстанциям, было закрыто и сдано в архив⁴⁰¹.

На Кавказе укрывались люди, уставшие от семейных уз или решившие кардинально изменить свой образ жизни. В декабре 1848 г. Подольская духовная консистория обращалась в Кавказское областное правление с просьбой о помощи по бракоразводному делу, связанному безвестной 7-летней пропажей мужа штабс-капитанши Сигизмунд, проживавшей в Уминском уезде в селе Малой Терновке. Консистория просила узнать не находится ли ее муж, штабс-капитан Николай Сигизмунд, из дворян, принадлежавших Царству Польскому, где-либо на жительстве на Кавказе, поскольку из его формулярного списка за 1835 г. было известно, что он принимал участие в Турецкой кампании 1828–1829 гг., за что был награжден медалью на Георгиевской ленте. За военные заслуги он также был награжден знаком отличия Св. Георгия 4-й степени. В 1835 г. он был уволен со службы с правом ношения мундира из Литовского егерского полка по домашним обстоятельствам⁴⁰².

Областное правление приказало начать поиски штабс-капитана Николая Сигизмунда и произвести опубликование по Ставропольской губернии, а также о последствиях поисков донести в Подольскую духовную консисторию. Из всех территорий пришли сообщения о том, что следов пропавшего без вести штабс-капитана обнаружено не было⁴⁰³.

Не всем везло, и властям удавалось кого-то ловить. Так в октябре 1850 г. полковое правление Моздокского казачьего полка препроводило к моздокскому коменданту полковнику Бельфорту под строгим караулом пойманных на правом берегу реки Терек в лесу двух мужиков, уроженцев Полтавской губернии, беглых крестьян графа Эльберта. Ими оказались Петр и Алексей Сосновские, которые пытались укрыться от жестокого притеснения со стороны графа. В 1846 г. они бежали и проживали по разным местам. Наконец пробрались в Черноморье, где прожили в течение полутора лет на рыбных заводах. Осенью 1847 г. они отправились в Тифлис, по пути к которому останавливались в различных селениях по неделе и более. В течение 1848–1849 гг. находились в Тифлисе или около него по разным деревням. Затем отправились в Шемаху, но у них потребовали паспорта, что вынудило их к новому переселению. Поблизости от станицы Галюгаевской в лесу их захватили казаки во главе с урядником.

Братьев Сосновских, Перта 24-х лет и Алексея 28-ми лет от роду, отослали в Ставрополь для освидетельствования. Петр был зачислен в рекруты и отправлен на воинскую службу, а Алексей, в виду непригодности к строевой службе, был зачислен в Ставропольскую арестантскую роту гражданского ведомства на 10 лет⁴⁰⁴.

В марте 1868 г. на Кавказе активно разыскивали по предписанию Министерства внутренних дел, которое пописал товарищ министра князь А. Б. Лобанов-Ростовский, сбежавшего из-под надзора ксендза Валериана Ружицкого, бывшего настоятеля Малого Ключкова Варшавской губернии, который после пересылки его из Костромской губернии в Архангельскую губернию, по прибытии в Вологду безвестно исчез.

В связи с данным происшествием по всем пограничным территориям были разосланы циркуляры, сопровождавшиеся описанием примет беглеца. Всем соответствующим начальникам предписывалось немедленно начать поиски ксендза Ружицкого в пределах вверенных им территорий. В случае его обнаружения предписывалось арестовать его и незамедлительно информировать о том Министерство. Ксендза Ружицкого на Кавказе не нашли⁴⁰⁵.

Кавказ продолжал оставаться привлекательным пристанищем для всех, кто вступал в конфликт с имперскими властями на протяжении многих десятилетий. Кавказская среда способна была поглотить кого угодно и спрятать в горные ущелья или города, где при всех стараниях местных властей непроходимых сетей установить не удавалось. Местный дух свободы и местные традиции всегда предоставляли шанс оставаться вне глаз полиции и давали добровольных помощников. В Петербурге всегда это помнили и питали определенное недоверие к Кавказу, по крайней мере, всегда были на стороже и подозревали Кавказ в скрываемой нелояльности. По этой причине в кавказские губернии всегда и в первую очередь посылались запросы и циркуляры имперских властей о розыске любых беглецов и преступников.

В апреле 1870 г. в Ставропольское губернское правление из Министерства внутренних дел поступал секретный циркуляр о розыске состоявших под надзором полиции Якова Парновского, Лаврентия Урбановского, Александра и Моники Вайс, Ивана (Яна) и Вероники Ромбальских и политического ссыльного Ивана (Иоганна) Лицкендорф⁴⁰⁶.

Состоявшие под надзором полиции в Плоцкой губернии жители Рылинского уезда, гмины Скрвильно, крестьяне Яков Тарновский и Лаврентий Урбановский, а также жители Петроковской губернии, гмины Николаев, Бжезиньского уезда, Александр и Моника Вайсы и Иван (Ян), и Вероника Ромбальские и находившийся в городе Тюмени политический ссыльный Лицкендорф, безвестно скрылись от надзора полицейских властей.

Министерство внутренних дел предписывало ставропольским властям тщательно провести розыск беглецов на своей территории и о результатах доложить в министерство. Если указанные лица будут найдены и задержаны, то их следовало препроводить: Парновского и Урбановского в г. Плоцк; Вайсов и Ромбальских – в г. Петроков; Лицкендорфа – в Тобольск. Данное распоряжение подписал товарищ Министра внутренних дел князь А. Б. Лобанов-Ростовский⁴⁰⁷.

Циркулярное предписание сопровождалось описанием примет разыскиваемых:

1. Яков Тарновский: 20 лет, росту выше среднего, глаза серые, волосы темно-русые, лицо круглое, рот и нос умеренные. Особых примет не имел.

2. Лаврентий Урбановский: 20 лет, росту среднего, глаза голубые, лицо круглое, рот и нос обыкновенные, волосы темно-русые. Особых примет не имел.

3. Александр Вайс: 23 лет, росту выше среднего, волосы черные, глаза карие, лицо круглое, рот и нос умеренные.

4. Моника Вайс: 42 лет, росту среднего, волосы черные, глаза карие, лицо продолговатое, нос и рот умеренные.

5. Иван Ромбальский: 30 лет, росту выше среднего, волосы темно-русые, глаза карие, лицо продолговатое, нос и рот умеренные.

6. Вероника Ромбальская: 76 лет, росту выше среднего, волосы русые, глаза карие, лицо продолговатое, рот и нос умеренные.

7. Иван Лицкендорф: 34 лет, росту 2 аршина 5/6 вершков, волосы темно-русые, глаза карие, рот и нос умеренные, подбородок круглый.

По рапортам, поступившим из городских и уездных полицейских управлений Ставропольской губернии, поименованных лиц на территории губернии найдено не было⁴⁰⁸.

Достаточно часто полицейским приходилось исполнять циркулярные предписания Министерства внутренних дел по поиску лиц, бежавших из-под надзора или из-под стражи из весьма отдаленных мест империи. Искали беглых солдат, крестьян, бежавших от своих помещиков, скрывающихся проштрафившихся чиновников, не являвшихся в полки длительное время офицеров. В течение только двух месяцев 1833 г. (февраль-март) в Ставрополе было получено из МВД 85 предписаний о поиске и задержании беглецов. В 1836 г. Ставропольской полицией было задержано 89 человек, в числе которых было 11 женщин⁴⁰⁹.

Для тех, кто искал мест потаенных, Кавказ выступал как вариант инаковости, способной не только укрыть, но дать новую культурно-психологическую среду существования. Для них Кавказ обладал другой знаковой системой, внутри которой переставали действовать все прежние и привычные критерии обязательного. Хотя в горах, как социокультурном пространстве, существовали свои ограничители волеизъявлению, но там всегда оставалось место для индивидуальной независимости. Поскольку «страна, подобная Кавказу, где место, занимаемое человеком – ничто, а сам человек – все»⁴¹⁰, – это манило и притягивало, в этом он был противоположностью устоям российской жизни, «антиподом российской скованности»⁴¹¹. Кавказ для мятущихся людей был пространством социальной превратности, бросавшей вызов любой обыденности и тривиальности, был пространством преображения, сокрытое и охраняемое от посторонних глаз стенами гор.

Глава 3
Польские инсургенты

3.1. Горцы Северного Кавказа и sprawa polska⁴¹²

В течение более, чем тридцатилетнего периода (1831–1864 гг.) в польской повстанческой и эмигрантской среде поддерживался активный интерес к Кавказу, поскольку тот долгое время оставался болевой точкой Российской империи и мог содействовать противоборству польских инсургентов с царским правительством. Польские эмигрантские центры, находившиеся в Париже, Лондоне и Стамбуле, рассчитывали воспользоваться ситуацией продолжавшейся Кавказской войны, пытались умножать возможности противников Российской империи в данном регионе, всячески содействовали длящемуся там противостоянию. Кавказ казался тем регионом, с территории которого можно было поджечь пламя массового антиимперского восстания, сделав его участниками все и любые элементы антиимперской фронды.

Кроме создания или раздувания на Кавказе проблемных ситуаций, способных привести к затягиванию войны местных горцев с русскими, поляки пытались придать локальному конфликту международные масштабы, так или иначе вовлечь в Кавказскую войну европейцев (англичан) и турок, а при удобном случае – персов. С точки зрения польской фронды, коллективное давление, оказываемое на Россию со стороны непримиримых к русским горских обществ, Европы и Османской империи позволит им вновь поставить Польский вопрос в повестку международных отношений и вынудить Россию согласиться с возрождением польской независимой государственности. Кавказ привлекал внимание центров польской эмиграции также потому, что там в составе Отдельного Кавказского корпуса отбывало службу много польских солдат и офицеров, в том числе тех, кто был посредством рекрутских наборов или по суду направлен туда в виде наказания за участие в ноябрьском восстании 1830 г.

Российская империя использовала Кавказ как место ссылки для тех лиц, которые выступали против существующих законов и существующего имперского государственного устройства. Неслучайно сюда отправляли военнопленных поляков из армии Наполеона, а в дальнейшем здесь же оказалось и большое количество участников ноябрьского восстания (мятежа) 1830 г. и последовавшей за ним войны 1831 г., а также участников разного рода тайных обществ и комитетов, которые продолжали противодействовать России на территории Царства Польского. На Кавказ в течение нескольких лет было направлено в Отдельный Кавказский корпус: в 1831 г. – 1865 человек участников восстания; в 1832 г. – 8091 человек уроженцев Царства Польского в качестве рекрутов; в 1834 г. число их достигало 2600 человек; с 1835–1843 гг. было выслано еще 9600 человек этнических поляков за участие в конспиративных польских политических организациях⁴¹³.

Не все из сосланных на Кавказ поляков мирились со своим положением и не желали сотрудничать с российскими властями. Они отказывались принимать присягу русскому царю и хотели продолжить сражаться за свои идеалы. В горцах Северного Кавказа они видели естественных союзников в борьбе против Российской империи. Они бежали в горы, дезертируя из полков ОКК, в которых находились не по своей воле, и скрывались на землях, неподконтрольных российской администрации. Туда же тайными маршрутами прибывали поляки, проживавшие в европейских государствах, которые считали своим долгом продолжать борьбу против русских за польское дело (sprawa polska).

Части непримиримых польских инсургентов сопутствовала удача: они сумели добиться в горах расположения местных элит. Польскому эмиссару Броневичу покровительствовал сподвижник первого имама Чечни и Дагестана – Гамзат-бек, который был заинтересован в усилении собственного положения в горах и использовал способности поляка и его связи, пытаясь установить прочные контакты с представителями Османской империи⁴¹⁴. Находясь в рядах горских народов, поляки становились опасными противниками для русских, будучи носителями европейских военных традиций, обучали горцев новым тактическим приемам ведения войны, что могло значительно укрепить их военную выучку и причинить большой вред русским.

Генерал-адъютант П. Х. Граббе, в поданном на имя военного министра графа А. И. Чернышева рапорте от 7 апреля 1840 г., предупреждал: «Они (горцы – Авт.) хотят <…> завести у себя артиллерию, в чем им способствуют наши дезертиры из поляков. Тем более прискорбно мне упоминать об этом обстоятельстве, что доселе большинство поступающих из Польши на службу в Кавказские войска отличались примерным поведением и что последние два года число беглых между ними значительно уменьшилось; но оно так важно, что я не могу умолчать об этом. По словам лазутчиков, эти дезертиры доставили горцам первое сведение о бедственном положении форта Лазарева и подали первую мысль о нападении на оный, принимая на себя исполнение сего предприятия⁴¹⁵. Они-то и изобрели новый род оружия – длинный шест, к одному концу которого прикрепляется коса, чтобы колоть и рубить, а к другому крючья, чтобы влезать на крепостные верки. Ныне это оружие находится у горцев в значительном количестве. Они производят съемки атакуемых мест, подают нужные советы для организации сборищ, а при штурме идут в голове колонны. Между ними особенно отличается своею предприимчивостью унтер-офицер одного из Черноморских линейных батальонов, служивший капитаном артиллерии в Польской армии во время мятежа 1831 года. Неизвестно еще настоящее его имя, но в горах он принял другое черкесское прозвище»⁴¹⁶.

Неудивительно, что имперские власти пристально следили за настроениями в среде ссыльных, стараясь пресекать распространение польской пропаганды за пределы их этнического круга, благодаря чему купировались потенциально опасные для российской стороны последствия. Опасность не была надуманной и не раздувалась понапрасну: у польских ссыльных нередко изымалась литература подстрекательского содержания, которую они переводили на русский язык с целью получения широкой огласки и нахождения сочувствующих польскому делу⁴¹⁷.

Кавказская администрация не раз получала предписания из Петербурга о необходимости отслеживать перемещения на подведомственной им территории различных эмиссаров, действовавших от имени польских революционных организаций. В случае обнаружения упомянутых эмиссаров революционного подполья, приказывалось немедленно подвергать их аресту. В частности, в поле зрения командования попали некие полковник Иннокентий Городинский, штаб-лекарь Наполеон Мединский, капитан Онуфрий Городецкий и подпоручик Викентий Городинский, которые смогли прибыть в Анапу, чтобы в последующем установить связи с горскими народами, неприязненными к России. Действовали они от имени общества «юной Италии и юной Франции» и обладали навыками конспиративной деятельности, имели при себе фальшивые паспорта и средства для печати и литографирования⁴¹⁸.

Применявшиеся представителями польской фронды способы пропаганды отличались оригинальностью и были мало предсказуемы, но иногда случались курьезы. Так, однажды в продажу на Кавказской линии поступила папиросная бумага с аллегорией, на которой Польша была изображена «в виде окровавленной женщины, в красной одежде, с одноглавым орлом, разорванными цепями и косою у ног, и с звездою, окруженною сиянием на голове»⁴¹⁹. Некоторые казаки, которые приобрели эту бумагу у табачных торговцев, приняли эту аллегорию «за изображение Богородицы или святой, помещали между образами»⁴²⁰, не вполне понимая истинный посыл этого символа.

Пропагандистская деятельность польских эмиссаров, направлявшаяся на казачьи слои, не была случайностью: в польском подполье считали казаков своими потенциальными союзниками, по крайней мере рассчитывали на их сочувствие. Потому в Кавказских войсках настороженно относились к присутствию там поляков: многих из них подозревали в злоумышлении.

Генерал-майор Иван Романович фон дер Ховен считал, что многие из поляков, сосланных на Кавказ после 1831 г., по-прежнему настроены продолжать мятеж, чему косвенным доказательством могла быть надпись на французском языке, которую он увидел, начертанной при помощи алмаза на оконном стекле: «ma bouche а tait serment, mais mon coeur n’a pas jure»⁴²¹. Автор оставался неизвестным, но не было сомнений, что надпись была начертана кем-нибудь из польских офицеров, вынужденных присягать русскому царю. Остатки хорошо организованных полков бывших польских войск были сосланы в Отдельный Кавказский корпус и распределены по кавказским полкам. Среди них особенно обращали на себя внимание остатки 4-го линейного полка (чвартаки, как их называли поляки)⁴²².

Некоторые из польских ссыльных сделались однополчанами генерала фон дер Ховена. Среди поляков, служивших рядовыми в полках, были: граф Платер, Ржевусский, князь Сангушко и многие другие представители знатных и богатых польских фамилий. Случай свел графа Платера на Кубани с поручиком армейского уланского полка – Ларионовым, который во время Польской войны взял его в плен и по милости которого граф был сослан на Кавказ рядовым в Тенгинский пехотный полк. Ржевусский служил рядовым в том же пехотном полку. «Толстое сукно его солдатского мундира вовсе не гармонировало с его молодым и нежным лицом, а приличные манеры и образование ясно свидетельствовали о его происхождении. Он не вынес трудов похода и, кажется, вскоре скончался где-то в госпитале от чахотки. Князь Сангушко также служил рядовым, в том же полку; заклятый поляк, избегал общества русских и с нами не сближался. Все трое говорили всегда на французском языке и так как между офицерами гвардейскими было более говорящих на этом языке, то они и приходили к нам, в часы досуга, чтобы развлечься и хоть минутно забыть свое горестное положение»⁴²³.

По мнению генерал-майора фон дер Ховена, «сосланные в Кавказские войска поляки приносили более вреда, чем пользы. Причиной тому были ксендзы, взятые во время Польской войны в плен с оружием в руках и записанные в рядовые одинаково с другими. В какой роте заведется такой ксендз, то не жди добра; днем около него всегда заметишь кружок поляков-солдат, и он им что-то проповедует; результатом этих речей всегда было то, что ночью в цепи нескольких пар не досчитаешься. Тем более побеги делались часты, что горцы поляков принимали охотно… впоследствии у Шамиля их было столько, что он составил из них отряд своих телохранителей; они … научили горцев делать порох, управлять орудиями и были одною из причин столь долгого сопротивления горцев и удачных нападений Шамиля на наши малочисленные гарнизоны в крепостях»⁴²⁴.

Летом 1836 г. князь А. Чарторыйский направил в Черкесию польского майора Мариана Бржозовского, который должен был выяснить, можно ли там создать «хоть какое-то подобие регулярной армии», состоящей из поляков или черкесов. Многие из поляков, отправленных в войска на Кавказ, не хотели присягать на верность службе. В связи с этим при каждом удобном случае они дезертировали. «Таковых было достаточное количество: только из одного ставропольского войска – 90 человек. Некоторых ловили. На допросах они показывали, что не расположены служить в российских войсках». Кроме того, агенту поручалось определить общую численность поляков, служивших в рядах российских войск на Западном Кавказе или находившихся у черкесов в качестве перебежчиков, их социально-правовой статус, взаимоотношения с горцами, общую ситуацию в регионе, а также собрать сведения военно-стратегического характера. По ряду причин М. Бржозовскому не удалось попасть к горцам, вследствие чего намеченный план провалился⁴²⁵.

В 1838 г. стало известно о гибели среди горцев некоего европейца, которого первоначально приняли за англичанина, но потом, после проведенного расследования, оказалось, что это был поляк. По словам Н. Н. Раевского, ошибка вкралась по причине того, что «горцы называют англичанами всех европейских агентов, приезжающих в горы»⁴²⁶. Под личиной этого «лжебританца» скрывался поляк Полинский, человек неоднозначной биографии. Из собранных о нем сведений удалось узнать, что он начал службу в пехоте Мегмет-Али-Паши, где выучился по-арабски. По невыясненной причине оттуда был выгнан и приехал в Константинополь, где определился поваром к купцу Борожис, называвшему себя капитаном персидской службы. С этим господином Полинский уехал в Персию, где поступил в шахскую службу. Спустя 4 года, он возвратился в Константинополь (1835) с чином персидского капитана. В войсках шаха служил капельмейстером. В Константинополе он открыл трактир, но в продолжение года обанкротился и был вынужден поступить поваром к полковнику Констейнтейну (Containtain) и капитану Кембелу (Campbell). Сопутствовал своим новым господам в их шестимесячном путешествии по Анатолии. Возвратившись в Константинополь, он поступил в службу к капитану Найту, который, приехав из Лондона, ожидал случая отправиться в горы на Кавказ, куда, в июне 1837 года, им удалось пробраться. Прожив в горах пять месяцев (среди шапсугов и натухайцев), Полинский был отправлен Найтом, Беллом и Лонгвортом снова в Константинополь с рекомендательными письмами к генеральному консулу Картрайту (Cartwright), от которого он через два месяца (в октябре 1837 г.) выехал обратно и привез в горы 30 бочек пороха, разные подарки (часы, подзорные трубы) и для капитана Белла ящик с дорожной аптекой. Далее судьба ему не благоволила. Летом 1838 года Полинский был убит пушечным выстрелом близ реки Сочи. От роду ему было 35 лет. Поляк был человеком, одаренным разными способностями, знал множество языков как европейских, так и азиатских»⁴²⁷.

Столь разносторонне подготовленный и хорошо знавший Восток человек был для Foreign Office ценным агентом. Поляки нередко использовались британскими дипломатами и военными разведчиками в качестве инструмента реализуемых ими специальных операций, направленных на эскалацию насилия на Северном Кавказе. При этом англичане старались избегать прямого столкновения с русскими, «предпочитая действовать из-за польской ширмы»⁴²⁸. Влияя через Центральный национальный совет польского национально-освободительного движения (Rząd narodowy), они планировали создать воинское формирование – легион, ядро которого предполагалось сформировать из числа польских дезертиров⁴²⁹. Возглавить польский легион должны были генералы Ю. Бем (Józef Bem) и Г. Дембиньский (Dembiński)⁴³⁰.

Замыслы и планы противников России тревожили российское военное командование Отдельного Кавказского корпуса. Генерал Н. Н. Раевский по этому поводу сообщал, что «ныне англичане ласково принимают наших беглых, особенно поляков, стараясь вооружить их противу нас; старание до сих пор неуспешное. Беглые большею частью обращались в рабы, продавались в Трапезунде…»⁴³¹. Но парадоксальным образом меры, принимавшиеся царской администрацией, стремившейся пресечь торговлю людьми и контрабанду, играли против русских интересов, т. к. «с построением новых крепостей и с большей бдительностью {наших} крейсеров, вывоз стал затруднителен; в горах цена на рабов упадает… и число беглых, живущих там на свободе, увеличивается. Уже в стычках доходили до нашей цепи стрелков крики на польском языке, «цельте в черных». Беглые в черкесской одежде друг другу сими словами означают по платью наших офицеров»⁴³².

Дальнейший опыт показал, что поляки-инсургенты не испытывали иллюзий по отношению к англичанам, но хотели использовать все возможности для своего противостояния с Россией. Как вспоминал один из деятелей польского национального движения Михал Чайковский (Michał Czajkowski)⁴³³, которого прислал в Турцию в 1841 г. лидер консервативного крыла польской эмиграции Адам Ежи Чарторыйский (Adam Czartoryski): «Установив сношения со славянами, я решил также завязать их с черкесами и чеченцами, чтобы придать князю Адаму Чарторыйскому более веса в глазах Англии, которая интересовалась этими азиатскими народами гораздо более, нежели славянами. Англия доказывала это каждый раз, когда дела польской справы касались английского кабинета: черкесы и азиатские народы, обитавшие между Черным и Каспийским морями, были в ее руках орудием, коим она тревожила и пугала Россию. Я не хотел иметь ничего общего с англичанами и поэтому всячески сторонился от английской дипломатии, но мне очень хотелось разузнать правду о Кавказе и показать английским дипломатам, что я могу сделать гораздо больше нежели ея агенты, щедро ею оплачиваемые. Я слышал от Станислава Краевскаго и от многих других лиц, что, несмотря на разглагольствование «Times’а» и других газет, английские агенты не заезжали в глубь страны далее, как на расстояние полутора часов езды от моря и останавливались близ Анапы, у шапсугов»⁴³⁴.

М.С. Чайковский, который предпочитал делать ставку на турок, был известен среди них под именем Мехмет-Садык паша. Он искал возможности послать своего агента к имаму Шамилю на Кавказ для передачи письма, в котором содержался план совместных действий против русских. Людвик Зверковский (Ludwik Zwerkowski) был готов ехать на Кавказ. Турки также проявляли свою некоторую заинтересованность в благополучии данной миссии. Они обещали помощь и дали Зверковскому на дорогу 25 тысяч пиастров и хорошо нагруженный корабль. Зверковский, который поехал на Кавказ под именем Каракрак-бея (его знали также под именем Ленуар)⁴³⁵, накупил товаров, полотен, ситцев, всевозможных уборов, ценившихся на Кавказе дороже денег, и взял письмо к Шамилю, в котором содержалось предложение от имени князя Адама Чарторыйского действовать совместно. Людвик Зверковский благополучно добрался в Джубгу, откуда направился к Шамилю»⁴³⁶.

В то же время следует отметить, что официальные турецкие власти избегали открыто поддерживать стремление поляков отправиться воевать на Кавказ. Связанные обязательствами по мирному договору с Россией, турки старались не раздражать своего северного соседа и не провоцировать его на конфликт. В этой связи уместно привести документ, хранящийся в Османском государственном архиве Турции (г. Стамбул) и датируемый 1845/1846 гг.: «Высокочтимому Халил-паше – уполномоченному по Самсуну. Получена агентурная информация о том, что некоторые поляки и другие сомнительные лица, уезжающие под различным предлогом в Черкесию, собираются отбыть сегодняшним пароходом в Самсун и Трабзон. В связи с крепкой дружбой, существующей между Османским государством и государством российским, уделять таким случаям внимание – это долг дружбы. Нет необходимости объяснять вам это. Поэтому, когда упомянутый пароход прибудет на ту сторону, и при проверке пассажиров обнаружатся поляки и подозрительные люди, то в соответствии с принятым решением, примите все меры, чтобы они не смогли уехать в Черкесию»⁴³⁷. И в дальнейшем османские власти выказывали готовность проводить проверки судов, которые были заподозрены в контрабанде оружия и перевозке кондотьеров к берегам Черкесии⁴³⁸.

М. Чайковскому была поручена миссия избавить горские общества от присущих им разобщенности и конфликтности, сплотить вокруг патриотических идей и общепризнанного лидера. В.И. Кельсиев⁴³⁹, российский революционер, близко знакомый с польским эмиссаром, объяснял выбор в пользу М. Чайковского тем, что тот пользовался огромным уважением черкесов, по крайней мере среди их князей. «Масса народа, разумеется, его не знала, но для князей Чайковский был все-таки провозвестником новых начал, истолкователем политики и бескорыстным другом независимости Кавказа. Он советовал им сближаться между собою; стараться улаживать взаимные недоразумения; организовать нечто вроде Швейцарской республики. Впоследствии даже конституция Швейцарского Союза была переведена для них на татарский язык и ходила у них по рукам»⁴⁴⁰.

Западноевропейский опыт политического конструирования среди горцев Северного Кавказа плохо приживался и не смог адаптироваться к реалиям и условиям их жизни. Горские элиты признавали, что «слабы тем, что у нас нет центральной власти. Нам нужен султан. Повиноваться Шамилю мы не хотим, потому что Шамиль человек жестокий, потому что он одно племя возвышает пред другим, и потому что Шамиль вводит равенство. А вот если бы нашелся человек умный, ученый, храбрый воин, который принял бы ислам и пошел бы к нам в султаны, пришел бы к нам с войском, умел бы нас усмирить в наших распрях, – было бы нам хорошо»⁴⁴¹.

Черкесские элиты не были категорически настроены против того, чтобы получить себе лидера со стороны, не втянутого в местные распри и не имевшего родства в горах. Не имея возможности преодолеть предубеждения против выходцев из собственной среды, они соглашались рассмотреть кандидатуру «варяга», например, одного из сыновей А. Чарторыжского, которому было направлено письмо с таким предложением некими «стариками правого фланга», надо полагать, черкесскими старейшинами⁴⁴², хотя ни имен, ни обществ не было названо.

Однако, в силу того что реальное влияние и авторитет таких людей не простирался дальше родовых кланов, и в силу известной неуживчивости черкесов друг с другом, нельзя было быть уверенным, что такое обращение опиралось на действительное волеизъявление всех черкесских обществ. Потому трудно было представить возможный положительный результат от гипотетического воплощения в жизнь такого проекта. Хотя следует заметить, что для современников описываемых событий все было не столь очевидным.

Например, В. И. Кельсиев был сторонником реализации данного проекта и недоумевал: «Почему Чарторыйский не исполнил этой просьбы, почему не сбывал он многочисленную польскую эмиграцию на Кавказ… Может быть, он сам не верил в возможность подобного дела, а дело было тогда, т. е. в сороковых годах, кажется, весьма исполнимым. Доставка оружия на Кавказ из Самсуна и Трапезунда была делом вовсе не трудным. Доставка людей точно также не представляла больших затруднений. А раз проложив дорогу польской эмиграции на Кавказ, устроив из нее отдельный отряд и даже земледельческие колонии, можно было смело рассчитывать на дезертирство поляков из Кавказского корпуса, можно было вести войну с нами (Россией. – Авт.) систематическим образом, и если не отнять у нас Кавказ, то сделать его больнее чем он был. Наконец можно было рассчитывать, что в случае какого-нибудь столкновения нашего с Англией и Францией, даже с Турцией, горы были бы для нас потеряны. На юг от нас стояла бы тогда грозная, неприступная крепость, рассадником всевозможных беспорядков у нас, притон всех наших врагов…»⁴⁴³. В своей оценке ситуации автор несколько поддается эмоциям и забывает о предпринятых усилиях со стороны лидеров польской эмиграции закрепиться на Кавказе. Картина искажалась из-за того, что полученные от предпринимавшихся шагов результаты, оказались далеки от ожидавшихся. Надо полагать, что северокавказские реалии не совпадали с умозрительными социополитическими конструкциями руководства «Отеля Ламбер».

И в Стамбуле неверно понимали движение имама Шамиля. По мнению Уильяма Аллена и Павла Муратова, «турки считали его детищем своей собственной политической пропаганды и не понимали мистических аспектов мюридской ереси. В британских кругах газават Шамиля расценивался как национальная и политическая борьба против Российской империи, сходная с различными антиимпериалистическими движениями в различных частях Европы и Ближнего Востока, которые в то время вызывали симпатию и энтузиазм у английских либералов. Отдельные личности, которые поддерживали дело черкесов, лелеяли надежду, что можно будет координировать оба движения в западных и восточных районах Кавказа»⁴⁴⁴. Однако, этого не случилось. Каждая часть Кавказа жила своей собственной жизнью и не собиралась подчиняться чьим бы то ни было интересам.

Вояж Л. Зверковского к горцам (как о том сообщалось ранее) оказался весьма опасным предприятием, и в конечном счете стоил ему жизни. В течение весны и лета никаких известий о своем посланце М. Чайковский не имел и лишь в начале осени ему сообщили, что Л. Зверковский ранен и не может вернуться в Стамбул. Встревоженный Мехмет-Садык паша поспешил отправить своему человеку новые запасы товаров и в письме просил быстрее возвратиться в Турцию. Тот выполнил пожелание М. Чайковского и сумел еще до наступления зимы появиться в Стамбуле и рассказал о своем кавказском путешествии. По его словам, «когда он прибыл в Джубу, Мехмед-бей созвал главных беев-шапсугов, ногайцев и абадзехов. Он представил им Каракрак-бея, прочел им и сообщил содержание всех писем Мехмет-Али-паши, которые имели силу и значение фирманов Высокой Порты. Каракрак-бей был ими принят со всевозможными знаками почета и уважения и участвовал во всех их совещаниях; братья Засы-Оглу употребили все свое влияние, чтобы облегчить ему дорогу к Шамилю и свидание с шейхом»⁴⁴⁵.

После личного опыта общения с горцами Людвик Зверковский сделал неприятное ему открытие: черкесы не выказывали желания подчиниться воле Шамиля и действовать под его руководством. Они даже готовы были предпочесть имаму Чечни и Дагестана русского государя, который старался без крайней необходимости не вмешиваться в их традиционный уклад жизни. М. Чайковский сообщал, что один из представителей черкесской элиты Хаджи Шумов выражал опасение, «как бы Шамиль не появился у черкесов, не захватил бы над ними власть и не стал бы управлять ими так же деспотично, как он правил чеченцами, лезгинами и другими кавказскими племенами. Этот черкесский бей, славившийся своим умом, говорил о Шамиле: “пусть шейх Шамиль себе воюет, мы также будем воевать, но пусть он не думает нами управлять; быть под его властью тяжелее, нежели под властью турок в то время, когда они владели Анапою. С турками можно было нажить деньги, а с Шамилем не снесешь и головы. Если бы дело дошло до этого, то лучше подчиниться власти могущественного и сильного русского царя, который требует от нас только повиновения, но не полагает на наше имущество и охраняет жизнь подданных”. Почти все черкесы разделяли его мнение, так как многие из них имели сношения с русскими властями, получали от них пенсии и подарки. Впрочем, любовь к свободе или, лучше сказать, к анархии была в крови этих людей»⁴⁴⁶. В целом М. Чайковский достаточно адекватно оценивал перспективы использовать горцев Северного Кавказа для «польской справы» и считал, что политическую ставку следует делать на казачество⁴⁴⁷.

В 1846 г. была предпринята очередная экспедиция в Черкесию польским эмиссаром Адамом Высоцким, напоминавшая по своим задачам экспедицию Л. Зверковского. В отличие от первого, которому благоволили османы, за А. Высоцким, видимо, стояли британские секретные службы. Сведения о нем были собраны российским командованием, которое по разным каналам отслеживало шаги враждебных организаций и пыталось им противодействовать.

Начальник Черноморской береговой линии в рапорте главнокомандующему ОКК сообщал, что «…по собранным достоверным сведениям оказывается, что на одном из турецких контрабандных судов, приставших 19-го минувшего июня к Черкесскому берегу в ущелии Вордане, действительно находился польский эмиссар Адам Высоцкий, и с ним прибыл еще другой из числа его же соотечественников и переводчик, все эти лица проживают теперь у убыхов в ауле Хаджи-Черендука Берзека. Горцы рассказывают, что Высоцкий привез с собою много машин и инструментов для делания пороха, оружия и разных огнестрельных снарядов, что он обещал им открыть у них металлы и соль, научить, как добывать все это и обделывать. Как Высоцкий, так и сопровождающие его называют себя англичанами. Он намерен, подобно Беллю, объехать весь край и предложить народу свои услуги против русских. В горцах он поселил высокое мнение о своих познаниях и способностях; в рассказах об нем они говорят, что он умеет делать разных родов порох, белый, серый и даже зеленый»⁴⁴⁸.

Из данного рапорта можно заключить, что одной из приоритетных задач А. Высоцкого было обеспечение горцев возможностью самостоятельно изготавливать боеприпасы, в которых они из-за российской блокады, стали ощущать серьезную нехватку. В сложившихся обстоятельствах иностранные кураторы сочли целесообразным сделать ставку на передачу технологий, чтобы, опираясь на местные ресурсы, нивелировать успехи русского оружия. Польский эмиссар должен был добиваться доверия воинственных горцев не только своими инженерными навыками или предоставлением технических приспособлений военного характера. Лучше всего повлиять на умонастроения местных жителей, превыше всего ценивших воинскую доблесть, могла личная удаль и виртуозное владение оружием. Очевидно, А. Высоцкий обладал такими достоинствами. По крайней мере, как отмечалось в том же рапорте, «уверяют, что будто бы он убил из двуствольного ружья лейтенанта Сутковаго, находившегося на одном из баркасов, преследовавших контрабандное судно, на котором прибыл Высоцкий, и что при отражении баркасов он распоряжался всеми действиями на чектырмах (турецкие суда, используемые контрабандистами. – Авт.)⁴⁴⁹, которые нагружены были значительным запасом свинцу и пороху»⁴⁵⁰.

Об основных приоритетах А. Высоцкого можно было только догадываться, но из анализа направленности его действий среди горцев скоро выяснилось, что он рассчитывал добиваться объединения сил всех местных обществ, недовольных продвижением русских в горы для скоординированной борьбы с ними. В пользу этого предположения говорило также то, что польский эмиссар «уведомил письмом Хаджи-Оглу Эфендия, живущего на Псебае, о своем прибытии в горы и что он намерен от убыхов перейти к шапсугам, а оттуда поедет в Натухайский край, и предлагает свои услуги и просит ласкового его гостеприимства»⁴⁵¹. В том же письме А. Высоцкий сообщал, что, «обозрев все побережье, он намерен поехать к Шамилю, для передачи ему сведения о настоящем положении края»⁴⁵².

Главное командование ОКК не только отнеслось к полученной информации со всей серьезностью, но вынуждено было предпринять меры для нейтрализации негативных последствий от миссии польского агента. Обращает на себя внимание то, что в рапорте сообщались приметы этого человека: «…от роду ему около 45 лет, собою смугл, среднего роста и носит очки»⁴⁵³. Это обстоятельство могло быть связано не только с желанием идентифицировать, но при случае, физически устранить польского эмиссара.

Вскоре Мехмет-Садык паша (М. Чайковский) получил инструкцию за подписью Адама Ежи Чарторыжского, в которой предписывалось «…отнюдь не входить ни в какие деловые или дружеские сношения с черноморскими, азовскими и линейными казаками, постоянно воевать с ними и не иметь ничего общего; где бы ни поселились поляки-католики, стараться сформировывать из них отдельные отряды; посылать к ним ксендзов, чтобы они не забыли веру и обычаи своих предков; выхлопотать у черкесов и у Шамиля разрешение строить костелы, к которым могли бы принадлежать поляки и, если таковых окажется в каком-либо приходе несколько тысяч человек, посылать в этот приход епископа»⁴⁵⁴.

1.Клычников Ю.Ю., Лазарян С.С. «Набежавшими хищниками взят в плен…»: поляки в неволе у горцев Северного Кавказа. Пятигорск: ПГУ, 2018; Клычников Ю.Ю., Лазарян С.С. Польские инсургенты в рядах «немирных горцев». Пятигорск: ПГУ, 2019; Клычников Ю.Ю., Лазарян С.С. Люди фронтира: польский след в северокавказской повседневности. Пятигорск: ПГУ, 2021; Клычников Ю.Ю., Лазарян С.С. Польско-северокавказский кризис первой половины XIX века как вызов Российской государственности и пути его преодоления (Исторические очерки). Пятигорск: ПГУ, 2023; Лазарян С.С., Клычников Ю.Ю. Служба поляков в укреплениях Черноморской береговой линии и на судах Черноморского флота. 1830–1856 годы. Пятигорск: ПГУ, 2023.

2.Legieć Jacek. Powszechny obowiazek sluzby wojskowiej w armii carskiej jako element polityki rusyfikacyjnej w Krolestwie Polskim // Między irredentą a kolaboracją. Postawy społeczeństwa polskiego w latach niewoli. Warszawa: Wydawnictwo DiG Sp., 2013. S. 151.

3.Ткачев А.В. Лев Толстой. Кавказский роман. 1851–1904. Москва: Русскiй Мiръ, 2018. С. 459.

4.Дзидзария Г.А. Труды. Том II. Сухум: Дом печати, 2015. С. 233–234.

5.Гайворонская А. В. Поляки в этнокультурном пространстве Юга России (XIX – начало XXI вв.). URL: https://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/literature/ocherki/194186.html (дата обращения: 20.05.2022).

6.Якубовски А. Поляки в Грузии. URL: https://dzeglebi.ge/rus/statiebi/istoria/poliaki_vgruzii.html (дата обращения: 20.05.2022).

7.Там же.

8.Там же.

9.Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК) / под ред. А.П. Берже. Тифлис, 1881. Т. VIII. Документ № 912. Отношение графа Бенкендорфа к барону Розену от 12 апреля 1835 г. С. 963.

10.Лермонтов М.Ю. Кавказец // Сочинения в двух томах. Том второй / сост. и комм. И.С. Чистовой. Москва: Правда, 1989. С. 590–593.

11.Разрушу и построю (лат.).

12.Пушкин А.С. Сочинения: В 3 т. Москва: Худож. лит., 1985. Т. 1. С. 499.

13.Давыдов Д. Полное собрание стихотворений / Редакция, вступительная статья и примечания Вл. Орлова. Ленинград: Советский писатель, 1941. С. 105.

14.Халецки О. История Центральной Европы с древнейших времен до XX века. Кипящий котел народов и религий на территории между Германией и Россией / пер. с англ. Л.А. Карповой. Москва: Центрполиграф, 2019. С. 53.

15.Там же. С. 57.

16.Дерлугьян Г.М. Как устроен этот мир. Наброски на макросоциологические темы. Москва: Институт Гайдара, 2013. С. 60.

17.Там же.

18.Дерлугьян Г.М. Указ. соч. С. 63.

19.Дэвис Н. Сердце Европы. Москва-Вроцлав: Летний сад; Коллегиум Восточной Европы им. Яна Новака, 2010. С. 318.

20.Дерлугьян Г.М. Указ. соч. С. 63.

21.Там же. С. 64.

22.Там же. С. 67.

23.Монтескье Ш. Избранные произведения. Москва: Гос. изд-во политической литературы, 1955. С. 445.

24.Там же.

25.Цит. по: Пенской В.В. Великая огнестрельная революция. Москва: Яуза; Эксмо, 2010. С. 124.

26.Там же. С. 123.

27.Дерлугьян Г. Указ. соч. С. 69.

28.Липатов А.В. Шляхетская демократия эпохи Просвещения: национальная ментальность, культурно-государственная традиция и историческая необходимость // Польша и Европа в XVIII веке. Международные и внутренние факторы разделов Речи Посполитой. Москва: Институт славяноведения РАН, 1999. С. 215.

29.Польша от моря до моря.

30.Дэвис Н. Указ. соч. С. 321.

31.Дэвис Н. Указ. соч. С. 319.

32.Там же. С. 321–322.

33.Там же. С. 319.

34.Там же. С. 319–320.

35.Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. Москва: Весь Мир, 2004. С. 250.

36.Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. Москва: Весь Мир, 2004. С. 256.

37.Там же. С. 259.

38.Курукин И.В. История России. XVIII век. Москва: Дрофа, 2010. С. 215.

39.Медяков А.С. История международных отношений в Новое время. Москва: Просвещение, 2007. С. 59.

40.Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 266.

41.Халецки О. Указ. соч. С. 302.

42.Медяков А.С. Указ. соч. С. 59.

43.Медяков А.С. Указ. соч. С. 59.

44.Стегний П.В. Разделы Польши и дипломатия Екатерины II. 1772. 1793. 1795. Москва: Международные отношения, 2002. С. 409.

45.Брикнер А.Г. История Екатерины II. Москва: АСТ, 2002. С. 365.

46.Карнаухов Д.В. Средневековая Русь в историческом образовании Польши: истоки формирования стереотипов // Сибирский педагогический журнал. 2013. № 1. С. 60–65.

47.Польша и Россия в первой трети XIX века. Из истории автономного Королевства Польского. 1815–1830. Москва: «Индрик», 2010. С. 18–19.

48.Халецки О. Указ. соч. С. 306–307.

49.Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК). Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 817.

50.Там же.

51.Там же.

52.Там же. С. 818.

53.Там же.

54.Клычников Ю.Ю. Российская государственность и северокавказская архаика: в поисках преодоления противоречий (XVIII – начало XXI в.). Исторические очерки. Москва: ЛЕНАНД, 2015. С. 84.

55.АКАК. Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 818.

56.Лапин В.В. Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX вв. Санкт-Петербург: Европейский дом, 2008. С. 39–40.

57.Правилова Е.А. Финансы империи: Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801–1917. Москва: Новое издательство, 2006. С. 112.

58.АКАК. Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 9.

59.Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля / под ред. В.Г. Гаджиева, Н.Н. Покровского. Москва: РОССПЭН, 2000. С. 103.

60.Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля / под ред. В.Г. Гаджиева, Н.Н. Покровского. Москва: РОССПЭН, 2000. С. 104.

61.Там же.

62.Там же. С. 105.

63.Лапин В.В. Указ. соч. С. 37.

64.Клычников Ю.Ю. Деятельность А.П. Ермолова на Северном Кавказе (1816–1827). Ессентуки, 1999. С. 100–111; Клычников Ю.Ю. Российская политика на Северном Кавказе (1827–1840 гг.). Пятигорск: ПГЛУ, 2002. С. 187–210; Лазарян С.С. Кавказ под управлением князя М.С. Воронцова (1844–1854 гг.). Москва: Проспект, 2022. С. 439–456.

65.Ламонов А.Д. Исторический очерк о заселении станицы Кавказской Кубанского казачьего войска // Кубанский сборник на 1914 год. Екатеринодар, 1914. Т. XIX. С. 473.

66.Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. Издание пятое с посмертными примечаниями, статьей К.Н. Бестужева-Рюмина, и указателями предметов и имен. Санкт-Петербург, 1895. С. 52.

67.Кабузан В.М. Население Северного Кавказа в XIX–XX веках. Этностатистическое исследование. Санкт-Петербург: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1996. С. 85.

68.Васюков С.И. Русская община на Кавказо-Черноморском побережье // Вестник Европы. 1905. № 12. С. 562–563.

69.Соколов (Костромской) П. По Черному морю и его побережью (Воспоминания о поездке в 1898 г.) // Русское судоходство. 1904. № 12. С. 145.

70.Там же. С. 147.

71.Лапин В.В. Указ. соч. С. 37.

72.Хоскинг Дж. Россия: народ и империя (1552–1917) / пер. с англ. С.Н. Самуйлова. Смоленск: Русич, 2000. С. 33.

73.Фадеев Р.А. Кавказская война. Москва: Эксмо, 2003. С. 40.

74.Курукин И.В. Персидский поход Петра Великого. Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735). Москва: Квадрига, 2010. С. 360–367; Магарамов Ш.А., Чекулаев Н.Д., Иноземцева Е.И. История Дербентского гарнизона Российской императорской армии (1722–1735). Махачкала: Лотос, 2021. С. 180.

75.Фадеев Р.А. Указ. соч. С. 112–113.

76.Заместитель председателя ОВЦС: «Русский мир ‒ это цивилизационная общность, образованная общими ценностями и общим опытом общественного строительства» / URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/26208.html (дата обращения 16.05.2022).

77.Клычников Ю.Ю. Из истории формирования российского Северного Кавказа во второй половине XVI–XVIII веках / под редакцией и с предисловием В.Б. Виноградова. Пятигорск, 2008. С. 13.

78.Русско-чеченские отношения. Вторая половина XVI–XVII в. Сборник документов. Москва: Восточная литература РАН, 1997. С. 55, 63‒65.

79.Кабардино-русские отношения в XVI ‒ XVIII вв. Документы и материалы: В 2 т. Москва: АН СССР, 1957. Т. 1. С. 8–10.

80.Потто В.А. Два века терского казачества (1577–1801) (Репринтное издание. Владикавказ, 1912.). Ставрополь: Кавказская библиотека, 1991. С. 23.

81.Клычников Ю.Ю. Из истории формирования российского Северного Кавказа во второй половине XVI–XVIII веках. Пятигорск: ПГЛУ, 2008. С. 27.

82.Документальная история образования многонационального государства Российского. В четырех книгах. Книга первая. Россия и Северный Кавказ в XVI–XIX веках / под общей ред. д-ра юридическ. наук Г.Л. Бондаревского и канд. юрид. наук Г.Н. Колбая. Москва: Норма, 1998. С. 126–140.

83.Курукин И.В. Персидский поход Петра Великого. Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735). Москва: Квадрига, 2010. С. 265.

84.Потто В.А. Кавказская война: В 5 т. Москва: Центрполиграф, 2006. Т. 1. С. 40; Гарунова Н.Н., Чекулаев-Братчиков Н.Д. Российская императорская армия на Кавказе в XVIII веке: История Кизлярского гарнизона (1735–1800 гг.). Махачкала: ДГУ, 2011. С. 60–63.

85.Блиев М.М. Осетинское посольство в Петербурге 1749–1752: присоединение Осетии к России. Владикавказ: Издательско-полиграфическое предприятие им. В. Гассиева, 2010. С. 130–131.

86.Дебу И.В. О Кавказской линии. Санкт-Петербург, 1829. С. 66; Наш край. (Документы и материалы. 1777–1917 гг.). Ставрополь: Ставропольское кн. изд-во, 1977. С. 19–20; Потто В.А. Указ. соч. Т. 1. С. 74.

87.Хакимов А. К феноменологии урбанистической культуры. URL: https://sanat.orexca.com/2002-rus/2002–2–2/history_art2–8/ (дата обращения: 20.05.2022).

88.Дударев С.Л., Клычников Ю.Ю. Города как пространство социокультурной адаптации населения Северного Кавказа в процессе осуществления российского модернизационного проекта. Пятигорск: ПГЛУ, 2014. С. 6–7.

89.Кер-Портер Р. Путешествия по Грузии, Персии, Армении и т. д. в 1817–1820 годы // Осетия глазами русских и иностранных путешественников (XIII–XIX вв.). Орджоникидзе: Северо-Осетинское кн. изд-во, 1967. С. 195.

90.Беланже Ш. Путешествие в Восточную Индию в 1825–1829 годы // Осетия глазами русских и иностранных путешественников (XIII–XIX вв.). Орджоникидзе: Северо-Осетинское кн. изд-во, 1967. С. 212–213.

91.Дударев С.Л., Клычников Ю.Ю. Указ. соч. С. 16.

92.Эсадзе С.С. Исторический очерк распространения русской власти на Кавказе. Тифлис, 1913. С. 42.

93.Цит. по: Гордин Я.А. Россия на Кавказе: поиски решения // Кавказ и Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность. Начало XIX – начало XX вв. Санкт-Петербург: Издательство журнала «Звезда», 2005. С. 556.

94.Страбон. География в 17 книгах / перевод, статья и комментарии Г.А. Стратановского, под общей редакцией С.Л. Утченко. Москва: Наука, 1964. С. 469–471.

95.Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII‒XIX вв. / Составление, редакция переводов, введение и вступительные статьи к текстам В.К. Гарданова. Нальчик, 1974. С. 54, 66, 71, 81.

96.Гамрекели В.Н. Вопросы взаимоотношений Восточной Грузии с Северным Кавказом в XVIII в.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Тбилиси, 1972. С. 29–32.

97.Набеговая система «вольных» обществ горного Дагестана. Краткая историография проблемы. URL: https://kvkz.ru/history/war/1608-nabegovaja-sistema-volnykh-obshhestv-gornogo.html?ysclid=lh3i7edhwj220272843 (дата обращения: 30.04.2023); Гамрекели В.Н. Документы по взаимоотношениям Грузии с Северным Кавказом в XVIII в. Тбилиси: Мецниереба, 1968. С. 140–142.

98.Потто В.А. Кавказская война: В 5 т. Москва: Центрполиграф, 2006. Т. 2. С. 143.

99.Блиев М.М. Россия и горцы Большого Кавказа. На пути к цивилизации. Москва: Мысль, 2004. С. 16.

100.Потто В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 144.

101.Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК). Тифлис, 1866. Т. 1. С. 645.

102.Рейфилд Д. Грузия. Перекресток империй. История длиной в три тысячи лет. Москва: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017. С. 300–301.

103.Там же. С. 315.

104.Иноземцева Е.И. Институт рабства в феодальном Дагестане. Очерки истории. Махачкала: ДНЦ РАН, Алеф, 2014. С. 52.

105.Грибоедов А.С. Горе от ума; Письма и записки. Баку: «Маариф», 1989. С. 208.

106.АКАК. Тифлис, 1875. Т. VI. Ч. 2. С. 9.

107.Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Тифлис, 1888. Т. VI. С. 297, 300.

108.Гордин Я.А. Ермолов. Москва: Молодая Гвардия, 2012. С. 388–389.

109.Погодин М.Н. Алексей Петрович Ермолов. Материалы для его биографии. Москва, 1864. С. 333.

110.Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. В 2 т. Т. II. История войны казаков с закубанскими горцами. (Репринтное воспроизведение, Екатеринодар, 1913). Краснодар: Советская Кубань, 1992. С. 518.

111.Спенсер Э. Путешествие в Черкесию / Предисловие и перевод Н. Нефляшевой. Майкоп: Адыгея, 1994. С. 98.

112.Там же. С. 99.

113.Матвеев О.В. Кавказская война: от фронта к фронтиру. Историко-антропологические очерки. Краснодар: Эдви, 2015. С. 177.

114.Лапин В.В. Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX вв. Петербург: Европейский Дом, 2008. С. 268–269.

115.Клычникова Н.Н., Клычников Ю.Ю. Исторические реалии событий, отраженных в поэме Д.Г. Гурамишвили «Бедствия Грузии» // Российская государственность в судьбах народов Северного Кавказа – IV. Материалы региональной научно-практической конференции. Пятигорск, 18–20 ноября 2011 г. Пятигорск: ПГЛУ, 2012. С. 173–175.

116.Мерлио Э. Воспоминания французской пленницы Шамиля. Нальчик: Эль-Фа, 2005.

117.Лавров Л.И. Убыхи: историко-этнографическая монография. Санкт-Петербург: Наука, 2009. С. 54.

118.Архив Раевских: В 5 т. / Ред. и примеч. Б.Л. Модзалевского. Санкт-Петербург: тип. М.А. Александрова, 1910. Т. 3: Письма 1839–1841 гг. С. 53.

119.Лазарев М.П. Сборник документов. Москва: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1955. Т. II. С. 233.

120.Шамиль – ставленник султанской Турции и английских колонизаторов (сборник документальных материалов) / под ред. Ш.В. Цагарейшвили. Тбилиси: Гос. изд-во Груз. ССР, 1953. С. 127.

121.Дегоев В.В. Введение в политическую историю Северного Кавказа (XVI век – 1917 год). Москва: Навона, 2009. С. 8.

122.Спенсер Э. Описание поездок по Западному Кавказу в 1836 году / пер. с англ. К.А. Мальбахов. Нальчик: ГП КБР «Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 года», 2008. С. 198–199.

123.Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009.

124.Спенсер Э. Указ. соч. С. 198–199.

125.Там же.

126.Там же.

127.Кельсиев В.И. Польские агенты в Царьграде // Русский вестник. 1869. Т. 81. № 5–6. С. 524.

128.Там же. С. 524.

129.Ходарковский М. Горький выбор: верность и преданность в эпоху российского завоевания Северного Кавказа / авторизированный пер. с англ. А. Терещенко. Москва: Новое литературное обозрение, 2016. С. 10.

130.Там же. С. 10–11.

131.Медведев А.А. Война империй. Тайная история борьбы Англии против России. Москва: Изд-во «Э», 2016. С. 263–264.

132.АКАК. Тифлис, 1881. Т. 8. С. 855

133.Медведев А.А. Указ. соч. С. 267, 273.

134.Лазарев М.П. Документы / под ред. полковника А.А. Самарова. Москва: Воениздат МО СССР, 1955. Т. II. Документ № 232. С. 247.

135.Осли Э. Покорение Кавказа: Геополитическая эпопея и войны за влияние / пер. с фр. Е.Д. Богатыренко; под науч. ред. и с предисл. Т.Н. Эйдельман. Москва: Плюс-Минус, 2008. С. 162–163.

136.Там же. С. 163.

137.Там же.

138.Там же.

139.Там же. С. 166.

140.Доклад российского консула в Трабзоне барону Розену // Шамиль – ставленник султанской Турции и английских колонизаторов: сборник документальных материалов / под ред. Ш.В. Цагайрешвили. Тбилиси: Архивное управление МВД Груз. ССР, 1953. С. 56.

141.Осли Э. Указ. соч. С. 168.

142.Там же. С. 169.

143.Здесь и далее можно встретить разные варианты написания фамилии – Чарторыйский/ Чарторыский/ Чарторыжский. Это объясняется отсутствием общего правила написания для данной фамилии. Вариант определяется источником, в котором она упоминается.

144.Осли Э. Указ. соч. С. 164.

145.Лазарев М.П. Указ. соч. Документы № 258, 262. С. 274, 278.

146.Там же. Документ № 271. С. 286.

147.Там же. Документ № 273. С. 289.

148.Кельсиев В.И. Польские агенты в Царьграде // Русский вестник. 1869. Т. 81. № 5–6. С. 531.

149.Хопкирк П. Большая игра против России: Азиатский синдром / пер. с англ. И.И. Кубатько. Москва: РИПОЛ КАССИК, 2004. С. 32.

150.Кельсиев В.И. Польские агенты в Царьграде // Русский вестник. 1869. Т. 81. № 5–6. С. 539.

151.Медведев А.А. Указ. соч. С. 269–270.

152.АКАК. Тифлис, 1881. Т. 8. С. 894–895.

153.Хопкирк П. Указ. соч. С. 168.

154.Спенсер Э. Указ. соч. С. 199.

155.Там же. С. 200.

156.Кельсиев В.И. Указ. соч. С. 542.

157.Кельсиев В.И. Указ. соч. С. 540–541.

158.Там же.

159.Там же.

160.Там же.

161.Спенсер Э. Указ. соч. С. 198.

162.Кельсиев В.И. Указ. соч. С. 541.

163.Лазарев М.П. Документы / под ред. полковника А.А. Самарова. Москва: Воениздат МО СССР, 1955. Т. II. Документ № 271. С. 286.

164.Там же.

165.Там же. Документ № 276. С. 291.

166.Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1898. Август. С. 230.

167.Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009. С. 475. 560 с.

168.АКАК. Тифлис, 1881. Т. 8. С. 968.

169.Фалькович С.М. Польская политическая эмиграция в общественно-политической жизни Европы 30–60-х годов XIX века. Москва; Санкт-Петербург: Нестор – История, 2017. С. 139.

170.Кельсиев В.И. Указ. соч. С. 540.

171.Widerzal L. Sprawy Kauraskie w polityce Europejskiej w latach 1831–1864. Warszawa, 2011. S. 93.

172.Фалькович С.М. Указ. соч. С. 146.

173.Widerzal L. Op. cit. S. 97–100.

174.Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1898. Август. С. 444.

175.Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1900. Апрель. С. 230.

176.Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009. С. 503.

177.Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Издательский дом «Рубежи XXI», 2009. С. 143.

178.Widerzal L. Op. cit. S. 94.

179.Государственный архив Ставропольского края (ГАСК). Ф. 444. Оп. 1. Д. 714. Л. 1–4 об.

180.ГАСК. Ф. 444. Оп. 1. Д. 714. Л. 3.

181.ГАСК. Ф. 444. Оп. 1. Д. 849. Л. 1.

182.Аллен У., Муратов П. Битвы за Кавказ. История войн на турецко-кавказском фронте. 1828–1921 / пер. с англ. Е.В. Ламановой. Москва: Центрполиграф, 2016. С. 60.

183.Безотосный В. М. Генералы российской армии польского происхождения в 1812 году // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2019. Т. 18. № 8. С. 40.

184.Там же.

185.Биографии – Граф Гудович. URL: http://wars175x.narod.ru/bgr_gud.html?ysclid= limtz8avce278473181 (дата обращения: 20.05.2022).

186.Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Георгиевский трактат и последующее присоединение Грузии. Москва: Центрполиграф, 2019. Т. 3. С. 19.

187.Попова О.И. А.С. Грибоедов в Персии. 1818–1823 гг. Москва: Жизнь и Знание. Б. г. С. 76.

188.История Польши: В 3 т. / под ред. В.Д. Королюка, И.С. Миллера, П.Н. Третьякова. Москва: АН СССР, 1954. Т. 1. С. 404.

189.Там же.

190.Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши / пер. с польск. Москва: Весь Мир, 2004. С. 301.

191.Пантелеев А.Н. Пленные 1812 г. в России и обращение с ними царского правительства // Вестник Тамбовского государственного университета. 2011. Вып. 10 (102). С. 249.

192.Попов А. И. Иностранные контингенты Великой армии // Отечественная война 1812 г. Энциклопедия / под ред. В. М. Безотосного, А. А. Васильева и др. Москва: РОССПЭН, 2004. С. 306.

193.История Польши: В 3 т. / под ред. В.Д. Королюка, И.С. Миллера, П.Н. Третьякова. Москва: АН СССР, 1954. Т. 1. С. 404.

194.Kopczyński Michał, Przybyliński Maciej. Poznać przeszłość zrozumieć dziś. XIX wiek. Warszawa, 2014. Część I. S. 27.

195.Болтунова Е.М. Последний польский король: коронация Николая I в Варшаве в 1829 г. и память о русско-польских войнах XVIII – начала XIX в. Москва: Новое литературное обозрение, 2022. С. 277.

196.Широкорад А.Б. Давний спор славян: Россия, Польша, Литва. Москва: АСТ; ХРАНИТЕЛЬ, 2007. С. 506–507.

197.Иванов К.В. Система финансирования военнопленных 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы IV и V Всероссийской научной конференции (Бородино, 1995–1996 гг.). Бородино, 1997. С. 190.

198.Артамонова Л.М. Военнопленные армии Наполеона и русское провинциальное общество: проблемы изучения повседневности, социальных отношений, культурных контактов // Вестник Санкт-Петербургского государственного института культуры и искусства. Научный журнал. 2013. № 1 (14) март. С. 161.

199.Труды Московского отдела Императорского русского военно-исторического общества. Материалы по Отечественной войне: Подробный журнал исходящих бумаг Собственной канцелярии Главнокомандующего соединенными армиями генерал-фельдмаршала князя Кутузова-Смоленского в 1812 году / под ред. В.П. Никольского. С толкованиями и приложениями, составленными В.П. Никольским и Н.П. Поликарповым. Москва, 1912. Т. II. С. 359.

200.Кутузов М.И. Сборник документов / под ред. полковника Л.Г. Бескровного. Москва: МО СССР, 1955. Т. IV. Ч. II. С. 236.

201.Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ РИ). Собрание 1-е. Санкт-Петербург, 1830. Т. XXXII. № 25289. С. 482.

202.Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Польские военнопленные Великой армии в России в 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XIII Всероссийской научной конференции (Бородино, 5–7 сентября 2005 г.). Москва: Полиграф сервис, 2006. С. 290.

203.Цит. по: Пантелеев А.Н. Пленные 1812 г. в России и обращение с ними царского правительства // Вестник Тамбовского государственного университета. 2011. Вып. 10 (102). С. 250.

204.Артамонова Л.М. Указ. соч. С. 162.

205.Бессонов В.А. Военнопленные Великой армии в Калужской губернии в 1812 году. URL: https://history.wikireading.ru/hFSTtejo8Y (дата обращения: 11.06.2023).

206.Пантелеев А.Н. Указ. соч. С. 251.

207.Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Указ. соч. С. 290.

208.Государственный архив Ставропольского края (ГАСК). Ф. 87. Оп. 1. Д. 304. Л. 1–1 об.

209.Бессонов В.А. Нормативные документы, определявшие содержание военнопленных в Российской империи в 1812 г. URL: http://www.adjudant.ru/captive/bes02.htm?ysclid=lirdfnrub0415323429 (дата обращения: 11.06.2023).

210.Там же.

211.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 633. Л. 1.

212.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 408. Л. 1.

213.Там же. Л. 2 об.

214.Там же. Л. 8 об.

215.Там же. Л. 10.

216.Там же. Л. 13 об.

217.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 408. Л. 17.

218.ГАСК. Ф. 8. Оп. 1. Д. 840. Л. 2.

219.Там же. Л. 2 об.

220.Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Указ. соч. С. 293–294.

221.Там же. С. 300.

222.Бессонов В.А. Нормативные документы, определявшие содержание военнопленных в Российской империи в 1812 г. URL: http://www.adjudant.ru/captive/bes02.htm?ysclid=lirdfnrub0415323429 (дата обращения: 11.06.2023).

223.ГАСК. Ф. 8. Оп. 1. Д. 1398. Л. 3–3 об. Пять фамилий и имен прочтению не поддаются.

224.Там же. Л. 4.

225.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 512. Л. 3.

226.Там же. Л. 6–6 об.

227.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 512. Л. 4.

228.Там же. Л. 8–8 об.

229.Бессонов В.А. Потери Великой армии в Отечественной войне 1812 года (к вопросу определения численности военнопленных) // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография / Тр. Гос. Ист. музея. Москва, 2002. Вып. 132. С. 181.

230.Чарторыйский А. Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I: В 2 т. / пер. с фр. А. Дмитриевой; под ред. и вступ. ст. А. Кизеветтера. Москва, 1912–1913. Т. 2. С. 283.

231.Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным. Москва, 1905. Ч. IX. С. 80; Листовки Отечественной войны 1812 года: Сборник документов / Сост. Р.Е. Альтшуллер, А.Г. Тартаковский / отв. ред. Л.Г. Бескровный. Москва: АН СССР, 1962. С. 98; 1812 год в воспоминаниях современников / Отв. ред. А.Г. Тартаковский. Москва: Наука, 1995. С. 167–168.

232.Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Польские военнопленные Великой армии в России в 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XIII Всероссийской научной конференции (Бородино, 5–7 сентября 2005 г.). Москва: Полиграф сервис, 2006. С. 302.

233.Там же. С. 301.

234.Бессонов В.А., Миловидов Б.П. Польские военнопленные Великой армии в России в 1812–1814 гг. // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XIII Всероссийской научной конференции (Бородино, 5–7 сентября 2005 г.). Москва: Полиграф сервис, 2006. С. 294.

235.Там же. С. 301.

236.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 544. Л. 118.

237.Там же.

238.Прохоров М.Ф., Шубин Н.А. Современная отечественная историография о положении военнопленных французской армии в России в 1812 г. // Сервис в России и за рубежом. 2012. № 4 (31). С. 156.

239.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 544. Л. 1.

240.Там же. Л. 1 об.

241.Там же. Л. 36, 40 об., 65, 65 об., 66, 77–77 об.; См. Приложение № 1.

242.Там же. Л. 1 об.—4.

243.Там же. Л. 4.

244.Там же. Л. 4 об.

245.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 542. Л. 2.

246.Там же. Л. 3–3 об., 4–12.

247.Там же. Л. 13–13 об.

248.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 544. Л. 6 об.

249.Там же. Л. 6 об.—7.

250.Там же. Л. 7.

251.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 544. Л. 13.

252.Там же. Л. 13 об.

253.Там же. Л. 15.

254.Там же. Л. 21.

255.Там же. Л. 22 об.

256.Там же. Л. 24.

257.Там же. Л. 100.

258.Там же. Л. 93.

259.Там же. Л. 102.

260.Там же. Л. 102 об.

261.Там же. Л. 107.

262.Там же. Л. 132.

263.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 687. Л. 3–3 об.

264.Там же. Л. 4. См. Приложение 2.

265.История Польши… Т. 1. С. 464.

266.Боголюбов А.А. Поляки на Северном Кавказе в XIX–XX вв. / под ред. А.И. Се-лицкого. Краснодар: Кубанский гос. Ун. – т, 2008. С. 39–40.

267.Widerszal L. Sprawy kaukaskie w polityce europejskiej w latach 1831–1864. Warszawa, 1934. S. 31.

268.ПСЗ РИ. Собрание II. Санкт-Петербург, 1833. Т. VII. № 5437. С. 386; ГАСК. Ф. 79. Оп. 1. Д. 1206. Л. 1.

269.Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XIX в. Военно-экономический потенциал России. Москва: Наука, 1972. С. 75–76.

270.Там же. С. 77.

271.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 2899. Л. 1–6.

272.Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 932. Оп. 1. Д. 51. Л. 2.

273.Военная служба непривилегированных сословий. URL: https://vgd.ru/ENGLISH/army1.htm (дата обращения: 15.

274.ГАСК. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 2193. Л. 28.

275.Циркуляры Инспекторского департамента // Морской сборник. 1854. Т. 13. № 12. С. CVI.

276.Там же. С. CX.

277.Военная служба непривилегированных сословий. URL: https://vgd.ru/ENGLISH/army1.htm (дата обращения: 11.06.2023).

278.ПСЗРИ. Собр. 1. Т. 30. № 23297. ст. 103, 104. С. 616, 617.

279.Бескровный Л.Г. Указ. соч. С. 539.

280.Циркуляр и копия Высочайшего указа // Морской сборник. 1854. Т. 12. № 5. С. XVI–XVIII.

281.Иванов Ф.Н. Эволюция государственной политики в сфере рекрутской повинности в XVIII–XIX вв. // Российская полития: прошлое, настоящее, будущее: Сборник трудов / под ред. Г.Ф. Доброноженко, И.А. Гончарова. Сыктывкар, 2006. Вып. 2. С. 168–169.

282.Циркуляры Инспекторского департамента // Морской сборник. 1854. Т. 11. № 3. С. 100.

283.Корнилов В.А. Рекрутская повинность и внутреннее состояние русской армии в первой половине XIX века // Вестник МГПУ. 2008. № 1 (22). С. 18; Сидоренко Г. Рекрутская повинность. Значение в ряду систем формирования и комплектования войск и историческое развитие в России. Киев, 1869.

284.Корнилов В.А. Рекрутская повинность и внутреннее состояние русской армии в первой половине XIX века // Вестник МГПУ. 2008. № 1 (22). С. 18; Сидоренко Г. Рекрутская повинность. Значение в ряду систем формирования и комплектования войск и историческое развитие в России. Киев, 1869.

285.Цит. по: Корнилов В.А. Указ. соч. С. 19.

286.РГВИА. Ф. I. Оп. I. Т. 4. Д. 7993. Л. 2; Корнилов В.А. Указ. соч. С. 19.

287.Корнилов В.А. Указ. соч. С. 20.

288.Там же. С. 20; Историческое обозрение военно-сухопутного управления с 1825 по 1850 г. // Сборник РИО. Т. 98. С. 328.

289.Корнилов В.А. Указ. соч. С. 21.

290.Кабузан В.М. Изменения в размещении населения России в XVIII – первой половине XIX в. Москва, 1971. С. 328.

291.Корнилов В.А. Указ. соч. С. 22.

292.АКАК. Тифлис, 1881. Т. 8. С. 852.

293.Циркуляры Инспекторского департамента // Морской сборник. 1854. Т. 11. № 2. С. 55–56.

294.Полное собрание законов Российской империи. Издание 2-е. (ПСЗ РИ). Санкт-Петербург, 1835. Т. IX. Указ от 30 августа 1834 г. № 7374.

295.ПСЗРИ. Издание-2-е. Т. IX. № 7374. С. 745; Свод Военных постановлений, кн. III, ч. IV. http://www.imha.ru/1144528106-bessrochnyj-otpusk.html#.Xf4ncVUzaM8 (дата обращения: 20.05.2023).

296.ПСЗРИ. Издание-2-е. Т. IX. № 7374. С. 850–853.

297.Положение об увольнении нижних чинов Военно-сухопутного ведомства в бессрочный отпуск. Санкт-Петербург, 1834. С. 18–20.

298.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 2399. Л. 1–1 об.

299.Положение об увольнении нижних чинов… С. 20–21.

300.Циркуляры Инспекторского департамента // Морской сборник. 1856. Т. 20. № 2. С. CXII–CXIV.

301.Гордин Я.А. Зачем России нужен был Кавказ? Иллюзии и реальность. Санкт-Петербург: Звезда, 2008. С. 9–11.

302.Фадеев Р.А. Кавказская война. Москва: Эксмо, 2003. С. 38, 40.

303.Гордин Я.А. Указ. соч. С. 14.

304.Гордин Я.А. Указ. соч. С. 17.

305.Там же. С. 15–16; Катков М.Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. 1864 год. Москва, 1897. С. 318.

306.Лапин В.В. «Убедить непокорные племена в превосходстве нашего оружия…». Военные планы покорения Кавказа // Кавказ и Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность. Начало XIX – начало XX вв. Санкт-Петербург: Звезда, 2005. С. 10.

307.Барретт Т.М. Линии неопределенности: северокавказский «фронтир» России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2000. С. 163–194.

308.Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Б. м. Издательский дом «Рубежи XXI», 2009. С. 20.

309.Матвеев О.В. Кавказская война: от фронта к фронтиру. Историко-антропологические очерки. Краснодар: Эдви, 2015. С. 202–203.

310.Чарторыйский А. Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I: В 2 т. / под ред. А. Кизеветтера. Москва, 1912–1913. Т. 2. С. 283.

311.ГАСК. Ф. 63. Оп. 5. Д. 595. Л. 4–4 об.

312.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 1123. Л. 1.

313.Там же. Л. 6.

314.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 1123. Л. 3.

315.ГАСК. Ф. 8. Оп. 2. Д. 462. Л. 1.

316.Там же. Л. 7.

317.Болтунова Е.М. Указ. соч. С. 316–317.

318.ГАСК. Ф. 63. Оп. 1. Д. 96. Л. 4.

319.ГАСК. Ф. 46. Оп. 1. Д. 26. Л. 52.

320.ГАСК. Ф. 63. Оп. 1. Д. 96. Л. 3 об. При схожих обстоятельствах оказался в плену и Кароль Калиновский. «Мирные» горцы, увидев, что он покидает крепость и в одиночестве гуляет в окрестностях укрепления, дали знать об этом своим «немирным» соплеменникам и те похитили беспечного поляка (Kalinowski К. Pamiętnik mojej żołnierki na Kaukazie i niewoli u Szamila, od roku 1844 do 1854. Warszawa, 1883. S. 34).

321.Там же. Л. 5.

322.ГАСК. Ф. 63. Оп. 1. Д. 96. Л. 5.

323.Там же. Л. 33.

324.Там же. Л. 44.

325.Там же. Л. 73 об.

326.ГАСК. Ф. 63. Оп. 6. Д. 65. Л. 4.

327.ГАСК. Ф. 63. Оп. 6. Д. 65. Л. 4 об.

328.ГАСК. Ф. 63. Оп. 6. Д. 65. Л. 1–1 об.

329.ГАСК. Ф. 63. Оп. 6. Д. 65. Л. 25.

330.ГАСК. Ф. 63. Оп. 6. Д. 71. Л. 2.

331.Там же. Л. 2–2 об.

332.ГАСК. Ф. 63. Оп. 6. Д. 71.

333.Там же. Л. 4.

334.Там же. Л. 8.

335.ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 762. Л. 16–16 об.

336.АКАК. Тифлис,1875. Т. 6. Ч. 2. С. 499.

337.Грибоедов А.С. Горе от ума, письма и записки. Баку, 1989. С. 208.

338.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 533. Л. 1.

339.Там же.

340.Там же. Л. 2.

341.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 446. Л. 1.

342.ГАСК. Ф. 87. Оп. 1. Д. 446. Л. 10–10 об.

343.ГАСК. Ф. 63. Оп. 2. Д. 324. Л. 4 об.

344.Там же. Л. 4 об.–5.

345.Там же. Л. 29–30.

346.ГАСК. Ф. 63. Оп. 2. Д. 58. Л. 2–2 об.

347.Там же. Л. 3.

348.Там же. Л. 9.

349.Там же. Л. 15.

350.Там же. Л. 14.

351.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 5336. Л. 6.

352.Там же. Л. 6 об.

353.ГАСК. Ф. 63. Оп. 22. Д. 477. Л. 1.

354.Там же. Л. 17.

355.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 2654. Л. 2.

356.Там же. Л. 6.

357.Там же. Л. 8, 11 об.

358.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 2216. Л. 8.

359.Там же. Л. 16.

360.Там же.

361.Там же. Л. 8 об.

362.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 2216. Л. 1.

363.Там же. Л. 16.

364.Там же. Л. 9.

365.Там же. Л. 21.

366.Там же.

367.Kalinowski K. Op. cit. S. 39.

368.Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф.Ф. Торнау. Нальчик: Эль-Фа, 1999. С. 479.

369.Лонгворт Дж. Год среди черкесов / пер. с англ. В.М. Аталикова. Нальчик: Эль-Фа, 2002. С. 291.

370.Лонгворт Дж. Год среди черкесов / пер. с англ. В.М. Аталикова. Нальчик: Эль-Фа, 2002. С. 172.

371.Там же.

372.Торнау Ф.Ф. Воспоминания кавказского офицера. Москва: «АИРО-XXI», 2017. С. 68.

373.Торнау Ф.Ф. Указ. соч. С. 28.

374.Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Народы, населяющие Кавказ. Москва: Центрполиграф, 2019. Т. 1. С. 32.

375.Там же.

376.Ткачев А.В. Лев Толстой. Кавказский роман. 1851–1904. Москва: Русскiй Мiръ, 2018. С. 208.

377.Гордин А.Я. Указ. Соч. С. 126.

378.Лапин В.В. Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX вв. Санкт-Петербург: Европейский Дом, 2008. С. 103.

379.ГАСК. Ф. 63. Оп. 4. Д. 117. Л. 1–1 об.

380.Там же. Л. 4–4 об.

381.Там же. Л. 12.

382.ГАСК. Ф. 63. Оп. 4. Д. 278. Л. 1–1 об.

383.ГАСК. Ф. 63. Оп. 4. Д. 278. Л. 16.

384.Очерки революционных связей народов России и Польши 1815–1917 / под ред. В.А. Дьяконова, А.Я. Манусевича, И.С. Миллера, И.А. Хренова. Москва: Наука, 1976. С. 123.

385.АКАК. Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 895.

386.Петерс Т.П. Судьбы участников и пленных Отечественной войны 1812 года на страницах дневника путешествия в Крым и Кавказ Поля Гибаля в 1818–1820 гг. // Бородино и освободительные походы русской армии 1813–1814 годов: Материалы международной конференции, 3–6 сентября 2014 г. / Сост. А.В. Горбунов. Бородино, 2015. С. 423.

387.Kalinowski K. Op. cit. S. 122.

388.ГАСК. Ф. 63. Оп. 4. Д. 79. Л. 5–6.

389.Там же.

390.Чумаки – категория населения, проживавшая на территории Малороссии и Юге России XVI–XIX веков, занимавшаяся торгово-перевозным промыслом. Торговали обычно солью и рыбой.

391.ГАСК. Ф. 63. Оп. 4. Д. 79. Л. 37.

392.ГАСК. Ф. 63. Оп. 4. Д. 79. Л. 18–18 об.

393.Там же. Л. 29.

394.Там же. Л. 37–38.

395.Лермонтов М.Ю. Сочинения: В 2 т. / Сост. и комм. И.С. Чистовой; вступ. ст. И.Л. Андронникова. Москва: Правда, 1988. Т. 1. С. 214.

396.Дзидзария Г.А. Труды. Сухум: АбиГИ, 2015. Т. II. С. 11.

397.АКАК. Тифлис, 1884. С. 459, 461.

398.Дневник Л.В. Дубельта. URL: https://runivers.ru/new_htmlreader/?book=5606&chapter=84096 (дата обращения: 20.05.2023).

399.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 944. Л. 1.

400.Там же. Л. 9.

401.Там же. Л. 23.

402.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 1120. Л. 2 об.

403.Там же. Л. 4–12 об.

404.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 2293. Л. 1–15.

405.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 6544. Л. 1–19.

406.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 7106. Л. 1.

407.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 7106. Л. 1 об.

408.ГАСК. Ф. 68. Оп. 1. Д. 7106. Л. 3–10.

409.Ушмаева К.А., Состин Д.И. Структура и функции провинциальных полицейских учреждений Российской империи в XVIII – начале XX вв.: по материалам Ставропольской губернии // Пробелы в российском законодательстве. Юридический журнал. 2018. № 5. С. 22.

410.Бенкендорф К.К. Воспоминания. 1845 // Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. Санкт-Петербург: Звезда, 2000. С. 364.

411.Гордин Я.А. Зачем России нужен был Кавказ? Иллюзии и реальность. Санкт-Петербург: Звезда, 2008. С. 51.

412.Польское дело (польск.)

413.Цифанова И.В. Польские переселенцы в Кавказской войне XIX века // URL: https://superinf.ru/view_helpstud.php?id=5531 (дата обращения: 22.02.2022).

414.Маркова О.П. Восточный кризис 30-х – начала 40-х годов XIX века и движение мюридизма // Исторические записки. 1953. № 42. С. 231.

415.Форт Лазарев, гарнизон которого в результате болезней оказался ослаблен, был захвачен горцами 7 февраля 1840 г.

416.АКАК. Тифлис, 1884. Т. IX. С. 252.

417.Бижев А.Х. Из истории формирования оппозиций политики царизма в русской армии и в среде польских ссыльных на Северном Кавказе в 30–40 гг. XIX в. // Черкесия в XIX века: Материалы I Кошехабльского форума «История – достояние народа». Майкоп, 1991. С. 136. О появлении революционной литературы на польском языке см.: ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 1400; ГАКК. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1411.

418.Бижев А.Х. Указ. соч. С. 138–140.

419.ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 2485. Л. 1.

420.Там же. Л. 1 об.

421.В переводе с фр. яз.: «Мой рот был приведен к присяге, но мое сердце не клялось».

422.Ховен И.Р. фон дер. Мое знакомство с декабристами и другими замечательными личностями, служившими рядовыми в кавказских войсках в 1835–36 годах. (Рассказ очевидца) // Древняя и новая Россия. 1877. № 2. http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/XIX/1820–1840/Von_der_Hoven_I_R/text.htm (дата обращения 07.01.2019).

423.Ховен И.Р. фон дер. Указ. соч.

424.Там же.

425.Медвенский Н.И. Западный Кавказ в планах польской дипломатии // URL: https://aheku.net/articles/russian/istoriya-adyigov/5708 (дата обращения: 22.02.2019).

426.Архив Раевских. Санкт-Петербург, 1910. Т. 3. С. 93.

427.Там же. С. 93–94.

428.Дегоев В.В. Кавказ и великие державы 1829–1864 гг. Политика, война, дипломатия. Москва: Рубежи XXI, 2009. С. 430.

429.Касумов А.Х., Касумов Х.А. Геноцид адыгов. Из истории борьбы адыгов за независимость в XIX веке. Нальчик: «Логос», 1992. С. 76.

430.Об этих планах стало известно российскому правительству, которое предприняло весьма энергичные шаги по предотвращению задуманной акции (См.: ГАКК. Ф. 260. Оп. 1. Д. 199).

431.Шамиль – ставленник султанской Турции и английских колонизаторов… С. 144.

432.Там же.

433.Биография М.С. Чайковского была весьма насыщенной и поучительной. После подавления Польского восстания 1830–1831 гг. он эмигрировал во Францию, где занялся политической и литературной деятельностью. В дальнейшем, оказавшись в Турции, М.С. Чайковский возглавил Восточное агентство «Отеля Ламбер», во главе которого находился вплоть до принятия ислама и перехода на службу в турецкую армию в 1850 г. Он сделал неплохую карьеру, дослужившись до чина ферика (генерал-лейтенанта), но при этом продолжал поддерживать тесные связи с польской эмиграцией. В годы Крымской войны он воевал на Дунайском фронте, а в дальнейшем служил в Фессалии и Болгарии. Со временем разочаровавшись в идеалах своей юности, М. С. Чайковский в 1870 г. ушел в отставку, а в 1872 г., испросив прощение у Александра II, перебрался в Россию. Вновь сменив веру и на этот раз сделавшись православным, он остаток жизни провел в Черниговской губернии, занимаясь мемуарами и литературно-публицистической деятельностью. Такой поступок старого инсургента был весьма болезненно воспринят среди польской эмиграции, для которой М. С. Чайковский был безусловным авторитетом и примером для подражания (Жуков К. А. Поляки в Османской империи и Россия (60–70-е гг. XIX в.) // Проблемы национальной стратегии. 2015. № 6 (33). С. 186–187).

434.Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1898. Август. С. 435–436.

435.Кельсиев В. Польские агенты в Царьграде // Русский вестник. 1869. Т. 81. № 6. С. 538.

436.Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1898. Август. С. 436.

437.История адыгов в документах Османского государственного архива. Нальчик: Республиканский полиграфкомбинат им. Революции 1905 г., 2009. Вып. 1. С. 55.

438.Там же. С. 56–57.

439.«Исповедь» В.И. Кельсиева / Подготовил к печати Е. Кингисепп. Вступительная статья и комментарии М. Клевенского // Литературное наследство. Москва, 1941. Кн. 41–42.

440.Кельсиев В. Указ. соч. С. 541. Вызывает интерес тот факт, что стремление найти параллели между северокавказским и швейцарским опытом в различных сферах жизни сохраняется и по сей день. (Модернизация экономики и самоуправления в республиках Северного Кавказа и швейцарский опыт организации общества и экономики / под общей редакцией Бабич И.Л., Вирт Ю.В., Мартыновой М.Ю. Москва: ИЭА РАН, 2013). Опыты сделать из Кавказа «вторую Швейцарию» до сих пор не имели успеха, поскольку отвергались социокультурными традициями и ментальными практиками автохтонных народов.

441.Кельсиев В. Указ. соч. С. 541.

442.Там же.

443.Кельсиев В. Указ. соч. С. 541–542. В этой связи весьма любопытно сравнить взгляд на значение Кавказа для России, обозначенный другим современником описываемых событий, который находился по другую сторону фронта Р.А. Фадеевым: «Для России кавказский перешеек вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце азиатского материка, и стена, которою заставлена средняя Азия от враждебного влияния, и передовое укрепление, защищающее оба моря: Черное и Каспийское. Занятие этого края было первою государственною необходимостью» (Фадеев Р.А. Кавказская война. Москва: Эксмо, 2003. С. 40).

444.Аллен У., Муратов П. Битвы за Кавказ. История войн на турецко-кавказском фронте. 1828–1921 / пер. с англ. Е.В. Ламановой. Москва: Центрполиграф, 2016. С. 58.

445.Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) … С. 444.

446.Там же.

447.Там же. С. 446.

448.Осетия в кавказской политике Российской империи: Сборник документов и материалов / под ред. Хамицаевой А.А. Владикавказ: ИПО СОИГСИ, 2008. С. 92.

449.Это происшествие нашло отражение в рапорте контр-адмирала П.С. Нахимова императору Николаю I от 28 июня 1846 г.: «Вверенного мне отряда командиры судов – корвета «Пилад» и брига «Паламед» – доносят, что, находясь в крейсерстве на высоте форта Лазарев, 19 июня увидели три контрабандные судна. Совершенно стихший ветер не дозволил самим судам преследовать контрабандистов, а потому посланы были в погоню вооруженные гребные суда. При действии гребных судов противу контрабандистов смертельно ранены 2-го учебного морского экипажа лейтенант Флегонт Сутковой и 37-го флотского экипажа 3-й роты матрос 1-й статьи Якуб Бартнюк… легко раненых 5 человек, благонадежны к выздоровлению». К этому рапорту была сделана пометка: «Государь император изволил остаться недоволен тем, что турецкие суда успели уйти, не понеся сами никакого урона, и приписывает это оплошности командиров корвета и брига, о чем приказал сообщить» (Нахимов П.С. Документы и материалы. Санкт-Петербург: Петербургский институт печати, 2003. Т. 1. С. 159). Справедливости ради отметим, что незадолго до этого события моряки успешно захватили турецкие чектырмы и сорвали попытку провести «немирным» горцам груз оружия, включая артиллерию (Там же. С. 157).

450.Осетия в кавказской политике Российской империи… С. 92.

451.Там же.

452.Там же. С. 92–93.

453.Там же. С. 93.

454.Записки Михаила Чайковского (Мехмет-Садык паши) // Русская старина. 1898. Август. С. 447.

The free sample has ended.