Quotes from 'Книга без фотографий'

В пять лет влюбленность была мне навязана. Интереснейшая тема: фальшивая влюбленность. Было так: соседская бабуся, торговавшая клубникой, посоветовала в сердечные избранницы свою писклявую внучку Лизу. "А спросит мама: "За что ты ее полюбил?" - скажи: "За косу"." Я представил желтую толстую колбасу, свисавшую у пискли с затылка, и испуганно кивнул. Предсказанное сбылось: дома на вопрос мамы, очевидно, введенной ловкой свахой в заблуждение, я прогудел: "За косу". Мы все лето гуляли, бродили, увивались друг за дружкой с той подсунутой девочкой, и, поначалу равнодушный, я, в конце концов, поверил, что она мне дорога. Впрочем, я ее не любил, а просто поддался игре, предложенной взрослыми.

Да, да, только в детстве мне удавалось влюбляться! Выспренно, так, как преподносят влюбленность в сериалах. Одержимость другой личностью, которую принимаешь за слиток золота, боготворишь, а всякий ее недостаток делает влюбленность острее. Жизнь озарена, и ты подслеповат.

В бегущем есть нечто потешное, но бег дает преимущество. Бег — чувственное занятие.

"Кто ближний мой?" - повторив этот евангельский вопрос, я сам себе и отвечаю: "самый дальний". Кто дальше - тот ближе. Хочется верить первым встречным, которым ничего от меня вообще не надо. Все мне кажется, что простой и случайный человек может что-то очень важное открыть.

...Война - это каша. Уверен, любая война. Даже самая справедливая. На войне побывав, чувствуешь стыд. Как будто виноват. Ты уезжаешь, а они, все, кого видел, остаются.

Про настоящую войну много слов и не скажешь.

- Где фотография? - тормознул он третьекурсника, похожего на верблюжонка, журналиста популярной газеты.

- Отклеилась.

- Не пущу.

- Вот редакционная корка.

- Ничего не знаю. Отклеилась у него...

- А может у вас усы отклеились? - предположил журналист.

- Это еще почему?

- А может вы Гитлер?

После пятиминутного препирательства студент все же вошел, но теперь, минуя охранника, каждый раз ронял своим насмешливо-глухим голосом:

- Привет, Адольф!

И деловито спешил дальше.

Ну а после была плоть и плоть. Школьные, уличные, университетские, клубные знакомства. Но я разучился влюбляться после первой же постели. Рассвет хлынул в комнату, затопив ее до высокого потолка, и стихи умерли, голос огрубел, зрение обрело четкость.

Кругом с интимностью спелого сада шуршало шинами и жужжало моторами «бабье лето». Бабель-лето, лето-Бабель, Бабель-лето, вертел я. Время, краткое и претенциозное, как проза Бабеля. Хоспис-погода. Предсмертный комфорт. Несколько дней, как подарки, скоро их раскокает, смоет и заметет, и вдыхаешь минуты.

- А я бы хотел, чтобы меня похоронили у моря, - сказал я, - в песке. Для трупа это, наверно, нехорошо, и яма размывается, зато красиво: могила на берегу моря.

- В порядке все будет с гробом, - сказал Эдик. - Как с этой лодкой. Она уже несколько лет здесь. От влаги гниет, конечно. Но и просолилась. Крепнет, однако. Вот такая, блин, диалектика... - он погладил по корявой древесине.

Я бунтовал "за волю, за лучшую долю". Бунт всегда был для меня ветром. Ветром, потому что ветер особенно силен на бегу. А я, бунтуя, непременно бежал - и в атаку, и при отступлении.

В бегущем есть нечто потешное, но бег дает преимущество. Бег - чувственное занятие.

Время фотографирует нас, но не надо замирать. Чем стремительнее мы бежим - тем щедрее нас осыпают вспышками.

Часто, когда я вспоминаю свой революционный бег, то думаю, что бег всегда был посвящен тогдашней моей по-девичьи нежной и по-бабьи грубой половинке, Ане. Бег был от нее и к ней.