Read the book: «Тайны стихий. Часть первая»

Пролог

На севере, запертый между тремя горными системами, припёртый двумя крупными странами-соседями, стоял город Георг. Он был назван так в честь своего основателя, великого и несокрушимого покорителя севера, хотя многие сомневались в его существовании, считая легендой. Последний город-государство в истории, обладающий развитой промышленностью, Георг независим и горд по сей день, выстояв за века в нескольких войнах с грозной империей. Раз за разом неумолимо растущее и набирающее мощь Цинское царство пыталось захватить земли Георга, бросая на это всё больше сил, однако город выстоял. Кто-то связывал это с технологическим превосходством свободного города для своего времени; другие говорили, причина в невероятной храбрости жителей Георга; третьи находили победы мистическими, связанными со злыми силами, что поселились в этих краях.

Георг как государство состоит из собственно города и предместий, где во множестве маленьких поселений выращивали пищу, разводили скот и занимались ремёслами. Южнее предместий начинались «дикие земли», охватывающие территорию много большую, чем весь Георг. Это казалось странным, но до сих пор существовала земля, считающаяся ничейной, не захваченная ни Георгом, ни другими крупными державами. Как и в случае с Георгом, захват этих земель всегда был неудачным, но ни одной битвы не состоялось: то болели солдаты, то начинался мятеж, иногда погромы внезапно вспыхивали в стране-завоевательнице. Люди сочли дикие земли проклятыми, их оставили в покое, и лишь Георг медленно продвигал своё влияние на юг, стараясь не захватывать, а убеждать.

С развитием порохового оружия, с появлением поездов, пока почти исключительно грузовых, работающих на пару, Георг плавно утратил превосходство – нынче крупные страны развивались уже куда стремительнее. Вместе с тем самый грозный из соседей Георга остановил попытки захвата, объявил сотрудничество, и теперь постепенно переманивал город на свою сторону, вместо того, чтобы воевать. Наступало иное время, цивилизация отсеивала слабых. Пусть и самый большой на севере, но всё же маленький в сравнении с целыми странами, Георг уступал и вскоре почти неизбежно будет поглощён экономически и политически.

Однако с новыми возможностями современного мира внезапно появились совершенно неожиданные проблемы. Пробуждались некие силы, борьба с которыми отнимала у государей всё больше ресурсов, а присутствие таинственных сил лишь ширилось. Просыпалось очень древнее явление, остановить которое просто невозможно. Самые суеверные крестьяне в предместьях Георга шептались о том, что наступает конец света.

Стекло

Май, третий год Патриарха.

Почти на самой южной границе предместий Георга находится поселение Бриц. За последние годы Бриц вырос в разы, так как люди из «диких земель» переселялись сюда довольно охотно. Бывшие южане принимали законы Георга, его гражданство, получали работу в сельском хозяйстве, строили дома и заводили семьи. Теперь они могли дать образование своим детям, получить защиту и другие гарантии. При этом они не так много теряли, ведь Бриц был совсем близко к диким землям, во многом пропитался их особенностями, верования и убеждения почти целиком совпадали. Конечно, власти Георга старались искоренить «дикость», пришедшую с юга, но давалось это с трудом.

Земли южнее звали дикими за нравы и культы, ведущие к «чёрной магии», за аморальные, с точки зрения горожан, ценности. Там по сей день можно встретить «прорицателей», услышать рассказы о гигантском дереве, что доставало ветвями до небосвода, увидеть жестокие ритуалы. Законы на «юге севера» условны, многие продиктованы страхом перед духами и злыми существами из Старого леса. Постепенно власти Георга уговаривали людей отказываться от суеверий, присоединяться к цивилизации и просвещению. Этот процесс был долгим, пока поддавался лишь Садор, городок южнее Брица, и его окрестности, до окончательной победы ещё далеко. Плавно и медленно, Георг рассчитывал с годами отщипнуть кусочек неприступного края, не прибегая к войне присоединить его к своим территориям.

Пограничным Брицем управляет семья Аян, а точнее её глава – Теллек Аян. Дед Аяна был полководцем Георга, он участвовал в отражении вторжения Цинского царства много лет назад, победил вражескую армию, превосходящую силы Георга в разы. Он был героем, удостоился самых разных почестей, но нынче его подвиг забыт. Спустя годы, припоминая десяток провальных войн с Георгом за свою историю, Цины окончательно отказались от войны, заключили пакт о вечной дружбе, договоры о торговле и всячески избегали воспоминаний о своих поражениях. Возможно, именно поэтому героического деда Аяна более никто не знал. Совет Георга, вероятно, счёл, что лучше жертвовать воспоминаниями, чем рисковать началом новых конфликтов. Впрочем, деда Аяна начали забывать намного раньше.

От предков Аяну достался в управление Бриц, дом да ещё пара знакомых в совете Георга. У него нет ни влияния, ни больших денег, а его фамилию в городе многие стараются не упоминать, а большинство просто не знает. Главным сокровищем Аяна была дочь – красивая молодая девушка по имени Анна, играющая сейчас в саду среди яблонь; она гонялась за весёлым серым щенком, подаренным ей на день рождения. Недавно старая собака, которую она так любила, умерла, и Анна очень переживала, потому Аян подарил ей этого маленького непоседу.

– Господин… – позвал знакомый голос сзади.

Это был его помощник Пётр. Не ахти какой из него помощник, но остальные были, как правило, ещё хуже. Этот парень был странным, его глаза безостановочно бегали туда-сюда, словно какой-то тик, он бывало терял нить беседы, говорил нечётко и бессвязно, с трудом объясняя свои мысли. Ещё больше в нём раздражало, что он тайно восхищался Анной. Аян понимал, что в его прекрасную дочь легко влюбиться любому, но бегающие глаза Петра будто отражали скачущие в его голове пошлые мыслишки. И это помимо того, что Пётр был никем, простым и бедным пареньком.

– Господин? – чуть более настойчиво и слегка вопросительно вновь позвал Пётр.

Аян не повернулся и на этот раз. Он продолжал смотреть из окна на Анну, кружащуюся в своём белом платье. После заключения пакта о дружбе с Цинами, патриарх Георга поднял брачный возраст до восемнадцати лет, как это принято в Цинском царстве и большей части остального мира. Если бы не это, то Анна могла выйти замуж ещё пару лет назад. Все вокруг восхваляли дипломатию патриарха, ибо войнам с Цинами пришёл конец, они даже назвали в честь этого сана текущий век. Однако Аян не особо доверял договорам с Цинским царством, а реформы патриарха порушили его планы. Анну нужно как можно скорее выдать замуж, лучше за того, кто сможет и обеспечить её, и защитить в эти суровые времена.

– Господин!

– Да-да, – Аян неохотно отвернулся от окна. Ему хотелось вдоволь насмотреться на дочь, ведь вскоре с ней придётся расстаться надолго. В сущности, это невозможно, сколько ни смотри, но Аян продолжал пытаться запечатлеть в памяти счастливую девушку, чтобы подольше носить воспоминание с собой.

– Здравствуй, Пётр. Как твоё путешествие в Садор? – спросил Аян.

– Я встретил посыльного по дороге к дому, он сказал передать вам письмо, – промямлил помощник, протягивая конверт. – А ещё велел передать, когда вы прочтёте письмо, что они всё же проведут шествие.

Мысленно отметив глупость Петра, не отвечающего на прямые вопросы и передающего сообщения вопреки инструкциям, Аян распечатал конверт. Письмо было от господина Кирра, одного из его знакомых в совете Георга. Обычно Аяну слали письма из канцелярии совета, где работал друг его покойного отца, оповещающий Аяна о новых законах и инициативах, сейчас же текст написал лично Кирр.

– Хм, странно, Кирр зовёт меня в город, – вслух думал Аян, читая письмо. – Хотя я и так собирался отвезти туда Анну и Иссу.

– Вы увезёте их? – спросил помощник, его глаза быстрее забегали.

А может, просто показалось. Аяну всегда чудилось, что при упоминании Анны Пётр начинает нервничать. Аян старался говорить о дочери пореже, когда помощник рядом.

– Он очень настойчив, даже слишком, – продолжал читать Аян, игнорируя вопрос Петра, и вдруг воскликнул: – Невозможно!

– Что?..

– Он пишет, что поймали колдунов прямо в городе! Несколько человек!

– Как? Настоящих?

– Не знаю, – покачал головой Аян. – Во время весеннего перезвона, на площади, прямо на церемонии. Может, просто торгаши амулетами? Или?.. «Читали неизвестные заклинания, находясь в толпе людей, сотни свидетелей…», – прочёл он.

– И что стало? – втянул воздух Пётр.

– Ничего. Их схватили и доставили в тюрьму.

– А как же заклинания?

– Чушь какая-то, – вздохнул Аян, проверяя оборот письма, но там было пусто. – Я послал несколько запросов про посты у Садора, вот уж где чёрная магия, а они обеспокоены какими-то чтецами заклинаний. Любой глупец может выйти и проговорить околесицу на улице. Другое дело сжигать посты Георга. Так как ты съездил в Садор?

– Рассказывают страшное, господин, – ответил Пётр. – Красноглазые великаны много лет живут в Старом лесу, пьют кровь и набираются злой магии.

– Какие ещё великаны? Про посты люди что-то говорят?!

– Это они, господин. Пришли из леса в деревню, потребовали кровавую дань, а деревенские им отказали, сослались, говорят, на защиту монахов, а те, в смысле, не монахи, а великаны, они давай и сожгли деревню целиком. А потом побежали, а монахи их догнали…

– Подожди, – остановил его Аян, добавив к слову жест. Пётр, как обычно, нёс какой-то бред, в его рассказах часто сложно разобраться. – По порядку. Какая ещё деревня?

– Маленькая совсем, в стороне от Садора, не признают Георг.

– Угу. Разбойники пришли в деревню…

– Красноглазые люди, огромные, – с благоговением прошептал Пётр.

– Ограбили деревню и сожгли её?

– Просто так сожгли. А забрали только девочку одну, молодушку. Так сказали.

– Похитили девушку, вот мерзавцы… – выдавил Аян. Он сочувствовал бедняжке, вынужденной теперь, по-видимому, выполнять все прихоти бандитов. – Раз они сбежали, то почему сгорели посты Георга?

– Вот я и говорю, что за ними погнались сперва наши солдаты, увидали, значит, дым. Они солдат перебили, а потом в отместку пошли на посты. И пожгли их, всех перебили.

– Выходит, разбойников было очень много. Они не успели отступить после ограбления деревни… но зачем нападать на посты, это же безумие? На обоих постах была сотня солдат, пусть часть погибла при погоне, но сколько же было разбойников?

– Сказали человек десять.

– Десять?! Невозможно! Десяток негодяев перебили оба наших поста, сожгли их и скрылись?!

– Красноглазые великаны…

– Выжили только двое, они все в ожогах, едва живы и бубнят что-то про чёрную магию. Но я надеялся, что ты опровергнешь эти слова!

– Напились крови девственницы и…

– Бред какой-то! Глупые сплетни! Великаны… А откуда в Садоре точно знают, сколько их было?

– Они приходили, потому и знают. Сразу после постов. Требовали еду, им дали, чтобы город ещё не пожгли.

– И сколько еды банда забрала? Садору угрожает голод?

– Брали только то, что долго хранится, немного, их же десять всего было. Все поскинулись, пустяки, лишь бы не трогали.

– Немыслимо… – вздохнул Аян.

– А потом на них накинулись монахи и погнали в лес. В Старый лес, который также проклятым зовут.

– Столько там мракобесия накопилось… Какие ещё монахи?

– Шу.

– Чего? – Аян решил сперва, что помощник просто чихнул.

– Так они называются, господин, – Шу.

– Дурацкое какое-то название. Местная религия?

– Я не понял как-то, – сморщился Пётр. – Их монастырь где-то недалеко стоит, наверное. Сказали, они напали на великанов с праведной силой, погнали их прочь.

– То есть ты узнал, что сотня наших солдат погибли от рук великанов, а некие монахи отбились от них голыми пятками?

– Вроде, монахи тоже потеряли кого-то…

– Ну и история! – воскликнул Аян, вновь поворачиваясь к окну. Он вновь смотрел на дочь: Анна сидела под яблоней, расчёсывая свои каштановые волосы.

Огненные великаны, пьющие кровь? Такое возможно? Дикие земли потому и дикие, что там много разных суеверных страхов. По мере того как в Брице селилось всё больше бывших жителей Садора и его окрестных селений, здесь чаще и чаще ходили слухи о магии и разного рода проклятиях. Аян старался не допускать расползания глупых историй, но просто запретить это было бы бессмысленно. Запретами делу не поможешь, важно объяснять людям позицию здравомыслящих людей. Сила в разуме, он может объяснить и понять любую сущность.

Впрочем, не так всё просто. Церковь Георга хоть и проповедовала силу разума человека, но не спешила отрицать существование магии и злых духов. Позиция церковников была куда запутаннее, они говорили, что магия возможна, но аморальна, она развращает и губит. Аяна пугала эта мысль, так получалось, что великаны могут быть не преувеличением необразованных селян, а чем-то близким к реальности. Не каждый соглашался с неопределенной позицией церкви, ведь магии никто никогда не видел. Любимый писатель Анны и Иссы, жены Аяна, как-то высказался следующим образом: «Смешайте вместе любые травы, покрепче, ничего не объясняйте, – это магия; смешайте совершенно определённые, докажите, что они лечат, – это наука».

Аян понемногу тонул в тревоге. Что будет дальше? Как ему быть, если великаны придут в Бриц? Возможно, стоило готовить людей к тушению пожаров. В Брице есть пожарный ход, но одного не хватит против какой-то проклятой силы пламени. Георг же, в лице совета, не слишком беспокоился о потерянных постах, похоже, их это и вовсе не волновало. Они не прислали ни подкреплений, ни каких-то распоряжений. Граница теперь стояла открытой, а у Садора орудует смертоносная банда.

– Собирайся, Пётр, – сказал Аян. – Мы повезём Анну и Иссу в городской дом.

Помощник, немного помедлив, вышел. Аян смотрел вниз на дочь. Он не верил в богов, в Георге так не принято, но в глубине своих мыслей молился, чтобы с ней ничего не случилось.

* * *

Спустившись на первый этаж спустя полчаса, Аян вышел в сад. Здесь цвели яблони, одевшиеся в белоснежные цветы. Дорожки были усыпаны лепестками, в воздухе ощущался нежный аромат, и среди всего этого кружилась счастливая и безмятежная Анна, одетая в белое платье. Серый щенок гонял листья и лепестки, поднимаемые ветром с земли.

Анна была прекрасна, на зависть всем его дочь славилась красотой, не будучи при этом неженкой. Каштановые волосы доставали ей до плеч, маленький, изящный носик она унаследовала от матери, а светло-голубые глаза от отца. Анна, увы, не отличалась идеальным послушанием: любила гулять по городу, когда они жили там, уходила без спросу, жила у подруг и даже, к шоку её матери, у малознакомых людей. Словом, девушка была слишком смелой и подвергала себя ненужной опасности. Она могла легко уйти гулять по лесу, никому не сказав ни слова, или доехать до другого поселения с попутным торговцем. Только чудом красавица Анна не наткнулась до сих пор на какого-нибудь негодяя, не сумевшего устоять перед юной девушкой.

– Здравствуй, папа, – приветствовала его Анна.

Когда она была в Брице, то часто находилась в саду. Она практически выросла в этом саду: читала, играла, даже спала здесь, если было достаточно тепло. Став взрослой, Анна не оставила привязанности к саду. Не введи патриарх своё ограничение, Анна уже два года была бы замужем, но из-за этого всё сорвалось. Теперь Аян планировал найти дочери защитника, способного оградить её от разных бед. Только где же такого взять? Вокруг одни детишки членов совета, у которых фамилия Аян вызывала только оскомину, а всех достойных мужчин успели разобрать.

– Пойдём, родная, поговорим, – позвал он её.

На другом конце сада стоял старый склеп, в котором уже давно хранили ведра, грабли, метла и другие полезные вещи. Гробов там, разумеется, не было.

– О чём речь? – спросила Анна, когда они подошли к склепу и остановились.

– Мы отправляемся в город, – сообщил ей Аян, – потому я хочу взять с тебя слово, что ты не будешь покидать городской дом.

– Мне сидеть там всё время? – удивилась Анна. – Даже на шествие пойти нельзя?

– Что же… на шествие можно, но только в моем сопровождении. А затем я уеду обратно, а вы с матерью останетесь там, – ответил Аян.

– Почему? Что вдруг такое? – поразилась Анна. – Внезапно решил пожить дома один?

– Происходит разное! В городе схватили колдунов, пишут, что они пытались проклясть толпу во время весеннего перезвона!

– Колдунов?! Чушь!

– Анна!

– Эти разговоры про магию… неужели ты веришь в это? Ты читал Айзенка?

– Анна! – строго повторил Аян.

Исса обожала этого писателя, потому давала дочери его книги постоянно. Чем старше становилась Анна, тем более сложные книги получала от матери. В этом смысле они были похожи, обе отвергали любые помыслы о магии, тогда как церковь Георга была не так решительна. Аян не читал Айзенка и не хотел, чтобы Анна читала. Молодым лучше внушать мысли о сложности и непостижимости мира, а не о его полной изученности и управляемости. Отсюда и безрассудство Анны, если подумать.

– Если бы магия существовала, то была бы всегда, – явно цитировала Анна. – её можно было бы объяснить научно. Но тогда это и не магия вовсе!

– Порох тоже был возможен всегда, но изобрели его сравнительно недавно, – парировал Аян. – Расскажи ты нашим предкам о взрывающимся порошке, они бы тоже решили, что это магия. Не спеши судить. Магия может быть каким-то трюком, может, это неизвестный закон природы, а может, что-то ещё. Но нужно опасаться!

– Стало быть, ты веришь в сделки с демонами и в людей мечущих огонь? – с явным скепсисом спросила Анна. – В красноглазых великанов и магию духов?

Определенно Анна уже слышала слухи, сам Аян их избегал, потому и послал Петра выяснить события толком. Сведения Петра, выходит, от слухов ничем не отличались.

– Я… сомневаюсь, но не спешу делать выводы.

– Из-за сомнений я должна сидеть дома?

– Для твоего же блага! Неужели обязательно спорить? – возмутился Аян. – Ты, порой, как будто просто хочешь поспорить со мной! Это не шутки, Анна!

– Хорошо, папа, – смирилась дочь.

– Обещай, что не уйдёшь без спросу! Ни к каким твоим подругам по переписке, ни просто бродить по городу!

– Обещаю, – закатила глаза Анна. – Это на всё лето?

– Пока не уляжется. Затем я постараюсь найти тебе достойную партию…

– Ой, папа, может, не надо об этом, – настроение Анны сразу же испортилось, лицо буквально скисло. – Почему я не могу просто общаться с людьми и выбрать кого-то? Эти статусные браки – жуткий пережиток прошлого.

– Обсудим это в другой раз, – твёрдо заявил Аян.

Разговор пошёл не в то русло и грозил опять перейти в скандал. Анна сопротивлялась некоторым традициям, что было ожидаемо. Вовремя не отдав её замуж, Аян постоянно жалел об этом, теперь приходилось ждать из-за дурацких решений старика патриарха. Со временем характер Анны лишь обрастал своеволием, столь свойственном современной молодежи. Это не слишком хорошо для носительницы фамилии Аян.

– Будь осторожна, родная, – Аян поцеловал дочку в лоб и направился обратно в дом.

Едва он отошёл на несколько шагов, как услышал вопль. Обернувшись, Аян увидел нечто странное: прямо из садовой дорожки вылезли полупрозрачные щупальца, будто сделанные из стекла, и схватили Анну. Девушка сопротивлялась, но странные щупальца всё равно опутали её. Аян кинулся к дочери и тут же получил удар, его отбросило в сторону на несколько шагов.

– Демон!.. – выдохнул Аян. – Что ты хочешь?! Отпусти её!

Щупальца не прислушались и продолжили своё дело, они подняли Анну на полметра над землей и стали тянуть её руки к небу, а девушка всеми силами пыталась прижать их к себе. С воплем Аян кинулся ещё раз, и нечто вновь оттолкнуло его, на этот раз куда сильнее. Аян ударился спиной о ствол яблони и упал. Сильная боль сковала движения Аяна, он не мог подняться и принялся ползти в сторону сражающейся с щупальцами дочери.

– Отпусти её! Мы восстановим склеп, сделаем, что хочешь! – кричал Аян, больше в землю, чем в сторону щупалец.

Анна перестала бороться, и щупальца подняли её руки вверх, раскрыли силой ладони и направили взгляд на небеса. Теперь Анна парила над землей в такой позе, словно молилась облакам. Странное стекло не повредило садовую дорожку, просто проходя её насквозь, будто было призрачным. Таинственный женский голос стал нашёптывать Анне на незнакомом языке.

Аян не понимал слов, он даже не мог понять, где какое слово заканчивается. Язык был совершенно чужеродным и немелодичным. Голос закончил свою тираду торжественным возгласом:

– Оракуль!

В воздухе перед Анной появился квадрат белого цвета, он тут же разделился на несколько частей, и эти части поровну влетели в каждый глаз Анны. Щупальца исчезли, Анна упала на землю, обессиленная и напуганная.

Лёд

Июнь, третий год Патриарха.

Традиционное шествие Георга в честь первого летнего дня было, как всегда, пышным и торжественным. На площадях и рядом с церквями ставили лотки, продающие разные вкусности, сладости и выпечку. Но чтобы попасть в самый центр торжества, нужно было заплатить небольшую сумму в фонд церкви. Проходы на главную площадь, как и сами ящики для взносов, сторожили по два человека. Они были в касках и форме, как охрана порядка, только сегодня их одежда была пышной, чистой и нарядной, со всякими ленточками, вдетыми в петельки. Люди на площади гуляли и смеялись, где-то танцевали, играла музыка, на ветру развевались флаги: жёлтые, красные, зелёные. Лето – это всегда праздник, все радуются теплу и солнцу, но Ле?мов как-то больше любил зиму.

Лемов ещё раз бросил взгляд на праздник и продолжил идти по улице. Большая улица, примыкающая к главной площади, была выложена брусчаткой. Здесь тоже было много народу: впереди шла процессия, размахивающая флажками и яркими плакатами, сообщающими о скором завершении очередной ветки железной дороги и появившейся возможности ездить в Цинское царство, на запад, дешевле и быстрее. Поезда стучали колесами только за пределами города, а внутри его все шли пешком, на равных, в основном потому, что сегодня лошадей в центр не пускали. В чём была причина запрета, Лемов не знал.

Самые красивые дома были здесь, в центре. Во всех были квартиры с трубами для питья, мытья и отопления. Дома в пять этажей и множество окон, из некоторых выглядывали люди. А на редких балкончиках порой сидели разодетые женщины, важно взирающие на проходящих по улице. При появлении шествия даже их, таких важных и размеренных, охватили возбуждение и восторг. Но Лемов остался безразличен как к хмурым взглядам на его обычную одежку, так и к процессии, медленно продвигающейся по улице, к гулу, толпе и цветастым украшениям. Только очень уж здесь было шумно. Ещё тёмно-серый цвет домов угнетал Лемова, он не любил этот цвет, но тот был повсюду.

Праздник старался спрятать мрачность городского камня под пёстрыми флажками, натянутыми на верёвках, плакатами и другими атрибутами, но этого было недостаточно. Да и яркие цвета были слишком уж яркими. Сейчас Лемов предпочёл бы тихое местечко, где не было никаких украшений. Да что там, он предпочитал его всегда. Чердак, где жила Рыжая, был как раз таким местом. Туда он и шёл, хотя это была далеко не самая короткая дорога. Быстрее всего идти по улице Воробьёв, но глянуть хоть одним глазом на праздник тоже хотелось. К тому же будет что сказать Рыжей, ведь она обязательно спросит.

Центр заканчивался полуразваленной стеной. Будь она целой, была бы выше всякого здания в городе. Это была старая граница города, но уже очень давно никто не строил стены: городу нужно расти, а стены этого не позволяли. Лемову попалась на глаза очередная плакатная доска. Ещё недавно она пестрила предупреждениями вида «будь бдителен, гражданин, повсюду еретики, сторонники магических сил». Теперь на ней были красочные плакаты с горами, лесами, реками, всё пестрело зеленью, цветами и бабочками. Люди сами делали их и расклеивали повсюду – местная традиция.

«Любят они это дело», – подумал Лемов.

Про еретиков говорили многие, даже сейчас двоих мужчин в приличных, но не особо роскошных костюмах посетила та же мысль. Лемов прошёл мимо них. Под «еретиками» имелись в виду какие-то колдуны-волшебники. На площади три недели назад поймали пятерых мужчин. По заверению людей, стоявших на празднике весеннего перезвона, они говорили не открывая рта на неведомом языке. Продавец на Обветшалом рынке не так давно собрал толпу, рассказывая, как схватил ещё одного. Якобы стеклянные руки вылезли из земли, говорил он, и выхватили душу несчастного, утащили её под землю. Сам торгаш уверял, что отбился от нечистого исключительно силой воли и поминанием своей благородной матушки.

Пробираясь от центра, Лемов прошёл мимо пожарной вышки, с которой дежурный терпеливо высматривал нет ли где дыма или пламени. Он зазвонит в колокол, если что, в этом можно не сомневаться. Рыжая живёт чуть дальше – в доме на повороте. Не было в этом районе ничего примечательного, разве что улица Воробьёв изобиловала лавками, в одну из них и нужно Лемову. В бакалее трудились оба родителя Рыжей, её отец подвозил припасы на тачке и складировал в одной из комнат магазина, а мать была торговкой, но часто отец Рыжей подменял её. Собственно, семейство не только работало в лавке, но и жило в ней же. В задней её части, если точнее. Они жили здесь вчетвером: родители, Рыжая и её младшая сестра, совсем ещё маленькая девчушка. Жить в лавке было тесно и неудобно, почти всё пространство отвели под товар; Лемов каждый раз поражался, как семейство ещё не передралось в такой тесноте.

Сбоку от здания была лестница, ведущая прямо с улицы на второй этаж, где располагался «чердак». Точнее, каморка, тоже принадлежащая бакалее. Как так получилось, что над лавкой была каморка, – загадка, но отец Рыжей пользовался ей как дополнительным складом для некоторых товаров. И сама Рыжая обитала здесь, когда было достаточно тепло.

Рыжая, как всегда, сидела и рисовала что-то на листках. В этой каморке она либо читала, либо рисовала – третьего не дано. Ещё иногда они болтали, но она умела совмещать это с другими занятиями. Каморка была заставлена ящиками, из которых Рыжая соорудила себе стол и место для сидения, поставив ящики друг на друга. Лемов зашёл ей за спину и глянул на лист. Нет, зря он подумал про рисование: она решительно избегала художеств, и потому чертила под линейку простым карандашом. Её научили писать правой рукой, но чертила она всё равно левой.

– Символ п…плодородия, – сообщила Рыжая заикаясь.

– Марание бумаги, – прокомментировал Лемов.

– Дурак, – ответила Рыжая.

Содержательная вышла беседа. Лемов сел на один из ящиков и стал ждать, откинувшись к стене, когда она дочертит какой-то ромб с иероглифом внутри.

Лемов думал о Рыжей, своей единственной подруге. Девушка была косой на левый глаз, сильно заикалась, особенно когда нервничала. Спазмы так сильно искажали её лицо, что Рыжая начинала казаться откровенно уродливой. Её дразнили сверстники, а порой даже взрослые люди, намекая, что родителям будет трудно «сплавить» такую дочурку. Но Лемову нравилось в компании Рыжей. Она не была такой же серой и пустой, как городские стены, но и такой яркой, как надоедливые городские украшения. С ней было спокойнее.

– Видел п…праздник? – спросила она.

– Видел. А что?

– Думала, они ещё п…появятся.

– А, эти твои колдуны. Осьминогов, пожирающих души, я не видел. Зато точно видел хранителей коробок для пожертвований, они не пустят туда негодяев, не переживай.

– Они настоящие, Л…Лемов, – Рыжая повернулась к нему. – И это сдержать н…нельзя – оно приходит куда хочет.

– Может, есть оберег какой, ты там не вы?читала?

– Нет оберега!

– А жаль. Думаю, вот: повешу-ка на шею головку чеснока, там, или помидор какой, и бестии меня не тронут.

– Ты всё шутишь, Лемов. Отнесись с…серьёзно.

– Осина! – снаружи позвал знакомый голос.

Рыжая бросилась убирать рисунок (или, может, чертёж), а Лемов встал, чтобы посмотреть, что случилось. Каждый раз его посещала одна и та же мысль: почему родители назвали её Осиной? Назвать бы её рябиной, думал Лемов, но вновь гнал эти мысли прочь.

– А, это ты, – сказал отец Рыжей, едва дверь открылась. Он как раз только начал подниматься по лестнице. – Я-то думал, она не слышит. Скажи, там мать зовёт. А ты, пойдём-ка со мной!

Когда они оказались внизу, он указал на пару мешков, лежащих на дороге.

– Давай-ка подсоби. – Он взвалил на спину один из мешков. – Ты у нас парень молодой, здоровый.

Он воспринимал Лемова, похоже, как будущего зятя. Много раз Лемов порывался сказать ему правду. Да, Рыжая была его подругой и приятной собеседницей, в том смысле, что говорили они мало, а больше обменивались пустыми фразами. Порой она рассказывала увлекательные, хоть и бессмысленные, по мнению Лемова, вещи. Девушка интересовалась мистицизмом, но как-то по-особенному, не так, как это делала мать самого Лемова. Однако воспринимать её в таком ключе, как было угодно её отцу, господину Беллек, не хотелось совсем.

Слов для правды в лицо не нашлось, пришлось взять мешок и потащить его следом за отцом Рыжей. Заказ был обычным делом: не всякий покупатель хотел тащить мешки сам, поэтому за это платили отдельно. Услуга по доставке делала бакалею более популярной, увеличивала количество клиентов. Лемов на миг подумал, что с ним поделятся платой. Однако господин Беллек, похоже, считал Лемова плавно входящим в семью, потому перетаскивание мешков пребывало в статусе регулярных семейных обязанностей. Переубеждать его означало бы сказать неудобную правду в лицо, потому Лемов отказался от этого.

Когда они дошли до частного дома с небольшим садиком сзади, огороженным кованым забором с узорами, отец Рыжей сбросил мешок у входа и постучал. Дверь открыл сутулый чернявый парень с бегающими глазами, одетый в чёрную куртку, висящую на нём мешком.

– Мука по первому сорту, – заявил отец Рыжей. Затем он повернулся к Лемову: – Спасибо, парень, дальше я сам.

Скинув мешок, Лемов подумал, что спасибо всё же лучше, чем ничего. Пока чернявый рассчитывался, Лемов проскользнул в проулок между домами. Ему совершенно не хотелось идти обратно вместе с отцом Рыжей, ведь тот наверняка завёл бы нудный разговор, стал бы красочно рассказывать какую-нибудь жизненную историю. Во время таких бесед Лемову постоянно казалось, что вот-вот и господин Беллек перейдёт к щекотливой теме, начнёт намекать ему на семейные узы. По этой причине Лемов старался не оставаться наедине с родителями Рыжей.

Проулок между частными домами проходил как раз мимо кованного забора и садика, что позади дома чернявого. Это, скорее всего, не его дом, а парень просто управляющий. В тени небольшого каштана сидела девушка в симпатичном, но простом платье сливового цвета. У неё были красивые коричневые волосы и заплаканные глаза. О чём могут плакать жители таких домов? Наверное, о несчастной любви или о том, что станут вскоре жить попроще. Больше ничего в голову не шло.

– Чего ты хочешь? – резко спросила она.

Не нужно было, пожалуй, стоять и пялиться на неё через забор.

– Просто посмотрел.

Пора было отвернуться и идти уже, но хотелось ещё посмотреть. На фоне Рыжей эта девушка казалась ангелом, мифическим существом, спустившимся прямо с небес. Хотя слёзы немного портили впечатление.

– Ты же тут живёшь, в городе, да? – она продолжила и дала повод задержаться.

– Да.

– У вас тут правда есть колдуны?

– Видимо, да.

– Которых поймали и посадили в тюрьму? – Она заметно оживилась.

– Вроде посадили.

– Что они сделали? И зачем? Ты знаешь что-то об этом? – спрашивала она нетерпеливо, несдержанно. Девушка поднялась со скамейки, что стояла под каштаном, и подошла ближе к забору.

«И чего так нервничать?» – подумал Лемов, разглядев в её голубых глазах какую-то необычайную решимость. Лемов ответил:

– Говорили, будто рабочий с плавильни вдруг стал вещать на неведомом языке, прямо на площади. Но одна моя знакомая узнала из книг об исторических религиях, что это вроде… ну, бог там какой-то… Наподобие там… огня или ветра, я особо не вникал, да и запутанно всё это…

На самом деле Лемову было просто лень ей это пересказывать.

– Огня?

– Там много всяких разных сил. Там свои сложности.

– Подожди, ты сказал рабочий с плавильни? То есть это не чужие, а местные?

– Да. Продали души, как пишут на плакатах. Кому и почём – не пишут.

– Никто никаких душ не продавал! – неожиданно возмутилась девушка.

– Зачем тогда спрашивать, если ты и так знаешь?

– Я спрашивала как на самом деле, а не как они пишут! И я думаю, что эти люди ничего не продавали и ничего плохого не сделали!

– Видимо, им просто не повезло.

– Мне помощь нужна, – взмолилась она и испуганно оглянулась на дверь в огороженный садик. – Ты сказал, что знаешь кого-то, кто что-то прочитал, про утерянные знания, так?

– А ты сказала, будто не веришь написанному.

– Нужно же во что-то верить.

– Верить? Маги – тема популярная сегодня, но зачем тебе это? Боишься, они придут грабить богатые дома?

– Южнее уже грабят и жгут. И… мне ничего не говорят, отец запретил мне выходить из дома, мне нужно хоть что-то… я не могу больше просто сидеть и ждать.

– Ладно. Тогда как тебе версия, что древнее божество ищет себе сторонников среди плавильщиков, сапожников и мужиков, затарившихся на Обветшалом рынке? – Лемов понял, что с ней стало легче разговаривать.

– Как мне найти того, кто нормально ответит? Кто тебе рассказал про божество?

– Найди бакалею на улице Воробьёв и спроси Осину.

– А тебя как зовут?

– Я Лемов, – чётко ответил он, выделяя каждое слово.

– Это имя такое?

– Вообще-то, Инц, но лучше меня звать Лемов.

– А я Анна.

* * *

Несколько дней спустя Лемов, по своему обыкновению, сидел у Рыжей, в каморке. Это давно было вопросом привычки, и ноги сами шли сюда. В городе было мало мест, в которых можно скоротать время, там везде много людей, там шумно, серо и неуютно. Многие назвали бы город красивым, но он считал его красоту обманчивой. Манящий свет ночных фонарей, зажигаемых целой службой фонарщиков, дневные гудящие толпы, вечно спешащие прочь, плакаты, магазины, – за всем этим хорошо наблюдать со стороны, но не барахтаться в этом. Лемов представлял, что однажды заберётся на одну из пожарных вышек и посмотрит на город оттуда. Это будет верхняя сторона, но всё же уже не внутренняя. Дядя всегда говорил, что виднее тому, кто не увяз в суете. К слову, о дяде – тот опять пропадал на своих работах.

Люди всегда как-то кривились, услышав, что Лемов живёт с матерью и дядей. Это как-то неправильно, непонятно или несимметрично, как выразилась однажды Рыжая. Между матерью и дядей не было никаких любовных отношений, но после того, как отец Лемова неожиданно умер, дядя взял на себя заботу о семье брата, не имея собственной семьи.

Отец Лемова однажды просто схватился за сердце и умер. Говорили, он много трудился. Как дань этому, дядя трудился ещё больше. Он делал мебель не только на фабрике, но и умудрялся столярничать по выходным, накупив разных инструментов. Фанатичная приверженность труду и, в некоторой степени, дисциплине, вероятно, и разобщала их с племянником. Лемов предпочитал двигаться медленно, терпеливо, когда дядя говорил, что нужно спешить; Лемов скорее опоздал бы, чем позволил себе портить весь путь; он предпочёл бы уединение и тишину любому празднику. Дядя был не такой, и приходилось прятаться от него то на улицах города, то в каморке у Рыжей.

Между тем из головы не лезла девушка, что была за кованым забором. Категорически не умея рисовать, он всё равно попробовал вывести её лицо. Начинать осваивать это искусство с рисования женских лиц было дурной идеей, но думалось, будто сейчас рука сама пойдёт по листу, и нужный образ нарисуется сам собой. Однако не получалось.

– Зачем ты это д…делаешь? – спросила вдруг Рыжая.

– Мечтаю, наверное.

– О том, что будешь жить в богатом д…доме? А красавица в т…тебя?..

– Нет, не об этом.

– В…врёшь, – стразу отрезала Рыжая скривившись. Настолько сразу, насколько могла заикаясь. – Или ты хотел бы пригласить её к своему д…дяде? Познакомить с мамой оккультисткой?

– Просто мараю бумагу. Могу, если хочешь, начать рисовать символы плодородия. Настроение такое – порисовать чего-нибудь.

– Каждому своё, Л…лемов. Тот д…дом…

– Я и с первого раза понял, спасибо.

Дом, как узнала Рыжая у отца, принадлежал какому-то чиновнику с юга. Сейчас городской совет был в процессе обсуждения нового закона, позволяющего признавать колдунов виновными во всех грехах заочно, поэтому многих участников больших заседаний созывали со всех окрестных земель. Без Рыжей он и не узнал бы в своё время, что, оказывается, заседаний бывает целых три вида, и если небольшие вопросы совет решает малым составом, то крупные требуют участия целой толпы – кучи неких, никому неинтересных людей. Совету виднее, если они хотят повесить всех, кто попал под раздачу какого-то там древнего бога. Они ведь, в конце концов, самые уважаемые люди города. Хотя дядя всегда твёрдо учил Лемова, что они лишь набитые кошелки, владеющие фабриками, а не мудрецы и благодетели.

– Я помню, Рыжая: нельзя связывается с богатеями.

– Сам ты рыжий!

Прозвище ей не нравилось. А ещё она любит кидаться обидами в ответ, и даже перестает заикаться, иногда, когда злится. Но назвать Лемова рыжим, что назвать ночь красной. Он был черноволосым, круглолицым и зеленоглазым, при этом ему часто говорили, что у него тяжёлый, полупустой взгляд, навевающий скуку. Лемов не считал себя весёлым человеком, он почти никогда не смеялся, а из-за слов о взгляде старался реже смотреть людям в глаза. Он предпочитал держать свои мысли при себе, но получалось это не всегда. Люди обычно обижались, когда он говорил то, что думает.

– Пойми ты, это мечта меня подхватила. Это не из тех мечтаний, что должны непременно сбыться. Это такая мечта, вроде как… а что если бы сложилось так и эдак… – пояснял Лемов.

Он замечал, что ему плохо удается объяснять свои чувства. Кроме Рыжей, его мало кто понимал.

– Ладно, ты не такой уж и д…дурак, – сообщила ему Рыжая. – Но марать бумагу хватит! Нарисовал тут эту п…пучеглазую жабу, а не д…девушку совсем. А бумаги и так мало осталось!

Она отобрала листы, и теперь оставалось только сидеть без дела. За окном начинал моросить дождь – хороший повод задержаться. Не идти же домой под дождём? Но Лемов любил дождь, было в нём какое-то мистическое очарование. Во время дождя, от которого все бежали, как от пожара, человек, идущий по улице ровно и спокойно, принимая на себя каждую каплю, долетающую до него, – такой человек мог почувствовать себя всесильным, пусть всего лишь на мгновение. И всё же не стоило мокнуть зря. Если дождь затянется, можно будет сказать, что выбора не было и пришлось намокнуть, а то ведь короткий дождь всегда легко переждать под любым козырьком какого-нибудь магазина.

В дверь постучали. Бакалейщик, ровно как и его жена, стучать не стали бы. Помнится, когда они с Рыжей только подружились, её отец заходил сюда постоянно под всякими предлогами, будто подозревая что-то недопустимое. За пару лет его поведение полностью изменилось. Теперь он приходил, только когда действительно что-то было нужно, и приветствовал Лемова как дорого друга, а заодно и как бесплатного помощника.

Лениво открыв дверь, Лемов обнаружил на лестнице ту самую девушку, которую никак не мог выкинуть из головы. Дождь ещё моросил, не становясь сильнее, с её волос капала вода, она куталась в куртку, похожую на куртку того чернявого парня.

– Здравствуй, – взволнованно сказала Анна. Так её звали. Он точно помнил имя, но в мыслях упоминать его было как-то не нужно – «таинственная незнакомка» куда мечтательнее.

– Да, – ответил Лемов. Хотелось и вовсе просто кивнуть, но как-то само вырвалось. – Пожалуйста. – Он пропустил её в каморку.

Девушка вошла и с волнением стала осматриваться. Бегло оглядев комнату, она присела без приглашения на краешек ящика. Рыжая молча смотрела на неё, почему-то пару раз покосившись и без того косым глазом на листки, недавно отобранные у Лемова. Уж не сравнивает ли она гостью с «пучеглазой жабой» на картинке?

– Здравствуй, ты Осина? – наконец гостья нарушила тишину. Её вкрадчивый голос и полумрак каморки создавали эффект таинственности.

– Да.

– Я Анна. Анна Аян. Я сказала внизу, что я твоя подруга по школе. Мне сказали, можно подняться наверх.

– Значит, ты сразу начала в…врать?

И не просто врать, а нагло обманывать, так как все знали – с Рыжей никто не дружил, не было у неё никаких подруг. И чем более одинокой она была, тем больше погружалась в свои странные увлечения, и тем более одинокой становилась.

– Я не… – похоже, Анну смутило то, что Рыжая заикалась, да и начало разговора было какое-то резкое. – Простите.

Она как-то странно поглядывала на Лемова. С целью увильнуть от осуждающе-недоуменного взгляда, причины которого были неясны, он пошёл зажечь лампу.

– Твой друг сказал мне, что ты знаешь о колдунах… Можешь рассказать мне, пожалуйста?

– Ты по правде решила, что в магазине к…консервов тебе расскажут о колдунах?

Теперь Анна молча швырялась испуганными взглядами. Может, её напугало, что она пришла зря?

– Я могу немного заплатить, – вдруг предложила Анна. – Поймите, я убежала из дома, это не так-то просто. Мой папа он… очень боится. Кое-что случилось. У вас тут тоже такое происходит! Он сказал мне, ты читала книги и хоть что-то можешь подсказать! – она кивком указала на Лемова.

– Читала.

Конечно, читала, причём исключительно старые и странные книжки. Ящик консервов за потрёпанную книжку – хорошая сделка. Так Лемов познакомился с Рыжей: она попросила одинокого паренька помочь дотащить ящик втайне от отца, чтобы тот потом думал, что обсчитался. С тех пор таскать тяжести для этой семьи стало уже в порядке вещей.

– Расскажи мне, очень прошу! Знаю, это, наверное, легенды или… я с ума так сойду! Есть ли какой-то способ справиться с этим?.. Мы очень напуганы!

– Так это с тобой случилось? Ты у нас к…колдунья?

– Точно не знаю… наверное, – она кивнула, медленно.

Надо бы удивиться, но Лемов за последние дни сам уже пришёл к этой мысли. Зачем ещё она спрашивала бы его об этом? К тому же первого встречного – совсем, видимо, отчаялась.

– А почему ты явилась сюда? Встретила случайного п…паренька на улице и решила, что он тебе поможет?

– А куда мне ещё идти? – с отчаянием в глазах ответила Анна. – Говорят, колдунов будут вешать, чтобы не распространяли мракобесие среди мирных людей. У кого просить совета? Я подумала, это судьба… Я не верю в божества, но, может быть, ответ существует…

– Что ты ей рассказал?! – необычно резко спросила Рыжая.

– Всё, наверное.

– Ты н…наивный, Лемов! Думаешь, знаешь всё?

– Может быть.

– Что может быть? Знаешь всё или н…наивный?

– Что-то из этого.

Такая манера вести беседы была нормальной в этих стенах. Новенькую это малость выводило из равновесия, в котором она и изначально не пребывала в полной мере.

– Иди с…с…сюда. – Рыжая занервничала, подзывая гостью к полке с висящей лампой. Здесь были припрятаны книги.

Самая любимая книга Рыжей была заботливо завёрнута в тряпочку. Не очень толстая, без иллюстраций, что, должно быть, говорило о серьёзности автора. Того звали по-иностранному – Маньюэ, но Рыжая произнести его фамилию не могла и звала его Марнэ или как-то так. Читать книгу будет долгим делом, стоило объяснить своими словами. Впрочем, книгу она достала наверняка просто по привычке, а может, как подкрепляющий аргумент.

– Р…ры…рассказывай ей, я б…буду листать, если что. – Когда заикание становилось проблемой, Рыжая просила его о помощи. Пару раз даже в разговоре с собственной матерью, и когда он «помогал» ей, на лице мамаши появлялось худшее выражение из всех – умилённое. Обычно Рыжая застревала на какой-то букве, и её лицо искажалось, будто речь доставляла ей мучение.

Помимо книги, Рыжая вытащила сложенную картинку на отдельном листе, вырванную откуда-то ещё, и развернула её перед Анной. На картинке было изображено лицо с четырнадцатью глазами. А точнее, просто круглая голова на непропорциональной шее, в каждом из множества её глаз был знак. Такие же знаки окружали голову, находясь у каждого угла четырнадцатиугольника, внутри которого и было изображено лицо неизвестного существа. Каждая пара знаков соединялась линией, проходящей как бы за изображением существа, все вместе они образовывали семь пар.

«Семь – счастливое число», – невольно вспомнилось Лемову.

– Кто это? – спросила Анна, рассмотрев листок.

– Оракул, – ответила Рыжая. – П…переводится как «предсказатель» или «всевидящий». Наверное.

– Бог, в которого верит настоятельница магазина консервов, – добавил Лемов. Теперь Рыжая смотрела на него исподлобья.

– Он не б…

– Ну да, по сути, он не бог, а просто мелкая, но очень могущественная сошка.

Вид у Анны был непонимающий:

– То есть эта очередная религия… эм… легенда утверждает, что вот это существо создало мир, так?

– Не совсем. Мир, по легенде, создали вот они, – Лемов провёл пальцем по каждому символу на картинке.

– Знаки?

– Стихии. Их четырнадцать, как можно видеть. Много.

– Стихий же только четыре! Странно, но как это относится к колдунам?

– Хранителям. Так правильнее. Хотя дурацкое название, – пояснил Лемов и, вздохнув, продолжил: – В общем, стихии собрались и создали мир, в котором они представлены одинаково. В каждой точке есть каждая стихия. Получилась ерунда. Тогда они создали мир получше, где они уже представлены неравномерно как бы, но всё ещё на равных. Но вот тебе беда: возникает спор о том, кто лучший из стихий. Если ты можешь вообразить, что стихии спорят о чём-то…

– Стихии это: огонь, вода, земля и…эм…воздух. Вот! – перечисляла Анна. – Что за другие стихии и почему они спорят?

– Не знаю я почему. Нравится им.

– Сейчас п…перечислю, – спохватилась Рыжая.

– Давай лучше я. – Лемову хотелось ещё раз вздохнуть, но он не стал. – Да, огонь, вода, земля и воздух у нас на месте. Ещё тьма, свет, природа, магия, металл, молния, пространство, дух, эмоции и-и… шу.

– Это ещё что такое? – медленно проговорила Анна.

– Понимается как п…противоположность эмоциям, – поспешила вставить Рыжая, видимо, опасаясь, что Лемов опять что-то ляпнет не всерьёз.

– Я слышала о монахах на юге с таким названием! – удивилась Анна.

– Этот культ переехал туда, наверное, в п…поисках табличек. Они упоминаются в книге п…пару раз. Считается, что древние оставили послания для будущих п…поколений, предупреждая о наступлении таких времен, когда все будут п…превращаться.

– Это очень странно. Но, по-вашему, что случилось со мной? И с теми людьми, которые сидят сейчас в тюрьме?

– Они теперь хранят каждый свою стихию, – пояснил Лемов. – Будут биться, пока кто-то не победит или не найдут новых.

– Да это же безумие какое-то! Это их, получается, отбирают как… древних гладиаторов, на бойню?!

– Н…нет, – торопливо вмешалась Рыжая. – Это дар. П…пользуйся как хочешь. Но кто-то, самый сильный, может п…победить. И станет как бы в…всемогущим. Это не точно, авторы не п…поясняют…

– Такое не может быть правдой!

– Смотри, – Рыжая явно жаждала объяснить ей детали. – Человек – п…покоритель каждой из стихий. Каждый в равной м…мере может управлять м…материальной частью любой сущности. Эти силы подчиняются друг другу и взаимно же п…порождают. Но в какой-то момент, не понятно п…почему, появляются люди, в которых одна из стихий представлена с…сильнее. И один из таких людей, если научится управлять такой с…силой очень хорошо, будет победителем. Как бы.

– Это просто легенда, не верю я в эти сказки! Должно быть объяснение попроще! Что-то научное, более рациональное!..

– Всё сходится, – настаивала Рыжая. – Мир существует в цикле, где сменяются в…владения стихий и эпохи л…людей. Многие уже знают и объединяются в кланы, г…группы. Как те Шу.

– Откуда ты-то об этом знаешь?! Про стихии и божество особенно?

– Читала, – просто ответила Рыжая. – Много человечество н…напридумывало мифов, но очень п…показательно, что все они так или иначе вписываются в эту теорию. Конечно, я не знаю н…наверняка, но это самое убедительное…

– Серьёзно?! – поразилась Анна. – Божество, которого и быть-то не может, наделяет всех даром, чтобы они насмерть бились друг с другом? Это твоё объяснение?

– Не передёргивай, – теперь Рыжая уже злилась. – Нет никакого божества – это только образ. Людям нужна л…личность, на которую можно списывать многие законы мироздания.

– Получается, что ты одновременно берёшь примитивное объяснение из древнего мифа, смешиваешь его со стройной позицией церкви, в которой бытие поддается научному трактованию, и выдаёшь это за какую-то новую теорию!

– Не я, а многие умные люди! – возмутилась Рыжая, тыкая в книгу. – Семь пар стихий с…создают мир таким, какой он есть. Не даром люди издревле восхваляли это число! В каждом предмете, в каждом явлении есть одна из н…названных стихий, или же несколько.

– Но я слышала только о четырёх стихиях!

– Людям свойственно в…всё упрощать, – снова застряла на букве Рыжая. – Они верили, что молнии создаются гневом богов, а теперь в Цинском царстве уже пробуют освещение из искусственных м…молний – электричество. И в Георге такое п…появится, вот увидишь!

– Но это ты мне говоришь о богах…

– Не с…с…слушаешь!.. – возмутилась Рыжая. Она так разнервничалась, что это начало буквально душить её, она едва могла выдавить слово.

Лемов привычно пришёл на помощь:

– Это врождённый дар, у которого нет полного объяснения. Потому его приписывают древнему богу. На деле же, ты просто больше склонна к одной стихии, чем к другим, только и всего, – лениво пояснил он.

– То есть может родиться человек, склонный к огню или к земле? – уточнила Анна.

– Да. И в какой-то момент это проявляется, – пожал плечами Лемов. – Хотя я толком не вникал.

– И что мне делать с этим бессмысленным, прокля?тым даром?

– Какая твоя стихия?

– Да я-то откуда знаю?!

– Тебе знакомы эти символы? Видела хоть один? – уточнил Лемов, показывая на лицо Оракула, что на картинке.

– Нет. Бред это… хотя отец говорил, что там был яркий белый квадрат. Будто небесный свет, так он сказал.

– Тогда, возможно, это с…свет и есть, – сказала Рыжая.

– Вы поможете мне? – взмолилась Анна. – Простите, что кричала. Я вам совсем никто, но… Что мне теперь делать? Как разобраться в этом?

– Слушай Рыжую – она в этом разбирается. Она тебе пояснит, как это работает.

– Сам ты рыжий! – Девушка важно взмахнула волосами.

Ночь

Июнь, третий год Патриарха.

Это был замечательный летний день. Солнце тепло грело, но не пекло, дул лёгкий ветерок, унося фабричный дым подальше от города. Производственные районы города – это запад и северо-запад Георга, так что ветер с востока был крайне удачным. Воздух наполнили ароматы лета, добравшиеся даже до центра города, куда стекалась толпа людей. Праздник закончился, украшения убрали, плакаты, возвещавшие о природе и жизни, сняли, заменив на обычные новостные вывески. Однако людей нынче на площади собралось втрое больше, чем на шествии. Даже знаменитый весенний перезвон не собирал такую толпу. Обыватели, проходя мимо, спрашивали: «что случилось?». Ответ был прост – казни.

Страшный пережиток прошлого – публичное убийство преступников, применённое последний раз в Георге ещё во время войны с Цинским царством. Тогда несколько предателей оказались в петлях, а также один из городских магнатов, который, как говорят, продал какие-то секреты врагу. Но то была война, а сейчас мирное время. Или уже нет? Сегодня на казнь вели идеологических врагов церкви, врагов её сути и убеждений – колдунов. Правда, сделали ли они что-то на самом деле, никто не знал, все свидетели говорили лишь о неясном бормотании и странных заклинаниях, но больше ничего не произошло. Так можно ли считать их виновными? Как быть с теми, кто не успел совершить зло или не смог?

Молва твердила о ещё одной поимке: схватили первую женщину среди колдунов. Якобы она стала зачитывать заклинания прямо у себя дома, а её муж попытался остановить супругу. Но сила отбросила его прямо на кухонный нож, и никто не сумел остановить кровь. Мужчина умер, а колдунья сидит в камере, ожидая своей участи. Сама женщина в слезах уверяла, что ничего не сделала, однако свидетельница, её свекровь, настаивала: в девице есть зло, она повернула его против дорого сыночка. Похоже, жизнь несчастной была разрушена.

Зачем они делают это? Зачем люди продают души тёмным силам? Церковники говорили, что люди не желают работать руками и головами, мечтая, чтобы мистические силы сделали всё за них. Точнее, церковники вещали замудрёнными фразами, понять которые было довольно непросто. Хотя в Георге не запрещались любые убеждения, но распространение, особенно публичное, мракобесных учений всячески ограничивалось. А теперь, по решению совета Георга, явное проявление колдовства наказывалось смертью. Это было неожиданно, так как обычно совет месяцами не мог принять даже самый простой закон, касающийся займов или наследования, но в этот раз сработал удивительно быстро.

Цимба пробиралась поближе к площади, чтобы хотя бы краем глаза увидеть колдунов. Кто-то воображал, что они будут полувеликанами, закованными в цепи от ног до шеи; другие говорили, что это простые люди, только их тела разрисованы запретными символами; третьи уверяли, будто колдуны с синей кровью, уже мёртвые, они желают пробиться в мир живых. Но Цимба знала, что это чушь – люди были самые обычные, рабочие из разных районов Георга.

Отец Цимбы был помощником судьи, он успел узнать, что никто из колдунов никогда не высказывался против церкви Георга, не имел запретных символов или предметов, и вообще ничем не выделялся. Отец был возмущен: закон приняли уже после поимки колдунов, и теперь получалось, что магов казнили без суда, без права на защиту, хотя закон, как известно, обратной силы не имеет. Но власти были беспощадны: колдуны должны были умереть, причём как можно быстрее, публично, с пониманием, что подобное не будет прощено ни при каких условиях. Слишком страстно церковь говорила о силе человека, об отказе от суеверий, богов и разных странных сил, чтобы теперь провялить терпимость.

– Вот они! – крикнули в толпе.

Шум толпы нарастал, напоминая рой каких-то насекомых. Многие не видели, что происходит, потому пытались отодвинуть более рослых соседей – возникали мелкие конфликты. Разумеется, они пришли сюда не только ради самой казни, но в большей степени узнать правду о колдунах.

Перед зданием магистрата поставили деревянную конструкцию, на которой возвышались виселицы. У неё было специальное название, но Цимба его не помнила. Из дверей вывели пятерых мужчин в тюремных одеждах. Нет, они не были великанами, у них не оказалось знаков или красных глаз. Заключенные казались обычными, только грязными и несчастными. Церковник в тёмных одеждах шёл следом за тюремщиками, важно отмеряя каждый шаг. За ним следом, словно верный зверь-помощник из сказки, следовал молодой послушник церкви, держа в руках некий предмет, вроде гонга, но толком не получалось разглядеть.

Выйдя вперёд, церковник начал говорить, но толпа почти не слушала. Большинство людей обсуждали своё мнение о колдунах, не обращая внимания на речь. Голоса сливались вместе, образуя гул, так что стоящим сзади ничего толком не было слышно. Некоторым было интересно, так что они стали спрашивать соседей о чём говорит церковник. Цимба не стала вслушиваться в пересказы: как говорит одна известная сатирическая песенка, толпа легко искажает слова, превращая их в «утку и хмель». До Цимбы донеслись лишь обрывки, вроде «величие», «путь» и «честь», – всё и так становилось понятно.

Преступников поставили на нужные позиции. В глазах одного из них стояли слёзы. Мальчишка-послушник стал медленно бить в гонг. Толпа затихла на мгновение, а затем по команде церковника кто-то, кого не было видно, нажал на рычаг, и тела несчастных ринулись вниз, вызвав волну охов. Четверо затихли сразу, а последний остался висеть, хрипя и мучаясь.

Цимбе стало плохо. Что-то стучало в её голове: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь. Сознание помутнело. Неправильно это, несправедливо. Она отвернулась от виселиц, но дурнота только усилилась. Цимбу мутило, она упала на колени, длинные чёрные волосы стали подметать дорогу.

В этот момент что-то дёрнуло её вверх. Руки сами поднялись и обратились к небу. Теперь перед её взором только облака. Цимба чувствовала, будто парит над дорогой. Странный голос стал нашептывать ей.

– Люди! Смотрите! – заорал кто-то.

Гул толпы нарастал, превращаясь в самое страшное заклинание из всех. Перед Цимбой появился чёрный квадрат, он разделился на несколько частей, и эти части влетели в её глаза. Мир померк, осталась только тьма, непроглядная тьма…

* * *

Кто-то поднял её, кто-то другой что-то кричал. Сознание пыталось вернуться рывками: то она понимала происходящее, то окружение отдалялось вновь. Страшно. Только ей казалось, что она стоит на твёрдой земле, но реальность снова ускользала. А затем возвращалась вновь. Странный сон, ненормальный. Цимба пыталась вырваться из него, выпутаться из непроглядной тьмы, прислушивалась к звукам: там что-то происходит, нельзя оставаться здесь.

Когда же наконец ей стало лучше, Цимба поняла, что её несут двое мужчин в касках. Они взяли её под руки, заставляя ноги тащиться по камням. Охранники спешили: она услышала тяжёлое дыхание, бренчание металлического предмета, звук сапог и возгласы прохожих, расступающихся перед охранниками порядка. Подняв голову, Цимба увидела смотрящих с недоумением людей, одни из них отходили медленно и с неохотой, другие же отскакивали в сторону сразу же, не задумываясь.

– Нам хоть можно её трогать? – в голосе более молодого охранника звучала неподдельная тревога.

– Давай свернём сюда, нет смысла переть её через полгорода. Третий участок подойдёт, – более зрелый и, вероятно, более опытный охранник не отвечал прямо.

С его подачи они оба повернули направо, там было расстояние между домами, заваленное разного рода хламом. Этот своеобразный коридор был известен среди желающих срезать путь от улицы Старых Князей до главной площади. Тщетно местные городили здесь разные препятствия, ставили ящики, делали самопальный забор из досок. Если даже охрана предпочитала идти здесь, а не в обход, пусть это и не нравилось здешним жителям, что уж взять с простых людей.

– Да держи же её! – прикрикнул старший.

– Тяжелая, зараза, – ответил младший.

На улице Старых Князей был неприметный участок городской охраны. Настолько неприметный, что многие и не знали о его существовании. Если пышный участок номер один так и привлекал внимание, а участок неизвестного номера, что возле Обветшалого рынка, только его отталкивал, то этот был совершенно незаметный. Здесь не было ничего, кроме таблички, сообщающей, чем помещение является. Странным образом здесь не было даже дежурного: старший из двух охранников дёрнул за дверь, но та не открылась.

– Да что же такое?! – возмутился он.

– Нет никого. Может, не нужно было брать её, а? Колдонёт ещё! – нервничал молодой.

– А если бы её толпа забила? Мало ли какая мысль кому взбредёт!

– Всё равно же казнят, что за лишняя забота?..

– Инструктаж был чёткий! Любого в камеру, руки скрутить, надев мешки, чтобы пальцами не шевельнула! – отрезал тот, что старше, протерев рукавом усы.

Он огляделся с таким видом, будто ждал, что сейчас откуда-то выскочит дежурный с возгласом: «отлучился всего на пять минут!». Но этого не произошло.

– Потащили её до первого, чего стоять тут, причиндалами греметь. А то очнётся деваха! – добавил он, снова подхватывая Цимбу за одну из рук.

Они развернулись по направлению к проулку, через который и пришли. Цимба уже осознавала происходящее, но слабость была такой, что шевелиться было очень тяжело, тело отказывалось слушаться. В этот момент на пути охранников появилось чёрное пятно. Оно витало в воздухе и разрасталось прямо посреди улицы, слово самая чёрная чернота решила собраться в этом месте. Цимба сперва подумала, что у неё снова темнеет в глазах. Но пятно перелилось в форму человеческого тела, а затем и вовсе стало вполне материальной, уже не тёмной девушкой – блондинкой с недлинными волосами, одетой в какой-то комбинезон болотного цвета. Рядом начало расти ещё одно пятно.

Молодой резко остановился, а усатый охранник, похоже, не заметил появления незнакомки. Так они рванули Цимбу: один потянул вперёд, другой стоял на месте. Это отразилось болью во всём теле.

В этот момент усатый понял в чём дело, он бросил руку Цимбы и полез за ножом на поясе. Из второго пятна тем временем появился коротко стриженный парень, высокий, одетый в похожий комбинезон. Молодой охранник, скорчив паническую рожу, достал с пояса увесистую дубинку.

Блондинка в комбинезоне сделала движение рукой и вспышка чего-то чёрного чиркнула усатого охранника по груди. Если можно назвать нечто чёрное «вспышкой», но это скорее было сосредоточение мрака. Усатый встал почти сразу, зажав рукой рассечённую грудь, из раны лилась кровь, но ребра закрыли основной удар. Встав в стойку с внушительным ножом, постанывая, усатый двинулся на девушку. Выпад, взмах! Но блондинка уклонялась легко. Ещё одно движение её руки, снова тьма явилась как по приказу, рассекая усатому охраннику горло.

Тем временем второй из неизвестных сражался с молодым охранником. Это было недолго: он отразил пару бестолковых ударов дубинкой с помощью тёмной силы, в этот раз сосредоточение мрака выступало его щитом, а не оружием, как у блондинки. Затем он взмахнул рукой, и правая кисть молодого охранника порядка упала на дорогу, её падение сопровождал жуткий вопль бедолаги.

– Понесёшь её? – спросила блондинка у своего сообщника.

– Я и тебя понесу, если дашь, – ответил парень с наглейшей ухмылкой.

Сил у Цимбы хватало только на то, чтобы поддерживать сидячее положение да приподнять голову, дабы видеть хоть что-то из происходящего. Левое плечо сильно ныло, руки не слушались, длинные чёрные волосы частично заслонили ей обзор. Стриженный схватил Цимбу, перевалил через себя и побежал следом за своей подругой. Они бежали как от погони, хотя её не было. Крики и возгласы прохожих сопровождали беглецов, какая-то женщина завизжала: «не надо, пожалуйста!», хотя ей ничего не сделали. Преступники не встречали никакого сопротивления, не было ни патрулей, обязанных постоянно кругами ходить по улицам, ни специального отряда охраны. Да и способен ли хоть кто-то остановить колдунов?

Вопросы терзали Цимбу, но силы не желали возвращаться, и ей ничего не оставалось, кроме как задавать их себе самой, в мыслях. Скоро её пронесли мимо восточных руин стены, эта часть была самой сохранившейся. Улица Мира, улица Купцов, проспект Героя Генриха. Они несли её мимо знакомых до боли мест, где она проживала последние годы. Здесь недалеко её дом, её квартира на третьем этаже – прямо там, лишь немного углубиться во дворы и улочки поменьше, в тени старой полуразваленной стены.

Парень уже не на шутку запыхался, когда двое преступников добежали до густонаселённых районов поскромнее. В этом месте было не так людно в это время дня, а немногочисленные прохожие реагировали не так бурно. Внезапный хлопок разнесся по округе эхом, но больше ничего не случилось. Оба преступника замерли прямо посреди улицы, оглядываясь во все стороны.

– Они, наверное, на крышах! – крикнула девушка. – Неси её, а я…

Ещё хлопок, вновь эхо, и пуля ворвалась в тело девушки-преступницы, разорвав ей бо?льшую часть бедра правой ноги. Кровь брызнула во все стороны.

– Аккуратнее! Держись у стен, не выходи на середину! – орала блондинка.

Парень ругался почём зря, но бежал дальше, по-прежнему неся на себе беспомощную Цимбу. Он устал и бежал не так быстро, как вначале. Цимба успела заметить, что кровь раненой девушки стала чёрной и начала просто исчезать, растворяться без следа, обращаясь в тьму.

Похититель продолжал бежать ещё немного, затем выбрал путь через дворы и перешёл на ковыляние, пошатываясь из стороны в сторону. Он бросал взгляды на крыши домов, но, похоже, никого там не видел. Теперь в нём чувствовался страх неожиданного выстрела. Пуля летела быстрее его реакции, и он явно не был неуязвим. Наконец стриженый зашёл в какой-то подвал, яростно пнув дверь, та распахнулась и ударила о стену. В подвале было темно, но он двигался дальше, будто и не обращая на это внимания. Зайдя поглубже в сырой мрак, похититель положил Цимбу, прислонил её к стене, а ноги оставил на холодном полу.

– Придётся тебе подождать здесь, красотка, – шепнул он. – Я пойду помогу Катерине.

И незнакомец исчез. Не встал и ушёл, а просто растворился в темноте.

* * *

Шли долгие минуты. Ей уже должно стать лучше, но почему-то этого не происходило. Цимба никогда не жаловалась на здоровье, так что дело должно быть в этой странной магии. Тело понемногу отвечало на команды разума, но слушаться толком пока отказывалось. Было холодно, темно. Похититель выбрал один из многих подвалов, состоящих из запутанных коридоров, непроглядно тёмных, без окон, но со множеством дверей в частные подвальные каморки. Без фонаря находится здесь страшно и даже опасно. Где-то во мраке копошились крысы.

За свои восемнадцать лет Цимба успела выслушать немало историй о «колдунах», но то были ненастоящие. Отец регулярно рассказывал о судебных тяжбах в том или ином районе, где незадачливые оккультисты старались доказать, что не заслуживают штрафов. Позиция Георга в этом вопросе годами была одинакова: «верить можно во что угодно, но распространять свои убеждения нельзя». Церковь активно пропагандировала «силу разума человека», то есть способность управлять миром через познание и понимание сути вещей, но многие люди всё равно упрямо доверяли свою судьбу амулетам и заклинаниям. И, конечно, в тех случаях, когда амулеты срабатывали, по мнению его использующего, он стремился рассказать об этом всем и каждому, чем подставлял себя под штраф. Торговцы же оккультными предметами могли попасть в тюрьму, если штрафы на них не действовали.

Заклинания, волшебные колечки от сглаза, молотые кости голубей от бесплодия, – это одно. Цимба стала, похоже, настоящей колдуньей – это совсем другое. Получается, те люди на виселице тоже были случайными жертвами этого явления, они не знали никакой магии, не делали зла и не могли его замыслить. Во всём виноваты истинные колдуны, которые убили минимум одного охранника порядка и тяжело ранили второго. Это они, видимо, превращают людей в магов, в себе подобных, губят жизни, судьбы, разрушают семьи…

«Сестра! – вдруг подумалось Цимбе. – Нас же перепутают с ней!».

Десятки людей видели, как преступники тащили Цимбу по улицам города, многие могли запомнить внешность новой колдуньи. Если охрана сумеет установить её личность, явится прямо домой к Цимбе, то там обнаружит её сестру-близняшку. Они родились в один день, но Цимба считалась старшей, она всегда оберегала и защищала Ориану.

Мысли заставили Цимбу попробовать подняться. Но тело налилось тяжестью, и всё, что она смогла, это упасть. Замечательно, теперь она не сидит, прислонившись к стене, как её оставил похититель, а лежит на полу.

Что-то зашумело в темноте. Крысы? Или люди? Она попыталась позвать на помощь, но получился лишь кашель. Это тоже может сработать: они услышат и помогут ей. Только что дальше?

Из темноты вдруг вынырнул мужчина. Он опустился на колено и осмотрел лежащую девушку. Странно: Цимба видела его, а он её, но фонаря у мужчины не было.

– Не бойся, – сказал незнакомец. На редкость нежный голос, будто певец какой. – Тебе плохо, но тут безопасно. Они потеряли след.

Мужчина взял её на руки и понёс дальше вглубь подвального помещения. В какой-то момент он остановился, опустил её и открыл висячий замок на одной из дверей. Цимбу неизвестный положил на какое-то тряпьё внутри этой подвальной комнаты, запер дверь и зажёг небольшую лампу. Свет смотрелся чудовищно в этом месте. Яркий, манящий огонёк рисовал огромные тени на стенах. Здесь были стеллажи с банками, мешки, вёдра, целая охапка мётел, связанных вместе, и другое барахло. Мужчина сел на табурет рядом с лампой, в её свете он выглядел особенно мистически.

Ему было лет сорок, Цимба сравнила бы его со своим отцом, но, быть может, тот немного старше. Чёрные волосы, тяжёлый взгляд тёмно-голубых глаз, большой нос, и он словно всё время хмурился. Его одежда ничем не выделялась, его легко можно было принять за простого фабричного рабочего, вернувшегося с очередной смены. Только в воздухе витала некая мрачная аура.

– Тебе повезло, девочка, – начал мужчина. – Мы обычно не вмешиваемся столь рискованным образом. Скажем, обстоятельства были на твоей стороне. Ты, наверное, хотела бы о многом спросить? Но не можешь… Я постараюсь тебя успокоить, насколько получится. Тебе нужно отдыхать, поспать. Это очень важно. Через два-три дня ты сама себя не узнаешь. Но пока тебе будет тяжело.

Он следил за огоньком в лампе, а она пыталась сказать ему: пусть пойдёт к сестре, пусть предупредит её, их всех, пусть они не заберут Ориану вместо неё. Слова не получались, начинало только сильно першить в горле, наружу выходил только кашель.

– Тихо, тихо, – повторял мужчина. При его нежном голосе и в дрожащем пламени она легко могла бы принять мужчину за своего ровесника. Полутьма как-то искажала его образ, но только на время.

– Меня зовут Дэнс. Фамилии у меня нет, так уж вышло. Знаешь, я рос сиротой в одном из этих жутких домов. И всегда боялся темноты. То есть до определённого момента, когда со мной случилось то же, что и с тобой. Сейчас они пишут, что это нашествие магов и колдунов, желающих «ниспровергнуть ценности вольного города, подавить волю народа, загнать нас обратно во времена безнравственности и невежества», – процитировал мужчина. – Но началось это не сейчас… когда я был мальчишкой, то стал, пожалуй, первым в своем роде. Я хочу сказать, в этом городе. Но кто заметил бы тогда никчемного беспризорника, сбежавшего от «заботливой» опеки нашей любимой родины?

Он продолжал смотреть на свет, а не на неё, одновременно водя ладонью вокруг лампы, рисуя тем самым ещё более жуткие тени на стенах. Мужчина словно хотел схватить огонёк лампы, но не решался дотронуться до него. В таком освещении казалось, что его лицо как-то меняется, становясь более мимолетным, неуловимым. Зачем он это делает?

– Я всегда боялся темноты, потому что в ней, как представлялось мне, обитает что-то невероятно страшное. Чудовища, – продолжал вещать этот Дэнс. – Взрослые люди не боятся темноты лишь потому, что уверены, будто их там нет. А они, быть может, есть. Только я как-то подумал, что страшнее: увидеть монстра при свете дня, вместе с его когтями, клыками и огромными глазами, или же встретится с ним в темноте, где ничего не видно? Во тьме возможно всё что угодно, там нет никаких ограничений. Лишь страхи и воображение ограничивают наше представление о том, что живёт в темноте. Это безграничная пустошь, где свет более не управляет нашим восприятием, оно открывается, расширяется, стремиться в бесконечность. И можно не увидеть, но почувствовать то, чего при свете быть не может. Монстры живут в темноте.

– Но я хочу сказать ещё и о том, – продолжал Дэнс, – что свет на самом деле не таит в себе добро по определению. Можешь вообразить мир, где света нам нужно будет меньше меньшего? Там растения будут расти без нужды в свете, не будет разницы между днём и ночью. Люди перестали бы цепляться за внешнее, называть мазню красотой, смеяться над уродством, строить больше и выше, дабы выглядеть богатыми и знатными. Ушла бы всеобщая страсть в совершенстве формы, но появилась бы страсть в содержании. Запахи и звуки, другие ощущения, – всё это обострилось, стало бы значить куда больше. Мы бы попали в поэтичный мир, где нет дела до твоего узора на кафтане. Зато куда важнее стали бы другие вещи. Мы бы узнали новые недостатки в нашем восприятии и переродились. Ты, наверное, скажешь, что при таких рассуждениях мне стоило выколоть себе глаза? – Он повернулся к Цимбе и слегка улыбнулся. Этот человек сам задавал вопросы и отвечал на них. – Но мы ведь пока ещё не в таком мире, верно? Однажды можем попасть и в такой. Мир очень сильно изменился бы, только погаси мы ему свет совсем ненадолго! Свет куда больше слепит людей, чем помогает им видеть.

– Кто… кхе… кхе… – Цимба хотела спросить мужчину: кто он и кто те двое, что вытащили её из рук охранников.

– Ты ещё успеешь всё спросить и рассказать, – молвил Дэнс. – Мы с тобой, девочка, хранители тьмы. Звучит пугающе, наверное? Или глупо? – он нахмурился ещё сильнее. – Но как ни решай, правда она и есть правда. Я храню тьму уже два с лишним десятка лет. Не так уж далеко я продвинулся… Когда-то я думал, что к этим годам буду уметь куда больше. Я собирал знания, мифы, легенды, чтобы разобраться. Трудно порой рассудить, где знания древних, а где миф наподобие сказки. Долгие годы учения, но мои ученики освоили это всего за четыре месяца. Сложно учиться самому.

Он помолчал немного, затем продолжил:

– Обычно мы не связываемся с другими людьми. Это опасно. Обращённых вешают, оставляя в неведении о том, что стихия избрала их. Люди бояться, потому доверять им глупо. Но Вирк заметил, что ты от нашей стихии, потому кинулся спасти тебя.

В этот момент он погасил лампу. Страшные тени исчезли, и воцарился мрак, чёрный и непроглядный. Хотя Цимба чувствовала все предметы вокруг, их форму, положение. Она будто видела их, но это нельзя было назвать зрением.

– Поспи, девочка. Твоё тело должно привыкнуть, измениться. Поспи и попробуй представить себе в темноте то, что ты хотела бы увидеть. Это для начала.

И Цимба попробовала. Слабость одолевала её, звала в сон. Представить, что хочешь? Она вообразила, как просыпается в своей квартире, в доме рядом со стеной, и это было только кошмаром.

Искра

Июнь, третий год Патриарха.

После событий последних дней Анна Аян твёрдо решила действовать. По правде, вариантов действий она представляла немного. Самый простой, доступный и желанный – бежать. С другой стороны, побег представлялся очень детским поступком. Да и мест, в которые можно сбежать, она не знала. Первый побег она уже совершила, это был побег из городского дома. Обмануть Петра, простодушного юношу, было несложно. Анна знала, что отец очень его ценил, доверял ему самые ответственные вещи, если только не брался за них лично, но всё же Пётр был немного… недотёпой. Странно считать человека и полезным, и малость бесполезным одновременно.

По завершению того дождливого вечера Осина предложила переночевать в кладовке над магазином её отца. Уже на следующий день появились новости о предстоящих казнях. Совет постановил лишать жизни всех, кто осмелился применять магию на территории города. Не имело значения наличие ущерба от таких действий, так как магия, поясняли в совете, порочна по своей сути. Не остановило совет и то, что закон приняли уже после поимки магов, а значит, их казнили незаконно. Однако совет Георга риторически спрашивал в тексте листовок на плакатных досках: как охранять таких заключенных длительный срок, можно ли на годы запереть их, ожидая мести в любой момент? И люди покорно кивали, не спрашивая более о вине магов, ведь они падшие и злодеи – смерть их единственная участь.

Это несправедливо. Анну ждала такая же судьба, будто и она виновна в чём-то. Возможно, безопаснее просто сидеть и не высовываться, ведь до сих пор магов обнаруживали только во время их превращения. Причина этого явления была загадкой, ещё больше сбивало с толку, что маги «открывали стихию», как выражалась Осина, примерно в одно время и при весьма заурядных обстоятельствах. Не было ни ожидаемых пентаграмм на земле, ни крови животных, ни таинственных слов. Получалось, что превращение не было связано с действиями самих колдунов, скорее с их состоянием. С другой стороны, слова были, но появлялись сами собой. Отец Анны упоминал «демонические руки», небесный свет и странное нашёптывание. Этому не нашлось здравого объяснения даже у Осины, хотя девушка не удивилась – оказывается, о странном языке и шёпоте писали в книгах, где Осина обнаружила множество знаний о наступающем явлении хранительства стихий.

– И куда же мне бежать? – спрашивала Анна. Она пока не могла смириться и привыкнуть к своему положению. Город отныне считал её преступницей, еретичкой, отступницей. Точнее, её станут считать таковой, если выяснят про тот случай в саду. При этом она не сделала ничего плохого, никому никогда не причиняла зла.

– Я тут п…подумала, – отвечала Осина, – есть одно м…место… может быть…

– Такое, в котором безопасно? – заинтересовалась Анна.

– Не знаю, где теперь б…безопасно для тебя. Но мы могли бы б…бежать не просто в никуда, а п…попробовать получить знания.

– Мы? – удивилась Анна.

– На город н…надвигается опасность. Сидеть на месте мало смысла, лучше п…попробовать изучить это явление. Детально п…понять п…природу изменений в мире, – старалась объяснить Осина.

– Мне казалось, что ты и так знаешь об этом всё.

– Я собираю книги о стихиях с д…десяти лет, – сообщила Осина, – но не так уж и много знаю. Есть указания на д…древний храм, н…находящийся где-то в лесах к юго-юго-западу от Георга.

– Храм?

– Храмы старой в…веры в единого Бога строились тысячи лет назад и м…многие могли сохраниться до н…наших дней. Абу-Аль-Инзарек пишет, что некоторые из них н…неразрушимы и специально оставлены для эпохи, когда начнут п…появляться хранители.

– И ты думаешь, что мы с тобой могли бы найти один из древнейших храмов?

– Лучше искать храм, который м…может объяснить больше о твоём избрании, или бежать п…просто так, куда глаза глядят?

– Ты права, лучше мы отправимся на поиски ответов, – решила Анна, впрочем, без особой уверенности.

Осина стала Анне настоящей подругой всего за несколько дней и становилась всё более близкой, хотя они и спорили из-за всей этой магии, ведь Анна не могла так легко принять её за данность. Пусть внешне Осина некрасива, но внутри она была очень милой, любознательной и даже сильной. В ней ощущалась та сила воли, которая свойственна людям, пережившим немало унижений. Заикание Осины внешне сильно отличалось от обычных тиков: её лицо перекашивало почти на каждом согласном звуке, а голос сильно менялся, если девушка нервничала. На протяжении жизни Осина была одинока, не удивительно, что она искала утешения в мифах о колдовстве.

Что сильно раздражало, а точнее кто, так это Лемов – очень расхлябанный, эгоистичный и ленивый человек. В отличие от большинства юношей этого возраста, Лемов не имел постоянной работы, не учился, большей частью слонялся без дела. Лемов часто отвечал односложными предложениями, постоянно «не вникал» и виделся тупым, как пробка, словно в его голове роились сотни глупых мыслей, но он выбирал ровно одну, самую примитивную, и высказывал именно её. Иногда это была какая-то дрянная «философская» мысль, которую он кидал в пустоту. Лемова совершенно не смущала «обидная правда», его высказывания часто ударяли по самолюбию собеседника неожиданным образом, словно он издевался над ним. Взять хотя бы прозвище Осины, которую он звал «Рыжей» – это заметно обижало девушку, но Лемову было безразлично.

Перед тем, как постучать в дверь каморки в тот дождливый вечер, Анна стояла там несколько минут, терзаясь сомнениями. Она слышала слова Лемова. Ей уже неоднократно признавались в любви, но Анна всегда ждала настоящего чувства, половина же «влюбленных» просто хотели войти в семью управляющего Брицем, что уже куда лучше их положения. Остальная же часть юношей была просто очарована, но не более. Лемов попадал в эту вторую категорию, но он был едва ли не худшим вариантом из возможных: хилый и слабый, безалаберный, бедный и бесперспективный. В нём не было ни единой из добродетелей, приписываемых обычно мужчинам. Быть «мечтой» такого человека Анне крайне неприятно.

С подачи Осины Анна прочитала книгу некого Маньюэ, посвятившего половину жизни поиску ответов. Из предисловия автора можно было узнать, что с его сыном случилось нечто похожее на избрание в хранители, хотя сам он процесса превращения не видел и давал смутные описания. И всё же он потратил кучу времени и целое состояние, чтобы разобраться в проблеме. Его книга была единственным прямо доступным источником, так как издавалась в жанре приключений – долгое время на неё не обращали большого внимания. Другие источники были куда скромнее, туманнее и давали сведения скорее ритуального или мифического характера.

Люди всегда начинают с простых вопросов, словно дети, спрашивающие «почему» или «зачем», но как раз эти ответы дать обычно сложнее всего. Как правило взрослые стараются уйти от вопросов, требующих слишком долгих объяснений или даже ответов на дополнительные вопросы. Так было и здесь. Авторы различных книг указывали, что стихии соревнуются, они требуют, чтобы был выбран «победитель». Зачем, почему и как победить никто уточнить не мог, но все сходились во мнении, что уничтожать других хранителей не требуется. Более того, количество победителей, похоже, тоже было нечётким, зависящим от некого дополнительного условия.

– Что означает «победить» в понимании этой теории стихий? – спрашивала Анна. – Турниры и соревнования предполагают правила.

– Понять правила и в…выполнить условия, – отвечала Осина.

– Получается, ты веришь в некий турнир стихий, но правила никому неизвестны. Бред же.

– Известно, что были п…победители в прошлом. Это не как получить обычный приз – это слиться с самой стихией, стать владельцем её п…первородной формы. И делать всё, что п…пожелаешь.

– Абсурд. Я никогда не слышала ни о каких победителях.

– Потому что п…прошли целые эпохи, – просто объясняла Осина.

Разгадывание подобных мутных теорий раздражало Анну. С чего вдруг она вынуждена выуживать правила, выдуманные непонятно кем, непонятно с какой целью? У любого явления есть причина и результат, но зачем природе «придумывать» такую нелепицу? Идея про Бога-организатора казалась и вовсе смешной.

– Нам следует т…торопиться, – сказала Осина как-то вечером. – Ходят слухи, что все выезды из г…города будут проверять.

– Но мы ведь уже взрослые. У тебя же есть бумаги? – поинтересовалась Анна.

– Дело не в…во мне, а в т…тебе, – лицо Осины вновь скорчилось, когда она пыталась говорить быстрее. – У них, г…говорят, есть способ выявлять магов.

– То есть нам нужно убежать до того, как они выставят посты?

– Именно. И не забудь: они наверняка п…проверяют всех при п…пересечении границы Георга, на краю предместий. Разрешений на в…выезд из страны у нас нет, тебя м…могут раскрыть, так что придётся идти лесами.

– По лесу идти?! Мы заблудимся! Или нас сожрут звери! Или… просто помрём там от холода!

– Летом? – подняла брови Осина. – Мы м…можем немного замёрзнуть, если похолодает, но это не смертельно. Всего-то нужно п…пройти через границу подальше от дорог.

Обсудив план ещё, они решили идти пешком через лес около Тельца, чтобы пройти границу Георга не по дорогам. От транспорта решили отказаться совсем: на поездку не было денег, да и риск был слишком велик. У них могут спросить документы, и пусть они обе уже совершеннолетние, это не спасёт от тщательных проверок. Поймав колдунью, охранники сразу отправят её на виселицу. Тайком пройдя границу, девушки могли выйти к реке, вдоль которой потом добраться до заветного места. Осина вычислила положение таинственного храма, в котором, как она мечтала последние пару лет, должны быть какие-то ответы.

В виде плана всё казалось лёгким, но на практике была куча проблем. Нужна провизия, однако денег было очень мало. Осина хотела взять ящик консервов или другой еды, а проще говоря просто украсть из бакалеи часть товара. Это рискованно, но ещё сложнее будет тащить такой груз двум хрупким девушкам. Понятно, что родители Осины не разрешат дочери отлучиться на прогулку в какое-то таинственное место по непонятной причине, да ещё прихватив с собой их товары. Так недолго попасться, и тогда родители Осины могут сообщить охране о незнакомке, подбивающей их дочурку к побегу.

Другие проблемы были ещё сложнее. Идти пешком дело долгое. Где они будут мыться, на чём спать, куда ходить по нужде? В глубине мыслей Анна брезговала. Анна часто гуляла в лесу, даже неоднократно засыпала под деревом тёплым летним вечером, но никогда не смела идти в его глубину. Мысль, что ей придётся много дней блуждать по чащобе, отложив купание до самой реки, была слишком пугающей. В лучшем случае Анна просто рухнет где-то по дороге, изнемогая от усталости, источая вонь.

* * *

В один из дней поползли слухи о казни хранителей на площади. Вечером того же дня в каморку заявился Лемов. Он частенько заходил сюда, садился на один из ящиков и отпускал плоские шуточки по поводу и без. Самое плохое, что Осина теперь звала в поход и его.

Лемов хоть и молодой парень, но какой-то хлюпик. На вид он не сильнее девчонки, так что первым, скорее всего, начнёт ныть о тяготах путешествия. И первым свалится от усталости. К тому же Анне как-то неприятно идти в столь необычных обстоятельствах в компании незнакомого мужчины. Пусть это и всего лишь Лемов. Она знала, что у Лемова на её счёт странные, возможно, грязные мыслишки.

Однако над Лемовым навис громовой меч судьбы. Объявляли о начале призыва, так что все молодые мужчины должны собираться на войну. Говорили, что впереди борьба с магами, которые жаждут разорить Георг, потому и подбивают горожан учить чёрную магию. Сначала новобранцев отправят в силы самообороны города, но потом могут при необходимости бросить в настоящую битву. Так как хилому Лемову этим путём проложена только дорога в могилу, то он планировал тоже дать дёру вместе с Осиной и Анной.

Этим вечером Лемов рассказал о казни, а затем и о панике, поднявшейся сразу после. Он не видел, что случилось, но люди в страхе кричали о появлении ещё одного мага где-то на другой стороне площади. Новостные плакаты пока молчали, а значит, никого поймать не удалось.

– Ещё один невиновный превратился в ма… хранителя, – заключила Анна, выслушав неторопливый рассказ Лемова.

– Ты так говоришь, будто д…должны п…превращаться только виновные, – укоризненно сказала Осина. – Это дар, а не проклятие.

– Дар?! Людей убили за этот дар, они даже сделать ничего не успели! В чём этот дар выражается?!

– Тебе, как и им, дана в…возможность управлять стихией, – ответила Осина.

– Управлять? То есть… я правда могу управлять светом?

– Если мы п…правильно определили стихию, то да, – кивнула Осина.

– Как ты себе это представляешь? – Анна встала с ящика, чтобы подойти к единственному пятну света в каморке. Его создавало грязное окно над дверью, если бы не оно, то здесь стало совсем темно. Лампу Осина зажигала редко, потому как топлива для неё не хватало.

– Я должна как-то приказать свету не светить? Или что? Как такое может быть?

– Я никогда не в…видела магии, – скрестила руки Осина, её глаза, включая и косивший в сторону, выражали недовольство, – так что не могу знать.

– Но меня ты убеждаешь, что хранители могут повиливать чем-то!

– След м…магии идёт с древних в…времен, пронизывая всю к…культуру людей, – нервничала Осина. – Мудрецы п…предсказывали появление избранников стихий м…многие столетия назад. И вот это происходит! Это не в…выдумка, это известный издревле факт! Видимо, уже не п…первый раз…

– Ты читала Айзенка? – пошла в атаку Анна. – Любое явление должно стыковаться с другими явлениями в природе. Всё связано. Нельзя просто взять и приказать свету… не знаю… светить в другую сторону. Невозможно заставить камень подпрыгнуть сам собой!

– Я ч…ч…читала это церковного б…бездаря! – Осина боролась с лицевыми спазмами. – Если он не знает, как это м…может быть, то… Ты лучше бы п…попробовала управлять светом! Или тебе н…непременно нужна формула того, как это работает? Хранитель – это оплот мудрости, а не…

– Знать, как всё устроено – это и есть мудрость, – перебила Анна. – А так получается, что хранители нарушают законы природы. Если эти силы реальны, то они противоестественны!

– Ты не можешь этого знать! – выкрикнула Осина. – Что естественно, а что нет – только твоё мнение! Если в привычных тебе книжках не написано такого, то это не значит… ничего!

Удивительно, но на эмоциях Осина перестала заикаться. Её голос как-то странно поменялся в этот момент, будто и не принадлежал ей.

– Если мы найдём этот дурацкий храм, про который ты прочитала, мы узнаем больше? – спросила Анна.

– Наверняка, – кивнула Осина. – Эти храмы с…строились для хранителей, для б…будущих избранных. О них пишут самые д…древние тексты. Учёные Георга н…находили рисунки, сделанные две тысячи лет назад, в которых упоминаются все ч…четырнадцать стихий. Это есть в альманахе н…наук за последние два года, я тебе п…покажу, если хочешь.

– В «Искусстве столяра» тоже такое есть, – подал голос Лемов. – Мне дядя давал почитать.

– Что там есть? Про стихии? – удивилась Анна.

– Да, там написано, что дерево, подобно любой стихии, требует аккуратного подхода и страсти, – подтвердил Лемов. – Путь мастера – обуздание этой стихии… и так далее, и так далее…

– Тебе говорили, что ты болван?

– Я ему п…постоянно говорю, что он д…дурак, – сказала Осина. – Деревья – часть стихии природы, Лемов, а не отдельная стихия.

– Дяде моему это скажи, – безразлично ответил Лемов.

* * *

Наступила последняя неделя июня. Приготовления были завершены. Анна ещё жила в каморке у Осины, стараясь не выдать себя ни охране порядка, ни родителям подруги. В мыслях Анна признавалась себе, что поступает неразумно. Бегут от проблем только дети или неразумные подростки. Взрослые, как учила её мать, должны решать вопросы по существу. Однако что же здесь можно решить? Городские власти однозначно приказали изжить магию, а о виновности или невиновности магов по существу никто думать не собирался. Так что лучше всего будет уйти, поискать ответы и, быть может, вернуться позднее.

Осина очень обрадовалась, что её мечта наконец сбудется. Одна она никогда бы не решилась на такой поход. Месяцами девушка тратила своё свободное время на поиски ответов. Это стало манящей идеей, от которой не убежать, теперь же ответ мог быть найден. Древние культы, построившие где-то в диких землях храм, что-то знали. Возможно, там есть объяснение происходящего.

Оставалось последнее дело. Томным вечером накануне отправки Анна покинула каморку и пошла по улице Воробьёв. Это дело она откладывала до самого конца. Странная улочка то поднималась, то опускалась, по крайней мере, если идти в эту сторону. Шагать пришлось довольно приличное расстояние. Вдоль улицы стояли сплошь лавки, их по-современному называли магазинами, но чуть дальше был также и солидного вида трехэтажный особняк. Он неуклюже смотрелся здесь, хотя в отрыве от улицы, сам по себе, выглядел прилично: широкие двойные двери, изящные большие окна, как арки; городской дом Аян и в подмётки не годился этому коттеджу. Откуда он взялся здесь, этот пышный, одинокий дом?

Осина как-то рассказала, что во времена, когда эта улица была окраиной города, здесь ежедневно собирался самопальный рынок. Всю улицу заставляли торговцы со своими лотками, они же и жили в этих домах, строили их, а некоторые из домов были раньше складами. В те времена здесь торговали крупами, сахаром, выпечкой и некоторыми другими товарами. Помимо торговцев, горожан и селян, сюда слетались сотни маленьких птичек, желающих украсть по паре крошек или зёрнышек. Так улица и получила своё название, ставшее позже официальным.

Почта размещалась на первом этаже двухэтажной постройки, прямо на перекрестке между улицей Воробьёв и Медным проулком. Внутри было многолюдно, у единственного окошка в решётчатой деревянной стойке стоял опрятный молодой мужчина с усталым видом. Поглядывая на очередь взглядом потенциального убийцы, он не забывал вежливо здороваться с каждым подошедшим и даже поинтересовался здоровьем нескольких пожилых дам. Раньше Анна не бывала в почтовых отделениях – на почту посылали Петра, а до него другого помощника отца. И вдруг:

– Госпожа… – послышалось сзади. Это был Пётр, он спешно приблизился к Анне, дышал тяжело, будто запыхался, и вовсю таращил глаза. – Я заметил вас из окна!

Проклятье! Надо было помнить примету, известную ещё её бабушке: не поминай того, с кем не хочется встретиться. Анна не верила в приметы, хотя простое население Брица доверяло им больше, чем церкви Георга. Но теперь, видимо, пора начинать верить, раз она стала колдуньей, пусть и против своей воли.

– Ты… откуда?.. – опешила Анна.

– Юноша с вами? – деловито спросил мужчина в шляпе с полями, занявший очередь сразу за Анной минуту назад.

– Нет, он… вы не посторожите место? – взмолилась Анна. Он кивнул, и Анна схватила Петра за руку, выбегая из здания.

– Откуда ты? – спросила она уже снаружи.

– Из дома господина Кирра. Мне сказали отнести зонт… в смысле взять его… но вообще я его уже взял и пошёл… и тут: я смотрю в окно, а там вы… и я подумал, что всё это не просто так, у меня есть шанс вас догнать и сказать… – он торопился и запинался, нёс какую-то околесицу.

Анна так ничего и не поняла.

– Скажи только, папа ищет меня? Он что-нибудь предпринял?

– Он велел мне найти вас и дал мне денег, сказал мне вас искать и сделать, что нужно, и никому не говорить, – Пётр сглатывал слюну прямо посреди предложения. – Я искал и потратил все деньги, но…

– Зачем ты мне про деньги сейчас говоришь?

– …Так и не нашёл вас, – закончил Пётр.

– Он дал тебе денег за молчание или на поиски?

– Я… я… искал… это на дело, госпожа, я бы не сказал…

«Уж больно честные у этого парня глаза», – подумала Анна. Было даже неважно, что он таращит их и они бегают туда-сюда.

– Ладно, я поняла. И как же ты меня искал?

– Спрашивал людей… эм… на рынке поискал… точнее, на всех рынках. И у церквей, да. Думал, вдруг вам совсем плохо и вы пойдёте просить еды или одежды.

До этого момента ей ещё не приходилось чувствовать себя оскорблённой. Она – Анна Аян, пусть её отец только надзирает за Брицем, но её прадед был знаменитым полководцем. Пусть она и в тяжёлой ситуации, но пойти попрошайничать на рынке?! Для этого, подумала Анна, нужно голодать не меньше двух недель. Но даже тогда – Анна была уверена в этом – она бы лучше умерла, чем дошла до такого.

– И это всё, что ты сделал? Больше нигде не искал? – задавая этот вопрос, Анна старалась держать голос ровным.

– Ага, – задумался Пётр. – Я хотел было написать объявления с вашими приметами, но господин запретил. Он сказал: никто не должен узнать. Мол, найди её сам и уговори прийти домой.

– И ты нашёл… – вздохнула Анна.

Каким-то чудом, нелепым совпадением, несчастным случаем, хотелось добавить. Он, наверное, был в одной из лавок, когда она шла по улице. Ещё обиднее оттого, что прав оказался Лемов, советовавший ей не высовывается из дома. Ношение капюшонов и накидок нынче было запрещено, но резать волосы или перекрашивать их, как советовала Осина, Анна никогда бы не решилась.

– Но вам нельзя домой, госпожа! – заговорщическим голосом сказал Пётр.

– Хватит звать меня… Что ты сказал?

– Нельзя! Я слышал кое-что: они обсуждали с тем толстяком, как будут уничтожать колдунов и находить их повсюду!

– Кто сказал? Где ты слы… Подожди, ты… знаешь?

– Я видел вас в тот день, в саду, – прошептал Пётр.

– И что ты подумал тогда? Отец решил, что никто не знает.

– Вы… ваш отец посылал меня в Садор. Я как раз пришёл тогда рассказать ему всё. Там… там тоже было такое. Белокурая девушка, она упала на колени, и… лодочник позвал парней, и они отнесли её к целительнице. Та сказала… ну… мол, пусть уходит из города. Пусть бежит, пока не поздно.

– Почему? Садор далеко. Там нет церковников.

– Люди огня могут снова прийти, так она сказала. Они пожгут всё, если не отдать им других колдунов. Говорит, они погубят всех, кто не рождён от огня, вот как, госпожа!

– И что было с ней?

– Как стало ей получшее, прогнали они её. В питейной мне сказали: люди огня всё равно поймают и кровь из неё выпьют. Чтобы силы получать! Вот от этого они и такие большие, и глаза у них красные оттого!

Неужели правда? Поверить в существование какого-то бога, описываемого Осиной, в стихии и испытания ей было трудно. Но вот легенды о чёрной магии, питье крови, дающем небывалые силы, – такое слышали многие. Церковные писатели не любили эту тему, но всё же иногда выпускались книги об этом. Наличие демонов и сделок с ними почти никто не отрицал, они лишь писали, что знания о демонах противны современной науке. Демоны – воплощение стремления человека к невежеству и порокам. Настоящее зло магии притаилось где-то там.

– Я завтра ухожу из города, – объявила ему Анна. – Подальше от войны и казней. Если с севера наступают маги, как пишут на плакатах, то мне лучше быть где-то подальше. Передай отцу письмо. Там я и маме письмо вложила. Хорошо?

– Да, – кивнул Пётр. – Берегитесь, они говорили о новом оружии.

– О ком ты постоянно твердишь? Кто это говорил?

– Ваш отец – господин Аян – и господин Кирр. Он говорит, то есть Кирр, господин Кирр, то есть… что ваш отец будет командовать южным тылом. Они боятся вторжения…

– Папу поставят в командиры?! А при чём тут папа? Он следит за Брицем, он не военный!

– Хороший организатор, – ответил Пётр. – Они хотят разместить резерв на юге из-за слухов о южных беспорядках. Ваш отец, наш господин, он будет присматривать за ними. А опытные военные нужны тут.

– Ясно, – кивнула Анна, хотя поняла лишь половину из его путанных объяснений.

– Убегайте, госпожа. Дурные времена настают… Господин и сам бы отправил вас теперь подальше. Ему бы только знать, что вы живы да здоровы.

– Знаю. Отдай ему письмо, пожалуйста. И попрощайся за меня на всякий случай, – она сунула ему конверт и поцеловала в щеку. А потом Анна убежала прочь.

Стекло

Июнь, третий год Патриарха.

Впервые Аян видел этот дом: шикарный трёхэтажный коттедж, расположившийся на неприглядной улице Воробьёв. Ещё пару лет назад здесь не было никакого дома, а на его месте стоял покосившийся магазин. Сам Аян тоже приобрёл небольшой дом недалеко отсюда, но то был вопрос экономии. Отчего же господин Кирр, член большого совета, не смог позволить себе особняк в более престижном районе?

Когда-то семья Аян была влиятельна, дед Аяна был полководцем, победителем великой битвы, он получил право на налоговые сборы с целого южного региона. Те времена давно прошли, нынче Аянов почти забыли, остались только пара домов, скромный городок Бриц рядом с границей да кучка знакомых в разных ведомствах города. Одним из таких знакомых, вроде как союзников и друзей, был и господин Кирр. Хотя настоящими друзьями они, конечно, не были.

Двойные двери открылись наконец перед ним и Петром, его постоянным спутником и помощником. Аян поручил ему искать Анну, вернуть её домой как можно скорее, пока она не попала в беду. Однако идти в гости к члену совета Георга совсем одному было как-то несолидно. Конечно, Аян мог взять супругу, но Исса была безутешна: она без конца спрашивала «почему», и пусть Аян знал ответ, однако тот не отвечал на сам вопрос. Скажи Аян Иссе о причине побега дочери, она просто стала бы спрашивать его о причинах её проклятия, а на это ответить нечего.

Пока Пётр искал Анну, но безуспешно. Можно было бы привлечь методы посерьёзнее, начиная с охраны порядка, заканчивая отдельными наёмными следователями. Однако Аян опасался привлечь лишнее внимание. Петру он сказал про опасность скандала, но на деле стоило уже бояться виселицы.

В доме Кирра было уютно. Это при том, что стиль оформления, как внешний, так и внутренний, а также огромная лестница прямо напротив входа были не по вкусу Аяну. Слуга открыл им дверь, но встречать их тут же вышел и сам хозяин дома. Кирр был довольно полным мужчиной с пробивающейся сединой среди чёрных волос. Он напялил красно-золотой халат с преимущественно красным цветом, завязанный поясом посередине. Тапки били по изящной плитке пола и по пяткам, издавая неприятные звуки.

– А, Теллек Аян, дорогой друг! – Кирр воодушевленно пожал руку Аяну. – Ты приоделся, я смотрю! Хех. Не будем превращать твой визит в какое-нибудь заседание совета, меня всегда воротило от этого! Я, как видишь, по-простому, по-домашнему. Проходи давай.

Он провёл Аяна в комнату на первом этаже, оставив Петра в прихожей со своим слугой. Шторы в комнате были задёрнуты, среди шкафов и сервантов стоял небольшой круглый стол, окружённый тремя удобными креслами. Бросилась в глаза знаменитая коллекция чайных ложек в витрине. В комнате на одном из кресел сидел серьёзный мужчина, как и Аян он был солидно разодет в мрачных тонах, он явно явился не на «домашний» разговор.

– Знакомы с Тисаевым? – уточнил Кирр, усаживаясь в кресло.

– Господин Тисаев, господин Кирр, рад встрече, – это было первое, что Аян произнёс в этом доме, слегка поклонившись при этом.

Максим Тисаев был главой охраны порядка города, что давало ему право заседать вместе с другими советниками. Многие знали его, как сурового, но справедливого человека, принципиального, не любящего компромиссы. Он воевал с преступностью, а не просто боролся с ней, растряс крупные шайки бандитов и контрабандистов, почти истребил их. Однако в тех областях, где нужна гибкость и способность договариваться, Тисаев существенно проигрывал своим предшественникам. Его уважали за силу и характер, но многие отмечали чрезмерное упрямство в вопросах, обычно улаживаемых сделками, избегая конфликта.

– Здравствуйте, Аян, – сказал басисто Тисаев и кивнул. – Вы без зонта?

– Простите? – Аян сел на свободное кресло за круглым столом.

– Пока мы вас ждали, обсуждали июньскую погоду. Парит, знаете ли. Скоро опять польёт. Неразумно нынче ходить без зонта.

– Ах да. Голова забита другими вещами.

– Вот почему нужен тот, – поднял палец вверх Кирр, – кто думает за вас.

Кирр одновременно сделал несколько действий: достал откуда-то пару рюмок и непрозрачную бутыль без каких-либо обозначений, позвонил другой рукой в колокольчик и поудобнее устроился в кресле. Когда на звон вошёл слуга, Кирр велел «выдать парню запасной зонт», подразумевая Петра, затем налил себе полную рюмку зеленоватой жидкости, будто машинально плеснул Тисаеву в другую рюмку, но тут же опомнился.

– Шиш с ними, с зонтами, давайте по делу, – потёр руки Кирр и без стеснения разом опорожнил своё порцию неизвестного поила.

Тисаев и не шевельнулся в сторону второй рюмки, а у Аяна вовсе не было оной. Кирр не удосужился поставить даже воду для питья, на столе была лишь ваза с яблоками.

– Слышали новости про казнь? – спросил Кирр.

– Конечно, как же такое не услышать… – вздохнул Аян, отвечая ему.

– А про заварушку? А-а! – Укоризненно и с улыбкой погрозил ему пальцем Кирр, а затем налил себе ещё. – Обожаю людей, не знающих самые вкусные подробности! Там нашлась новая колдунья, за ней гнались, вроде бы. Один охранник погиб, другому отсекли руку.

– Запястье, – поправил Тисаев. – Не гнались, а явились другие колдуны, если верить свидетелям, хотя большинство отказалось что-либо сообщать. Увы, раненный охранник пока не пришёл в себя. Потерял много крови.

– В городе есть активные маги? – нервно спросил Аян.

– Да, последние несколько месяцев появляются доклады о странных грабежах почти во всех концах города. Они немногочисленны, берут еду, одежду и деньги. Имеются подробные портреты, женщины и мужчины, составленные со слов многих людей, но толку от этого немного.

Аян испугался, но одновременно понадеялся, что Анна, быть может, присоединилась к этим колдунам. Не слишком хороший вариант, но всё же лучше, чем быть одной где-то на улице.

– Вы что-то намерены предпринять?

– Мы продумываем варианты, – неоднозначно ответил Тисаев. – Теперь у нас есть кристаллы от наших… хм… новых друзей, это позволит организовать противодействие. Скажу честно, я не уверен, что конфронтация с магами является обоснованной. Я всегда за то, чтобы на насилие отвечать насилием – мерзавцы иного не понимают. Здесь же обратная ситуация, есть впечатление, что совет взялся за чрезмерное насилие раньше, чем маги сделали хоть что-то, потому мы увязаем в этом совершенно бессмысленно. До сих пор не было никаких проблем, но стоило начать арестовывать и казнить магов, как они появились сразу же.

– Какие кристаллы, простите?

– А, ну, вы же не в курсе, Аян. Казни магов были условием мира с Цинским царством. Патриарх радовался до потери сознания, что договорился с ними. Старые обиды забыты, давайте жить дружно и торговать. Только с учётом всех торговых и политических уступок, этот мир обошёлся нам не так уж и дёшево. Об этом не принято говорить открыто, да и привыкли уже все, однако это проблема. И в довесок они навязали нам покупку кристаллов по серьёзной цене, которые позволяют обнаруживать магов. Цины борются с магией на своей территории уже несколько десятилетий, причём довольно радикальными средствами, кристаллы были изобретены в помощь этому. Малоэффективно, но лучше, чем ничего. Нас уверяют, что их можно использовать и в бою, для обезвреживания противника, но как именно пока непонятно. Единственное, что я точно знаю – изготовление этих предметов крайне дорогое, а продают их с наценкой.

– Кристаллы убивают магов?

– По-видимому.

– Шиш с теми стекляшками, что там говорит совет за закрытыми дверями, – вмешался Кирр, шмыгнув раскрасневшимся носом, – будут новые казни?

– Возможно, но лично я против. Одна женщина убила мужа, но уверяет, что не специально. Непонятно, чем это отличается от обычного убийства. Почему её непременно должны повесить, тогда как другие сидят в тюрьме за такое же преступление? А вторая девушка и вовсе невиновна, кристалл не показал на неё, хотя она похожа на подозреваемую. Это её сестра.

– Между прочим, эта преступница Шиглен дочь помощника судьи второго района, – заметил Кирр.

– Это важно?

– Подумайте, Аян. До этого клятые колдуны появлялись только среди простых рабочих. Не знаю уж, кто они там, дворники или уборщики конских какашек, но так недолго разглядеть вину совета Георга.

– Вину совета?..

– Подались несчастные в магию от безысходности, они бедны, город им не помогает, нет социальной защиты. Что они ещё там пишут на своих плакатах? – риторически спросил Кирр. – Сразу начинают раскачивать лодку, что виноваты не столько маги, а их бедственное положение. Идём в ногу со временем – накормим нищенок бесплатно. И тут появляется дочка вполне обеспеченного господина… стало быть…

– И ничего, – перебил Тисаев. – Семья Шиглен не бедствовала, но и во благах не купалась. Ровным счётом ничего это не изменит. Как писали, что виноват совет, так и будут писать. И отчасти они правы, только не в том, кто виноват, а кто делает хуже. Магия – крайне необычная проблема, решать её нужно по существу, а не гоняться за всеми сразу, надеясь распугать. Мы и раньше слышали о культах за пределами нашей агломерации, годами, но кого это волновало? Те, кто продвигал идеи города на юг, стараясь убедить Садор принять власть Георга, знали и слышали о монахах, огненных людях, озёрных жителях, но большей частью игнорировали. Теперь же комья этой дряни сыплются на нас со всех сторон. Поздно строить хорошую мину, нужно искать здоровый компромисс, ведь маги пока всерьёз ничего не предприняли. Неизвестно едины ли они, или же много разрозненных групп. Строго говоря, мало что вообще известно.

– Думаете, они нападут, как пишут на плакатах? – взволнованно спросил Аян. – С севера?

– Я читал доклады о северных вторженцах. Якобы маги собирают там силы, чтобы поквитаться за смерть своих или в отместку за прошлые поражения северян. Это говорит о высокой организованности, но здесь мы видим иную картину: больше похоже, что люди случайно связываются с магами, никто не признался даже перед казнью, что сотрудничал с ними. Даже есть мнение, что казнённые не знали, что они маги.

– Ну, вы преувеличиваете, Тисаев, – отмахнулся Кирр. – К слову, о войнах, я же пригласил поздравить тебя, дорогой друг! – воскликнул Кирр и протянул руки к Аяну. – Совет принял решение назначить тебя главным по поставкам в Георг, а также назначить во главу южного резерва.

Аян не ответил на жест Кирра, не полез обниматься, вместо этого слегка отстранился.

– Простите, снабжение? Я всего лишь руковожу Брицем. И поставками из Садора, пока она были. Теперь же, с разрушением постов охраны, они, скорее всего, остановятся.

– Да брось, дорогой друг, – отмахнулся Кирр, наливая себе ещё рюмку. – Садор мы вернём, когда решаться другие проблемы. Но на случай нападения с юга там поставят резерв из бывших военных, уволенных со службы ранее. Твоя задача – следить за работой региона, пока большинство управляющих юга будут в армии.

– Так сложилось, – пояснял Тисаев, – что предместья формально принадлежат офицерам армии Георга, особенно самые южные городки. Полагаю, традиция премировать военных землёй пошла ещё со старых войн с Цинским царством. На всех, конечно, не хватило. Большей частью это внуки и правнуки бывших бравых воинов, отучившиеся в офицерской школе или прошедшие службу.

– Я в общем-то тоже внук такого человека, но не командир, – пожал плечами Аян.

– Скажем прямо, этим людям на деле нельзя доверить командование даже свинарником, не то что регионом…

– Не будьте так категоричны, Тисаев! – вмешался Кирр.

– И всё же они офицеры. Солдат набрать нетрудно, обучить немного сложнее, но вот командиров мы так быстро не наколдуем, – продолжил мысль Тисаев. – Пусть исполняют свой долг, а вы показали себя опытным руководителем, Аян, так что займитесь продовольствием и снабжением.

– Война войной, – вновь поднял палец к верху Кирр, – а кормить людей чем-то надо.

– Сами войска резерва возглавит кто-то другой, но вы будете принимать окончательные решения по общим вопросам. Я настоял, чтобы никто из пригретых кумовством не мог руководить за пределами боевой обстановки. Обеспечьте солдатам условия, пусть даже с пироманами вы не справитесь, но сможете существенно ослабить противника. Основные силы прикроют город с севера.

– Вы полагаете, Тисаев, маги действительно придут с севера? Придут пировать на костях?

Глава охраны не успел ответить на этот вопрос, дверь в комнату открылась, заглянул Пётр. В его руках был зонт, он нерешительно осмотрел всех присутствующих, затем обратился только к Аяну:

– Вы будете выходить, господин? Мне дали зонт, но дождя-то нет… и я…

– О, парень! – воскликнул Кирр. – Ты только сейчас нашёл зонт! Иди-ка, иди-ка! Посмотри там в окно, посчитай птичек, мы скоро заканчиваем.

Дверь закрылась. Аян испытал стыд за то, что у него такой бестолковый помощник. Петру не хватило ума, даже чтобы постучать. Надо бы выгнать его, Анну он так и не нашёл, работник из него неважный.

– Занять бы парня твоего, – сказал и икнул Кирр. – Помыл бы он мне окно в спальне, что ли. Кстати, ты слышал про запрет носить капюшоны и закрывать лицо, дорогой друг? Один из моих слуг, такой же раздолбай, как твой, пошутил тут… как-то… было смешно… Ах да, он говорит: они отняли у нас капюшоны, затем отнимут лифчики, а потом и последние трусы! Ха-ха!

Ни Аян, ни тем более Тисаев не поддержали веселье Кирра, уже успевшего проглотить не менее трёх рюмок, пока шёл разговор.

– Вот ещё что я хотел сказать, – продолжил Тисаев, игнорируя Кирра. – Я занялся изучением феномена магии очень серьёзно. Меня беспокоит неоднозначность многих выводов и решений, следует разобраться тщательнее. Поэтому я лично расследую все события, приписываемые обычно магам, пытаясь глубже разобраться в проблеме.

– И как же? – вновь икнул Кирр. – Вызвали дух вашей дражайшей бабушки? Или какого демона?

– Я отыскал эту книгу, – Тисаев вытащил и положил на стол книгу за авторством некого Жана Маньюэ. – Она свободно продавалась на протяжении десяти лет, может дольше, и есть в городской библиотеке.

– Книга описывает, как стать магом? – удивился Аян.

– Нет. Она в жанре фантастики. На первый взгляд любопытная интерпретация темы культов и магов, когда эта тема была на слуху. В момент, когда книга была новой, как раз началось переманивание Садора из диких земель. Вы знаете, что многие критиковали это решение по разным причинам, но здесь автор скорее рассуждает о природе самой магии. Это история об изучении автором культов и источников, становлении религии где-то на юге, и в целом она описывает природу текущих событий. Если не брать в расчёт элементы с явными признаками оккультизма, вроде бога, который всех делает магами по желанию, то получится очень реалистично.

– А что автор?

– Умер, по-видимому, – пожал плечами Тисаев. – Деньги приходили на счёт в банке, но никто их не снимал. Цена назначена низкая, печать и продажа окупались, но доход от книги совсем скромный.

– Как нам поможет это? – спросил Аян, беря книгу в руки.

Возможно, в этом тексте был ответ или хотя бы намёк на ответ. Но хочет ли Аян знать всё? Важнее ли правда тех остатков покоя, которые пока жили в его разуме?

– Знай своего врага, – суровым басом ответил Тисаев. – Почитайте на досуге.

Ночь

Июль, третий год Патриарха.

Прошёл почти месяц с тех пор, как Цимбу практически похитили. Похитители спасли ей жизнь, хотя и сделали это против её воли. Они называли себя тёмными, их было всего трое. Старший назвался Дэнс, не поясняя, откуда появилось такое странное имя. Он хмурый брюнет, обладающий на редкость певучим голосом, что не слишком вяжется с его внешностью. Наверное, из него вышел бы неплохой солист, но он предпочитал сидеть на чердаке и командовать двумя своими учениками – Катериной и Вирком. Они воры, или даже грабители, забирают себе всё, до чего могут дотянуться и остаться безнаказанными.

Их основная способность делала тёмных трудноуловимыми для городской охраны. Тёмные умели исчезать в одном месте и появляться в другом, но не всё было так радужно, как представлялось, если так вообще можно сказать о чём-то тёмном. Перемещение тратило много сил и выполнялось медленно, занимая полные десять секунд в лучшем случае, при этом брать с собой большие или тяжёлые предметы было нельзя. Даже более того, тёмные могли перемещать только себя да тонкие, неказистые комбинезоны, которые носили на голое тело. Новичок в магическом деле и вовсе мог перемещаться только голышом, что создавало определённые трудности. Впрочем, Цимбе было ещё рано думать о таких вещах, за месяц она так и не научилась даже примитивным приёмам. Дэнс лично обучал её и наставлял, он объяснял ей, что она теперь хранительница, а не какая-то там магесса или колдунья, как обычные люди называют подобных им.

– Продолжим урок, – Дэнс вывел Цимбу из нахлынувших на неё раздумий. Они стояли на узком, ровном участке крыши в полдень очередного июльского дня. – Ты должна полностью осознавать, что тьма есть повсюду и всегда. Сила стихии приходит на зов твоего внутреннего я. Стань зовом, призови тьму, тогда она наполнит тебя целиком, но не тело, а твой дух. Ты вдыхаешь во тьму смысл и цель, сама отчасти становясь тьмой. Не думай об этом, как о разумном существе: стихия – сила неуловимая, являющаяся частичкой мироздания, у неё нет воли или цели. Но воплотить её во всей мощи нам дано. Контроль над силой даётся через принятие твоего родства с тьмой. Без контроля, без этого чувства и осознания власти над стихией сила не явится тебе.

– Только не тужься слишком сильно, а то будет конфуз, – послышался голос Вирка.

Обернувшись, Цимба увидела обладателя голоса, а за ним уже росло чёрное пятно – скоро появится его подружка. Эти двое были парочкой и постоянно обжимались по углам, кроме того Вирк имел дурную привычку говорить пошлости при всех, даже при Катерине, которой это, похоже, нравилось.

– Как прошёл рейд? – спросил Дэнс. Он, как правило, не обращал внимания на стиль общения Вирка, изобиловавший крайне неприятными фразами.

– Примерно как обычно, – сообщила Катерина, уже появившаяся из черноты. Радужки её глаз были черны, но она сделала своеобразный жест, и чернота глаз исчезла почти мгновенно. Цимбе приходилось уже видеть этот приём, так хранители прогоняли силу, этот жест не имел названия, но она описала бы его словами «отпустить пёрышко». Это пока было лучшей ассоциацией с жестом: хранитель будто пытался нежно выпустить перо из ладони, чтобы оно полетело вниз, на пол. Дэнс не уставал напоминать Цимбе во время занятий, что держать силу постоянно нельзя. Удерживание силы походило на бодрствование, говорил он, но если не будешь спать, то и силы не восстановятся.

– Я полагал, они теперь лучше готовы? – Дэнс задумался, почесывая подбородок.

– Это если верить их дурацким плакатам, – Катерина лишь пожала плечами. – Мы были аккуратны и осторожны. Всё, что взяли, оставили в четвёртом месте, если что. Ночью заберём. Мы теперь не идём сразу домой, а только до ближайшего места, потом уходим через тьму, так они никогда не поймут маршрут.

– Молодцы, – кивнул Дэнс. – Забираем при свете дня, прячем и вновь забираем ночью, проверяя сперва не раскрыто ли место.

– Может, всё же лучше идти на дела по ночам? – спросила Катерина.

– Днём на улицах много народу, в толпе легче действовать, проще спрятаться, охране порядка сложнее стрелять, если вокруг много прохожих. Ты уже столкнулась с мушкетами, так что не рискуй.

– Но мы тёмные, потому ночью действовать нам будет под стать. Это нам подходит, темнота сама будет придавать нам сил.

– Это тебе лишь кажется, Катерина. Возможно, твоя уверенность вырастет, но не обязательно, что сил станет больше.

– А как быть с кристаллами, про которые мы слышали?

– Это нужно ещё изучить, – сильнее нахмурился Дэнс. – Я видел такие предметы, когда ездил в Осьян несколько лет назад, но они только обнаруживают присутствие хранителя, а не атакуют его.

– Их могли улучшить. Теперь Цины продают кристаллы Георгу, так что…

– Не разводи панику раньше времени, пока мы не видели у охраны ни одного кристалла. Действуем осторожно, этого пока довольно. А пока идите, мы с Цимбой вернёмся к уроку.

Дэнс обучал её призыву силы, самой основе основ. Прежде чем использовать так называемую магию (хотя Дэнс не любил это определение), нужно было научиться наполняться силой до краёв. При этом цвет радужки глаз хранителя менялся на чёрный. У Дэнса была некая теория на этот счёт: он утверждал, что глаза – это зеркало души, а раз в душе хранителя поселяется стихия тьмы, то глаза показывают его истинную сущность. Чёрный цвет магической тьмы был совершенно нереальным, темнее любого другого чёрного, увиденного Цимбой за всю жизнь.

Призвав силу, хранитель мог вызывать из ниоткуда лоскутки тьмы, исполняющие его волю. Лоскутки не имели чёткой формы, походили на обрывки чёрной ткани, парящие в воздухе вокруг хранителя. При правильном применении они могли резать, бить, кромсать, дробить и причинять иные повреждения. Дэнс пояснял, что тьма является такой же частью мироздания, как и любая другая стихия, поэтому – хоть это и кажется невероятным – растворена в каждом материальном объекте. Лоскутки забирали эту часть себе, вызывая повреждение объекта.

– Силы стихии разнообразны и неоднозначны, – пояснял Дэнс. – Тебе наверняка интересно, как понять насколько ты сильна или кто-то другой. Ордена на юге, записи которых я раздобыл, создали теорию, которая пытается вписать количество твоих сил в какие-то рамки. Так устроен наш разум: всё делит на уровни, на ранги, пытаясь определить некое мерило. Нам важно знать своё положение на шкале любого мыслимого вида: насколько мы богаты в сравнении с другими, насколько красивы, в какой степени любимы. На одни вопросы можно ответить точно, другие субъективны, третьи зависят от наших ощущений больше, чем от фактов. Так и со стихией: нельзя назвать сколько в тебе стихии, ибо нечем измерить; можно сравнить с другим, но ты легко ошибёшься. Вопрос силы хранители условно разделили на «подъёмы», некие шаги, отмеряющие пройденный тобой путь вверх к величию силы, отделяющий новичка от мастера.

– И как понять, сколько у кого подъёмов? – поинтересовалась Цимба. От теории Дэнса у неё тяжелела голова. – Спросить, сколько шагов он сделал?

– Нет. Это вопрос внутреннего взора, ощущение силы. Сам этот приём позволит тебе научиться управлять стихией лучше.

– Вот же нудит, – вставил Вирк. – Рассказал бы я вам о подъёмах и что нужно делать, если они случаются…

Катерина хихикнула при этих словах, а вот Дэнс совсем не обрадовался вмешательству. Цимба и вовсе уже начала забывать, что эти двое стоят рядом, и потому даже удивилась.

– Хватит рассиживаться! – возмутился Дэнс. – Пока не стемнело достаточно, идите найдите себе полезное занятие!

Они ушли, что-то нашептывая друг другу, слышались смешки Катерины и новые пошлости от её парня, которые он стал говорить громко, едва они спустились с крыши в жилище. Это было обычным делом.

Хранители тьмы жили на четвёртом этаже неказистого жилого дома, затерянного среди точно таких же домов в районе обветшалого рынка, на востоке города. Четвёртый этаж представлял собой заброшенный чердак, приведённый в порядок хранителями, но всё равно остающийся неуютным. Дэнс называл это место их «летней резиденцией». Цимба очень скучала по своей комнате, которую делила с сестрой ещё недавно. Но смирение постепенно приходило к ней: вернуться нельзя, иначе церковь просто повесит её на площади, как поступила с теми несчастными.

– Значит, мне нужен контроль над стихией? Волевое усилие? – спросила Цимба. Дэнс явно сбился с мысли, нужно было немного его направить.

– Да. Вспоминай, что я говорил тебе вначале: тьма повсюду, ты должна научиться призывать её, велеть ей прийти.

– Как же тьма повсюду, если сейчас день?

– А если убрать свет, что останется?

– Да, но… это же не… то есть мы же не можем убрать солнце – следовательно пока день, тьмы не будет!

– Но если бы могли, то осталась только тьма, верно? Но кто тебе сказал, что свет полностью вытесняет тьму, а не просто маскирует её? Просто поменяй их местами в своём воображении. Ты ведь учишься чувствовать в темноте и должна понимать о чём речь. Что если это чувство было бы зрением, тогда получалось, что сейчас темно, а светлеет тогда, когда уходит эта затеняющая штука. – Он показал на солнце. – И вот тебе ещё одно упражнение для ума: что если убрать и тьму, и свет, что останется? Смысл противоположностей стихий сводится к этому. Каждая пара стихий в известном смысле противоположна, но не пересекается сама по себе с другими стихиями. Их однако нельзя представить друг без друга, ровно как и без остальных стихий. Возьмем стихию тепла, известную как «огонь», но что будет без стихии холода, известную по какой-то причине как «вода»? Огненный жар без верхней границы? Но нам не с чем его сравнить без холода – всё будет нагрето одинаково, и нет никакого смысла. И что будет нагрето, если нет иных стихий? Так же со светом и тьмой. Что мы увидим в ослепляющем свете, если нет тьмы, и в чём выражается тьма, если не бывает света? Они связаны, но отображают сути иных стихий, а не друг друга. Свет показывает образы других вещей, тьма же наполняет мир подобно холоду, задает контраст, на фоне которого свет имеет смысл. Понятно?

– Вроде бы, – голова у Цимбы уже болела от попыток вникнуть в слова Дэнса.

– Как нельзя представить мир без света и тьмы, ровно так же без холода и тепла одновременно. Стихии слились для рождения нашей реальности. Отличие света от тьмы в том, что он сильнее, но лишь когда он есть. А тьма есть всегда, только слабеет при свете. Так понятно?

* * *

Вечерами они сидели на чердаке. Дэнс распределил время так, чтобы Цимба привыкала к тёмному образу мыслей, как он пояснял это сам. Ночь была отведена для практических занятий, потому что в настоящей темноте вызвать стихию легче. Он отмечал, что тёмное время суток упрощает обращение со стихией, пока к ней не привыкнешь, но затем только подпитывает самоуверенность.

«Учись преодолевать свои слабости, я не советую полагаться на темноту постоянно. Ты почувствуешь себя сильнее, это правда, но само это чувство скорее ослабит новичка», – пояснял Дэнс.

Пока практика сводилась к бессмысленным жестам и упражнениям для разума, наподобие разных головоломок на тему стихий. Дэнс уверял, что их стихия отрицает материальные привязанности, потому и позволяет нырять через себя, минуя пространство. Хотя само пространство никуда не исчезало. Катерина рассказывала Цимбе, что всё равно чувствует расстояние, когда обращается в тёмное пятно, и она вынуждена проскальзывать его в форме тени, пусть со стороны это и выглядит как просто исчезновение, а затем появление. В любом случае Дэнс утверждал, что физическое чуждо стихии тьмы, потому никаких сложных упражнений и нагрузок не требуется. Практика не слишком отличалась от теории, даже пресловутые жесты для вызова силы Дэнс называл «приёмами новичков», сам он жестами не пользовался и отзывал силу, ровно как и призывал её, просто раскрытой ладонью, одной силой воли, как он говорил.

Если ночью тренировались, то утро отводилось на сон. Сны Цимбы стали очень насыщенными, в плане событий, но побледнели, потеряли краски. Дэнс говорил, что к этому легко привыкнуть, он и сам уже много лет видит только такие сны. День уходил на теорию: учитель наставлял Цимбу, обучая мыслить «по-тёмному», даже когда светит солнце, или скорее вопреки дневному свету. Ну а вечер был временем отдыха. Хотя даже вечерами Цимбу не оставляли в полном покое, она ощущала, будто вернулась в школу, которую не так уж давно окончила. Дэнс повторял про её большой потенциал, ощущаемый им, про огромный и сложный путь, обязанный привести весь мир к его тёмной судьбе.

– Сосредоточься, – велел Дэнс, когда они сидели вдвоем как-то поздним вечером. Катерина и Вирк опять ушли по своим делам, а точнее, чтобы забрать награбленное из очередного тайника.

– Получается?

– Нет, – призналась Цимба.

Он снова и снова раскладывал вещи в случайном порядке, разные мелкие предметы: камушки, щётку, стакан, ржавую монету и прочие. Её задача была с завязанными глазами определить, что в какой части стола лежит на этот раз.

– Ты ещё не веришь нам, – печально пропел Дэнс. – Жаль.

– Вовсе нет! Я знаю, что я хранительница! Я очень стараюсь, правда! – возразила Цимба.

Она и в самом деле больше и больше ощущала себя тёмной. Идеи Дэнса о тёмном мире, в который он мечтал обратить всё на свете, не сильно вдохновляли Цимбу. Однако присутствие тьмы в своём внутреннем мире она не отрицала. Цимба всегда любила темноту, мрак, чёрный цвет. Теперь ей казалось, что образ очень шёл ей: её длинные, чёрные волосы, тёмно-карие глаза, – внешность Цимбы говорила только об одной стихии. И пусть Дэнс сколько хочет твердит, что образ не важен – для Цимбы он значил очень много. Она впервые ощутила, что предназначена для чего-то, и это что-то подходит ей.

– Старание – это замечательно, – ответил Дэнс. – Но ты совершаешь ту же ошибку, что и мои ученики – пытаешься остаться собой. Хм… Стихии парные, у каждой есть противоположность. Наша, как ты, конечно же, понимаешь – свет. В каждой паре одна стихия для веры, а другая для служения. Так говорят издревле.

– И что это значит? – спросила Цимба, ещё сидя с завязанными глазами.

– Верь, – просто ответил Дэнс. – А значит – доверяй. Раствори свои переживания, страхи или, наоборот, безразличие во тьме. Это меняет человека, постепенно… но нужно верить, что это необходимо.

– Я уже мало что понимаю, – с лёгким раздражением ответила Цимба.

– Монстры живут в темноте, – сказал Дэнс. – Услышать их, тем более увидеть, можно только поверив в это. Это тебе не свет – никто не покажет тебе пальцем, не ткнёт в светящееся чудо лицом. Образы света лишь отражают реальность, они – ничто в сравнении с возможностями тьмы… Там, за гранью, в абсолютной темноте мир чудовищ, мир тёмных существ.

Цимба ещё некоторое время сидела в повязке. Порой ей начинало казаться, что она видит предметы перед собой, но это была только иллюзия. Она до сих пор помнила то время в подвале, когда они встретились с Дэнсом в первый раз. Тогда ей удалось на несколько минут открыть тёмный взор, но после пробуждения он больше не возвращался к ней.

– Наверное, монета в правом углу, стакан в центре, а слева… расчёска, – предположила Цимба.

– Нет, ни разу не угадала, – отозвался Дэнс. – Я поменял вещи, пока говорил. Теперь тут книга, кружка и огарок свечи.

– Разве можно так менять вещи, не предупредив? – слегка обиделась Цимба. – Я же только учусь!

– Так ты учишься видеть тёмные образы вещей, а не угадывать, где они лежат. Достаточно на сегодня. Отдохни, а после полуночи вернёмся к попыткам вызвать силу.

Искра

Июнь – Июль, третий год Патриарха.

Этот поход был не только самым необычным, но и самым тяжёлым событием в жизни Анны. Они втроём вышли поздним вечером и притаились в одном из закоулков города. На улицах уже поговаривали о введении комендантского часа, но пока до этого, к счастью, не дошло. Покинув город ночью, они шли по дороге в сторону Бонца и остановились лишь к следующему вечеру. Дальше путь пролегал по этой же дороге.

Идея была в том, чтобы пройти Бонц, ближайший городок в южную сторону, а затем, дойдя до большой развилки, свернуть в леса. Повозки проходили участок до Бонца за половину дня, с учётом остановки для отдыха людей и лошадей. Их группа шла три дня, притом что делала остановки через каждый час-полтора для отдыха, сильно уставая с непривычки, а также отдельные привалы для обеда и ночной привал для сна. В окрестностях Бонца был затеян большой отдых, чтобы набраться сил.

Тратить деньги, которых осталось немного, на саму дорогу было неразумно. На окраине Бонца они увидели почему: у пассажиров охрана проверяла проездные бумаги, тщательно сверяясь со списками и разрешениями. Многие возмущались, ведь это внутренние территории Георга, но их просили «проявить понимание» из-за сложной обстановки. Очень редко, чтобы у кого-то документы были заполнены неверно, но тогда проверка просто занимала больше времени – охрану куда сильнее интересовал сам факт наличия документов. По этой причине проходить Бонц было решено вечером, но не ночью, как в Георге, и по отдельности. Именно так, рассудила Осина, у них больше всего шансов проскочить мимо усталых охранников, смешавшись с людьми.

Бонц был пройден и дальше лежала пыльная дорога. До развилки большого тракта дошли за четыре с половиной дня. Анна неожиданно обнаружила, что устает значительно меньше остальных. Чего бы она никогда о себе не подумала, так это о своей лучшей физической форме. Странно. Тяжелее всего было Осине, для которой путешествие стало настоящим испытанием. Анна поддерживала её как могла. Но Осина, особенно первое время, сильно поникла, выглядела вымотанной и почти не разговаривала.

На большой развилке устроили ещё один долгий привал.

На утро внезапно появилась медленная, громыхающая и скрипящая повозка с единственной лошадью в упряжке. Старик, везущий какое-то барахло, заинтересовался странной компанией, подтвердив их худшие опасения. Но вдруг нашёлся Лемов, наврав ему и про имена, и про маршрут, и про цель путешествия. Старик оказался очень разговорчивым и простым человеком. Пообщавшись немного с Лемовым, он радостно предложил им доехать прямо до Тельца, куда и направлялся сам. Учитывая враньё Лемова, отказываться было, скорее всего, нельзя. Повозка ехала едва ли сильно быстрее, чем они шли, но без остановок довезла их до Лесма – следующего городка в эту сторону. Там старик дал своей кляче передышку, и только потом они снова отправились в путь.

Дед болтал без умолку, рассказывая о своей поездке, предыдущих поездках, о городках в южных предместьях Георга, в которых ему удалось побывать. Он рассказывал о Тельце – городке на юго-юго-западной границе Георга. Там он жил, там жила его дочь, вышедшая замуж за забулдыгу. В Тельце была жена старика, страдающая от заболевания, лишившего её памяти о прошлом. Жена даже не помнила, что замужем, а дочь постоянно докучает, жаловался старик Лемову.

Старик задавал много вопросов. В этой ситуации раскрылся талант Лемова отвечать бесконечно общими фразами или задумчиво выдавать риторические высказывания. Осина велела перед выходом стараться не упоминать Георг, особенно проблему колдунов, чтобы не наталкивать людей на мысли о проверках. Ещё лучше вовсе не говорить о себе. Лемов легко справлялся с этим заданием. Его ответы были настолько общими и неясными, что понять из них что-либо решительно невозможно. Старик однако умудрялся додумывать мысли Лемова самостоятельно.

– И откуда вы, масть? – переспрашивал старик.

– Из Брица.

– А, ну да. Далековато будьте. А как оно там?

– Нормально.

– Хорошо. А как были работы в этот год?

– Ну… Как тогда уже не будет, – ответил Лемов, подняв глаза к небу.

Старик понимающе хмыкнул.

– Ну да, ну да, – бормотал он. – Это понятно. А вот я помню…

И пошло-поехало. Анна не умела так общаться. Она непременно спросила бы Лемова: что «тогда», как это «тогда», хорошо это или же плохо. Однако старику не нужны были подробности, ему годился любой повод для беседы. Слушатель старику важнее, чем говорящий. На девушек он вообще не обращал внимания, чем слегка обидел Анну. Так до самого Тельца беседа шла только между мужчинами, если можно к ним отнести Лемова, а они с Осиной отдыхали.

Доехать до Тельца им удалось лишь к ночи, но и такой результат был куда лучше, чем идти пешком ещё пару дней, ведь усталость никто не отменял. Попрощавшись со стариком, они наконец вошли в лес. Теперь, по плану Осины, нужно лишь перейти границу по чаще. Дальше путь шёл к реке, вдоль которой они дойдут до таинственного храма.

Анна несколько раз уточняла про храм у Осины, но однозначного ответа не получила. Осина лишь говорила: «Есть указания на древнее святилище или храм, принадлежащий некому культу». Что именно там найдётся, как этим воспользоваться и, важнее всего, почему его до сих пор не нашли местные? Но ответов нет.

Лес оказался гораздо злее и серьёзнее, чем представлялось изначально. Всё, что у них было: компас, прихваченный Осиной из города, да карта, вырванная из какой-то книги. Остальные познания, полученные когда-то, мигом обратились в ничто. Анна решительно не понимала, как можно не заблудиться здесь: лес был везде разным в той же степени, сколько и одинаковым. Больше лиственный лес с вкраплениями хвойных деревьев, со множеством разных кустов и трав. Им попадалось немало оврагов, но исключительно мелких, закрытых ветками, в них кто-нибудь постоянно норовил провалиться. Они нашли немного ягод и грибов, но есть их было опасно – отравиться этим смертельно, объясняла Осина. Анна ощутила, что весь её опыт деревенской жительницы недорого стоит, ведь она толком ничему не научилась.

Пища была лишь одной проблемой, припасы кончались, но дойди они до селения, их можно было бы пополнить. Идея, поданная Лемовым перед отправкой, могла немного сэкономить им деньги: покупая в городе, они платили ещё и за привоз, поэтому они взяли в поход меньше, но планировали закупиться в ближайшем селении. Конечно, селяне должны были брать деньги Георга, особенно так близко от него. Даже в Садоре монеты Георга были вполне в ходу, а он был дальше от города, чем ожидаемое место выхода из леса. Вопрос только в том, что делать дальше, когда закончится последнее.

– Сейчас мне пригодились бы силы магии, – сказала Анна в один из дней.

– Так п…пытайся воспользоваться ими, – ответила ей Осина.

– Но как? И что я могу сделать со светом? Если только освещать путь ночью, но нам это не нужно.

– Всякое порождает всякое, – мудро сказала Осина. – Стихии едины, п…потому могут примерно одно и то же в своей основе.

– И что это значит?

– Как минимум, л…любой стихией можно наносить вред. Значит, можно охотиться на животных.

– Я не стану убивать животных! Это жестоко!

– Ты в с…своём уме?! Тебе с…своя жизнь дороже или животного?!

– Но нельзя же так, – мотала головой Анна. В Брице была скотобойня, звуков из которой Анна всегда боялась. – Убивать, отнимать жизнь магией, это ли не причина, по которой нас ненавидят? Колдунов, я хочу сказать.

– Ну да, – вставил Лемов, – убивать топором или вешать куда добрее.

– Вот, п…послушай, – кивнула Осина. – Стихия – только инструмент.

– Я никогда не убивала никого, разве что жуков давила, – возразила Анна.

– А ещё ты явно н…никогда не г…голодала, – нервничала Осина. – Когда начнёшь, лучше уже владеть силой. Так что пробуй звать свет, пока идём.

В какой-то момент путь пошёл вверх. Склон был не очень крутым, но теперь ноги сильно путались в поросли, ещё здесь встречались крупные камни и что-то вроде земляных валов, которые приходилось обходить. Лес немного поредел, но сами деревья стали больше, их корни тоже теперь были существенным препятствием, они разрослись по земле, и можно было даже почувствовать, как сильно они держатся за неё. Огромные кроны загораживали небо. В этом полумраке Анна чувствовала себя неуютно, какой-то ослабленной. Но это, должно быть, от долгого пути. Она уже забыла, когда принимала ванну, рационы пришлось урезать до минимума, этот поход держался только на силе воли её участников, бывшей уже на исходе. Насколько долго трое неподготовленных людей ещё смогут выдерживать это?

В какой-то момент Анна остановилась и облокотилась на дерево. Она шла первой, остальные подтягивались сзади. Это казалось странным и по сей день: пусть она и была сельской жительницей, но как ей удавалось быть выносливее этих двоих? Анна изначально была уверена, что первой свалится от усталости, хотя она бы могла разделить эту честь с Лемовым. Пока же ей поход давался несколько легче остальных.

Что-то хрустнуло в кустах довольно близко от неё. Выяснять это было бессмысленно, лучше потратить время на передышку. Когда подошли остальные, они просто уселись на землю, Осина и вовсе постанывала. У неё, бывало, сводило ноги, это было крайне неприятно, но надо идти дальше, несмотря ни на что.

Вдруг снова хрустнуло. И ещё раз. Потом хруст и треск стали появляться со всех сторон, и из ниоткуда появились три человека. Трое мужчин окружили их, на них была зелёно-коричневая форма и какие-то интересные добавки, сделанные из веток кустарника, прикрепленные на плечи, голову и торс небольшими связками. Они замаскировались под кусты и ждали их.

– Та-ак, – протянул один из мужчин. Анна почувствовала, как ползёт холодок по спине. – Кто тут у нас?..

Бежать! Анна рванула в сторону. Каким-то чудом это стало неожиданностью для тех троих. Тем не менее один из троицы кинулся за Анной. Сзади пошла какая-то потасовка. Две мысли трепыхнулись на краешке сознания. Во-первых, это были пограничные сторожа, потому попадаться было категорически нельзя. Во-вторых, Осине и Лемову, похоже, уже не убежать.

Сердце бешено стучало, она неслась так быстро, как могла, и вроде бы оторвалась от преследователя. Но бежать слишком долго она не сможет. Надо бы спрятаться, но вот где? Не думая Анна просто заступила за ближайшее дерево и прижалась к нему спиной. И почти сразу услышала преследователя, значит он не отстал.

– Не убегай, лисичка, – звал он, – всё равно не убежишь. Да ладно тебе, мы девчушек не обижаем.

Паника начинала душить Анну. Понятно, что он не сдастся так просто. Этот человек ходит в этом лесу постоянно, он должен уметь делать это на отлично. Она слышала его шаги, ровные, медленные. Он не бежал и не шёл – он подкрадывался. Сторож, должно быть, прислушивается, пытаясь определить, в какую сторону рванёт Анна на этот раз. Застать бы его врасплох, но как? Она не видела его, а теперь и не слышала.

Сторож замер ожидая, она же вжималась в дерево, укрывшее её на эти секунды, и крутила головой в надежде что-нибудь разглядеть. На мгновение Анне почудилось, что она видит этого человека. Он полуприсев выгибался то в одну, то в другую сторону, стараясь зацепить взглядом хоть уголок её одежды, хоть краешек тени Анны, чтобы понять, куда она побежит дальше.

Бежать! Она рванула опять. Между вариантами сдаваться или убегать вариантов Анна не видела. Через пару шагов солнце ударило ей в глаза через пространство между ветвями высоких деревьев.

«Помоги, солнышко, ослепи его», – подумалось Анне.

Но ещё через пару метров сильная боль пронзила её тело с пяток до самой макушки головы. Для Анны мир вспыхнул, будто цвета усилились на пару мгновений, и она упала без малейших сил.

* * *

Хотя силы и покинули Анну, сознание осталось при ней. Её будто парализовало: руки и ноги отказывались двигаться, тело расслабилось и совершенно не воспринимало команды. Она могла только двигать глазами, моргать и дышать, но даже вдохи давались с трудом. Пока она лежала не шевелясь, трое сторожей связали ей руки и ноги, немного поспорили между собой в стороне, а потом смастерили носилки из каких-то веток. Осине и Лемову руки сзади застегнули хитроумными кандалами с замками. И всю троицу повели куда-то, точнее, вели только двоих, а Анну волокли на конструкции из веток. Хоть они и назвали это носилками, на практике их никто не нёс, лишь один из сторожей взялся за конец и потащил связку веток волоком по земле.

Возможность двигаться возвращалась к Анне постепенно. Шевелиться она смогла ещё до того, как её погрузили на носилки, но руки и ноги надёжно держала верёвка, так что о побеге можно было только мечтать. Общий путь занял у сторожей минут сорок неспешным шагом, за это время Анна уже полностью овладела телом и даже почти перестала бояться. Страх был более опасным врагом, чем эти люди, он дурманил мысли и не давал поступать разумно. Хотя разумного выхода Анна не видела. Как же сторожа сумели поставить засаду ровно в том месте, куда пришла троица? Скорее всего, они слишком шумели, гораздо больше, чем осознавали это. Этот факт позволил сторожам заранее определить то, куда они двигаются, и опередить их.

Теперь уже поздно было корить себя, в конце концов, они ведь попытались. Никаких документов с собой троица не брала, а значит во время разных проволочек по выяснению их личностей будет ещё один, пусть и мифический, но шанс на побег. Сейчас же, будучи со связанными ногами, Анна не смогла бы даже встать, да и молодой мужчина, что тянул её носилки, мог почувствовать изменение веса сразу же. Руки были связаны так, что оставляли пальцы свободными, но запястья плотно прижимались друг к другу. При таком положении развязать верёвки было крайне трудно, да и сторожа завязали там хитроумные узлы с несколькими петлями, Анна и понятия не имела, как такие узлы развязывать. Резать верёвки ей было нечем, да и стянуты они были очень сильно.

Таким образом они добрались до поляны, залитой солнечным светом, покрытой цветами и травами. Посреди поляны росло два кривых дерева, одно кривилось в одну сторону, другое в другую. Между этими деревьями располагалось нечто, что Анна приняла за небольшой холмик, поросший кустами. Но по мере приближения стало понятно, что это какая-то хибара. Впрочем, ещё ближе дом уже выглядел довольно ухоженным, хотя и был замаскирован под холм с кустами. Крыша была обильно завалена ветками, стены специально покрасили в нужные цвета, стёкол здесь не было. Тем не менее в окнах виднелась довольно уютная обстановка, а также то, за что Анна теперь готова была на многие жертвы: нормальные кровати, столы и стулья. Бросилась в глаза ржавая клетка, стоящая снаружи дома, её прилично обвила лоза, а на верхней решётке, заменяющей потолок, лежала гнилая доска. Именно в эту клетку завели всю компанию.

Для троих в клетке было тесновато, но даже один человек не смог бы здесь лечь. Всё, что здесь было – скамейка, представляющая два узких пня, между которыми прибили доску. Скамейка была гнилой и щербатой. Лемова и Осину расковали и усадили на скамью, а Анну вдвоём перетащили в клетку и пристроили в углу так, что в неё упирались ноги остальных. Старший из сторожей закрыл решётчатую дверь этой примитивной тюрьмы и скомандовал принести ему замок. Этот главный сторож был усатым, но безбородым мужчиной, крепким на вид, хотя у него виднелся приличный живот. Он был не менее чем вдвое старше двух других сторожей.

– Решили погулять, детишки? – спросил главный из пограничных сторожей, снимая наконец с головы связку из веток кустарника, прикрепленную каким-то обручем.

До этого главный с ними не заговаривал, хотя обильно обменивался фразами со своими подручными. В основном он изливал плоские шутки и подначивал двух других сторожей. Они то и дело посмеивались, снова и снова, что один из них умудрился-таки загонять хлипкую девицу. Эта шутка обыгрывалась у них разными способами, пока они шли, вплоть до неприличных намёков.

– Чего это вам по дорогам не ходится, ребятня?

Троица была, бесспорно, младше сторожей, но детьми их звать было немного перебором, хотя отвечать ему всё равно никто не стал. Принесли замок, и главный запер клетку. Это был висячий замок, довольно старый на вид, но очень массивный. Подёргав его для проверки, главный повернулся для раздачи приказов:

– Скороход, раз за девушками бегать научился, пойдёшь к семнадцатому посту, доложишь что и как. Как вернёшься, подготовим ребятню к переправке. Скажи, пусть о провизии позаботятся только. Будем ждать тебя, может, они пошлют сообщение дальше, но пока не отобьют мне ножкой приказ, я этих не потащу, учти.

– А рапорт? – спросил этот Скороход. Анна решительно не могла отличить двоих сторожей, что были помладше, друг от друга, по-видимому, из-за веток на их головах.

– А что рапорт? Словами доложишь! Груза у них нет, оружия нет, сопротивления от них тоже почитай нет. Выписывать я тебе сейчас буду, закорючки выводить!.. Живо топай! – прикрикнул главный. Скороход поспешил удалиться. – Ну что, пострелята, будем разговаривать? – обратился он снова к пленникам.

– Мы от войны хотели б…бежать, – вставила Осина. – Мы б…боимся магов.

– Экие крысята, – неприятно улыбнулся главный. – Вы голодные, погляжу? Вот как поступим: видел я у вас мешочек с монетами, ну так почитайте, что и не видел. Зато получите обед и ужин, по рукам?

– Хорошие цены в вашем кабаке, – презрительно выдавил Лемов.

– Ты повыступай ещё, – огрызнулся главный, кладя руки на свой выпирающий живот. – Как шляться с двумя бабами по лесам, так все горазды, а кто будет от злодеев отбиваться? В какую дыру хотел залечь, крысёнок?

– Не твоё дело, старик.

Главному явно очень не нравился тон Лемова. Зачем этот болван вообще лез со своим мнением, Анна не понимала, момент явно был неподходящий.

– П…простите нас, – поспешила вмешаться Осина, – мы согласны, и м… монет не было у нас никаких.

– Славно, – ответил главный, ещё впиваясь взглядом в Лемова. – Эй, поросль, приготовь гостям по порции нашей каши! – крикнул он куда-то в дом.

Имён он, видимо, специально не называл, званий, если таковые у них были, тоже. Главный ушёл, а из дома послышались звуки металлической посуды и замелькал силуэт второго из молодых сторожей.

– Всё-таки ты д…дурак, Лемов, – сказала Осина после минут пяти молчания.

– Ты зато больно умная. Пройдём через лесок, говорила она…

– Не смей на неё всё спихивать! – вступилась Анна. Она одна была ещё связана, но так хотелось зарядить этому болвану по морде!

– Это был наш единственный шанс, на границе нас бы не пропустили. Женщинам нужно разрешение от отца или мужа, а ты подлежишь призыву, да и меня могли поймать, вдруг у них есть способ обнаружить таких… ну, ты знаешь!

– Знаю. Шанс был, – хмуро ответил Лемов. – И сплыл…

– Я п…пыталась их задержать, – сказала вдруг Осина. – Думала, ты сможешь убежать. Я п…повисла на том п…парне, но он меня сбросил.

– Спасибо, – поблагодарила Анна. Они были знакомы не так давно, но уже были связаны с ней. Ни одна другая подруга не поступила бы так, призналась себе Анна. – Я слишком устала, наверное. Просто упала, и всё. Никаких сил.

– А я д…думала, он тебя ударил, – удивилась почему-то Осина.

– Нет, он не успел меня догнать, – сообщила Анна. – Я просто рухнула, сама не знаю как, я даже не думала, что настолько уже вымотана.

Осина пристально посмотрела на Анну. С чего бы это? Но в этот момент объявился один из сторожей. У него были аж три миски разом, поставленные друг на друга. Миски были с крышками, сделанные из металла и имели клеймо одного из заводов Георга сверху на каждой. Сперва парень хотел просунуть миски сквозь решётку, но они не пролазили ни вместе, ни по одной.

– А как она будет есть, ты подумал? – спросил Лемов, указывая на Анну.

– Ладно, сейчас сообразим, – он поставил миски на землю и снова ушёл. Пахло очень даже аппетитно, никак перловая каша. Анна всем естеством почувствовала, как же сильно она проголодалась. Прежние утверждения по поводу охоты и попрошайничества были уже не так тверды.

– Анна, – позвала Осина, – тебе нужно кое-что п…попробовать.

– Кашу? – уточнил Лемов.

– Не кашу! – пихнула его Осина. – Силу!

– Да, как насчёт того, чтобы погнуть решётки и сбежать? – съехидничал Лемов.

– Анна, ты п…пользовалась стихией! – гнула своё Осина. – Ты должна накопить её н…немного. Потом вызови и попробуем сбежать!

– Стихию?! Ты издеваешься надо мной? Какая стихия? – Анна не могла понять, чего же Осина от неё хочет.

– Не глупи! Твоя стихия – свет. Ты звала с…свет? Если да, то он п…приходил, но п…первый раз ты не выдержала. Нужно п…попробовать ещё.

– Свет… – шепнула Анна.

Да, её стихия – это свет. Так они выяснили, судя по символам из книг. Но Анна никогда не воспринимала это всерьёз. А если это не всерьёз, тогда за что казнили тех людей, почему она сама бежит через дебри в другие дебри? Она привыкла воспринимать это как бесполезное, тяготящее проклятие. Но что если была и польза?

Снова объявился сторож. Он открыл замок ключом, вошёл в камеру, с помощью металлического крючка подцепил верёвку в нужном месте и развязал узлы Анны. После этого он поставил миски в камеру и снова запер её. Сопротивляться было бессмысленно, рассудила Анна. Просто так им не справиться с этими людьми, но если Осина права, то способ был. Нужно набраться сил, пока же она ещё чувствовала слабость.

* * *

– У каждого человека есть стихия, – потихоньку говорила Осина. – Так философствовал Абу-Аль-Инзарек в своей книге. Он был п…первым, кто изучал хранительство. В н…нашей эпохе. Даже если человек не хранитель, он всё равно с…склоняется к той или иной стихии. Какая твоя стихия, Лемов?

– Суп с фрикадельками, – ответил Лемов. Он уже какое-то время пытался поспать, однако сделать это в такой тесной камере было затруднительно.

– А я вот д…думаю над своей, – продолжала мысль Осина. – Думаю, металл бы мне п…подошёл. Металл – красивая стихия. Или вот дух. Стихия, н…наделяющая живое самосознанием.

– Для рыжих есть только одна стихия – это огонь, – комментировал Лемов.

– Нет, – решительно покачала головой Осина. – Может это и п…п…предубеждение, но это очень жестокая стихия. Мне не н…нравится огонь.

– Не нравится ей… Как насчёт природы? Вырастила бы нам покушать чего, – Лемов пустился в свой стиль философии. – От компота я бы сейчас не отказался.

– Ты очень большой д…дурак, Лемов. Степень, в которой ты д…

– Ну, хватит уже, пожалуйста! – взмолилась Анна.

– Прости.

Уже темнело. Никто так и не пришёл, чтобы забрать их куда-то ещё. Ужин тоже состоял из каши, но сытным он не был. Анна чувствовала не только голод, но и подобие отчаянья, хотя и не сильного. В темноте призвать свет, скорее всего, не получится, если это вообще возможно. Вот уже несколько часов она сидела, пытаясь заглянуть внутрь своего духа, если пользоваться словами Осины. Эти попытки были небезуспешны: внутреннее ощущение силы, какой-то её емкости, усиливалось в ней. Сначала это чувство было ускользающим и казалось надуманным, но затем она поняла, что оно реально.

Теперь она ощущала присутствие в ней некой силы, за неимением лучшего слова, и это чувство было таким же реальным, как вкус, зрение или слух. Отныне Анна была уверена, что сила копится в ней постоянно, как бы заполняя её душу, капля за каплей. Она продолжала копиться даже теперь, когда опускалась темнота и появлялись звёзды. Свет есть даже ночью! Луны не видно, но раз есть хоть какой-то свет, то нужно продолжать.

Сторожа совершенно не позаботились о ночлеге своих пленных. Камера не предусматривала ночлег совсем, здесь можно было только сидеть, но не лежать. А при такой загруженности, в три человека, уже и сидеть было крайне неудобно. Руки и ноги затекали, болела спина, не было возможности повернуться набок, и потому начинало ныть всё тело. Лемов отыскал позу с поджатыми под себя ногами, что позволило Анне на какое-то время устроиться каплю удобнее, но через час ногу Лемова свело судорогой и всё вернулось как было, только теперь он ещё постанывал и пытался растереть ногу, в такой-то тесноте. Осина всем телом навалилась на стенку камеры и даже смогла подремать, но вскоре проснулась с сильной головной болью.

Анна тоже не смогла бы нормально спать в этом месте. Из-за того, что скамейка была поставлена немного наискосок, Анна упиралась ногами в дверь камеры, находясь, таким образом, в полулежащем положении, а подушкой ей служил угол, где сходились решетки. Но хотя сон и не был в её планах, сосредоточиться при таком подходе тоже было нелегко. Она старалась, насколько могла, не понимая в точности, что именно нужно делать.

Анна пыталась звать свет самыми разными способами. Вспомнив, что невольно звала на помощь солнце, Анна попробовала сделать это ещё раз, только вот солнца сейчас нет, а звёздное небо на зов не откликнулось. Она пыталась звать уютный свет, что шёл из дома сторожей. Там горели лампы, такие манящие, тёплые, будто обещая простор и покой, какого никто ещё не знал, и Анна ненадолго забыла обо всём, просто глядя на него. Свет в окнах погас довольно скоро. Спать лёг только один из сторожей (это Анна знала наверняка), второй направился в дозор. Третий же сторож так и не вернулся, пока что. Момент для побега мог быть близок к идеальному, Лемов даже шёпотом помечтал, что они могут украсть запасы сторожей и сбежать с ними. Но чтобы так получилось, нужно сперва открыть замок не разбудив спящего сторожа. Пусть даже они разбудили бы его, один сторож – не трое, особенно если он не ожидает нападения.

Ночь тянулась медленно. Пару раз Анна разочаровывалась в своих попытках. Возможно, лучшим решением был отдых, так она могла набраться не только духовных, но и физических сил. Шанс мог представиться и позднее. С другой стороны, если их отведут в один из пограничных фортов, сбежать оттуда будет в несколько раз сложнее. Но Анна всё равно не представляла что делает, правильно ли она это делает и даже чего в итоге планирует добиться. Даже если свет удастся вызвать, то как им пользоваться было непонятно, а как можно напасть на живых людей с помощью этого света, когда потребуется, тем более. Пытаясь медитировать, как подсказывала ей Осина, Анна просто провалилась в тревожную дрёму, а потом проснулась в ужасе.

Начало светать. От усталости мир казался сюрреалистическим. Анна чувствовала небольшую тошноту и болезненное покалывание в горле. Сторож тем временем проснулся и суетился по хозяйству. Вскоре объявился и второй. Шанс улизнуть незаметно был утерян. Когда раннее утро стало поздним, к клетке подошёл главный сторож, потрясая своим пузом. Вид троицы его малость позабавил:

– Да, неудобно вам тут, поганки вы эдакие, – весело сказал он. – Но сейчас время такое, знаете ли. Все готовятся задать жару злодеям, знаете ли. Непросто это, да. Поймаешь кого – хотя тут и нечасто такое бывает, – так надо же, чтобы конфискат был какой-никакой. А с пустышками, голодными шмакодявками, никто особо не хочет возиться. Так что, вы уж не серчайте, детишки. Посидите пока, мы вас покормим, уж так и быть.

– Может, и водички дадите попить? – спросил Лемов.

– Это да. Про водичку-то мы и забыли! – заулыбался главный. – Нечасто у нас тут пленники отдыхают, нечасто. Эх, да я бы вас и отпустил даже. Но ведь послал же уже парня с докладом! Ладно, сейчас будет…

И он снова удалился. Закончится этот кошмар ещё нескоро. Анна была выжата досуха, никакая вода ей не поможет. Сидеть им здесь ещё долго, а там уже жди печальный конец.

– Не п…получается, Анна? – слабым голосом спросила Осина.

– Нет. Это не работает. Ничего не работает.

– Попробуй воспоминания.

– Что?

– Я тут думала п…понемногу, – ответила Осина. – Есть же причина, почему ты стала хранительницей. Я бы сказала, где-то в тебе есть с…светлый уголок. Буквально.

– Осина, я не могу больше… это полная чушь.

– Ты не стараешься! Не путай дар с п…подарком! Нужно развивать его, д…делать усилия!

– Я и делаю!

– А я думаю, ты п…пользуешься своим разумом, а не внутренней силой! Когда ты п…позвала силу тогда, разум тебе не мешал! Это был именно н…нужный способ!

– О как, – вставил Лемов. – Нужно быть тупым, чтобы вызвать силу…

– Нет, нужно п…принять силу, какая она есть! Внутри себя!

Как отличить разум от внутренней силы? Анна точно уже ощущала стихию, в которую поверила с таким трудом. Неужто она ещё не убеждена достаточно, чтобы пользоваться ей? В глубине мыслей и чувств она не хотела быть хранительницей, что бы это ни значило. И она боялась этого. Но сейчас страшнее был другой исход, нужно взять себя в руки.

Воспоминания? Анна посмотрела на залитую солнцем поляну у дома сторожей, цветы и тени деревьев. Мысленно она заменила этот образ своим: яблоневый сад около родного дома, блики тёплого летнего солнца, скользящие между яблонями; комната, освещённая утренним светом, где она просыпалась много лет; любование звёздами в то время, когда полагалось спать. Все самые лучшие воспоминания были о том, как беззаботно она жила когда-то. Один из образов получился настолько реальным, что она даже потянулась к одному из яблок, чтобы сорвать его с ветки. Но образ исчез, а вместо яблока к её ладони потянулись светящиеся белые ленты, взявшиеся из ниоткуда. Сияющие, ослепительно белые, они ползли в каждый палец её руки, протянутой сквозь прутья решетки.

– Свет твой друг, Анна, – благоговейным шёпотом сказала Осина.

– Ты права, – Анна почувствовала, что плачет, – его я любила больше всего.

Все цвета преобразились! Нет, их стало больше, в тысячу раз больше! Теперь свет не только лился с небес, светилось всё – всё, что было вокруг, и каждое своим особым светом. А солнечный свет был словно живым, она почувствовала, как трава, деревья и цветы жадно пьют его, впитывая с ним саму жизнь. Образы, что она представляла раньше, снова ожили в её памяти, но стали ярче. Теперь в них тоже всё сияло и светилось разными цветами, и кто-то будто звал её, как-то внутренне, без звуков и даже без слов: «Искорка, Искорка». Это нечто радуется их новой встрече.

С усилием Анна поднялась на ноги, благо хоть стоять в этой камере можно было без проблем. Её пошатывало от усталости, а от буйства красок и эмоций она отчасти потеряла ощущение своего тела. Немного привыкнув вновь стоять на ногах, она вновь мысленно позвала. На зов явился крохотный огонёк, невероятно яркий, белый, окружённый ореолом свечения. Он летал вокруг неё, будто светлячок, и как мотылёк он тянулся к ней, хотя светом был он, а не она. Это был чистейший кусочек света, связанный с ней какими-то необъяснимыми узами. Она звала ещё, и их стало больше. Светлячки окружили хранительницу, хороводом вращаясь вокруг. Анна вытирала слёзы руками.

К клетке снова подходил главный из сторожей, он нёс в руках небольшой котелок с поварёшкой, в котором парила каша, а также чарку с водой. Главный остолбенел, заметив светлячков, в танце окруживших Анну. Челюсть у него отвисла, он просто встал и пялился, пытаясь осознать. Анна уже знала, что может сделать. Её зрение так изменилось, что теперь она видела тысячи деталей, незаметных раньше. Взмах руки, и светлячки слились в яркий луч и разом ударили по одной из ржавых дверных петель. На смену одним огонькам появились другие. Следующий взмах снёс вторую петлю, и дверь повисла на одном замке.

Главный бросил всё, что держал в руках, и попятился назад, крича что-то другому сторожу. Анна не хотела ему вреда, она плавно повела рукой, и светлячки ринулись вперёд, они почти мгновенно нагнали сторожа и пихнули его – он полетел лицом в землю. Анна вышла из клетки, за ней последовали и остальные: Лемов немного прихрамывал, Осина шла неуверенно и выглядела поражённой. Странно, ведь именно она подсказала ей способ, но не ожидала результата.

Когда откуда-то выбежал второй сторож, вооруженный довольно длинным боевым ножом с несколькими долами на лезвии, Анна пригрозила ему:

– Уходите отсюда! Забирай своего командира! Уходите!

Парень явно испугался. Её внешний вид, видимо, ярко демонстрировал угрозу.

– Пойдём лучше, пойдём, – звал его главный, поднимаясь сначала на колени, а потом уже на ноги. – Это колдунья!

На лице парня читался ужас, он отступил. За ним последовал и главный сторож. Анна не желала им зла.

– Что ты там говорил про припасы? – спросила она у Лемова.

Ночь

Июль – Август, третий год Патриарха.

Снова крыши, проклятые крыши. Нынче это слово наполняло жизнь Цимбы, занимая её значительную часть. Тёмные предпочитали путешествовать именно по крышам. Они не могли перемещаться слишком далеко с помощью тьмы, потому использовали крыши как промежуточные площадки. Кое-где можно было переходить с дома на дом и вовсе безо всяких особых сил, обычным прыжком. Только риск упасть был велик, но Цимба пока не умела перемещаться, потому пользовалась лишь своими ногами с подстраховкой силы. Теперь Цимба вызывала силу достаточно легко, по крайней мере, по вечерам и ночью. Летнее солнце сильно ослабляло тёмных, затрудняя вызов силы и увеличивая её расход в середине дня. Даже Дэнсу стало сложнее, он теперь проводил дни в каком-то из местных подвалов, где когда-то лежала в темноте Цимба. Он медитировал и пытался, с его слов, проникнуть во тьму поглубже.

Катерина и Вирк становились всё более надоедливыми. Если к Дэнсу Цимба испытывала смешанные чувства, то двое его учеников вызывали лишь раздражение. Вирк прямо говорил, что Цимба – нахлебница, и они вынуждены кормить её и одевать честно награбленным добром. Правда, одежда, выданная тёмными, сводилась к грязно-зелёному комбинезону, предназначенному для скольжения во тьме. Ещё Дэнс подарил Цимбе модный берет, чтобы она прятала под него свои длинные волосы – так было меньше шансов, что девушку узнают. Остальные же вещи Цимба носила с момента похищения, пару раз простирнув в небольшом тазу, благо хотя бы они были все чёрного или тёмно-коричневого цвета и пачкались не так сильно.

Катерина завела дурную привычку называть Цимбу сестрой при личных встречах. Каждый раз у Цимбы ёкало сердце при этом слове, так как вспоминалась родная сестра. Ориану, её драгоценную сестрёнку, суд оправдал, указав, что девушка не была магессой, и её просто перепутали с близняшкой. Однако судья также отказал в возмещении, ссылаясь на существенный вред, потенциально предотвращаемый при аресте. После трёх недель заключения Ориана была больна и почти не выходила из дома, вероятно, она подцепила какую-то заразу в стенах городской тюрьмы.

Катерина теперь учила Цимбу перемещению. Каждую ночь они уходили на несколько кварталов по крышам, чтобы остаться незаметными для охраны порядка, и Цимба тренировалась на очередном заброшенном чердаке. Конечно, учить Цимбу мог бы и Дэнс, но вмешалась банальная стыдливость: новичок не мог переместить ничего, кроме своего тела. Чтобы делать прыжки через тьму в тонком комбинезоне, нужны месяцы тренировок – по крайней мере, так было у остальных, – потому приходилось раздеваться догола. Даже присутствие Катерины очень смущало Цимбу, задумываться о тренировках с Дэнсом, годившимся ей в отцы, она не собиралась.

Между тем отца Цимбы уволили с работы, больше он не был помощником судьи и никак не мог найти заработок. Мама всю себя отдала на лечение Орианы и уход за ней, потому тоже не работала. Люди показывали на семью Шиглен пальцами, будучи уверенными, что они сторонники магии и колдовства. А охрана выставила у их дома наблюдателей. Знает ли семья об этих соглядатаях или нет, Цимба не имела понятия, но их видел Дэнс, а затем он показал их и Цимбе.

– Ни в коем случае не ходи больше туда, – наставлял её Дэнс. – Пока ты не способна быстро убежать от боя. Это очень опасно!

– Ты не можешь это понять, потому что у тебя нет семьи, – резко отвечала Цимба. – Как я могу не переживать за сестру, если это из-за меня?..

– Нет. Ты стала хранительницей, но это не событие вины, это не ошибка, – пуще обычного нахмурился Дэнс. – Я склонен полагать, что ты всегда была ею, только проявилось это в неподходящий момент.

– Если бы не магия, то всё осталось прежним, – грустно ответила Цимба. – Кстати, почему столько людей стали хранителями на площади? Сначала те казнённые, затем я… В главной площади есть нечто особенное?

– Думаю, это не более чем совпадение, – покачал головой Дэнс. – Возможны тысячи причин, которых мы никогда не узнаем. Может, дело в особом моменте, в происходящем на площади или отношении к нему.

– Весенний праздник сделал их хранителями, а их смерть сделала хранителем меня, – тихо рассуждала Цимба. – Или то место просто проклято…

– Плоский разум вечно ищет объяснение в чём-то монументальном, – философствовал Дэнс. – Всемогущий бог или незримое проклятие, демонические силы или необъяснимый заговор…

– Это как раз тот случай, когда всё перечисленное возможно!

– Обычно самое простое объяснение ближе всего к правде.

– И какое самое простое объяснение к борьбе между стихиями? – вступила в привычный спор Цимба. – Зачем это? Какой смысл?

– У меня есть кое-какие соображения, но они могут быть совершенно неверными, – мелодично ответил Дэнс. – Не хочу забивать твой разум догадками, сойдёмся на том, что я не знаю ответа. Возможно, в нём кроется и один из ключиков к победе.

– Тёмный мир… – устало пробурчала Цимба. – Мне и обычный мир нравится.

– Кто-то победит. Рано или поздно. И пока этого не случилось, не ходи к своему дому. Тебя заметят!

– Прости, Дэнс, но я не могу! – заявила Цимба. – Я обязана приглядывать за сестрой, даже если она об этом не узнает! Мы с ней – части одного целого, сёстры. Невозможно разделить сестёр, особенно таких, как мы.

– Начни привыкать к твоему родству со стихией! Тебе придётся отпустить обычную жизнь, чтобы понять больше о тьме. Она, в некотором смысле, тоже твоя сестра!

* * *

Регулярно Цимба пробиралась в этот район, забиралась на крышу соседнего дома и глядела, как её сестра укладывается спать. Поздним вечером можно было забраться на крышу без особого риска. Но она приходила сюда и днём, иногда. Правила нынче ужесточились: горожан призывали не ходить по улицам без надобности, большей частью запрет работал по ночам. Нарушать запрет было крайне опасно, но выручали крыши, проклятые крыши.

И она приходила сюда снова и снова. Зачем? Цимба и сама не знала. Сестра была её неотъемлемой частью, продолжением её самой. Они близняшки, похожие, почти неразличимые. Нельзя разделить неразделимое, нельзя разделить и сестёр. Теперь, правда, их сходство немного ушло: после освобождения из заключения Ориана постриглась коротко и заметно исхудала. Болезнь вычерпывала силы Орианы всё сильнее, похоже, лекарства не помогали ей. Быть может, у родителей не было средств, чтобы лечить её, хотя Цимба знала, что отец очень запасливый человек, у него наверняка остались сбережения на чёрный день. Этот день во всех иронических смыслах и правда настал, и был чернее некуда, как сама темнота.

Пора было уходить. Вечер был жаркий, сидеть на крыше было тяжело. Ориана так и не вышла сегодня на балкон, а шторы на окнах были плотно задёрнуты. Ничего, она придёт к сестре ещё раз, а сейчас нужно возвращаться. Поднявшись, она пошла по крыше назад. Отойдя немного, Цимба выставила руку, мягко повела ей, призывая силу, как уже привыкла делать. Чёрные ленты вошли в пальцы, и мир снова потемнел. Таким город нравился Цимбе куда больше. В этом состоянии цвета меркли, свет становился тусклее, границы предметов несколько размывались. Окружающий мир казался нарисованным на холсте художником, страдающим от неразделённой любви, неутолимой тоски или печали. Но мрачность и своеобразная «нарисованность» придавали домам и людям более гармоничный вид, всё становилось более простым, неброским, не кричащим, спокойным. В таком мире, в таком городе, хотелось остаться, думалось Цимбе, в такие моменты она будто понимала Дэнса и даже почти разделяла его жажду сделать мир тёмным по-настоящему.

Идти по крышам было опасно, но сила убережёт её в случае падения. Ещё одну опасность представляли люди. Хотя сама Цимба не могла вспомнить, когда ей приходилось смотреть наверх в своей жизни, но люди делали это чаще, чем можно подумать. Мальчишки задирали голову, стараясь уследить за летящей птицей, прохожие высматривали облака на небе, пытаясь предсказать погоду, кто-то смотрел на окна верхних этажей, высматривая знакомых или ещё что. Опасность поднять тревогу была самой острой из всех. Конечно, люди не стали бы сразу кричать про колдунов – да и с чего? – но вид девушки, лазящей по крышам, мог взбудоражить разного рода впечатлительных личностей. А если сюда сбежится охрана порядка, то будет беда, ведь без способностей к перемещению Цимба была очень уязвима.

Через полчаса Цимба уже спустилась с очередной крыши в соседнем районе. Чтобы забираться и спускаться с крыш прямо во дворы, нужны были старые дома, в которых имелись внешние лестницы; в более современных эти лестницы перенесли внутрь дома, где был риск столкнуться с его жителями, к тому же там были запирающиеся люки. Это была самая опасная часть: кто-то мог смотреть в окно, а любитель пялиться на невыразительный дворик так же мог любить доносить на подозрительных девушек. В этот раз такого любителя вроде бы не нашлось, и Цимба надела свой модный берет, подобрала волосы, а затем вышла на основную улицу.

Нужно поспешить домой (если их чердак можно называть таковым), пока не начались внезапные проверки документов, введённые около недели назад. Теперь любого прохожего могли остановить для досмотра, посмотреть бумаги, задать вопросы. Внезапность проверок, впрочем, была чисто формальной: владельцы различных торговых точек, начальники рынков, почтовые и некоторые другие люди, – они всегда знали, когда начнутся проверки на улицах. Можно только гадать откуда.

Из двора Цимба попала сразу на проспект Героя Генриха, названный так в честь какого-то, никому не нужного древнего полководца. Отсюда её путь был всегда одинаковым: пару кварталов по проспекту в сторону развалин стены, затем на маленькую улочку с библиотекой, а оттуда уже по улице Перьев, и дальше по ней же к более скромным районам. Прохожих на проспекте было много, все суетились и спешили – попасть под проверку было мало желающих. Если люди и дальше будут знать заранее и разбегаться перед проверками по домам, то солдатам и охране вскоре придётся проверять друг друга.

Всматриваясь в прохожих, Цимба вдруг заметила знакомое лицо Катерины, ученицы Дэнса. Она стояла прислонившись к стене прямо у поворота на ту маленькую улочку, куда Цимба как раз собиралась идти.

– Эй, гуляешь? – вопросом поприветствовала её Катерина.

Сегодня она была не в своем обычном наряде: Катерина сменила комбинезон на бежевое платье, повязала на голову ленту, чтобы быть чуть более неузнаваемой, надела лёгкие туфельки. Она всегда коротко стрижена, а теперь, одевшись так, могла считаться очень модной. Старшие дамы неодобрительно поглядывали на молодую девицу, даже спешно проходя мимо. В Георге стало принято блистать летом, год за годом молодые девушки всё больше раздевались, обнажали различные части тела, укорачивали юбки, ведь зимы долгие – покрасоваться можно только несколько месяцев.

– Пытаешься найти нового ухажёра? – съязвила Цимба.

– В некотором роде, – улыбнулась Катерина. – Ты же знаешь, Вирк просто душка. Но Дэнс говорит, что в городе появился ещё один хранитель. Он прячется тут неподалёку. Может, мне его захомутать?

– Ещё один тёмный?

– Вряд ли, – пожала плечами Катерина. – Но вроде умеет что-то делать. Дэнс сказал, что видел применение силы, и просил сходить посмотреть, что незнакомец там задумал. Вирк потратил много сил на рейде, он не пойдёт. Так что, только ты и я. Пора тебе поучаствовать в нашем деле.

– Сейчас проверки начнутся, – предупредила Цимба.

– Мы отсидимся дома у нашего нового друга. По домам они ещё не шастают, наверное.

– А если он на нас нападёт? С чего такая срочность?

– Хуже будет, если он исчезнет, как мы его тогда найдём? Нам ещё повезло, что мы его вообще заметили, можно сказать, случайно. Дэнс велел срочно идти и разузнать!

– Не проще ли тебе просто переместиться туда сразу? Мне обязательно идти?

– Я ведь сказала, что потратила много сил. Мне хватит на ещё один прыжок, но не больше. Вирк и вовсе выжат досуха. Пойдём, прикроешь меня, ты уже умеешь.

– А чего это Вирк потратил больше силы, чем ты? – подозрительно спросила Цимба.

– Больше ей пользовался, уж наверное! Хватит спрашивать, пошли!

Катерина подтолкнула её вперед. На маленькой улочке имени некого «М. Аян» была только массивная библиотека, а с другой стороны была стена жилого дома, но отсюда в него нельзя было попасть. Сразу за этой улочкой начиналась улица Перьев, названная в честь минувшего века. Цимба родилась в веке Перьев и слышала много легенд о его названии. Официально церковь утверждала, что в последний год века Зари церковные охотники поймали и уничтожили последних мифических птиц с ярко-красным оперением, и принесли эти перья патриарху. Это событие будто бы ознаменовало новый век достижений цивилизации, взамен суевериям и глупости. Птицы считались волшебными в некоторых культурах, что активно осуждалось в Георге. Тогда про монахов, колдунов и всяких пироманов ещё никто не слышал. Улицу переименовали незадолго до начала века Патриарха, чтобы оставить память о прошлом.

– Ты готовишься к нашему ночному занятию? – спросила Катерина, пока они шли дальше.

– Я очень хочу научиться, ты знаешь, но как к этому готовиться?

– По крайней мере, не шляясь где-то среди дня. Мы же тёмные, у нас принято шляться только по ночам.

– Порой ты хуже Дэнса…

– Ошибаешься, я много лучше старого маразматика, – Катерина закатила глаза. – При всей его философии, задумчивости там, он бы пялился на тебя во время таких уроков, уж поверь моему опыту. А я только требую аккуратности, ведь тебе ещё рано бродить одной.

– Я знаю, но… должен же хоть кто-то из вас понимать, как важна семья? Меня вот взяли и выбросили из моей в один миг.

– У тебя теперь новая семья, Цимба. Её, как и первую, выбираешь не ты. И она не обязана тебе нравиться. Но никакая другая тебя больше не примет, – рассудила Катерина. – Считай, что я твоя новая сестрёнка. А Вирк уже практически твой зять. Осталось придумать одно: кто нам всем старый маразматик…

– Дэнс тяжёлый человек, но не плохой. И не такой уж и старый!

– Душой он уже давно высох весь. Мир во тьме – отборные бредни. Вначале я тоже была не против. Даже разделяла его страсть, но он так это всё рассказывает, как будто во тьме можно только ныть и страдать. А ещё слушать звуки заунывной музыки и пребывать в святом неведении о внешности мира. А ведь жизнь создана для наслаждений!

– Не думаю, что тьма это стихия наслаждений. Самое красивое и интересное остаётся при свете. Если мы о подлинной тьме…

– Ах ты, бедная, юная Цимба! Ведь во тьме больше всего наслаждений!

– А теперь ты хуже Вирка…

Катерина много критиковала Дэнса и его философию. В целом Цимба присоединялась к ней, но по мере того, как они узнавали друг друга, Катерина стала слишком уж сильно выражать недовольство. Критика учения перешла просто в оскорбления. Однако при самом Дэнсе она ничего не говорила. И хотя Цимба тоже многое не разделяла во взглядах Дэнса, Катерина нравилась ей не больше него. Причины были разные, начиная с её задорно-безразличного стиля жизни и вплоть до Вирка, её парня, которого Цимба просто терпеть не могла.

Наконец они дошли до самого начала улицы Перьев, где она упиралась в дом культуры и перекрёсток. Здесь стояло старое общежитие, принадлежащее ранее городскому театру, нынче проданное какой-то частной компании. На двойных дверях общежития висела табличка: «Комнаты. Сдаются. Спросите налево». Катерина фыркнула и вошла внутрь, Цимба нерешительно последовала за ней. Они не пошли «спросить налево», а стали подниматься по большой каменной лестнице, идущей от стены к стене шагом в пол-этажа. Везде было одно и то же: длинный коридор и множество дверей. Раньше здесь жили актёры, но нынче место хирело, им более никто не пользовался. Мама Цимбы любила театр, она много рассказывала дочери о нём, включая печальную историю расточительства и растрат, приведших к текущей ситуации.

На третьем этаже – он же был последним – Катерина нашла нужную дверь. Стоило спросить, откуда она так точно знала, куда идти. Но изнутри комнаты ударил резкий запах, и Цимба сразу же об этом позабыла. Дверь была не заперта, но зато окна были наглухо задраены и все щели заткнуты какими-то тряпками, словно специально, чтобы не проветривалось. Комната была маленькая и вся завалена разного рода тряпьём и барахлом. На односпальной кровати спал, похрапывая, молодой мужчина, именно он был источником жуткого зловония. Между кроватью и стеной виднелись несколько бутылок, грубо засунутых туда, как в мусорное ведро.

– Я слышала, как церковники описывают магов, – заткнув нос рукой, начала Катерина, – как подлых и беспринципных лжецов, которые способны втереться в общество под видом простых людей. Слышала такое? А вот этот подло притворяется пьянчугой. – И она толкнула спящего ногой, но тот не проснулся. – Негодяй! Как он смеет, его же невозможно разоблачить!

– И что будем делать? – Цимба не обращала внимания на сарказм своей спутницы.

– Дэнс велел выяснить его мотивы. На случай, если он пришёл с севера, ну вроде как разведчик… – Катерина закатила глаза и покачала головой, она вообще любит так делать.

– И что, нам торчать в этой вонище, пока он не проснётся? Проверки же!..

– Не «же», а «уже». Уже начались, – скривилась Катерина. – Давай окно откроем, что ли.

Окно было упрямым: задвижка так заржавела, что не хотела поддаваться, а когда наконец поддалась, то окну стали мешать тряпки, намертво склеенные с оконной рамой. Кто это сделал, зачем и сколько лет назад, оставалось только гадать, хотя гадать по этому поводу желания не было. Открылось окно со страшным кряхтящим звуком, составленным из звуков трущейся древесины и металлического скрипа петель. В комнату начал попадать свежий воздух, но он нёс с собой и жару. Вместе с температурой начали подниматься и новые запахи, а старые будто усилились.

– У него тут сдох, что ли, кто-то? – брезгливо произнесла Катерина. Пока она высунула голову в окно, чтобы дышать уличным воздухом, Цимба придерживала дверь, норовившую закрыться от сквозняка. Была ещё надежда выветрить отсюда это смрад и дождаться вытрезвления этого человека, хотя что именно ему говорить и зачем Цимба не представляла.

– Это что это такое?! – раздалось прямо в ухо Цимбе. Сзади подошла отвратительного вида старуха с кучей бородавок, но в хорошей, опрятной одежде и в цветастом платке по старой моде.

– Мы… – начала Цимба, но придумать какой-то ответ не успела.

Старуха выглядела возмущенной до глубины души, рассматривая пьяного парня и его гостей. Бардак тоже её не радовал.

– Кошмар! Опять пьяный, повсюду раскидал свою дрянь, ещё и двух девок привёл! – Она вскинула руки и таращила глаза на Цимбу. – Я его предупреждала, я ему сказала! Два дня назад сказала, а он и двух дней не выдержал! – Она грозила пальцем и обращалась не пойми к кому.

– Вы бы хоть поздоровались, – презрительно подняла брови Катерина. – Мы просто в гости пришли, а он спит…

– Что ты там лопочешь, шлюха?! Я его предупреждала и второй раз говорить не буду! – Старуху захлестнула остервенелая ярость. Она кинулась к ближайшему окну в коридоре и начала безумно дёргать его, пытаясь открыть.

– Что она?.. Проклятье, надо убираться отсюда! Безумная тупая корова устроит нам проблемы! – засуетилась Катерина. Они ожидали неприятностей от хранителя, быть может, но не от случайных прохожих.

– Охрана! Охрана! – кричала старуха в открытое окно. – Идите сюда, немедленно! Третий этаж!

– Проверка же! – выдохнула Цимба. – Их там полно! Говорила же тебе, нельзя сейчас было идти!

– Дэнс сказал срочно! Что я тебе?!

– А то, что глупость сделали!

Пока они препирались, старуха закончила орать и закрыла окно. Очевидно, она была довольна результатом и новые вопли не требовались. Лестница вниз только одна, а значит по ней и будут подниматься охранники. А возможно, и солдаты, если им уж совсем не повезёт. Катерина отступила глубже в комнату и начала вызов силы.

– Да ты с ума сошла! – вскрикнула Цимба. Она отошла от двери, и та захлопнулась прямо за ней, от сквозняка.

– Куда?! – крикнула старуха вслед закрывающейся двери. Цимба инстинктивно закрыла дверь на хлипкую защелку. Дверь тут же задёргалась, её пытались открыть с внешней стороны, но не сильно, и она держалась.

– Ты драться с ними хочешь?! – Цимба обернулась к Катерине.

Та стояла у окна и раздевалась, снимая всё, что было на ней, и скидывая одежду на пол. Её глаза, а точнее радужки глаз, уже стали чёрными – стихия была с ней.

– Ты что творишь?!

– Я похожа на дуру, чтобы драться с ними, имея едва ли чуть силы после рейда? – ответила Катерина. – Мало ли что у них там за оружие! Да и документов у нас нет – не отвертишься! Я не попадусь в такой тупой ситуации!

– А мне что делать?

– Либо прыгай вниз, либо думай, что соврать! Может, и повезёт! – с каменным лицом ответила Катерина.

Через мгновение она стала наполняться чёрным цветом, по-прежнему не отводя взгляда от Цимбы, и растворилась в чёрном пятне. Пятно и Катерина исчезли, остались только пьяный мужчина, Цимба и куча барахла, к которому добавилась теперь и вся одежда Катерины.

– Откройте! – Постучали в дверь. Голос был решительный и грубый. – Нам сообщили о нарушении порядка!

Теперь это было новой нормой. Цимба уже видела, как группа солдат выводила кучу пьянчуг из питейных или разнимала мелкие семейные ссоры. Установка была чёткая: внушить горожанам впечатление полной защищённости от магических атак, путём создания образа крайне сильной и дисциплинированной охраны. Дело было не в пьянчугах, дело было в зеваках, ведь они потом будут говорить о том, как же лихо нынче работают охранники! И, уж конечно, с такой охраной не пропадём, а желание работать так стройно и чётко проснётся в целой веренице добровольцев.

– Открывайте! – Дверь задёргали сильнее, чем дёргала старуха. Недолго этой двери ещё быть целой.

Ничего не оставалось, кроме как вызвать силу. Тьма явилась, как ей и было приказано, путём просачивания чёрных лент в пальцы Цимбы. Дверь пару раз рванули, послышался треск. Сила явилась, но что дальше? Она точно не успеет научиться перемещаться за оставшиеся секунды. На пару мгновений Цимба задумалась, что стоит всё же попробовать, но вспомнив о необходимом условии, она сразу выкинула эту мысль из головы – это было бы унизительно и ещё более глупо.

Дверь открылась. Косяк, вместе с входящей в него задвижкой, окончательно развалился, будучи уже гнилым и трухлявым. В комнату решительно вошёл человек в парадной, чистой, выглаженной форме охранника, вооруженный коротким мечом в солидных ножнах с обрамлением из золотистых нитей. С пышными усами и в блестящей каске, он смотрелся здесь максимально неуместно, как будто сам царь запада пришёл в жилище бродяги. Он секунду смотрел на обстановку, после чего плотно сжал губы. Похоже, картина была ему ясна. Охранник задержал взгляд на нижнем белье, оставленным Катериной.

– Пьянство и разврат в нынешнее время… – начал он выставленным, официальным тоном.

Пьяница неуверенно приподнялся в кровати и чуть с неё не упал. Цимба колебалась ещё лишь мгновение, ведь когда они поймут, кто она, если разглядят необычные глаза… Едва охранник перевёл взгляд на пьянчугу, Цимба резко вскочила на подоконник и просто прыгнула вниз из открытого настежь окна.

Этажи в этом доме были выше обычных и падать было дальше. Цимба не смотрела вниз, для неё пронеслись лишь образы соседних строений. Она со всей силы приземлилась на правую ногу, послышался хруст, и боль пронзила самоё естество её разума. Даже крик захлебнулся в боли и так и не смог вырваться наружу, тело свело, дыхание перехватило.

– Вон она!

– Великие предки! Прыгнула!

Сверху кричали мужские голоса. Боль начала отступать, когда Цимба почувствовала рядом роение тёмных лоскутков. Она открыла глаза, нога ныла, но сильной боли уже не было. Она лежала на спине прямо под окном, из которого и выпрыгнула. Это был очередной двор, но очень чистый и просторный – задняя сторона какого-то городского учреждения.

– Смотри – чернявая! Говорю тебе, это её судили тогда, я рядом стоял, когда её вели!

– Хватит орать, давай арбалет!

Цимба поднялась. Задрав штанину, она увидела наполовину зажившую рану на правой ноге. Нога явно была сломана, только что, кость проткнула кожу, но тьма вылечила её, насколько смогла. Это дорого обошлось: Цимба чувствовала, что сил у неё стало куда меньше. На ногу ещё больно наступать, однако боль хотя бы была терпимой. Хромая она пыталась идти прочь отсюда, хоть и понимала, что с такой скоростью не уйдёт далеко.

«Как же глупо получилось, – думала Цимба, – а Катерина просто сбежала».

Вдруг новая боль пронзила её тело: справа, лишь немного ниже груди в неё вонзился арбалетный болт, он прошил тело насквозь и застрял. Кровь начала вытекать из раны, сразу же обращалась во тьму и исчезала, даже не долетая до земли. Цимба чувствовала, что её темная сила меркнет. Пока стихия с Цимбой, кровь будет возвращаться в неё обратно, сама собой, но лишь до тех пор, а потом её уже не спасти.

– А-а-а! – закричал сзади кто-то.

Обернувшись, Цимба увидела, как охранник падает сверху. Неужели он прыгнул за ней? Наверху завязалась драка, кто с кем дрался было не видно, только шум, звон и знакомые крики старухи. Цимба не отошла от дома и на полсотни шагов, и всё больше понимала бессмысленность таких попыток – очень скоро ей выбегут навстречу. Голова ещё одного охранника разбила стекло закрытого окна той комнатушки, примечательно, что каски на охраннике уже не было. Ещё удары и громкий вскрик, а затем из окна высунулась рожа пьянчуги. Он хмуро и заспанно огляделся, а затем встал на подоконнике задом к улице. После этого он начал спускаться вниз, откуда-то у него была верёвка, ярко-зелёная верёвка, чем-то похожая на лозу, но очень толстая и неестественного цвета.

Цимба истекала кровью, пусть пока кровь и возвращается к ней через тьму, но продлится это недолго. Истечь кровью сравнительно лучше, чем задохнуться на виселице, думалось Цимбе. Но если этот пьянчужка ей поможет, возможно, шанс ещё есть. Она сделала движение рукой, приказывая тьме сломать древко арбалетного снаряда, что немедленно и произошло. Вытащив из себя болт, Цимба осела на землю. Во двор медленно и важно зашли ещё охранники, всего двое, похоже, они не очень серьёзно отнеслись ко всей этой ситуации. С другой стороны к ней подходил пьянчужка-хранитель, его радужки глаз были настолько зелёными, что, казалось, светились, но при его приближении Цимба заметила в них и явные тёмно-серые вкрапления.

– Природа? Твоя стихия? – спросила она слабо, дышать стало тяжелее.

– А ты кто? – взмахнул он грязными и довольно длинными как для мужчины волосами. Он него несло перегаром.

В этот момент двое охранников заметили лежащее под окном тело своего свернувшего шею соратника и голову второго, торчащую из окна. Ещё более выглаженные, чем предыдущие, с напомаженными волосами, они явно такого не ожидали. Они оба выхватили оружие, такие же короткие мечи, как и у всех охранников нынче. Один из них стал раскачиваться туда-сюда, из стороны в сторону, заставляя всякие веревочки и ленточки на своей форме болтаться.

– Стоять! – прямо взвизгнул охранник, не прекращая своего боевого танца.

Зеленоглазый резко дёрнул рукой, и не пойми откуда вылетел рой зелёных лоскутков, но более круглых и чётких, чем у тёмных хранителей. Странные зелёные сущности мгновенно сложились вместе, срослись в толстую лозу, новые сущности впитывались в лозу, поддерживая её очень быстрый рост. Вырастая, лоза ударила танцора-охранника в грудь, и тот упал. Второй пытался увернуться, когда зеленоглазый стегнул его лозой, как плетью, но не смог. Раздался крик, охранник упал. Оба напомаженных пытались подняться на ноги.

– Увальни, – буркнул зеленоглазый пьянчужка. – Но сейчас ещё нормальные набегут. Хватайся!

Он сказал это Цимбе, но у неё не было больше сил. Каждое движение справа давалось с болью, а каждое движение вообще ослабляло, угрожая лишить сознания. Зеленоглазый схватил её, бросил лозу и тут же сделал ещё одну. Вырастая, новая лоза практически выстрелила вверх, зацепилась за что-то и потянула их за собой. Они медленно поднимались вертикально вверх. Сквозь пелену Цимба разглядела старинную печную трубу одного из местных зданий, хотя такими трубами нынче пользовались нечасто. За эту трубу и зацепилась лоза, а теперь сама собой тянула их обоих наверх, уменьшаясь в длине.

– Ты посмотри!

– Вот это да!

– Демоны проклятые!

Снизу вопили «увальни». Когда же Цимба с зеленоглазым поднялись наверх, суета снизу начала усиливаться – сбегались ещё люди. Цимба ещё раз вздохнула, и силы оставили хранительницу. Она почувствовала, как тьма покидает её, а вместе с ней и сознание.

Лёд

Август, третий год Патриарха.

Это долгое путешествие, эта затянувшаяся прогулка, это надоевшее приключение, – всё должно было когда-то закончиться. Хотя могло и не закончиться никогда. Лемов уже представлял, как вечность будет ходить по густым лесам, шарахаться от волков и от всякого местного населения. Может, и не вечность, но до самой старости. Другая мысль вызывала несколько большее беспокойство: рано или поздно вся эта лесная благодать сменится зимней холодной чащей. В жаркую погоду августа мысли о прохладе казались заманчивыми, но в целом зима была для их компании смертельным врагом.

Лето прекрасно, но в нём было и некое притворство, столь неприятное Лемову. Внешний вид столько обманчив, столь вкрадчив. В жаркие месяцы они наряжаются как можно более открыто, стараются привлечь внимание. Это ослепляет, но не даёт видеть суть, которая глубже. Стройный образ подменяется дразнящей ловушкой, скрывающей неприглядную суть.

«Блеск, сплошной блеск, но только дураки ведутся на блеск», – думал Лемов.

За цветами и блеском порой не видно уже никакой красоты, остаётся только погоня за пышностью, самой короткой юбкой, самым ярким цветом и самой кричащей причёской. И красота целиком тает в этом водовороте, остаётся только всё это – то, что они выдают за неё.

Пока девушки купались в реке, Лемов сторожил лагерь и мысленно общался сам с собой. Путешествие нынче замедлилось: измотавшись за первую часть пути, они стали отдыхать чаще и дольше. Река манила девчонок к себе так сильно, что они часами могли плескаться в ней, замедляя поход ещё больше. Не помогало делу и наличие тяжёлого груза, состоящего из вещей, отобранных у пограничных сторожей. Троица забрала тачку с двумя длинными ручками (возможно, самодельными), они нагрузили её мешками с крупой и укатили с собой. Ещё они отобрали назад свои деньги, отсыпали у сторожей сахара и конфет, а также набрали разных мелочей в дорогу. Таскать тяжести по лесам оказалось крайне неудобно, но выбора не было, так как запас пищи был им решительно необходим.

Теперь Анна могла ловить рыбу с помощью силы, но получилось у неё это всего два раза, и потому она не могла обеспечивать их пропитанием постоянно. Вообще, светлые силы Анны достаточно плохо сказались на её характере, по мнению Лемова. Она тренировалась почти каждый день, и Лемов уже успел вдоволь насмотреться на это явление. Призыв ярко-белых светлячков был, бесспорно, крайне необычной способностью, а сама Анна во такие моменты походила на ангела.

«Если бы ангелы существовали, то они выглядели именно так», – думал Лемов каждый раз, когда радужки глаз Анны белели, оставляя чёрным только зрачок. При этом она как бы наливалась свечением, пусть и не светилась буквально, но свет в ней каким-то образом ощущался.

«Наверное, ангелы, если они есть, такие же неприятные личности, как и эта Аян», – заключил Лемов, припомнив последние колкости, полученные им от Анны.

Хранительница стала, по ощущениям Лемова, более высокомерной, более строгой, командовала походом, словно забыв, что его организовала и придумала Рыжая. Она быстро отпустила свои прежние страхи по поводу проклятий, отбросила неверие в стихии, а также, казалось, была наполнена оптимизмом, и даже приняла свою избранность. Она ясно давала понять, что не считает Лемова достойным её внимания, а Рыжая для неё превратилась в проводника. При этой перемене, странным образом Анна и Рыжая сдружились.

Став сильнее и увереннее, Анна сразу же ввела для Лемова правила. Он явно раздражал девушку, потому она строго велела ему помалкивать. Ему было запрещено: бурчать, мешать, ныть, задумываться и не слушать, и, самое важное, подглядывать за ними. Подглядывание Лемова и до этого не особо интересовало. В мыслях Лемов воображал красивых девушек лёгкими, хрупкими, возвышенными, почти идеальными. Мечта, которая возникла в его мыслях ещё недавно, быстро стухла, от неё остался огрызок. Так что подглядывание могло бы только ещё больше его расстроить. Когда осознаешь, как далеко миру до твоего воображения, неизменно приходит разочарование.

«Всегда жди разочарований от жизни и будь к ним готов», – часто говорил дядя Лемова. Только теперь стало понятно, что он был прав. Разочарования везде и повсюду, лучше уж выбросить мечту совсем, загнать поглубже, чем терпеть.

Что же до остальных правил, то их соблюдать Лемов не мог. Это были неотъемлемые части его характера. Тем более, что мешал он Анне самим фактом своего присутствия. Вероятно, он совершил ошибку, когда пошёл в этот поход. Но Рыжая просила, и он пошёл. Не бросать же её одну.

Когда девушки вернулись, одетые, с мокрыми головами, весёлые, стрекочущие много хуже любых кузнечиков, Лемов почувствовал раздражение. Из-за темпа общения Рыжей болтовня между девчонками шла медленнее, но это не мешало им болтать без умолку, заикание способствовало продолжительности беседы, так как давало Анне придумать ещё пару десятков, сотен или тысяч тем для трескотни. Раньше они общались мало, усталость вытесняла желание говорить больше и больше по мере их путешествия. Но теперь открылась плохая сторона передышки, а заодно и неприглядная сторона его рыжей подруги – оказывается, она тоже любит поболтать. За этим шумом, пронизывающим самоё естество духа, плоть, кость и кровь, Лемов переставал слышать собственные мысли, и раздражало его именно это, а не содержание бесед. Он предпочитал тишину хотя бы большую часть времени.

– Ну что, если в…верить моим расчётам, – её лицо снова стянула судорога, когда она говорила, расчёсывая свои рыжие волосы, – то осталось совсем н…немного.

– А если не верить? – мрачно спросил Лемов.

– Ой, закрой рот, – раздражённо отмахнулась от него Анна и сразу отвернулась к Рыжей: – Как далеко?

– Точно не с…скажу, но если я не ошиблась в расчётах, то д…дойдём завтра, – сообщила Рыжая.

– В книгах точного места не указано?

– Нет. Иначе его бы уже д…давно н…нашли. Там только ориентиры, и то н… не все.

– Хорошо. Я пойду попрактикуюсь. Кричите, если что, – предупредила Анна.

Она ушла, а Рыжая что-то запела себе под нос. Когда она пела, то, как правило, не заикалась – Лемов успел заметить это. Любовь к грустным напевам появилась у неё недавно – ещё один пунктик, отмеченный Лемовым. Что-то повлияло на её внутренний мир, быть может, Анна, поход или близость к цели, чем бы она ни была, а может, что-то ещё.

«Интересно, – думал Лемов, – как глубоко нужно ковырнуть внутрь личности Рыжей, чтобы она совсем перестала заикаться? Или хотя бы сменила репертуар?».

– Мама запрещала мне краситься, – вдруг заявила Рыжая, разглядывая себя в крохотном зеркальце Анны. – Д…думаешь, стоит попробовать? Анна говорит, что м…можно отвести внимание от н…неудачных черт лица.

– Сделай всё лицо красным, а то одни только волосы выглядят несолидно, – отозвался Лемов.

– Болван, – буркнула Рыжая.

Лемов думал о реке. Почему люди дают рекам женские имена? Наверняка ведь есть где-то реки с мужскими именами, только их немного. Имени этой реки Лемов не знал, но ему очень хотелось как-то назвать её. Рыжая говорила, что эта река впадает дальше в знаменитую Деззу, на берегу которой стоит Садор – «дикий» город, расположенный сразу за южной границей Георга.

Лемову захотелось придумать для реки величественное и прекрасное имя (пусть река и мала), отражающее его мысли. Умиротворённая, таинственная, свободная. Как бы соединить эти слова в одно?

– Вот зараза! – раздался неподалеку голос Анны. Рыжая сразу спохватилась и кинулась к ней. Лемов же лениво поднялся, надеясь, что она просто вляпалась во что-то, или не просто, а весьма основательно вляпалась.

Когда Лемов неспешно подошёл к девушкам, он заметил то, что так встревожило их прирученную хранительницу – человеческое тело. Точнее, телом это было когда-то, а теперь это не более чем скелет, наполовину ушедший в землю, одетый в проржавевшую броню каких-то старых времён. Он лежал в некотором углублении, будто кто-то копал здесь, а может, вода вымыла верхушку скелета из-под земли или случилось что-то ещё.

– Цинский солдат, – прокомментировала Рыжая. – Здесь давно шла б…битва с войском западного царства.

– Как же я испугалась! – Анна тяжело дышала, положив руку так, чтобы чувствовать биение своего сердца. – Наступила на него, представляешь?! Подожди, битва?..

– Именно. Решающая б…битва той войны. Цинский генерал ударил с н…неожиданного направления, когда все д…думали, что он двинулся как п…подкрепление.

– Великие предки!.. То есть буквально – мой прадед командовал обороной!

– Правда?

– Ну конечно! Генерал Аян.

– Это здорово, Анна! Твои предки – часть н…нашей великой истории.

– Бедняга, – сказал Лемов, грустно глядя на скелет солдата. Ему почему-то почудилось, что солдат выглядит печальным, хотя это был всего лишь скелет, и его лицо ничего не могло выражать.

– Чего?! Это же наш враг! Добейся он своего, не стоял бы ты тут, Лемов! – не на шутку возмутилась Анна.

– Чей это «наш»? – осведомился он в ответ.

– Георга!

– Ты ведь тоже теперь враг Георга, не забыла?

После этих слов Анна заметно побледнела. Она резким движением прогнала свет прочь, как делала всегда, будто выкидывая воображаемый камень в кусты.

– Да пошёл ты, Лемов! – бросила она, возвращаясь к их лагерю. – Давай, Осина, пора дальше, в дорогу!

«И чего так беситься?» – подумалось Лемову.

Она не могла не понимать, что домой уже не вернётся, по крайне мере, в своем прежнем статусе. И не важно кто победит, если война вообще будет. Церковники продолжали уверять народ в опасности нападения магов, заключивших сделки с самыми опасными демонами, как они писали на плакатах. Если это правда, даже исключая часть с демонами, то Георг может и не устоять. В любом случае, с точки зрения горожан и всего запада, Анна была такой же одержимой, как те северяне. Ей некуда спрятаться, разве что уйти совсем далеко, где никто не узнает о ней правды.

Рыжая хмуро уставилась на Лемова, даже её косой левый глаз выражал укор, хоть и смотрел не прямо ему в лицо.

– Дай угадаю, – безразлично сказал Лемов, – я д…д…дурак?

В ответ на эту безобидную дразнилку она надулась, скривилась больше обычного и пошла вслед за Анной.

* * *

Вскоре они нашли ещё больше скелетов и их фрагментов, а также другие следы битвы хоть и скрытые лесом, но ещё не уничтоженные им. Очень скоро они стали уходить от реки, а она бежала себе дальше, свободная от всяких обязательств, проблем, и не имеющая надоедливых спутников или спутниц. Лемов так и не дал реке имени, которое мечтал придумать сам, но пообещал сделать это, когда увидит её вновь.

«Прощай, река», – говорил он сам себе. Судя по затянувшейся обиде Рыжей, больше у Лемова не было подруг, а теперь и река удаляется от него.

Ближе к вечеру их путешествие достигло своей цели, даже раньше, чем ожидала Рыжая. Услышав слово «храм» в начале их похода, Лемов представил себе что-то вроде церкви: солидное строение с башенками, острыми флагштоками, мозаичными окнами. Хотя он и знал, что за пределами Георга такая архитектура была маловероятна. Этот древний храм, со слов Рыжей, стоял здесь тысячу лет, или даже дольше. Когда-то ему поклонялись местные жители, но отголоски цивилизации извели их, а с ними и местную религию.

Вопросов было множество. Например, не развалился ли храм за тысячу лет? Почему его построили в такой глуши? Кто строил здесь здание, если рядом только пара маленьких деревень, или же здесь было какое-то поселение или город? Рыжая вела их по карте и книгам, пользуясь мутными указаниями Маньюэ и других авторов. Но никто не писал напрямую об этом месте, давая в лучшем случае лишь смутные указания на местность или описывая природу. Почему сила хранителей или тайные знания припрятаны в таком отдалённом и невзрачном месте? Количество вопросов выросло ещё, когда выяснилось, что храм и приблизительно не похож не что на церковь, а даже на привычное строение.

На краю крупной поляны, поросшей репейником, разными другими колючками и сорняками, нашлась конструкция из бежевого камня высотой в половину этажа, стоящая недалеко от крупного оврага, дна которого не было видно из-за крон деревьев. Возле прохода без двери, что в одной из низких каменных стен, была возведена простенькая пристройка, состоящая из двух брёвен, подпирающих хлипкую крышу. Колонны из брёвен получились выше каменных стен и крыша этого своеобразного крыльца была со скатом в сторону стены. Выглядело это довольно хлипким, слишком уж самодельным и ненадёжным. Снаружи, в радиусе нескольких шагов от крыльца, сорняков не было, и всё было вытоптано, также здесь располагалась самодельная плита, позволяющая закладывать дрова и отводить дым.

Под крышей самодельного крыльца в ряд стояла разная грубо плетённая мебель: стул, столик, кресло, а также пару табуреток, сделанных уже из толстых, но кривых веток, вбитых прямо в землю. Виднелись и другие следы быта: кастрюльки, несколько спальных мест, непривлекательных на вид, непонятный цветок в горшке, стоящий на другом перевернутом горшке, плетёная стойка с кучей изношенной обуви, палка, служащая вешалкой, судя по всему. Здесь был даже умывальник, из тех, на которые нужно надавить снизу, чтобы полилась вода. Кто-то пытался добавить местечку уюта: повсюду висели какие-то тряпки, закрывающие не очень приятный вид поляны, облепленные репейными колючками, но довольно чистые в остальном; к крыше приделали цветастые висюльки, названия которым у Лемова не нашлось, там же рядом висели связки каких-то трав. Наконец, к стене прислонили метлу из прутов и даже самодельный совок, не понятно только зачем он нужен в этом месте, если можно мести мусор прямо в овраг.

– Тут уже занято, – молвил Лемов, когда троица немного осмотрелась.

– Три или ч…четыре человека, – произнесла Рыжая. – Уютно устроились – давно живут.

– Это храм? – спросил Лемов, посчитав, что это самый насущный вопрос.

Каменная стена выглядела совершенно нетронутой, идеально целой, без единой царапины, будто новая. Хотя и новые стены так не выглядят: ни единого шва, ни стыков камней, будто всё строение – единый монолит. Но даже эта странность не перебарывала самую очевидную: это не похоже на храм, а больше смахивает на землянку без окон и нормальных дверей с единственным проходом в непроглядную темноту.

– Храм, наверное, подземный, – высказалась Анна.

– Зарос землёй за д…долгие годы, – Рыжая внимательно рассматривала бежевую стену, трогала рукой, гладила её. – Этот камень н…неразрушимый.

– А такое бывает? – усомнилась Анна.

– Конечно, нет, – сразу ответил ей Лемов. – И призывательниц дрессированных светлячков тоже не бывает. Я уверен в этом.

– Лучше бы ты помалкивал, – грубо ответила Анна.

Неприятности стали – или начинали становиться – верной традицией их похода. Лемов буквально почувствовал приближение незнакомцев – они приближались откуда-то из леса, не пытаясь быть тише, обменивались фразами, хохотали. Уж конечно, не попав в окружение очередных сторожей, местных бандитов или ещё кого, путешественники не смогли бы насладиться приключением.

Первой мыслью Лемова было дать дёру, пока он ещё не попал в поле зрения местных, и оставить двух юных натуралисток раскапывать храм самостоятельно, а заодно объясняться с неизвестными. Но Лемов тут же одёрнул себя самого, ведь это был бы крайне трусливый поступок. Раз уж они пришли сюда вместе, хоть команда из них была отвратительная, то вместе будут выгребать или разгребать, как получится. У них всё-таки ещё есть призывательница светлячков.

– Берегись, – мягко обронил Лемов. Девчонки отвлеклись на достопримечательности и ничего не заметили.

Четыре человека вышли из леса с южной стороны; по крайне мере, Лемов думал, что это южная сторона, хотя полной уверенности у него не было. Возглавляла их молодая женщина постарше его спутниц, постриженная так коротко, что походила на мальчика. Выдавала её пол солидная грудь, выступающая из-под одежды. Её вид, плюс вольготная походка, плюс бесконечно нахальное выражение лица – Лемов за пару секунд собрал весь набор примет, по которым заранее назвал её дурой, по личным предпочтениям. За ней шёл мужчина, Лемов окрестил его «кряжем»: огромные мышцы, почти лысая голова, с одной только щетиной на месте бороды, а большой нос и мощные скулы будто сами угрожали врезать кому-то. Двое остальных были условно названы школярами: взъерошенные не хуже самого Лемова, подпрыгивающие на каждом шагу, с беззаботно улыбающимися мордами, – один златовласый, другой тёмно-серый и кучерявый.

Хозяева немало удивились гостям. Смех школяров прекратился, кряж напрягся, а грудастая женщина выступила вперёд, не переставая оглядывать троицу по кругу. Её взгляд упёрся в Рыжую, виной чему был яркий цвет её волос, вне всяких сомнений. В свою очередь, Лемов рассматривал женщину, решив, что она здесь главная, судя по её поведению. По-хорошему эта роль должна бы принадлежать кряжу, человеку-горе, но мало ли как заведено здесь, у аборигенов. Не считая пышных форм, разрушающих неплохой мальчишеский образ, Лемов заметил только, что штаны женщины внизу были покрыты колючками репейника, а верхняя одежда из грубой ткани сильно пропотела и от неё разило потом. Вздёрнутая бровь, улыбочка только в половину рта, вульгарный язык тела, будто она в процессе брачных игр. Лемов предпочёл перевести взгляд на мускулистого парня, тот хотя бы внушал некую угрозу и выглядел серьёзно, более или менее.

– Здравствуйте, – Рыжая подняла глаза, устав терпеть упёртый в неё взгляд. Тут же послышались смешки школяров.

– Косая! – прыснул один из них, другой что-то шепнул, и оба снова засмеялись.

– Кто вы, детишки? – звонко спросила женщина.

– Мы п…пришли исследовать храм, – нерешительно ответила Рыжая, породив ещё одну волну смеха. Даже человек-кряж фыркнул.

Заикание – это, конечно, всегда смешно, но Лемов и сам с радостью озвучил бы пару острот про эту группу, если бы было можно.

– Храм? – переспросила женщина.

В этот момент Лемов подумал, что упоминать храм было неразумно, ведь теперь нельзя притвориться, будто они просто заблудились. Стало очевидно: они в этом месте неслучайно.

– А колдовства не боитесь, детишки?

– Послушайте, – собралась с духом Анна, – мы бежали из города в обход постов, чтобы не попасть на войну. И чтобы найти ответы на разные вопросы.

– Ответы? Надо же! – Ещё сильнее заулыбалась женщина. – Никогда не понимала, зачем вашей братии нужны эти ответы? Есть ли дело вашей цивилизации до наших проблем?

– А почему только ваших проблем? – удивилась Анна. – И каких проблем?.. Я… мы просто пытаемся разобраться в этой ситуации с магией.

– Да что ты говоришь! Никак вы решили стать командой спасения вашей маленькой страны, детишки? Хотите найти управу на злобных магов? Откуда вы знаете об этом месте?

– Прочитали в книге, – быстро ответила Анна. – Осина в этом разбирается, она разгадала из книг, где может быть храм, – добавила она, указывая на Рыжую.

Упоминание имени Рыжей породило новый поток шуток от школяров. До Лемова донёсся шепоток (что-то вроде «деревце криво выдолбили»), а затем смех.

– Вот что я вам скажу, ребятки, – лицо женщины резко стало куда более суровым, она стала понемногу наступать, – тут мне городские читари не нужны, особенно из тех, кто может вернуться и позвать к нам солдат!

– Но мы сами бежим от солдат! – воскликнула Анна.

– Людям тут не место, а сраным церковным выкидышам Георга – тем более! – сурово говорила женщина, продолжая наступать.

Анна и Рыжая отступали по мере её приближения, Лемов же остался на месте. Заметив это, женщина повернулась к нему и подошла в упор.

– Лучше бы вы побоялись магии, – сказала она. Запах пота стал резче, когда женщина встала так близко. – Скоро она вытравит вас всех.

С этими словами она подняла правую руку, свела все пальцы вместе, и в точку, где сходились пальцы, поползли зелёные ленты с заметными тёмно-серыми пятнами. Анна недолго думала и тоже вызвала силу, её глаза засияли ярко-белым светом. Весёлые выражения лиц школяров мигом померкли, они удивленно отскочили на пару шагов назад, а затем тоже начали делать какие-то странные движения. Кряж не стал заставлять себя долго ждать и присоединился к своим. В итоге Анна стояла против четырёх хранителей, но теперь женщина смотрела на неё совершенно другим взглядом, и дело было не только в том, что глаза у неё стали ярко-зелёными, взгляд был и удивленный, и более не такой агрессивный.

– Так ты тоже магесса? – спросила женщина Анну.

– Я же сказала: мы пришли искать ответы.

– В прошлом году к нам уже заявлялись какие-то люди из Георга, сказали, они учёные. Тоже искали ответы, только по совсем другим причинам! Лучше бы ты сразу всё объяснила толком. А вы двое? – спросила она, кивая на Рыжую и бросая взор на Лемова.

– Нет, они просто со мной, – пояснила Анна.

– Людям тут не место!

– Эти двое вытащили меня из города, хотя мы были едва знакомы! – вступилась Анна. – И объяснили мне многое про хранителей и всю эту магию! Не трогай их!

– Значит, ты в курсе всего, – совсем успокоилась женщина. – Но людей я тут не привечаю. Как учёных умников бросили в овраг гнить, так и тех, что пришли потом их искать. Я всё думала, когда же ещё новые придут? Но нет, у них теперь другие дела. Мы с бандой не любим людей. Обычные люди глупые и завистливые, они не понимают таких сил. Они их недостойны.

– Мы вам ничего не делали, – в голосе Анны чувствовался страх. – Ничего плохого.

– Никто никогда не встанет на твоё место, не поймёт тебя, пока сам на нём не окажется, – напыщенно заявила женщина. – Мы не можем доверять людишкам, ведь они не мы, и они не в нашем положении. Дело ведь не только в твоём Георге, девочка: тут ещё есть люди огня или эти мерзавцы Шу. Узнают те или другие про храм и придут сюда всем скопом! Людишек красноглазые не трогают, обычно, но заставить рассказать про храм могут, а других хранителей они жгут живьём, без разбора. Да и у Шу подход не лучше, уж поверь мне! Отпускать людей, видавших храм и могущих его найти, – это риск для всех нас! Особенно если они знают, что это не просто руины, а тут что-то есть!

Рыжая отступила ещё и вжалась в одно из брёвен, что подпирало крышу этой самодельной пристройки. Было понятно с самого начала, что дела совсем плохие. Если Анна ещё выкарабкается, то их с Рыжей песенки спеты. Лемов бросил мысли о побеге, сочтя его невозможным, и сосредоточился на трёх других хранителях. Человек-кряж стал зеленоглазым, как и женщина, у кучерявого школяра глаза были теперь ярко-фиолетовыми, а у златовласого – коричневыми. Интересно, какие у этих людей стихии?

– Вот что, – стальным голосом продолжала женщина, – ты можешь остаться с нами – тут сравнительно безопасно. Мы изучаем храм. Но других придётся сплавить в овраг, уж не серчай. Отпустить их нельзя, а держать их тут на прикорме я не собираюсь.

– Ты бешеная, что ли?! – поразилась Анна. – Говоришь о тех, что они убивают хранителей, а сама хочешь лишать жизни простых людей?! Да ещё и беззащитных перед твоей магией! Вот таких, как ты, «достойных», и надо бы жечь заживо! – яростно и с издевкой добавила она.

Это стало вербальной пощёчиной. Женщина побелела, что-то в её поведении надломилось за какой-то миг, и вся её уверенность поплыла, как бумажный кораблик по воде, медленно пропитываясь словами Анны и утопая.

– Да что ты понимаешь, мы в огромной опасности!..

– Я знаю, что ты убила каких-то людей, которые пришли просто изучать храм. Так?! А если попытаешься убить их, – Анна кивнула только на Рыжую, – то я попытаюсь убить тебя! И если у меня есть хоть полшанса, ты уж тогда не обижайся, разлагаясь в овраге!

Такой вспышки ярости от Анны точно никто не ожидал. Она целиком покраснела, вены на её шее вздулись, дыхание стало тяжёлым.

– Хама, – взволнованно и предупреждающе сказал мускулистый «кряж». Похоже, это было имя женщины.

– Просто отпустить их будет опасно, – уже совсем неуверенно сказала эта Хама. – Мы должны оберегать секрет храма, пока его другие не нашли.

– Вот чего ты хочешь! Начала про достоинство, пригрозила убийством, даже не узнав о нас толком! А на самом деле, ты просто хочешь узнать тайну первой, пока другие не узнали. Ты нашла храм и…

– Да, мы с братом его нашли, – перебила её Хама. Она показала пальцем на здоровяка. – И поселились тут. За два года мы ничего не узнали, ничего тут не понятно в этом храме! И мне не жаль тех тупорылых учёных, нет! Они бы выдали себя очень быстро, устроили бы тут шум и кавардак, и всем рассказали о своей находке, и здесь уже были бы Шу! Эти гады рыскают в поисках храмов и табличек повсюду. Тогда секрет ушел бы в их руки!

– Лучше никому, чем им? Многим ли ты лучше их? – презрительно выдавила Анна. Потом она вздохнула и продолжила: – Вот что, Осина может помочь разгадать этот ваш секрет, она умная. А ты обещаешь, что отпустишь нас всех. Мы же обещаем, что никому про храм не расскажем. Иначе клянусь: я убегу и первым делом пошлю весточку этим проклятым Шу, кем бы они ни были!

Это был достаточно весомый аргумент, хотя знали ли все присутствующие это слово, Лемов понятия не имел. Эта Хама, вероятно, тоже была городской или просто достаточно умной деревенской. Думала она недолго, на её лице отразилось, как она перебирает варианты. Возможностей Анны она не знала, а шанс на побег всегда есть, в отличие от шанса на победу. Выбор встал ребром: либо рискнуть потерять всё и сразу, либо договориться и получить шанс всё и сразу приобрести.

– По рукам, – ответила Хама. – Ладно, простите уж, я погорячилась. Но люди будут жить взаперти, мало ли что им придёт в голову! Никаких побегов, а уйдёте, когда только объясните значение таблички в храме!

– Идёт, – согласилась Анна.

– Чудеса дипломатии, – буркнул Лемов.

В мыслях он аплодировал Анне. Может, позже он найдёт какие-нибудь слова, чтобы сказать ей об этом. А ещё он должен найти способ сбежать, ведь вряд ли Рыжая разгадает значение чего-то там, особенно если четверо хранителей не смогли сделать это за годы.

Антрацит

Август, третий год Патриарха.

Прошло пять дней после исчезновения Цимбы. Дэнс сидел на чердаке, в их убежище, рассматривая уже в который раз плакат. Когда-то давно Дэнс ездил в Осьян, что в Цинском царстве, и там он видел в руках людей персональные плакаты, купленные за мелочь у торговца. Личный плакат был изобретением запада – в Георге же было принято расклеивать новости на специальные доски. Считалось, что право на это принадлежит всем горожанам в равной степени, ровно как и гостям города. Возможность узнавать о событиях в городе, о важных для него вещах, а также делиться своими мыслями была неотъемлемой частью понятия о свободе. С другой стороны, свой собственный листок, который можно взять домой или поделиться им с другом, был чем-то цивилизованным. Но Георг не спешил принимать это новшество, ведь всё западное ещё недавно считалось злом в чистом виде. Цинское царство – старый враг независимости Георга, лишь чудом не захвативший его до сих пор.

В этот раз Дэнс воспользовался опытом запада, в некотором смысле, и велел Вирку принести ему плакат до того, как почтовый его наклеит. После приклеивания отодрать плакат можно было бы только по частям, потому их обычно смывали с доски специальным раствором, превращающим бумагу в жидкое месиво.

Плакат сообщал о событиях того неудачного дня. Дэнс уже успел выслушать вопли Катерины, увещевающие о его вине, хотя именно она бросила Цимбу и сбежала. Сперва Катерина очень сожалела, порывалась найти девушку, но её энтузиазм быстро угас. Она оправдывалась тем, что у неё почти не было силы в тот момент, потому она лишь хотела перестраховаться, беря с собой неопытную Цимбу. Через пару дней Катерина забыла свои оправдания и предложила просто искать новое убежище, на случай если Цимбу заставят выдать текущее.

Долгое время Дэнс практиковал один странный приём: он забирался поглубже в подвал, где было непроглядно темно, и медитировал там, стараясь нырнуть поглубже во тьму. Об этом он не говорил Катерине и Вирку. Увы, его ученики не разделяли виденье Дэнса, его взгляды на философию тьмы и будущее мира. Если раньше они ещё подавали надежды, то теперь просто заигрались в жизнь. Тёмной парочке нет дела до глубин познания, им просто нравится как есть, их почти всё устраивает. Потому Дэнс скрыл от них свои изыскания, но поделился с Цимбой. Она талантлива, старается и может стать очень сильной тёмной хранительницей.

Летом Дэнс чаще обычного забирался в подвалы и старался что-то почувствовать. Иногда тьма рисовала Дэнсу странные образы, их нельзя было назвать видениями, потому что он не видел их, а чувствовал, то есть ощущал их совсем не как зрительные. Он пытался уловить их, порой днями напролёт, но они были очень расплывчатыми и ускользали. Последние месяцы медитации становились всё более информативными, а с появлением Цимбы в их группе и вовсе стали почти понятными. Бегущие фигуры, лестницы, неясные жесты, чердак, ящики, какие-то подземные сооружения, возможно, тюремные камеры, и многое другое. Несколько раз тёмные потоки являли ему Цимбу, но то он чётко ощущал её, то это была совсем другая Цимба, хотя вроде бы и она. Это интриговало Дэнса, и он продолжал овладевать этой удивительной способностью. Быть может, однажды он сможет заглядывать сквозь тьму куда пожелает.

В тот день, когда пропала Цимба, ему явилось самое чёткое видение из всех: некий мужчина перелез через забор, выпуская из рук странные верёвки, а потом забрал откуда-то ящик, наполненный стеклянным звоном, и снова перелез через забор с помощью верёвки, взявшейся из пустоты и исчезнувшей позже в пустоту. Далее тьма показала ему путь этого человека через город. Дэнс не мог видеть цвета предметов, потому не мог и прочесть названия улиц, написанных чёрной краской по белым табличкам. Это было что-то совершенно отличное от зрения, он лишь ощущал форму предметов и людей, но слой краски, видимо, слишком тонкий, чтобы различить его на фоне таблички. Зато Дэнс сразу узнал улицу Перьев и двойные двери знаменитого театрального общежития. Дальше осталось «досмотреть», как неизвестный дойдёт до нужной комнаты, и закончить медитацию. Долгое нахождение в этом состоянии сильно вымотало Дэнса.

Кто это был, почему именно он появился в «видении»? Могло ли это быть совпадением? Это явно был хранитель и точно не тёмный. Нельзя ждать пока неизвестный уйдёт куда-то ещё, потому он позвал Катерину и велел идти искать этого человека. Вместо того, чтобы пойти самой, Катерина решила, что силы у неё мало, потому привлекла Цимбу. Безрассудности Катерины хватило, чтобы вообще не рассчитывать на перемещение, на которое у неё едва осталось сил, потому она даже не надела комбинезон. Вместо этого Катерина нарядилась в краденые вещи, надеясь затеряться в толпе. В итоге, Цимба пропала, а Катерина с крохой оставшейся силы, совершенно голая, пешком вернулась на чердак по крышам.

Теперь Дэнс зачитывал плакат до дыр, пытаясь сквозь текст проникнуть в сознание писавшего его, между строк понять нечто большее, чем было написано. Заставить писавшего как бы проговориться, понять, если он написал сверх положенного, вложил какой-то другой смысл. Будь у Дэнса столь мистический приём, это было бы незаменимо. Но текст оставался лишь текстом, даром что чёрный, как сама темнота.

Был и ещё один способ, тот самый, но за дни, прошедшие с пропажи Цимбы, Дэнс так и не смог войти в особое состояние. Во сне он видел её тёмный образ. Однако была ли Цимба реальна, взывая к нему через тьму, или же это лишь сон, Дэнс не понимал. Он настолько привык к тёмному зрению за долгие годы, что часто видел такие же сны: без красок, без строгих границ, часто неясные и неуловимые. А теперь сны приходили вообще без образов, которые привычны зрячим, а только лишь мрачные силуэты на уровне ощущений, на уровне границ предметов.

Дэнс отбросил плакат. Он чувствовал себя бесполезным. В воспоминаниях снова всплывал детский дом, знакомая комната с двухэтажными кроватями и другими мальчишками на них и страшилки по вечерам. Он попросил бы их не рассказывать эти глупые истории, но боялся выглядеть слабаком, чтобы его не дразнили и не издевались, как было с парой других ребят. А когда гасили уличные фонари и в комнате становилось совсем темно, ему мерещились монстры в темноте, в чёрной-чёрной, непроглядной темноте. Свет совсем не пробивался в комнату, и ночь становилась бесконечной. Чудовища рычали из этой темноты – они хотели разорвать его. Он лишь однажды уступил страху, когда уже сбежал из того дома, когда остался один, когда они погасили последний фонарь на той улице, где он пытался уснуть. В тот день он стал хранителем.

– Сидя в полудрёме, ничего не исправишь, – сказала Катерина. Она подошла к нему неслышно, незаметно, что было непросто сделать, если бы он не ушёл в свои мысли. – На, посмотри.

Катерина протянула ему ещё один плакат. И вот вечно так: что ни скажи этим двоим, они всё пропускают не через уши, а через свои пустые головы. Он велел им быть как можно осторожнее теперь, но, конечно, Вирку слишком понравилось грабить почтовых, теперь он будет таскать по паре плакатов в день. А передать велел ей, чтобы не нарваться на раздражение Дэнса.

– Зачем это?

– Прочитаешь или будешь спрашивать? – Катерина потрясла плакатом перед его лицом.

Дэнс взял плакат. На листе были заметны пятна подсохшего клея, видимо, плакат уже собирались прилепить на доску, когда Вирк отобрал его. На нём были две новости, каждая под отдельным заголовком. Не зная зачем именно она дала ему плакат, Дэнс решил прочитать обе и начал с первой:

«УБИЙСТВО ОХРАННИКОВ. НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ.

Охрана сообщает, что в происшествии в здании прежнего театрального общежития, ныне принадлежащего компании «Пейка», погибло трое охранников порядка. Ещё одной жертвой стала работница общежития – пожилая управляющая, следившая за комнатами от имени компании. Предположительно, у женщины от страха остановилось сердце.

В преступлении подозреваются двое: Цимба Шиглен – дочь бывшего помощника судьи второго района, а также мужчина, имя которого не разглашается. По данным следствия, он работал в компании «Пейка» в качестве складского рабочего. Оба преступника использовали чёрную магию.

Дамир Шиглен, отец главной подозреваемой, был задержан с целью допроса. Следствие считает, что он помогает своей дочери, передавая ей деньги, вещи и иные ценности. Данное деяние является преступлением. За финансирование магов Дамиру Шиглен грозит длительное заключение.

Мы напоминаем, что за сведения о магах полагается вознаграждение, однако предупреждаем, что приближаться к колдунам смертельно опасно.

Представитель «Пейка» настойчиво просил отметить, что здание общежития, расположенное рядом со зданием «Культуры и культурных взаимодействий», не использовалось в качестве склада спиртного. Любые слухи подобного рода, заявляет представитель, не соответствуют действительности».

Далее шли словесные портреты Цимбы и неизвестного мужчины, хотя его описание было слишком нечётким. На этом первая статья заканчивалась. Дэнс принялся за вторую:

«ЗАБРАЛИСЬ ЛИ МАГИ В ВЫСШИЕ КРУГИ ВЛАСТИ? НАС НЕ ЗАПУГАТЬ!

Как стало известно только что, член малого совета города Максим Тисаев, также возглавляющий городскую охрану и комитет по защите правопорядка, исчез из своей квартиры. Он подозревается в магической деятельности, его должны были задержать за час до выхода этой статьи, однако высший комитет охраны обнаружил лишь пустую квартиру со следами погрома.

Высший комитет охраны правопорядка сообщает, что Максим Тисаев негласно подозревался в использовании магии, сочувствии магам, а также в финансировании магической деятельности. Представитель комитета поясняет, что за Тисаевым была установлена слежка с целью выявления его сообщников. Следствие установило, что под предлогом расследования мотивов сообщества магов Тисаев сам выражал сочувствие их анархическим идеям и помогал неким магам скрываться от правосудия.

По показаниям случайного свидетеля, в период когда Тисаев был потерян для слежки, он, будучи уверенным в том, что его никто не видит, активно применял магию и читал заклинания. После получения этой информации было принято решение о его аресте. Однако подозреваемый скрылся. В настоящее время Максим Тисаев освобождён от всех должностей и объявляется в розыск. Граждане, способные помочь розыску опасного преступника, будут удостоены наград с выплатой денежных поощрений. Кроме того, следователи обнаружили в квартире Тисаева предметы оккультизма, идолопоклонничества, и книги по магии и колдовству. В связи с этим крайне не рекомендуется приближается к подозреваемому. Рекомендуется соблюдать разумную осторожность, чтобы не попасть под действие опасной чёрной магии».

Описание Тисаева прилагалось ниже.

– Тисаев… – задумался Дэнс. – Интересно.

– Важная шишка среди них, – Катерина всё это время ждала, пока он прочтёт. – Я начинаю думать, что у этого Оракула неплохое чувство юмора. Проредил он их.

– Он? Чувство юмора? – нахмурился Дэнс. Он и так был раздражён и истощён морально, а теперь ещё это. – Я начинаю уставать тебя учить, Катерина. Неужели ты настолько тянешься к плоскому разуму?

– Сначала ты даешь нам книжки, где что-то написано, а потом обвиняешь, что мы используем слова оттуда? – Катерина выглядела задетой.

– Да, Маньюэ писал о боге по имени Оракул. Но неужели ты думаешь, это правда?! Не говоря уже о том, что он и сам в это не верил, а просто упоминает, как часть легенды! – Дэнс был не в духе, тем более для вдалбливания ей основ, она ведь уже не новичок. – Ты должна анализировать прочитанное! Знаешь, что значит это слово?!

– Знаю! Но другого…

– Нам и не нужно другое объяснение, чтобы отбросить всякую чушь! На небе сидит какое-то чудо и делает всех хранителями?! Нет уж! Я склонен полагать, что хранителями мы делаем себя сами. У человека есть стихия, благоволящая ему, представляющая его. Можно сказать, что каждый из нас рождается со стихией в душе. И в какой-то момент эта стихия проявляется в полной мере.

– То есть это мы сами себя заколдовали, так что ли? – скептически спросила Катерина.

– Пф… заколдовали… ты бы ещё сказала, что мы прокляты, или что-то про оккультизм, как вон в статье, – продолжал раздражаться Дэнс. – Неужели ты неспособна отделять тонкие грани? Найти в сердце своего духа, внутри своих мыслей, всей своей жизни пристрастие к одной и только одной из форм мироздания – вот настоящая магия. А заклинания – это «мамбо ямбо», скажи строчку текста и получишь потрясающий эффект!

– Ну надо же, какая мудрость! А как быть с теми людьми на площади? Помнишь казнённых? Из них пятеро стали хранителями на площади во время перезвона. И что же, они все обрели эти твои грани, стоя там, в толпе? Обычные рабочие из бедных кварталов у нас теперь одухотворённые мечтатели?

– Мы не знаем толком, кто они были и каковы их причины. На познание этих причин могут уйти годы. Я, чтобы понять свои, потратил много лет. И до сих пор понимаю не всё. А что мы можем сказать о людях, про которых ничего и не знаем?.. Обычные рабочие, говоришь, не могут открыть граней? Видимо, они просто быдло в сравнении с тобой – особенной девушкой из сельских предместий!

– Но речь шла о том, почему они обрели свой… внутренний мир одновременно?

– Весенний перезвон – событие важное для города. Традиция уходит корнями в прошлое. Может, они обрели своё вдохновение именно тогда.

– А последний из них обрёл его, скупая колбасу на Обветшалом рынке?

– Не передергивай! Ты, опять же, не знаешь всего! Мало ли что там было.

– Нет, ну точно. Он стал хранителем колбасы! Или природы? Ведь колбаса – натуральный продукт! Это тебе не печенье с горой заводского сахара.

– Довольно! – Дэнс поднялся. – Ты самоуверенна. Ты думаешь, что всё уже знаешь или всё умеешь? Или что? Может, ты и научилась перемещаться и контролировать тьму, но своим разумом ты ещё новичок. Даже хуже: ты движешься в противоположном направлении от мастерства. Случай с Цимбой доказал твой уровень.

– Если мастерство это всякая мудрёная дрянь, то спасибо – мне не нужно! – резко ответила Катерина. – Мы научились выживать! Мы с Вирком проживём, не ломая себе голову о том, как устроено мироздание!

– И снова ты не понимаешь! Подумай: что если я прав?! Мир меняется, Катерина. О хранителях пишут много авторов прошлого, разными словами и с разными терминами. Но никогда хранителей не было столько, как сейчас! Что изменилось? Мир меняется! И какому выживанию ты научилась, обкрадывать и грабить рынки и магазины?

– Ты же сам делал то же самое! И сам нас научил!

– Это лишь способ остаться в городе! Раньше я работал, Катерина! Как обычный человек. Но теперь есть риск, что нас проверят. Мы больше не можем рисковать, и это единственная причина. А оставаться в городе, на мой взгляд, важно для понимания ситуации. Здесь много источников информации. Этот город – мой дом. Потому я не бегу, поджав хвост, но и не могу больше жить среди простых людей! И оставшись я смог подобрать вас с Вирком. Да, мы воруем, чтобы выжить, но это же не на всю жизнь! Город жесток к хранителям, и потому должен нам эту малость! Я ожидаю, что в будущем это изменится! А ты решила так и существовать до самой старости, или что? Куда ещё ты применишь свои навыки?

Катерина выглядела возмущенной, но тон её смягчился:

– Не знаю. Но точно знаю одно: я для себя никаких граней не открывала. И всё, чего хочу – просто жить. Быть счастливой, знаешь ли, и…

– И что?

– Ничего.

* * *

Когда начало темнеть, Дэнс отправился на прогулку. Он собирался провести некое расследование. Найти этого парня если не через тьму, то при помощи старых способов. Увы, детективная романтика билась, как стекло бьётся о камни, превращаясь в осколки, что по сути своей – мусор. Единственное, что мог сделать Дэнс, так это опросить людей с того склада, где воровал неизвестный. Статья с плаката раскрыла кое-какие детали, но очевидно, что следователи из охраны порядка уже побывали там, потому любые расспросы могут показаться подозрительными, да и вряд ли что-то дадут. Найти человека можно, только если его кто-то видел, либо же знает о нём нечто важное. Такое скажут скорее охране, нежели незнакомцу.

Вокруг улицы Перьев было шесть магазинов нужных Дэнсу. Искомый попался с четвёртой попытки. Дэнс сразу узнал образ местного склада, расположенного за магазином на открытой площадке, окружённой забором. На складе чувствовались ящики, накрытые какими-то специальными тканями. Что было внутри ящиков Дэнс не мог почувствовать – оно сливалось в пятно, но по логике вещей там был товар, продаваемый в магазине. Именно с этого склада украл ящик тот незнакомец с верёвками, стреляющими из рук.

Памятуя о содержании статей, Дэнс отозвал силу и спросил нет ли свободной должности на складе. Сначала они сказали, что места есть, но его вряд ли примут, с учётом возраста, ведь работа не из лёгких. Потом они спохватились и заявили, что место пока ещё занято и не было команды сверху. Под конец, малость запутавшись в показаниях, ему посоветовали поискать место в разливочном цехе и даже дали адрес.

Дэнс также осмотрел склад снаружи. Здесь была узкая улочка, вдоль которой проходил каменный забор склада, а ещё здесь были запертые ворота, ведущие на склад. Безо всякой крыши ящики, накрытые полотном, стояли на площадке сразу за забором. Почему тьма показала это место? Дэнс сравнивал эмоциональный рассказ Катерины с другими сведениями. Получалось, что тот парень работал здесь, украл ящик спиртного, пошёл к себе в комнату, арендуемую у своего же работодателя. Так как бывшее театральное общежитие пустует, ему могли дать комнату со скидкой. Он пришёл домой и напился, несмотря на предупреждения старухи заведующей, рискуя оказаться на улице или в лучшем случае лишиться скидки. Конечно, его было трудно поймать на воровстве, благодаря его стихии, но и это было возможно, особенно если учесть, что он бросал все выпитые бутылки в той же комнате. Но что в этом такого?

Никакой разумной причины, почему он наблюдал именно за тем парнем, Дэнс не мог придумать. Для себя он отметил, что «видел» как парень пользовался силой, но не «видел» как он её отзывал. Дэнс точно знал: спать с призванной силой невозможно. Когда человек засыпает, сила уходит сама. Если бы парень погрузился в пьяную дремоту, то сила стихии покинула бы его.

Возможно, тьма почувствовала другую стихию и показала Дэнсу «конкурента» в их гонке за преображение мироздания. Парень в гонке не участвует, понятно, предпочитая как Катерина и Вирк использовать дар только для своих нужд. Но если представить тьму как мыслящее существо, то она об этом может и не знать. Стало быть, так совпало: парень пользовался силой, когда Дэнс медитировал в подвале. И даже не прекрати он своё наблюдение, оно всё равно прекратилось бы с отзывом силы парня. Так было хотя бы логично, и Дэнс решил остановиться на этой теории.

Итак, парень бежал. Куда? Из того, что было известно, можно предположить, что воришка залёг где-то в укромном месте. Возможно, он уехал из города, но скорее спит где-то, продолжая пьянствовать. Сведения говорили о его пристрастии к алкоголю, а значит юноша не сможет долго прятаться – он вылезет наружу, едва появится шанс. Только где и когда это произойдёт, можно только гадать.

По правде, пьянчужку нужно бы устранить: хранитель чужой стихии им не на пользу, тем более такой безрассудный. Дэнс хотел бы расспросить парня о Цимбе, событиях того дня и о том, что было дальше. Но раз это невозможно, придётся искать саму девушку, напрямую. Куда она могла пойти? Можно исследовать место преступления, но сейчас там полно охраны, в том числе на крышах, по которым ушли Цимба и тот парень. По-видимому, Цимба согласилась скрыться с тем хранителем.

Но вот теперь… её отца подозревают в соучастии, она узнает об этом вскоре, если ещё в городе, жива и не схвачена. Да, они могли схватить её, но не писать об этом, такое следует учитывать. Единственная ниточка – сестра, которую Цимба не могла бросить без веской причины. Хотя там наверняка сейчас дежурят охранники. Не настолько же она глупа, чтобы открыто появляться дома?

Темнело, начинался комендантский час. Дэнс с усмешкой отметил забавную вещь: фонари не зажигали. Потому как людей на улице быть не должно, власти распорядились не жечь фонари, кроме как на главных улицах, но и там их количество сократили. А патрульным выдали переносные светильники на специальных палках. В группах охраны всегда теперь был человек со светильной палкой, злые языки прозвали таких «фингалами». Забавно здесь было то, что в темноте пройти мимо охраны было намного проще, чем раньше. Переносные светильники давали пятно света, но либо стражей можно просто обойти, либо подождать в проулке, когда они пройдут. Наблюдатели на постах, спрятанных наверху, среди крыш, не смогли бы разглядеть человека в тёмных одеждах среди ночных улиц. Ну а Дэнс ещё и призывал силу, что позволяло ему чувствовать всё вокруг – застать его врасплох просто невозможно. Сейчас ночь – время тёмных, его взор обострился до максимума.

Дэнс пробирался к улице Героя Генриха, благо здесь недалеко. Крыши были для слабых, вроде Катерины, лучше экономить силу и не рисковать попусту, потому он шёл пешком, ступая тихо и спокойно. Он решил осмотреть дом, в котором находилось жильё родителей Цимбы, на случай если девушка достаточно глупа, чтобы заявиться туда. Катерина уже высказывала эту идею, но ей он категорически запретил туда ходить – так она спровоцирует ещё одну бойню или что похуже.

В очередном проулке Дэнс спрятался от проходящих охранников. На этой улице их всего двое, но у охраны есть тревожная труба: если дунут, то сбежится вся округа. Он думал о Цимбе…

И вдруг он почувствовал её! Образ был крайне размыт, но всё равно узнавался. До её дома оставалось совсем немного. Невероятно! Глупая девочка, неужели она правда следит за сестрой после всего? Не вернулась к своим, но так рискует понапрасну?

Дэнс ускорил шаг. Он остановился в арке, отсюда открывался вид на вход в здание. Это нужный дом, а квартира Цимбы на третьем этаже. Дэнс чувствовал, что неподалеку стоят два весьма подозрительных типа: то один глянет на вход, то другой. Уловив момент, он проскользнул мимо них, но в дом не пошёл – лучше было обойти с другой стороны. В этом доме были шикарные балконы. Во всех окнах дома горел свет того или иного оттенка. Темнота в этом месте была особенно густой, так бы он сказал. Руины древней городской стены здесь особенно хорошо сохранились, почти и не были руинами, так что стена загораживала месяц и звезды, ровно как и солнце по вечерам.

Она там, он почувствовал! Прямо там, в своей квартире. Неужели глупышка пошла прямо к сестре? Дэнс сел на выложенную дорожку, что шла за домом, скрестив под собой ноги. Достаточно закрыть глаза и сосредоточится. Конечно, эти глупые молодые детишки, что играют в жизнь, такого не умеют. Он и не стал бы их такому учить, им и так было много. Однажды, быть может, он научит всему Цимбу. Плоские методы здесь не работают, это не просто созыв тьмы – это искусство, по ощущениям напоминающее танец, страстный танец с самой темнотой. Тьма наполняла его медленно, половину минуты, затем тихое прохладное скольжение – и высвобождение. И вот он на балконе, вместе с одеждой, своим кошельком и всем остальным, что имел при себе.

Он ступил в солидно обставленную комнату. Одна из кроватей была пустой, на другой лежала девушка, коротко стриженная, вся в поту, она куталась в одеяло и постанывала. На чудаковатой тумбочке со множеством ящичков стояла одинокая лампа, на полу были разбросаны спички. У девушки впали щёки, под глазами были синяки, часть волос на голове повыпадала. В остальном она походила на Цимбу: та же чернота волос, те же черты лица, те же глаза, просто вылетая, только очень больная. Больше здесь никого не было.

– Странно, – обронил Дэнс.

Он был уверен в правдивости своих ощущений. Но перепутать этих девушек мог бы только человек света, что называется, тот, кто цепляется за внешнее, ведь они были так похожи. Дэнс считал, что его тёмное зрение глубже внешнего сходства. А сейчас они похожи намного меньше.

– Как твоё имя? – спросил Дэнс. Цимба как-то называла его, но он забыл.

– Помогите, – шептала девушка.

– Тебе дают лекарства? Что у тебя за хворь?

– Они не знают, – ответила она, всё ещё хриплым шёпотом.

– Тебе дать что-нибудь? Может, воды?

– Да, – сглотнула она.

Дэнс отыскал стакан и графин, хотя воды в последнем было немного. Девушка жадно выпила всё.

– Так как тебя звать?

– Ориана.

– Ты видела сестру в последнее время?

– Нет. Давно не выдела. Со вчера совсем никто не пришёл, – ответила она.

– Как никто? А твоя мама?

– Отец сказал, он вывезет её, – хрипела Ориана, – вывезет нас всех, пока ещё не поздно. Они ушли, и больше никого нет.

– Хм. Его арестовали. Ну а маму твою куда?..

– Что?..

– Боюсь, его вызвали на допрос. Читая между строк, я бы сказал так: посадили в камеру и стали стращать. Не пытать, быть может, они ещё держат марку, но хорошего мало. Он ещё там, а где же твоя мама?..

– Они вместе ушли, – взволнованно ответила Ориана.

– Так ты одна, так долго?

– Да.

– Может, тебе лекарства какие подать?

– Не помогает, – прохрипела она. – А вы кто?

– Ах да, извини, я Дэнс. Бесфамильный, если позволишь. Я друг твоей сестры. Она присматривает за тобой, хоть и не должна. А я за ней. И вот я искал её тут, у тебя.

– Как она пропала тогда, больше не приходила, – молвила Ориана.

– Верно. Но ещё может прийти. Надо бы о тебе позаботиться. Сегодня я тебе помогу, а завтра ночью пришлю к тебе одну девушку. Она тебе лучше поможет, вам девчонкам будет легче вдвоём, – сказал он как можно мягче. – А ты, если увидишь сестру, скажи ей про меня. Пусть идёт домой.

– Она тут живёт.

– Прости, но уже нет. Теперь у неё другой дом.

– Вы один из этих, да? – глаза Орианы расширились.

– Из них. Я тебя не обижу, не бойся.

– Хорошо.

– Послушай, твоя сестра может и не придёт прямо к тебе. Но ты смотри во-он на ту крышу, – он указал на противоположную от окна крышу, там были несколько хороших мест для наблюдения. – Смотри внимательно, по паре раз в день, когда выходишь на балкон. Увидишь её, дай ей понять. Хорошо?

– Я не выхожу теперь.

– Так тяжело?

– Свет слишком яркий, – пожаловалась Ориана. – Он жжёт и жжёт. Даже от лампы трясёт всю. Раньше папа её забирал, как выходил из комнаты. Но теперь никого нет, и я зажгла, чтобы хоть что-то видеть. Несколько раз пыталась, но было страшно! И шторы я открываю только ночью, – продолжала она дрожащим голосом.

Дэнс посмотрел на окна и застеклённую дверь балкона: шторы были открыты. Странно это.

– А если я погашу лампу?

– Но я тогда натыкаюсь на предметы, когда сама хожу, – ответила она, вытирая пот со лба ладонью. Её трясло, она сильнее куталась в одеяло.

– Но тогда тебе легче?

– Да.

Дэнс ощутил приток чего-то вроде жути. Если думать о девушке просто как о больной, то всё нормально, разве что чувство несправедливости немного ёкает внутри. Но вот это… странно, слишком странно. Монстры живут в темноте… А при свете?..

– Светобоязнь появилась не так давно? Ты ведь сперва выходила на свет?

– После тюрьмы появилась сразу же, – ответила Ориана. – Но со временем делается хуже. Вы… поможете мне?

– Знать бы как.

– Вы же из этих?

– Как я и сказал, но это ничего не меняет. Давай попробуем облегчить тебе жизнь, для начала. Я погашу лампу, уберу мусор, найду тебе поесть и попить. А завтра придёт девушка, она тебя искупает, а то ты пропотела. Начнём с этого, хорошо?

– Хорошо, – будто бы грустно ответила она.

– Вот и отлично, – кивнул Дэнс. – Надо бы сбить тебе жар, а то мало ли что.

Он тронул её лоб внешней стороной ладони, чтобы проверить насколько её температура повышена, но никакого жара не ощутил. Зато реакция на это прикосновение была очень горячей:

– Нет! – заорала Ориана. – Нет! Чёрный, чёрный! И глаза чёрные! Уходи! – Она завизжала и забилась в истерике, обхватила голову руками и бормотала:

– Не хочу слушать вас! Уходите! – её глаза бешено вращались, а голос постепенно затухал: – Ненавижу ваши шепотки… не зовите меня так… меня зовут Ориана…

Дэнс стоял, охваченный чувством беспомощности. Как помочь безумной? Уйти нельзя: девушка совсем одна и явно нездорова. Но такие срывы, эти бормотания… были ему знакомы… до ужаса…

Монстры живут в темноте.

– Успокойся, Ориана! Их тут нет! Тут только ты и я! – Дэнс схватил её, попытался повернуть к себе, но девушка сопротивлялась.

– Они здесь, в лампе, и на солнце, и везде… – бормотала она. – Они зовут меня…

– Что? Куда?

– Зовут меня…

– Куда зовут? Ориана!

– Зовут: пойдём, Мелок, поиграем, как раньше, порисуем на дороге, – ответила она, посмотрев, наконец, ему в глаза. – Уходи, чёрный! Не трогай, ты им помогаешь!

Нельзя её бросать, но Дэнса оттолкнуло в сторону. Не может быть, чтобы хлипкая девочка была настолько сильной! Прозрачное щупальце обвило руку Орианы, потом появилось ещё одно. Нечто прозрачное, не до конца материальное вилось вокруг неё, но при свете лампы у этого появилась форма, похожая на спрута, растущего откуда-то снизу. Существо оторвало руки Орианы от головы и силой обратило их к небу, ровно как и её голову, и взгляд. Она рыдала, подвешенная словно кукла, а мистический, переменчивый женский голос начал зачитывать свою тираду на немелодичном языке. Дэнс помнил этот момент очень плохо, но для него тогда, много лет назад, голос был мужской. Он никогда ещё не видел этот момент вблизи у кого-то другого.

Голос дочитал и произнёс напоследок назидательно: «Оракуль!». Перед Орианой появился ослепительно-белый квадрат, он распался на множество фрагментов, и они вошли поровну в каждый из её заплаканных глаз. Девушка упала без чувств на кровать, где всё и происходило.

«Оракул, – подумал Дэнс, – это не имя, а призыв!».

Сталь

Август, третий год Патриарха.

Он выглянул из окна своего убежища, аккуратно, лишь отодвинув край занавесок. Из окна второго этажа был виден вход на Обветшалый рынок. Официально рынок называли «Восточный». Вывеска настолько померкла и потемнела за годы, что надпись с завитушками было не разглядеть. Но не только это отражало суть рынка, он весь был такой: захудалый, потрёпанный, грязный, будто брошенный, запущенный, – словом, обветшалый. Однако при всём том невероятно популярный, особенно у небогатого населения. Здесь всегда роилась толпа, потому что цены были ниже, чем в других местах. Популярность не отразилась на внешнем виде рынка, как будто потрепанность стала рекламным ходом.

У скромной квартирки на втором этаже рядом с этим местом были как недостатки, так и преимущества. Среди преимуществ: здесь мал шанс, что его узнают, здесь было много народу, что позволяло стать ещё незаметнее, и здесь был быстрый доступ к продуктам, не самым лучшим, но зато без необходимости идти по городу. Недостатки были тоже весомыми: плохие условия для дочери, близость к посту охраны (а точнее, к участку, называемому местными «безымянным»), ужасные запахи и шум большую часть дня. Выбора в любом случае не было, ведь других квартир, приобретенных на чужое имя и скрытых от взора властей, у Тисаева нет.

Он постоянно обдумывал дальнейшие действия. Выбраться из города было совсем непросто, особенно вместе с дочерью. Но даже если получиться, то что дальше? У Тисаева нет денег, нет родственников, способных и согласных укрыть его, нет никаких особых связей или знакомств, позволяющих долго жить вне закона. Возможно, у него теперь появились какие-то новые способности, после того странного шёпота и нескольких дней бессилия, но рассчитывать на них не приходится.

Тисаев был главой охраны, его знали едва ли не все, начиная с первых лиц Георга и заканчивая всякой бандитской швалью. Вряд ли ему удастся долго оставаться незамеченным, даже здесь. Бежать некуда. Георг находился в очень интересном месте, где залегало множество ценных ресурсов, но взамен был окружен горами с трёх сторон, хотя до них самих ещё не дорос. Исторически Георг всегда был независим, но к нему постепенно подбирались соседи, становящиеся только опаснее вместе с расцветом цивилизации.

На западе Цинское царство – самый старый и самый злой сосед Георга. Когда-то Цины на две головы проигрывали Георгу в развитии технологий, включая военные, нынче же разница едва уловима. В царстве ненавидят магию ещё похлеще Георга, для которого такие жёсткие меры в новинку. Жечь магов на кострах, даже если их магия сомнительна и больше похоже на инакомыслие, – обычное дело для Цинского царства. Нет, туда вести дочь Тисаев не станет.

На востоке Басма – древний суеверный край, где не слишком любят чужаков, придерживаются строгих норм морали, поддерживаемой обществом, и почитают единого Бога. Отдельные любители магии в Басме не вызовут проблем, но любое их объединение будет подвергаться серьёзным гонениям. Беда для Тисаева в том, что его-то как-раз подозревают в организации поддержки магов. Велик риск, что Басма выдаст Тисаева обратно. Что будет с дочерью такого человека, не найди он общего с басмийцами? Нет, туда дочь он не повезёт.

На севере живут очень разрозненные племена, кланы, группы диковатых северян. По честному, так они никого не интересовали до последнего времени, но тут выяснилось, что там много магов. Ни дня не проходит, чтобы не появился плакат, где пугают ужасным вторжением этих дикарей. Почему они раньше не напали? Неужто собирали силы сотню лет? Ответов не было. Церковники были непреклонны – грозит вторжение, нужно готовиться отбить удар. Под этим предлогом даже заключили союз Цинским царством – первый за всю историю.

Оставался юг. Предместья Георга, а затем земли «юга севера», считающиеся проклятыми. Далее была Де Пинцелья. Вот там можно попробовать найти спасение. Но ехать туда далеко, через земли, где нет обычной власти, где творится не весть что. Говорили о монахах, что дурят местным головы, убеждая верить в духов, а также в огненных великанов, сжигающих деревни и посты Георга.

Дарья Тисаева сидела на кровати и, по своему обыкновению, писала что-то в толстой тетради, называемой личным дневником. Она любила записывать свои мысли в любую свободную минуту, тщательно обдумывала что написать и никому не позволяла читать. Тисаев никогда не спрашивал о дневнике или его содержимом и не читал его, но теперь его обуяло любопытство, смешанное с тревогой. Что пишет дочка об их текущей ситуации, какие мысли её гложут, что она думает теперь об отце, ставшим для всех предателем и преступником? Дарья была тихой, послушной и таинственной. Никогда не шалила, всегда делала то, что говорили, не произнесла и слова поперёк.

«Это не дочь, а золото», – много раз говорил себе Тисаев.

Этим утром он спросил её как дела и получил очередной жизнерадостный ответ: «отлично, папа». Только в этот раз Тисаев почувствовал, что она лжёт. Её внутренний мир был загадкой, совсем не похожим на тот, что она выставляла напоказ.

Может быть, как раз сейчас она пишет, как ненавидит отца, из-за которого стала магессой, потому они вынуждены скрываться и потому они почти обречены? Внешне пятнадцатилетняя Дарья выглядела обычной, только длинные золотистые волосы не причёсаны, она была весела, как всегда, и будто не заметила перемен. Но чем чаще он заглядывал в её глаза, тем больше в него прокрадывался страх. В её глазах виднелось что-то мощное, огромное, нечто неописуемое, он и сам не мог объяснить что это. Последние события отразились на ней или она просто взрослеет? Тисаев не мог вспомнить, когда последний раз смотрел дочери в глаза, вероятно, задолго до их побега, так что ему не с чем сравнить. А может, ему просто кажется?

– Всё хорошо? – басисто спросил Тисаев у дочери. Он спрашивал постоянно, но всегда ждал не тот ответ, который она давала.

– Всё прекрасно, – нежно ответила Дарья, она тут же захлопнула тетрадь да ещё рукой придавила, не давая шанса заглянуть в неё. – Будем обедать?

– Если хочешь, – ответил Тисаев. – Родная, ночью меня не будет. Хочу проведать кое-кого.

– Как скажешь, – слабо улыбнулась она. – Когда вернёшься?

– Утром, наверное, – по ощущениям Тисаева, она скорее хотела спросить, вернётся ли он вообще. Или же в нём говорит страх.

Бедная девочка, это он был во всём виноват. Многие предупреждали его, и они – что ни думай о суевериях – оказались правы. Он собирал книги, древние картины, статуэтки и другие артефакты, – всё подряд, лишь бы побольше узнать о грядущем противнике. В результате сначала Дарью поразило проклятие, а потом и его самого. К счастью, про Дарью толком никто не знал. Хотя догадаться они могли, но узнать её в лицо смогли бы лишь единицы.

Когда начались казни, Тисаев решил увести только Дарью, а сам он останется, чтобы мстить. В городе было много наглых рож, среди представителей малого и большого советов, которым он хотел бы эти рожи набить. В отместку за глупость, за скупердяйство, за политиканство и за многое другое. Они во многом сами были виноваты в разжигании конфликта, хотя могли бы быть мудрее, рассудительнее и хитрее. Члены совета сумели бы даже поставить магию на службу городу и его интересам. Правильные поступки могли бы стать заочной победой над любыми анархистами, которым магия ударила в голову, и они громят посты на севере и юге. Так что Тисаев точно знал, кто будет за это в ответе перед ним. А если повезёт, он и магам, идущим грабить Георг, устроит взбучку.

Увы, время было упущено. Вывести Дарью он не успел – девочка была слаба первые несколько дней после появления тех странных щупалец, а затем власти выставили посты и стали проверять всех путешественников особым образом. А пока Тисаев обдумывал новый план, проклятие пало и на него самого. Несколько дней слабости, таинственный шёпот и прочее, и вот теперь он тоже проклят, обречён. Ситуация была крайне неприятной. Много врагов нажил Тисаев за свою жизнь, но теперь их число выросло в разы. Бесполезно объяснять людям, доказывать им свою невиновность – куда проще стать виновным и покончить со всем этим. Узнать бы только, как пользоваться этой треклятой магией…

* * *

Когда опустилась ночь, рынок закрыли и выставили охрану. Охранников было мало, их перераспределяли на посты возле рынка, чтобы туда не лазили воришки, но это создавало дыры в охране других постов. Настал идеальный момент, чтобы проскочить мимо. К несчастью, недостаток охраны частично покрывали солдаты, но их брали только в патрули и только новичков или не особо полезных болванчиков – кто поумнее сторожит более важные места. Зная нужные улочки и проявляя некоторую осторожность, можно было ходить ночью без особых проблем. Между закрытием рынка и началом комендантского часа было не менее получаса, что давало возможность пройти часть пути, изображая спешащего домой путника.

Неблизкий путь привёл его к одному из закоулков возле питейной. Место было далеко, но заготовил этот тайник он задолго до текущих событий, тогда расстояние было ближе. Тисаев как знал, что данный инструмент пригодится ему, рано или поздно. Выдвинув один из нижних камней, он достал обёрнутый тканью предмет: ромбовидный кристалл, легко помещающийся в ладони, длина его значительно больше ширины или толщины. Как именно работал этот инструмент было неизвестно, похоже, даже его создателям. Известно лишь одно: на западе точно знали, как сделать такую штуку, и процесс этот трудоёмкий, потому купить такой в обычной лавке не получится.

Попав в руку Тисаева, кристалл стал едва заметно светиться переливчатым, переходящим от меди к золоту цветом. Это и был весь смысл его существования – светиться при приближении к магу, так называемому хранителю. Работал кристалл на расстоянии около метра вне зависимости от препятствий и их толщины, а свечение было едва заметно, особенно при дневном свете. По этой причине пользовались такими кристаллами в тёмных камерах, где подозреваемые уже схвачены. Ещё иногда выдавали патрулям небольшие коробки, в них клали кристаллы – через прорезь в крышке такой коробки свечение было заметнее просто на фоне темноты внутри. Были и более сложные образцы приборов, пытающиеся усилить свечение, концентрируя его в одно место зеркалами и линзами, но они пока почти не использовались. Только самые опытные охранники порядка пользовались кристаллами без вспомогательных средств.

Что бы там ни говорили церковники, кристалл сам был продуктом некой магии, в этом Тисаев не сомневался. В ином случае грань между магией и тем, что ей не является, стала бы слишком размытой. А раз кристалл тоже, грубо выражаясь, волшебный, то и в руках у мага должен работать эффективнее. По теории самого Тисаева. Он очень надеялся на эту теорию, ведь его план включал обнаружение других хранителей в городе. Ему самому план не слишком нравился, но другой возможности Тисаев не видел.

«Раз проклят за неизведанную силу, о которой не просил, научись ей пользоваться», – именно так он и думал.

В городе точно были маги, грабящие рынки, магазины и разные торговые точки. Они наделали много шума, но оставались неуловимы. Если исправить ошибки бестолковых властей, то можно попробовать переманить их на сторону города. Сам он тоже хотел научиться, чтобы защитить себя и дочь. А затем, если город выстоит, возможно, грянет и революция, обращающая страх перед этой силой в большую пользу.

«Нет такого человеческого таланта, который нельзя было бы обратить в общее благо, если сильно постараться», – рассуждал Тисаев.

Повертев в руках едва тлеющий кристалл, Тисаев направился прочь. Изучать новые способности кристалла (если таковые были, конечно) нужно в тихой и безопасной обстановке. Увы, из-за комендантского часа все питейные и ночлежки закрывались теперь рано, а принимать новых посетителей ночью им запрещали недавно введённые правила. Это для безопасности города, утверждали власти. Только знающие люди, куда включаются и опытные преступники, легко обходили эти нелепые ограничения, так что мера была неэффективной. Приютить любого желающего могла гостиница «Быстрые ноги», как и раньше, в любой день и час.

Гордый статус гостиницы «Быстрые ноги» получила от местных жителей, хотя это была самая рядовая питейная, объединённая с ночлежной. Разумеется, настоящие городские гостиницы предоставляли куда больше этого заведения. Выглядело здание невероятно привлекательно: поверх привычного городского камня была облицовка из дерева, изображающая лесную избушку. Внешняя резьба и рисунки на дверях, форма окон, вогнутая вывеска, – всё каким-то образом давало ощущение полузабытой близости к природе. Внутри было так же: повсюду развесили пучки сухих трав, модели музыкальных инструментов, плотно приделанные к стенам (раньше были настоящие инструменты, но их украли). Хозяин «Быстрых ног» был настолько суров, что не пускал сюда женщин вообще. Будучи приверженцем старых традиций, он допускал только женщину за прилавком, остальным же наставлялось хранить домашний очаг, но не лазить по питейным. Гостиница открыто нарушала правило комендантского часа, но трогать её пока никто не смел, опасаясь волнений среди местных работяг.

Тисаев не собирался тратить деньги на ночлег, да и шанс проспать был велик, а если пропустить нужное время, то риск возрастал многократно. Лучше совсем не спать, а просто посидеть здесь до утра. К тому же он устал от отвратительной атмосферы Обветшалого рынка, и это была разительная перемена к лучшему. Здесь можно отдохнуть душой.

– Приветствую, – сказал Тисаев, подсаживаясь за необычайно длинную стойку в конце довольно крупного зала.

Полная девушка за стойкой еле стояла, глаза её смыкались, сонливость почти побеждала её, но она ещё боролась. Она кивнула Тисаеву и поморгала, безуспешно пытаясь прогнать сон.

– Пиво можно?

– Конечно, – снова кивнула она.

Девушка не была пьяной, как могло показаться сперва, а просто сильно хотела спать. Продавщица налила ему здешнего пива, к настоящему напитку не имеющего никакого отношения. Частью обстановки была и посуда: прозрачная фигурная кружка с витиеватой ручкой и разукрашенная пепельница, содержимое которой девушка вытряхнула в ведро, хотя та была абсолютно чистой – фактически она потрусила пустой пепельницей над ведром.

Тисаев потягивал напиток, осматриваясь вокруг. Кристалл, обёрнутый в тряпку, он выложил на стойку – держать столь ценный предмет в кармане было бы лишним соблазном для воришек, ведь что там, под тряпкой, не видно, могло быть и что-то ценное. А так никто не схватит его незаметно, тем более Тисаев держал на нём левую руку. Сидели в этом зале в основном одни завсегдатаи подобных заведений, потому и охрана заходила сюда редко, здесь просто были одни и те же, день за днём, пристально искать здесь было незачем. Тисаев знал, что иногда среди гостей бывают «ряженые» охранники, потому старался не выделяться.

– Эй ты! – позвал голос. Это был лысый старик, страшный, с выпученными глазами, сморщенный, с таким видом, будто уже занёс для удара огромную секиру. – Три монеты! Или ты думал не заплатить, раз моя внучка спит на ходу?!

– Прости, старик, – извинился Тисаев, – вот твои деньги.

Тут же рядом на стул уселся молодой парень, уже порядком поддатый, и потребовал ещё выпивки.

– А платить?! – взвыл старик. – Один не платит пока не напомнить, теперь другой!

– Да что же вы, старпёры, такие надоедливые… – бурчал парень, доставая деньги. – Сначала бабка, теперь ты. Две кружки пива!

– Тут только на одну с третью, – буркнул старик. – Ты бы лучше на комнату поберёг, дурень! После следующей ночи выгоню взашей!

– Будут деньги, будут, – проныл парень, – давай хоть одну.

Наблюдая за этой сценой, Тисаев поставил оставшуюся половину своей кружки на стойку. Кто-то был вынужден жить в таком месте. Переночевать одну-две ночи это куда ни шло, но жить здесь постоянно?.. Это не только невыгодно, но и крайне неудобно. Тисаев даже посочувствовал парню.

– Эй, налей ему ещё одну, – крикнул Тисаев старику, когда парень залпом выглушил свою кружку, – я его угощу.

– Как скажешь, – отозвался старик и харкнул в ведро, куда ранее девушка вытряхивала несуществующий пепел.

Тисаев понимал, что транжирить деньги в этой ситуации было неразумно, но что-то внутри подсказывало ему: парень нуждается в помощи, жадничать не стоит.

– О! – получив пиво, парень сразу подсел поближе. – Это дело! Тебя как звать, приятель?

– Олег, – холодно ответил Максим Тисаев. Это было первое имя, пришедшее ему в голову. – Вижу, ты поиздержался? – спросил он у парня.

– За комнату плачу, да, – покивал тот. – И на лек… девушку свою трачу, знаешь ли.

– На девушку?

– Ага. Ты влюблялся когда-нибудь, дядя?

– Только однажды. Она потом стала моей женой.

– А я нет, – отрезал парень, начиная вторую кружку, уже не за свой счёт. – И наверное, уже не судьба, после всего. Мерзкое это дело…

– Ты же сказал, что у тебя есть девушка?

– Но она не такая, она прфррр… – он издал языком неприличный звук. Парень изначально был нетрезв, а теперь совсем поплыл. – Мерзкая, – добавил он, глотнув из кружки.

– Вот как? – Тисаев удивился, а у вновь подошедшей за стойку продавщицы и вовсе брови поползли вверх, она даже вышла из дремоты, кажется.

– Вонючая, всё время убирать за ней, – ныл парень.

– Нашёл бы ты себе девушку помоложе, – предложил Тисаев, – младше восьмидесяти хотя бы.

Продавщица тихонько хихикнула.

– Да не-ет, – протянул парень, – ты не понял… я сперва думал поухаживать там за ней, ну недолго… как это… позаботься, ей же нужен кто-то… а там кровища да вонища…

– Слушай, пей-ка ты своё пиво, вместо того, чтобы нести всякий вздор, – с лёгким отвращением, одёрнул его Тисаев.

– И денег она зажимает, – буркнул парень, допивая кружку.

– Хочешь сказать, у неё они есть, в отличие от тебя?

– Да, появились. Нет, ну ты представляешь: я забочусь о ней, терплю это… вот это всё, вот… а что она? – продолжал ворчать молодой. – Помыкает мной, будто я её служанка. Ещё говорит: покажу, мол, тебя своим, если будешь слушаться.

– Родителям, что ли?

– Сука, – резюмировал парень и положил голову на стойку.

Тисаев вздохнул. Слушать жалобы этого нытика было не лучшим способом скоротать время. Он совсем забыл о пиве, но только хотел взять его, как заметил: пиво немного поменяло оттенок, стало отдавать зеленой. Неужто эта бодяга уже стухла или заросла плесенью? Бред какой-то. Присмотревшись, Тисаев понял, что пиво было в порядке (если об этом пойле можно так говорить) – это отсвет от чего-то другого давал зелёный цвет. Точнее, от кристалла: свёрток был сложен не слишком аккуратно, и в образовавшуюся дыру просачивалось мягкое зелёное свечение. Правда, до этого кристалл светился другим цветом. Тисаев взял сверток в руки и немного развернул. Кристалл засветился, как раньше, красновато-золотистым, металлическим светом.

– Не смей дрыхнуть тут! – обрушился на парня страшный старикан. – Это тебе кровать, что ли?! Марш в свою комнату!

Да он будто сына отчитывает! Парень лениво стал подыматься, Тисаев же вернулся к своей головоломке: снова положил кристалл на стойку, вновь появилось зелёное свечение. Но только парень шатаясь отошёл на пару шагов, кристалл опять сменил цвет.

– А куда это вы его отправили? – спросил Тисаев.

– Комнаты наверху, – тут же сообщил старик. – Мелкий гадёныш снял у меня одну на несколько суток сразу. Снял бы и больше, наверное, коли не пьянствовал, дурында безголовая.

– А почём комнаты? – продолжал спрашивать Тисаев, наблюдая, как парень ковыляет к двери наверх.

– Смотря на какой срок.

– До утра.

– Три монеты.

– И пиво у тебя три монеты, и это три монеты! Может ты и правда нудный старпёр, как думал тот парень?

– Так что же, мне с тебя четыре монеты взять?! – возмутился старик.

– Давай сойдёмся на двух, – предложил Тисаев. – А ещё я паренька дотащу до его комнаты. А не то он рухнет сейчас.

– Ладно, будь по-твоему, – согласился старик. – Деньги вперёд, комната вторая, уйдёшь с рассветом, усёк?

– Усёк, – Тисаев протянул деньги и забрал у него ключ, висящий на не в меру длинной полосе белой ткани.

Он последовал за пареньком наверх, не забыв захватить кристалл. Тисаев был ещё не пьян, прилично соображал и быстро всё понял. Это была счастливая встреча, если дело обстоит так, как он думает. Кто был этот человек, Тисаев не знал, имени своего он так и не назвал, а ещё Тисаеву подумалось, что эта история с вонючей девушкой могла быть проверкой, паролем, там, каким-нибудь.

«Нет, чушь какая-то, надо выбросить такие мысли», – критиковал он сам себя.

Тисаев терпеливо подождал, пока парень найдёт отверстие замка, тыкая ключом куда попало. Когда же это случилось, он быстро нагнал парня и резко втолкнул внутрь его же комнаты. Там было темно, но лампа хорошо виднелась при открытой двери. Парень свалился на пол и теперь пытался подняться, выдавая какие-то булькающие звуки. Пойло было дрянное, лучше бы он не пил столько.

Лампа легко зажглась – рядом были спички, и Тисаев поспешил закрыть дверь. Кровать здесь была расположена так, чтобы её не видели, стоя на входе, хотя комната была маленькая. На кровати лежала спящая черноволосая девушка, её длинные волосы были раскиданы по подушке, глаза плотно закрыты, она заметно дрожала. Тисаев легко узнал её: он уже видел точно такую же девушку на открытом суде и даже стоял рядом с ней, кроме того, это он ранее настоял, чтобы её отпустили. Эта была точной копией той, и она действительно была вонючей – от неё шёл стойкий набор запахов, лишь открытое окно не давало зловонию собираться в комнате.

– Твоя девушка? – строго спросил Тисаев у поднявшегося парня.

– Ах ты!.. – пьянчуга резко выставил руку вперёд, сложив пальцы вместе в попытке совершить какой-то приём (вероятно, воображаемый), но Тисаев схватил его руку за предплечье и ей же ударил парня в нос. Тот вскрикнул и повалился на пол. Опять.

– Гадина! Вот я прот…тревзвл…ею…

– Ты жалкий придурок, – высказал ему Тисаев. – Значит, это ты тот работник «Пейка», про которого я читал на плакате? Немыслимо! Ты тут заботишься о Шиглен? Вот так встреча! Только на кой ты треплешься о ней?! И какого ляда ты нажираешься до упада, когда ты в розыске?!

– А сам кто? А сам-то что?.. – парень потирал свой нос, хотя из того даже кровь не шла. – И её не так зовут.

– Тебе она назвалась Цимбой, так?

– О, да ты её знаешь! – обрадовался парень и жалобно спросил: – Будешь за ней убирать вместо меня?

Тисаев отбросил одеяло, под которым лежала девушка, и запах резко усилился. Она была полуголая, в невероятно грязном белье, простыня под ней была просто в ужасном состоянии. Живот был перемотан желтоватой тряпкой, на которой виднелось засохшее пятно крови.

– Великие предки! И что ты убирал, по-твоему?! Она ранена, ты хотя бы лекарства ей давал?!

– Да. Говорю же, они там… на них хорошо потратился.

В стене был гвоздь, а на нём уже висела полка, представляющая из себя верёвку и дощечку, а уже на полке стояла дюжина пузырьков. Тут были средства от жара, от инфекций, настойки трав для укрепления здоровья, и даже какая-то мазь.

– Ну, допустим, – кивнул Тисаев, хотя если правда, что писали в тех книгах про хранителей, то половина лекарств не нужна. Лишним лечение быть не должно, ведь полагаться на тексты рискованно. – Ты купил всё это, а позаботиться о ней не смог?

– Да я только и делал что…

– Пьянствовал, – закончил за него Тисаев.

– Эй, я уже два раза спас девчушку, – пробурчал парень. – А что взамен? Горсть монет да куча зловония? Большая мне радость… фу, что-то меня мутит…

– Ты подвергаешь опасности вас обоих своим бестолковым поведением, – отрезал Тисаев. – А откуда ты взял горсть монет? У неё отобрал?

– Она проснулась было… фу-у… говорит, мол, видела в темноте разговор своей матери с отцом и… послала меня к нему, он мне денег и дал, – ответил парень.

– Выходит, он и вправду финансировал магов! – удивился Тисаев. – Дивно выходит: они не так уж много придумывают в своей пропаганде, если начать разбираться. А что значит «увидела в темноте»? Ей семья приснилась, так что ли?

– Почём я знаю?! Это она тёмная какая-то! Обещала познакомить со своими друзьями, если я ей помогу, они будто бы… фу-у… мастера какие-то. Слушай, оставь ты меня, мне и так дурно что-то, сил нет, а тут ещё эта вонь опять.

– Заботился бы о девушке, так было бы нормально, – пристыдил его Тисаев. – Ты её…

– Дэнс? – вдруг спросила Цимба.

– Что?.. Проснулась!

– Нет, не он, – слабо сказала она.

– Она иногда просыпается, – вставил парень.

– Как себя чувствуешь? – поинтересовался Тисаев. – Надо бы перенести тебя отсюда, только не представляю, как это сделать незаметно. Как вы вообще сюда попали, не обратив на себя внимания?

– Ну она типа пьяная, а я типа такой весь… – ответил парень, странно поводив плечами.

– Он не пускает сюда женщин!

– Там девчушка была вместо деда, я очень просил, типа ей плохо, а я…

– И старикан ни разу не проверил, что у тебя в комнате?

– Пока нет.

– И почему дуракам всегда везёт?.. Цимба! – он увидел, что девушка опять засыпает. – Проклятье, надеюсь, ты её тут не пивом кормишь?!

– Что дают, тем и кормлю.

– Помоями, стало быть. Цимба!

– Да, – она снова открыла глаза.

– Я отведу тебя к твоим друзьям, – быстро проговаривал Тисаев, – только скажи мне, как их найти. Я придумаю, как тебя вынести!

– Нет.

– Тебе нужна нормальная забота и лечение!

– Видела, как Дэнс помогает сестре, слышала, как он говорит, – проговорила Цимба. – Не знаю… нужно…

– Как видела? Кто-то приходил сюда, пока этот охламон был пьяным?

– Там, в темноте, – прошептала она, – тени живые.

– Она бредит, – заключил Тисаев. – Нужно срочно перенести её ко мне на квартиру. Там я её подлатаю, уж получше, чем ты.

– Да пожалуйста. Только пусть ещё денег мне отсыпет за беспокойство, – пожал плечами парень.

– Ты же взял их у её отца!

– А она отобрала и спрятала, а мне дала только немного…

– Она прикована к постели, идиот! Как она могла у тебя что-то отобрать?! И куда бы она спрятала это, под простыню, которую ты так боишься трогать?! Пропил всё, наверняка!

– Эй, я её спас! – возмутился парень. – И часть я потратил, такой был уговор! Но там немного было, остальное она забрала, слово даю!

На всякий случай Тисаев проверил под подушкой и под кроватью, только туда ослабленная, еле живая девушка могла что-то положить, но там ничего не оказалось.

– Довольно. Я вернусь через час и заберу её. Это опасно, но вариантов нет. Я должен найти других, чтобы хоть что-то сделать! А ты сиди пьянствуй дальше, толку от тебя всё равно нет!

– Рана заживёт, – бормотала Цимба, – только бы выбраться из темноты… надо…

Тисаев размотал тряпку, закрывающую рану, та действительно неплохо зажила, хотя ещё была очень заметна. Видимо, проблема не в ней, а в плохих условиях, какой-то подхваченной болезни или в плохом питании. Может, этот пьянчуга и спас девушку, но теперь он губит её. Цимба Шиглен была вернейшим выходом на других колдунов, а значит и на план Тисаева.

Лёд

Август, третий год Патриарха.

Во всём этом виделась некая ирония. А может, это проявления некого дуализма природы. Сперва их посадили в такую маленькую клетку, что они еле поместились там, это сделали сторожа на границе. Теперь же в их новой тюрьме могло разместиться человек пятьдесят, а может и больше, но сидели они здесь только вдвоём. Сначала ты получаешь слишком мало, потом слишком много, но по сути ничего не меняется. Если в этом определение гармонии, то Лемов предпочел бы дисгармонию. Если же у гармонии было несколько слоёв, то, видимо, дальше в их судьбе они должны стать немыслимо свободны – сначала в маленькой комнате, а потом в очень большой комнате.

«С другой стороны, – продолжал думать Лемов, – в той небольшой каморке над бакалеей мы действительно были свободны, ровно как и в лесу. И если представить лес огромной комнатой, тогда сходится».

– Ты веришь в судьбу, Рыжая? – спросил Лемов.

– Нет, – ответила она. – Будь у всех с…судьба, не нужно было бы ничего делать, дела сами бы д…делались.

– Точно. И сам я рыжий?

– Ага.

– Отлично.

Хотя Лемов уже начинал сбиваться со счёта, сидели они здесь дней пять. Дни были невыносимо однообразными, можно было подумать, что время вообще не идёт в этом дурацком храме. Собственно, храм был под землёй, провалившись туда по самую макушку за долгие годы. Время также вырыло рядом здоровенный овраг, вскрывший часть храма, будто подкопав его с одной стороны. Теперь часть конструкций буквально висела над ямой, не такой уж и глубокой, как казалось сперва.

Пытаться пробить стену было совершенно бесполезно: камень не поддавался даже на царапанье, ни единой песчинки от него нельзя было отковырнуть. Кто бы ни построил это, он знал толк во всей этой странной магии. Внутренние стены храма были уже не просто бежевыми, как снаружи, а покрыты различными письменами и рисунками. Здесь были и символы, похожие на буквы, и иероглифы, и даже рисунки человечков, показанных сбоку, нарисованных яркими цветами. Рыжая утверждала, что именно эти рисунки, скорее всего, и делают камень неразрушимым. Учитывая, что рисунки тоже не стирались, сделать камень обратно разрушаемым не представлялось возможным.

Храм был совсем небольшой, ведь уцелел только остов из неразрушимого камня да ещё одна комната. Снаружи строение казалось крупным, прямоугольным, бежевым булыжником с единственным проходом на залитую мраком круговую лестницу, она вела вниз, по мере спуска попадались проёмы, заваленные землёй. В самом низу узкий коридор вёл к неразрушимой комнате. Повсюду в храме можно было увидеть множество маленьких отверстий, большей частью ведущих в толщу земли, но иногда через них пробивались скудные крохи света и свежий воздух. Рыжая утверждала, что эти отверстия оставили специально для вентиляции, видимо, здание плохо проветривалось, даже когда стояло на поверхности.

Ни в одном проёме храма не было дверей. Сделать дверь для бандитов оказалось весьма проблематично, так как простецкий деревенский клей не цеплялся за идеально ровный камень, а хоть как-то повредить его невозможно. Чтобы держать пленных внутри, они соорудили загородку из нескольких досок, скрепленных вместе, которую припёрли к противолежащей стене узкого коридора с помощью ещё одной доски. Открыть такой барьер можно только снаружи, сдвинув доску, после чего деревяшка, загораживающая проход, падала сама. Не самый надёжный замок, но любая попытка выбить его создала бы уйму шума.

Большую часть дня пленники проводили в неразрушимой комнате, где находилась табличка с «загадкой», а остальное время в соседней комнате, примыкающей к неразрушимой. Это тупиковое помещение не развалилось целиком, но часть пола обрушилась, потому на дальнем конце зияла дыра. Глянув вниз, можно было увидеть почти отвесный спуск и верхушки деревьев. Дыру использовали как туалет. Это было небезопасно, ведь стоит только зазеваться, как полетишь вниз со спущенными штанами. Однако дыра также могла стать их главной надеждой на спасение: только и дело, что спрыгнуть вниз, скатиться по склону в овраг, а потому дать дёру. Правда, вылезти обратно наверх крайне непросто, места незнакомые, а бандиты настороже, так что времени между побегом и тревогой пройдёт совсем немного.

Их пленители не были глупы: они проверяли парочку каждые два-три часа, не считая ночей, в которые здесь стояла кромешная, непроглядная тьма. Кто-то из банды спускался дважды в день, чтобы дать им еды и проверить запас воды, а ещё они устраивали перекличку: кричали сверху через всю глубину храма с требованием отозваться (звуки здесь распространяются очень сильно), затем пленные отвечали по очереди, вот и перекличка.

Добавлялись к этому внезапные визиты Хамы, считающийся главарём этой своеобразной банды. Она интересовалась их успехами, проверяла нет ли каких попыток сбежать в чуть более долгосрочной перспективе, например конструкций, верёвок, скрученных из спальных принадлежностей, подкопов и так далее. Из-за бдительности местной стражи побег был сложным делом, любая неудача могла стоить им очень дорого и пагубно отразиться на Анне. Напоследок Хама ограничила их во времени, дав ровно месяц на разгадку таблички, хотя сама не смогла расшифровать её за два года.

«Или ответ, или в овраг, только не жить в нём, а гнить», – таков был её ультиматум.

Что касается таблички, то она располагалась на дальней стороне неразрушимой комнаты и была высотой в два с половиной метра, шириной почти во всю комнату, то есть порядка десяти метров. Притом табличка висела в середине стены по вертикали, к ней вели ступени из гранита, вполне себе разрушаемые, как определила Рыжая, но хорошо сохранившиеся. Лемов сразу понял, что расшифровка пресловутой таблички – занятие решительно бесполезное. На табличке, которую правильнее называть гигантской таблицей, не было ни картинок, ни символов, ни иероглифов. Только странный узор, напоминающий круги на воде, правда, очень уж квадратные, или точнее, со слишком большим количеством углов. Понять отсюда можно только, что у автора был дрянной вкус. Рыжая тем не менее с умным видом ходила от стены к стене, вглядываясь в символы, листая книги, захваченные с собой в поход, что-то записывала и бормотала.

– Кажется, я разгадал этот, – сказал Лемов, обнаружив забавную картинку на полу, прямо возле гранитной ступени, – нужно взять бочку с навозом, встать в неё в полнолуние и петь песни, смотря в бескрайнее небо.

– Тебе п…повторять, что ты д…дурак? – осведомилась Рыжая, подходя ближе.

На картинке был изображён некто неопределенного пола, погрузившийся по пояс в сосуд, подняв при этом руки к небу. На небосводе, нарисованном тёмно-серой краской, виднелась луна, слегка прикрытая облаками. Всё это нарисовали довольно схематично.

– Это воспевание целебной с…силы воды. Наверное.

– А луна тут при чём?

– Древние, вероятно, верили, что свет, исходящий с н…неба – это сияния мира Оракула, – пояснила Рыжая. – Свет от звёзд п…просачивается из н…небесного мира. Потому тот мир н…называли астральным, от слова «астра» – звезда.

– Я про луну спросил.

– И лунный свет тоже! А теперь не м…мешай!

Рыжая очень хотела найти разгадку, хотя ничего не знала: что ищет, как искать, и что именно это даст хранителям. Но она была уверена, что Анне угрожает не меньшая опасность, чем им, и даже не думала о составлении плана побега. Она хотела спасти подругу и отчаянно жаждала покорить эту головоломку.

«Только представь к…какие тайны мы узнаем, – говорила Рыжая. – Это место создавалось п…посвященными, ожидающими рождения первых хранителей».

Если говорить об Анне, то хранители из банды просто приняли её в свои ряды. Первая встреча была безнадёжно испорчена, но теперь их общение выравнялось. Живя здесь два года, бандиты, как они сами себя звали, столкнулись с опасностями, поэтому не доверяли кому попало.

В банде Хамы было четверо, без учета Анны, бандитов. Первой была сама Хама, хранительница природы, самая сильная из них. Хотя никаких особых способностей у неё не было, контролировала силы она во много раз лучше, чем Анна, да и остальные хранители. Брат Хамы по имени Бассон (Лемов окрестил его «человеком-кряжем») тоже был хранителем природы, он продолжал учиться у своей сестры и, стало быть, он слабее неё. Хотя внешне этот парень казался силачом и в кулачном бою раскидал бы здесь всех в одиночку. Под личиной школяров, как обозвал их про себя Лемов, скрывались ещё двое, прибившихся к банде позднее. Их звали Денис и Виллер, первый был родом из Кальценка, другой из Бонца, один хранил стихию молнии, другой стихию земли. Эти сведения рассказывала им Анна, спускаясь вниз. Она делилась впечатлениями и фактически извинялась перед Рыжей за то, что так вышло. Теперь Анна обрела учителя, а они были в опасности, потому как людям здесь не доверяют.

* * *

Шли ещё дни. Лемов постоянно обдумывал план побега. Пусть даже он не сработал бы, но нужно же о чём-то думать. Рыжая вычитывала что-то по десятому, двадцатому, непонятно какому разу, пытаясь разгадать ребус. Анна училась и, похоже, привязывалась к коллективу бандитов. Единственное, что не давало ей ещё сблизиться с этими людьми, – это пленение её друзей. Точнее, в основном Рыжей. Лемов подозревал, что разозлись Хама однажды и потребуй она выбрать одного из пленных для наказания, выбор Анны был бы слишком очевиден. Понятно, что она больше переживала за безопасность подруги, а Рыжая, в свою очередь, беспокоилась об Анне, и получалось, что до Лемова здесь мало кому есть дело. Потому Лемов подумывал дать дёру сам, так как Рыжая не решалась даже обсуждать это. Да, их разговоры могли услышать, но мысли не может слышать никто, и потому планировать в одиночку более безопасно. К слову, Лемов часто слышал разговоры самих бандитов, обрывки фраз, возгласы, споры или смех – стены храма хорошо проводили звук в обе стороны, потому разговаривать внутри лучше шёпотом.

Анна спускалась регулярно, каждый свой визит стараясь оправдать Хаму. Непохоже, что угрозы хранительницы были пустышкой, но Анна настаивала, что им дадут больше времени, чем месяц. Рассказывая о своей новой начальнице, Анна отметила, что вокруг засели множество групп хранителей, о которых Георг и не слышал, и каждая группа вынашивает план победы в «турнире» стихий. По этой причине Хама очень опасалась случайных гостей. Многие не прочь прибрать себе древний храм.

Лемов не особо верил в оправдания, которые придумала Анна. Они пришли сюда с миром, пусть и без приглашения, но в итоге сидели взаперти, словно преступники. Хотя, похоже, это Хама была настоящей преступницей, так как убивала и других любопытных, забредших в эти негостеприимные места. Возможно, им правда дадут больше месяца, но долго так продолжаться не может – осенью, не говоря уже о зиме, в подземелье станет холодно. Сейчас здесь витала лёгкая прохлада, но только до поры. Не это ли план Хамы: убить пленных не самой, а при помощи холода?

– Пойми, – Анна завела манеру обращаться только к Рыжей, игнорируя Лемова по возможности, – они правда боятся этих Шу. И огненных людей. Вообще, тут теперь много кого стоит бояться, как я поняла.

– Ты узнала, что я п…просила?

– Ну конечно, я их постоянно спрашиваю! – шёпотом воскликнула Анна. – Не думаю, что это чем-то сейчас поможет. Хама говорит, монахи Шу приехали откуда-то с востока в середине века Перьев и обещали местным защиту от магии и злых духов. Говорят, многие в окрестностях Садора поверили им. Селения снабжают их провизией бесплатно, вроде как в дар, но по сути это дань. Они взяли эту идею у озёрных людей…

– Ещё какие-то люди… – буркнул Лемов. – То огненные, то озёрные, то серо-буро-малиновые…

– Тебя мы будем звать бездарным человеком, хочешь?! – злобно проговорила Анна.

– Хочу, – кивнул Лемов.

– Потому что толку с тебя, что с козла молока! Не можешь помочь Осине, так хоть слушать научись!

– Помогу тебе мудрым советом: бежать надо отсюда, – очень тихо сказал Лемов.

– Как?! И куда?!

– Не всё ли равно? Хоть к тем же Шу, клятым монахам.

– Великие предки, ты же хочешь сделать именно то, чего они так боятся! – шёпотом возмутилась Анна. – Мы дали им слово!

– Нет, это ты дала им слово.

– Ну да, а ты просто стоял и бурчал что-то, как обычно! Себе на уме, да? Давай беги, если сможешь! Только подумай, что будет с Осиной или со мной, я же поручилась за вас обоих! Что они сделают после?..

– Знаю я, что они сделают – тоже сбегут. Их первая мысль будет, что я сообщу монахам Шу о местонахождении этого храма.

– Но ты ведь это и хочешь сделать!

– А чего они ждут от пленных? Я должен поклоны им бить, что голодом не уморили? Тем более, ты сама говоришь, они могут отомстить вам за меня. А я отомстил бы за вас. Всё просто и понятно.

– Единственное, что понятно, что ты трус, – презрительно прошептала Анна. – Лишь бы свою шкуру спасти! Мы уже договорились с ними!

– Да не разгадаете вы этот бред, – пожал плечами Лемов, махнув вдобавок рукой в сторону таблички. – И никогда они нас не отпустят. Хотя тебе же, конечно, нравятся твои новые друзья.

– Уж получше некоторых старых.

– Хватит уже! – шёпотом попросила Рыжая. – Посиди тихо, ладно, Лемов? П…продолжай, Анна.

– Хорошо, – вздохнула Анна, всё ещё злобно поглядывая на Лемова. Но его слова явно задели девушку, она стала говорить более разборчиво, не смешивая детали: – В округе есть три… м-м… общины хранителей. Огненных людей прозвали пироманами, потому что они жгут всё подряд без разбора. Вроде, они сожгли деревню, а потом посты Георга. Ещё есть Шу – монахи, живущие в окрестностях Садора. Они обещали местным защиту от магии и духов, и они же сражались с пироманами, когда те сожгли деревню, но тогда монахи проиграли. Есть ещё одна община возле озера Тааб. Хама говорит, что там тоже живут монахи, но они мирные, не такие, как Шу. Они кормятся с деревни, которая рядом с их храмом, и никому вреда не причиняют.

– Плохо всё это, – тихо сказала Рыжая.

– Почему?

– Монахи Шу знают о т…табличках, – пояснила Рыжая. – Пироманы, н…наверное, тоже. Все знают о с…соревновании стихий и жаждут п…победить. Мало шансов, что п…победит кто-то хороший, особенно если хорошие хранители ничего не делают, а п…просто живут.

– Хама говорит, что Шу ищут таблички, постоянно спрашивают местных и обещают награды.

– Нам п…повезло, что здесь только Хама и её банда. Будь тут Шу, они бы и р…азговаривать не стали, – заметила Рыжая, прожевав букву «р».

– Они же вроде не трогают людей, так она сказала? – уточнил Лемов.

– Но Анну они бы тронули! Бандитов беспокоят только они с…сами. Не знаю, кажется, она в…врёт нам.

– Думаешь, Хама сказала неправду? – удивилась Анна.

– Она в запале с…сказала, что убила учёных, которые п…пришли изучать храм, – стала объяснять Рыжая. – Только если бы храм н…нашли, то статью про экспедицию добавили в н…научные плакаты. А я их все смотрела в п…прошлый год – там такого не было.

– Что вообще значит «победа стихии»? – вдруг спросила Анна. – Ты говоришь, что хранители появились недавно, но их ждали заранее. Откуда люди могли знать про такое заранее? И откуда им известно про победы стихии и о том, что делать, чтобы победить?

– Это п…повторяется. Каждые несколько тысячелетий. Точную цифру н…никто назвать не может, но времени достаточно, чтобы массы забыли п…предыдущую победу. Одна из стихий одержит в…верх. А вот как это сделать… в этом, видимо, и есть с…секрет.

Со стороны входа послышались звонкие шлепки – верный признак того, что кто-то спускается по неразрушимой лестнице. На круговой лестнице очень узко и звук каждого шага усиливался, отражаясь от стен, даже если ступать очень аккуратно. В проёме вскоре показалась сама Хама, как всегда, в своем мальчишеском образе, сводящимся на нет пышными формами.

– Я услышала, как вы тут шушукаетесь, – заявила она, – и решила проверить. Ты не слишком долго тут сидишь?

– С полчаса, – ответила Анна на адресованный ей вопрос. – Я рассказывала про Шу и прочих хранителей.

– Мило, – слегка скривилась Хама. – Но они живут в подвале не для своего обучения, а для нашего с тобой. Много будут знать – скоро состарятся.

– Мы этого и не заметим, – отметил Лемов. – Время застыло в этом месте, так старость и подкрадётся…

– Только времени у вас всё меньше, остряк, – слегка улыбнулась Хама.

– Точно! – вдруг всполошилась Рыжая. – Время! Нам н…нужен свет! Дай нам лампу или факелы, – обратилась она к Хаме, – п…пожалуйста.

– Нет у меня факелов! – строго ответила Хама. – Ни фонарей, ничего. Нужен свет – жди когда солнце выглянет, сейчас пасмурно.

– Но я п…п…поняла… это в…время!

– Хама, может… – видя, как подруга занервничала, Анна попыталась сама сказать.

– Хватит! – отрезала Хама. Она внезапно разозлилась: – За дуру меня считаете?! Я знаю, что ваш паренёк постоянно обдумывает побег, и спектаклями меня не пронять! И ничего я вам не дам! Ну конечно, она догадалась, когда я только вошла! Не позже, не раньше! У вас две недели на нормальное решение! И если ответ будет какой-то философской бурдой, которую я не смогу понять, считайте, что нет ответа!

– Хама, мы же договорились.

– Найдите решение, и мы уйдем отсюда, ведь у меня больше не будет повода тут сидеть, – пояснила Хама. – Стало быть, и Шу бояться мы больше не будем, и вас отпустим. Все ищут заклятые таблички, я хочу знать почему, нормальный ответ, без жульничества! – в этот раз Хама была особенно строгой, её голос звенел.

– Но она просит только свет, чтобы работать по вечерам! Говорю тебе, никто тебя не обманывает! Это не спектакль! Мы не сговаривались!

– Нет у меня света! И гарь от факелов ни к чему. Работайте днём, когда светло.

– Свет есть у меня, – настаивала Анна. – Я храню свет! Это не обман, Хама! Разреши, я останусь и помогу им.

– Но в отличие от них, ты владеешь стихией. – Хама важно подошла ближе к ней, вообще её движения всегда виделись важными, показушными даже. – И ты легко можешь сбежать. Я вынуждена приглядывать за вами каждый раз, когда ты спускаешься. Больше не будешь спускаться. Раз она догадалась, то на разгадку времени хватит, не так ли? Или воссоединиться вместе под любым предлогом и было вашим планом?

Анна не стала дальше спорить, теперь уж Хама знает, что та слабее неё, потому агрессия не работает. Рыжая тоже ничего не сказала. Хама и Анна вышли из комнаты, после чего Хама закрыла проём и подпёрла его с той стороны доской.

– Ты правда что-то поняла или решила её подразнить? – спросил Лемов, когда удаляющиеся звуки шагов затихли.

– Правда. Это в…время. На табличке нарисовано время.

– Вот же дряньство, – Лемов перевёл взгляд на табличку. Видно её было плохо, комната нынче была мрачной, хотя до заката ещё было достаточно времени. – То есть вот это… время, вроде как?.. И зачем же древним рисовать время?

– Помнишь картинку с сосудом и л…луной?

– Да, она там, возле той ступени.

– Тут много разных т…таких картинок. Думаю, это п…представление местных культов об одном хранителе. Я п…постоянно ломаю голову над религиозной составляющей культа, чтобы п…понять их мышление… Такими рисунками обычно изображают религиозные м…мифы или исторические события, что для многих одно и то же.

– Так, и каким же боком привязано время?

– Хранитель п…пятнадцатой стихии. Только один в своём роде.

– Ты ведь помнишь: она просила объяснение без философии и по существу? Мне тоже его, пожалуйста.

– Что тебе не п…понятно, Лемов, ты же сам меня н…навёл на мысль? Они поклонялись времени – пятнадцатой стихии.

– У которой только один хранитель?

– Именно!

– И кто этот счастливчик?

– Похоже, они считали, что Оракул.

* * *

На следующий день Лемов потратил половину дня, просто разглядывая картинки на стенах и полу. Можно было бы посмотреть и на потолке, но он был слишком высоко. Картинки часто повторялись, и при должной внимательности легко было подсчитать количество оригинальных изображений без учета копий – их было четырнадцать, по одному на каждую стихию. Они изображали своеобразные приключения некого человечка, планомерно познающего каждую стихию, непременно при участии небесных тел: звёзд, луны, солнца и чего-то непонятного, Рыжая назвала это северным сиянием. Что сияло и почему именно на севере, Лемов не понял – он подобного никогда не видел.

«Георг в таком месте, где их не бывает», – пояснила Рыжая.

Изучив подробнее каждый рисунок, Рыжая уверенно заявила, что это старое суеверие этих земель, основанное на поклонении светилам. Издревле люди верили, что за небесной твердью скрывается звёздный мир. Кто-то зовёт его небесным миром, кто-то божественным миром, раем, иногда миром мёртвых или обителью небесных созданий. Согласно мифу получалось, что человечек освоил «семь пар мироздания». Так величайший хранитель создал время – пятнадцатую стихию, объединившую всякие прочие.

Разумеется, реальность уничтожала эту мифическую фантастику в пух и прах. Время не вписывалось в теорию четырнадцати стихий. Рыжая настаивала, что древние заблуждались, а хранителя пятнадцатой стихии быть не может.

«Время – просто параметр в физическом м…мире, – пыталась объяснять Рыжая, – не процессы текут, потому что есть в…время, а как раз наоборот – время появляется, потому что п…протекают процессы. В основе всего взаимодействие и сплетение в…всех форм мироздания, если не будет перераспределения энергий этих в…взаимодействий, то и времени не будет».

Лемова такое объяснение скорее путало. Он никак не мог уразуметь, зачем рисовать время на табличке, вывешивать её в храме и ждать чего-то. Определённо о времени гость подземного храма подумает в последнюю очередь. Даже просидев здесь два года, Хама, к примеру, про напрасно потраченное время явно не думала. А если и думала порой, то разгадку такие мысли не приближали. Так зачем это?

– П…представь, что всё абсолютно статично, – вновь пыталась пояснить Рыжая. – Повсюду есть к…каждая из стихий, но они равномерны, и п…потому ничего не происходит. А значит что?

– Скукота?

– Нет времени! Но если есть изменения, зн…начит время идёт! – торопливо пояснила она, борясь с очередным спазмом, создающим её заикание.

– То есть время это перемены? Но что толку нам от этого?

– Пока не знаю.

Хоть здесь, внизу, и создавалась иллюзия отсутствия времени, всё же оно шло, и август начинал сходить на нет. Как и ожидалось, Хама сдвинула сроки, но дополнительно нагоняла страху. Никто особо не хотел проверять, насколько её угрозы реальны. Хама ждала практический результат, обязанный окупить потраченные годы. Сама она утверждала, что перепробовала всё возможное, живя здесь два года, и потому Рыжая должна предоставить ей действительно ценные сведения, а лучше практическую пользу от загадки храма.

Лемов подозревал, что Хама ничего и не пыталась разгадывать: картинки она будто видела впервые, никаких мыслей по поводу их значения или роли у неё не было. Вероятно, Хама потратила месяцы в поисках какого-нибудь рычага или «секретной нажимной пластины» в одной из стен, вчитывалась в бессмысленные закорючки, высеченные на табличке, может быть, пыталась сделать ещё что-то, основываясь на интуиции, а не на знаниях. Хоть у неё и были сведения о хранителях, но они колоссально уступали познаниям Рыжей. Это отражалось на её ожиданиях. Лемов вскоре понял: Хама ждёт результат не в форме измышлений, а нечто, что можно потрогать руками или использовать как-то явно. Например, технику, сильно повышающую силу хранителя, или некий «волшебный камень». По первым выводам Рыжей Лемов решил, что ничего настолько практичного она не получит. Храм в любом случае загадывал загадки и выдавал силы в обмен на ответы – рано или поздно Хаме придётся начать думать самой.

Анну теперь не пускали вниз. Хама заподозрила их в сговоре, предполагая даже, что догадку про время они срепетировали заранее. Опасаясь бегства, она различными способами ужесточала контроль, особенно за Лемовым. При этом она продолжала уговаривать Анну остаться с бандой. Её позиция была проста: разгадаете загадку, будем друзьями все вместе, но Анна в особенности, ведь она хранительница; а если не разгадаете, то уж не обижайтесь. Имея два класса пленных, она сильно выигрывала, так как ни одна девушка не решалась ослушаться, опасаясь за другую.

* * *

В один из последних дней августа Рыжая подошла к Лемову, когда он сидел возле дыры в обычной комнате. Хотя это место служило им уборной, что не слишком способствовало размышлениям, Лемов любил устраиваться на краю и долго смотреть на ветки деревьев, виднеющиеся внизу. Теперь он открыл для себя, что всё это время дело было не в Рыжей, а в тишине и покое, способствующим ходу его мыслей, столь нестройному, непохожему на мысли других. Думая о побеге, Лемов передышки ради переводил свой мысленный взор на смысл жизни, гармонию природы и тысячи других маловажных вещей. Именно когда его разум ненадолго улетал вдаль, Лемов успокаивался. Страхи уменьшались, яркость рисунков и цветов немного меркла, уродство Рыжей улетучивалось – она становилась обычной. Лемов вспомнил серость города, столь раздражающую его во время праздников, но настолько же манящую во время дождя. Видимо, дело было не в самих вещах или людях, а в том, как их воспринимать, о чём думать и в каких глубинах искать ответы.

– Л…Лемов, – сказала Рыжая шёпотом. Обычно она меньше заикалась, говоря тихо, когда тишина притупляла интонации и эмоции, но в этот раз девушка нервничала.

– Я могу уйти, если хочешь, – сказал Лемов, с усилием прогоняя раздумье.

– Нужно поговорить, – продолжала она нервно.

Рыжая села рядом, опасливо глянув на дыру (она всегда боялась упасть туда), и продолжила крутить в руках свою тетрадь. Эту единственную тетрадь она взяла с собой из Георга и успела уже исписать полностью, пользуясь теперь полями и оставшимися белыми пятнами.

– Нам нужно бежать, – добавила она.

– Нужно, – спокойно согласился Лемов.

Он замечал, что лёгкая тревожность возвращается к нему, как только уходят сложные мысли. Лемов старался гнать волнение прочь, просто смириться и успокоиться, но получалось не всегда.

– Ты придумал что-то? – ещё тише спросила Рыжая, пододвинувшись ближе.

– Нет.

– Ты же только об этом и д…думаешь постоянно! – возмутилась Рыжая, невольно скорчив рожу – такой уж у неё недуг.

– Здоровяк у них охотник, так что если просто дать дёру, он нас быстро выследит, – пожал плечами Лемов. – А мы даже от сторожей спрятаться не смогли. Еды у нас нет, местности мы не знаем, Анна у них… пока не вижу вариантов. Разве что, ты хочешь с ними…

– Ты должен достать еды, – прошептала Рыжая. – Обманем их и убежим втроём.

– Анна теперь на стороне Хамы.

– Она наивная добрячка, – неожиданно жёстко сказала Рыжая. Когда она не заикалась, голос казался другим, совершенно незнакомым. – Думает, что в…все на свете хорошие, стоит только копнуть, в…выслушать их щемящие истории. Анна и с п…пироманами договаривалась бы. Начала бы ныть про то, что они не злые, а просто д…деревню очень нужно было сжечь.

– Плохое настроение? – вопросом ответил Лемов.

Он вновь почувствовал себя спокойно и как-то уютно, словно вернулось то время, когда они подолгу сидели в каморке вдвоём. Волнение ушло и мысли как-то прояснились, а цвета перестали раздражать его.

– Я разгадала загадку, – ответила Рыжая. – Хотя н…не уверена. Мне не по силам перевести все руны или понять их смысл. Нужны особые книги, сп…пециальные знания и много времени.

– В храме времени нам не хватает времени, – отметил Лемов.

– Из того, что я поняла, можно вывести, что речь идёт даже не столько о времени, сколько о духе и антидухе, – стала объяснять Рыжая.

– Чего?

– Сначала я решила, будто имеется в виду зло, – продолжала шептать Рыжая. – М…может, смерть или некий антипод доброго духа, типа пожирателя естества, как в древних л…легендах. Но, думаю, всё-таки они хотели сказать нечто иное.

– Ты всегда говорила мне, что противоположность духа – это пространство, – вспоминал Лемов. – У каждой стихии есть пара, так? Свет и тьма, огонь и холод…

– Земля и воздух, да-да, – отмахнулась Рыжая. – Я п…помню, что говорила. Реальные тайны немного сложнее этой теории, Лемов.

– Начинается…

– Храм очень сложный, а письмо у древних рун консонантное, хотя обычно…

– Чего? – опять не понял Лемов.

– Да не важно! Слушай, я д…думаю, что храм вызывает чудовище. Антидуха.

– М-да… такой бред Хаме мы сказать не можем.

– Забудь про неё! Мы заберём Анну и сбежим, а их оставим д…драться с чудовищем. Храм очень с…сложно защищён, я точно не поняла, но речь шла, вроде бы, о заговоре на безразличие.

– Я вообще уже ни бельмеса не понимаю, – признался Лемов. – Сначала ты говоришь о времени, потом про чудовище какое-то безразличное. Если ты сейчас пойдешь в комнату и спляшешь там, монстр появится?

– Да. Но я не б…

– Ладно, плясать не будешь.

– Храм защищали в…всеми силами, в том числе и от обнаружения, – Рыжая нервно оглянулась на проход в неразрушимую комнату. – Очень странно, что Хама смогла н…найти его. А антидух, чем бы он ни был, защищает его уже внутри. Табличка открывает п…проход.

– Куда?

– В другой храм. Я п…потом объясню, д…давай лучше п…придумаем, как оставить Хаму с носом.

– Зачем? Покажешь ей вызов монстра, и пусть бьются с ним хоть до посинения. А мы уйдём.

– Есть момент, делающий п…проверку д…довольно трудной, – всё больше нервничала Рыжая. – Но есть и план. Всего лишь пара н…недомолвок и бандиты заплатят своё. Только ты должен достать провизии.

– Запросики у тебя… – покачал головой Лемов.

– Подумай: зачем Хаме соблюдать сделку с нами? Она шибко честная? Захватила это место, словно оно ей п…принадлежит… А это только п…первый барьер, а потом загадок б…будет, наверное, ещё больше. А мы всегда можем улизнуть и рассказать обо всём Шу, монахам, которые тщательно ищут т…такие храмы.

– Она не покинет это место – тут её дом, – рассудил Лемов. – И никуда они не уйдут, тем более тайн ещё куча останется.

– Так и будем сидеть в п…подвале, разгадывая загадки для Хамы? Или п…понадеемся, что она нас не догонит, передумав через час? А если монстр убьёт кого-то из них?

– Злость сорвут на нас. Но Хама всё равно захочет продолжать, если поймёт, что тайны не кончились. Ей тогда невыгодно уходить.

– А нам в…выгодно её слушать? – заговорщически шептала Рыжая. – Сделка? Как бы не так! Что мы получаем взамен, кроме свободы, к…которая и так наша по праву?!

– Да ты философ, подруга, – кивнул Лемов.

– Для них я только к…косая и заика. – Гордо откинула волосы Рыжая. – Но меня мама учила давать сдачи!

Ночь

Август – Сентябрь, третий год Патриарха.

В темноте всё было чёрным, одноцветным, словно картинка, нарисованная только одной краской, но без белого или любого другого фона. И всё же Цимба различала формы, отделяла предметы друг от друга, видела, но не глазами, и слышала, но не ушами. Темнота затягивала её, не давала вырваться наружу. Порой она выходила из темноты, но лишь ненадолго. Освобождение от гнетущей тьмы вело к пленению в страдающем теле, наполняя разум болью, и наоборот. Едва проснувшись, Цимба чувствовала боль в ноге, боку и голове, снова хотела уснуть. Но едва уснув, она снова искала выход из тьмы.

Во тьме она могла ходить по городу, но он был чужим, страшным, лишённым всякого цвета, в нём остались только формы предметов. Со временем Цимба немного сориентировалась и смогла находить дорогу среди чёрных улиц чёрного города. Постепенно она поняла, что лежит в какой-то ночлежке, и стала находить её в тёмном городе. Так она находила во тьме саму себя и тогда просыпалась, но возвращалась боль, и Цимбе снова хотелось туда, во тьму, где ничего не болит. К физической боли добавились стыд, отвращение и обида, когда она поняла, что именно с ней происходит.

Просыпаясь, она видела мужчину, он то раздевал её, то переворачивал, зажав нос рукой, вызывая болезненные ощущения от своих прикосновений, то он что-то болтал в кружке, а потом давал ей выпить, но вкуса она не чувствовала. Самое страшное: она почему-то не могла пошевелиться, даже двинуть любым пальцем руки или ноги, и даже речь вернулась к ней не сразу. Если она парализована, уже неважно почему, то лучше умереть. Лучше остаться блуждать в чёрном городе, чем просыпаться в отвращении к самой себе. И она решила больше не «находить» себя, а просто погулять по городу. Если со смертью тела и эта её часть исчезнет, то так тому и быть.

Время здесь шло медленно. Цимба поняла, что может не просто ходить по городу, а посмотреть на места, в которых бывала при жизни, пусть даже они выглядят здесь иначе, но ведь это может быть в последний раз. Ещё чуть погодя она решила найти свой дом, настоящий дом, а не навязанный ей судьбой, не тот проклятый чердак. Узнавая теперь улицы, она нашла здание без особого труда. Становилось понятно, что времени прошло совсем немного с тех пор, как её ранили, и не так много, как ей показалось спервоначала.

Добраться до своего балкона – легко, она просто впорхнула туда, будто птичка, скользя в темноте самой темноты. Но войти в комнату не смогла. Внутри лежало что-то сияющее, никак нельзя разобрать, что же это. Свет в чёрном городе? Две тени спорили между собой, их голоса были приглушены, будто они общались через подушку. Прислушиваясь изо всех сил, Цимба смогла разобрать диалог в общих чертах, и даже стала узнавать голоса. Но порог ей не перейти – свет был для неё словно барьер. Хорошо хоть он тусклый, будь он ярче, она даже так близко не смогла бы подойти.

Она снова спустилась вниз и пошла следом за одной из теней, когда та вышла из дома. Цимба смутно узнавала этого человека, хотя и не могла рассмотреть его лицо, сделанное из самой тьмы, как и всё в этом месте. Цимба следовала за знакомой тенью по пятам, сперва до банка, потом до Обветшалого рынка, где тень поговорила с кем-то другим, незнакомым. Ей было трудно слушать, уж больно глухо звучат здесь звуки, но она старалась: речь зашла о переправке за пределы города трёх человек и о цене. Потом тень вернулась домой, но Цимба не пошла за ней, ведь войти в комнату она не могла. Вспомнить бы, кто это, определить точно, откуда она знала его.

Странно, даже когда на улице был день (народ ходил туда-сюда, были открыты лавки, рынки и питейные), в этом мире всё равно было темно. А там, дома, был этот странный свет, которого больше нет нигде. Цимба решила вернуться к самой себе ещё раз, убедиться, что ещё не может двигаться, чтобы не ошибиться.

Пробуждение вернуло ей воспоминания, часть из них. Ну конечно, та тень была её отцом, он забрал деньги и договорился об отъезде. А свет? Это куда как более странно. Она пыталась поговорить с мужчиной, что крутился вокруг неё:

– Что? – переспрашивал он много раз, дыша на неё перегаром.

Она пыталась сказать, слова плохо слушались, они не хотели покидать её разум и превращаться в настоящие. С трудом Цимба объяснила ему, как найти дом и попросить помощи. Нельзя медлить, – нет! – она не хочет остаться в таком состоянии! Умереть легко, а если она так и будет жить парализованной?

Мужчина сперва отказывался или часто переспрашивал, Цимба же говорила про своих друзей – тёмные, они тоже могли бы помочь. Помогут, отплатят, если он поможет ей. Мужчина снова отказывался, что-то бормотал, но Цимба рассказала ему про деньги, и только тогда мужчина кивнул и ушёл.

Пока его не было, Цимба не могла уснуть – жажда мучила её, губы высохли и потрескались. Пульсирующая боль тоже не добавляла радости, забивая собой остальные чувства. Мучительно так лежать, но попытки встать позволили ей начать лишь поворачивать голову, остальное тело не слушалось. Витая где-то между сном и реальностью, то проваливаясь во тьму, то возвращаясь из неё, она окончательно потеряла ощущение опоры: кровать кружилась, как качели, стены плавали, и казалось, что она сейчас упадёт на потолок. Мужчина вернулся, ворвался в комнату, стал нервно выглядывать из окна, бормоча что-то себе под нос:

– Схватили его, вовремя я сбежал. Мрази…

– Воды, – взмолилась Цимба.

И он дал ей воды. Зачем он вообще носится с ней? Но он никого не привёл, никакой помощи, стало быть, не будет. От воды ей стало получше. Торопливо и сбивчиво, блуждая по комнате, мужчина рассказывал про погоню, как кого-то схватили, а он даже протрезвел от страха, про мешочек денег и сестру. Его рассказ путался в голове, но последнее она поняла.

– Сестра?.. – спросила Цимба.

– Болеет, да. Он говорил, что вытащит её… а ещё просил не приходить. Чего же теперь делать-то?..

– Его схватили?

– Да. Ох, ну я и удирал от них, аж пятки сверкали! – полувосторженно, полуиспуганно говорил мужчина. – Хоть бы они след не взяли. Пойти, что ли, выпить, чтобы руки не тряслись…

– Надо… помочь… сестре…

– Думаешь, я обратно туда пойду?!

– Сколько денег? – сознание Цимбы металось, билось, пытаясь остаться здесь, не провалиться опять во мрак.

– Да-э… – протянул мужчина, – не особо много.

– Возьми немного, остальное я… спрячу, – тяжело дышала Цимба.

– Ты это, даже рукой не можешь двинуть, – заметил мужчина.

– Купи лекарства и возьми себе… немного, – Цимбе не хватало воздуха, – не могу я пролежать тут… не хочу так… но остальное… для сестры.

– Ладно-ладно, – успокаивал он её. – Вот, держи. Не нервничай только.

Он отсыпал из небольшого мешочка монет большого номинала, штук десять или чуть больше, а затем засунул мешочек Цимбе под мышку левой руки. Она не могла шевелить рукой, как и всем остальным. Выглядел этот человек немного расстроенным, будто сорвались его долгожданные планы, но взять без спроса он не посмел. Странный.

– Сейчас вернусь, как куплю лекарства, – сглотнул парень и выбежал вон.

Вернётся ли он, Цимба не имела представления, может быть, он увидел на улице охрану порядка и удрал в спешке, а может, и вправду направился за лекарствами. Тяжесть тьмы тянула её обратно в сон, словно камень, привязанный на шею. Но нет, она должна что-то сделать. Не может же её рана быть настолько тяжёлой, она самолично видела, как Катерина оправилась от похожей раны и ей не было так плохо. Раны хранителей должны заживать намного лучше, чем у обычных людей, так в чём же дело?

Тьма не желала отпускать её. Чего же она хочет?! Цимба смотрела на мешочек с деньгами, пытаясь заставить руку двинуться и взять его, но руки как будто и нет. Невозможно, она должна пойти и помочь сестре, особенно если с отцом беда, она не бросит сестру, даже если сама будет умирать! Нужно взять деньги и вылечить Ориану, нужно найти маму, узнать всё ли в порядке с ней. Раз отец отдал мешочек, значит у них есть ещё деньги? Если отца схватили, когда он встречался с этим странным человеком, то нельзя сказать наверняка, забрали ли охранники оставшиеся деньги. Она встанет, возьмёт мешочек и пойдёт! Нельзя лежать здесь!

Сражение было проиграно, и она снова погрузилась в сон, сама не заметив как. Цимба по-прежнему была в этой же ночлежке, только окружение стало чёрным: стены, окна и её тело, лежащее на кровати. Сама она снова стала чем-то непонятным – тёмной, неопределенной сущностью, наблюдающей за всем со стороны. Она снова во тьме. Этот мир и восхищал Цимбу, и вводил в отчаяние на фоне того, что стало с ней в реальности. В этом месте нет боли физической, но неспособность помочь сестре была болью куда более страшной. Неужели она настолько слабая?

Вдруг Цимба заметила, что мешочек с деньгами пропал: его контуров не чувствуется рядом с её настоящим телом. Она перевела взгляд (или то, что во тьме вместо него) на руку сущности, заменяющей здесь тело. Цимба – какой-то бестелесный призрак, но этот призрак мог держать мешочек с деньгами, так и оставшийся в её левой руке, ставшей теперь неясной, размытой кляксой. Контуры самого мешочка тоже размылись.

Она забрала его, получилось!

* * *

Дальше становилось только хуже, но Цимба не теряла надежды. Она скована в реальности, но свободна во тьме, значит нужно делать всё во тьме. Увы, кроме мешочка, так и оставшегося там, она не могла двигать предметы или как-то ещё влиять на них. Деньги в этом мире бесполезны, Цимба просто оставила мешочек на столе в комнате. Приходя в сознание пару раз в день, она смотрела на стол, но мешочка там не было: теперь он существовал только в тёмном мире, она перенесла его тень туда целиком, а без тени нет и предмета.

Мучаясь душевными и физическими болями, не зная, как унять хоть что-то из этого, Цимба вновь отправилась домой в образе тени. Свет всё ещё светил там, в их общей с сестрой комнате, не давая войти. На улице наступила ночь, хотя в тёмном мире разницы особой не видно и понятно это лишь по косвенным признакам. Она сидела и ждала. Может, тот странный человек вылечит её? Она бы отдала ему деньги, будь они прокляты, за возможность встать с постели. Просыпаясь, Цимба чувствовала себя грязной, ощущала вонь своего тела, пота и нечистот, страдала от голода или жажды, смотря что было сильнее. Иногда сквозь сон она слышала какие-то звуки: открывающаяся дверь, пьяная ругань, икота, мужской храп. Цимба предпочла бы и совсем не просыпаться, но надежда открыть глаза, имея возможность двинуть хоть чем-то, ещё жила в ней.

Где-то среди ночи на балкон прыгнула ещё одна тень. Странно, ведь обычные люди не должны так уметь. В тёмном мире Цимба только так и передвигалась, прыгая от места к месту, проскальзывая сквозь разряженное пространство. Но кто был этот человек? Он явно не видел её, так что точно не являлся фантомом. Чтобы вспомнить его, нужно проснуться, что Цимба и сделала. Конечно, это был Дэнс.

Снова заснув, Цимба оказалась в ночлежке. Придётся опять бежать через чёрный город, прыгая по крышам, а точнее проскальзывая по ним. Добравшись до дома вновь, она увидела лишь как тень Дэнса вытаскивает на крышу яркий источник света, но ближе Цимба подойти не могла.

* * *

– Ты не можешь её оставить! – говорила одна тень другой, голос звучал как из-под толщи земли. – Ты окончательно рехнулся, старик!

– Не смей мне грубить! – отвечала тень, похожая на Дэнса.

– Мало того, что ты притащил сюда хранителя другой стихии, хотя мы договаривались их кончать, между прочим, – распиналась первая тень, – так это ещё и хранительница света!

– Это не так просто, Катерина! Только в твоём мире всё просто, а здесь!..

– А что здесь?! Ты столько втираешь нам с Вирком эту философскую чушь про тёмный мир, а теперь выясняется, что это пустое?! Это же наш прямой противник, Дэнс!

– Эта девочка противник?! Она больна, измучена, какой она тебе противник? Она изо всех сил так пыталась отвергнуть своё преображение в хранителя, что чуть не погубила сама себя! И что ты хочешь от неё?

– Я хочу понять, чтоб тебя, старик, какова всё-таки политика нашего маленького братства? Мы за город, за тьму, просто по-тупому за всех, кого тебе жалко, или за хрен собачий?!

– Я не буду с тобой говорить в таком тоне, Катерина. Иди успокойся.

– О, я успокоюсь, конечно! Даже могу уйти, только уж насовсем, пожалуй! – рассвирепела тень Катерины.

– Я нау…

– Да, ты научил нас, но разве мы мало тебе вернули взамен?! Мы рисковали ради тебя, делали работу, пока ты ковыряешься в своей тьме или в своей заднице, кто там тебя разберёт! Из-за тебя мы потеряли Цимбу, потому что это ты велел нам идти в тот сраный дом за тем хранителем!

– А не ты ли просто бросила её там?! – разозлилась тень Дэнса.

– Может, вы перестанете орать? – вмешалась третья тень. – Услышит же кто-нибудь.

– А что ты думаешь об этом? – спросила тень Дэнса у третьей тени.

– Проще будет просто задушить девчушку подушкой.

– И это твой ответ? Задушить ослабленную девушку, да ещё и сестру Цимбы? Вот, значит, кого я пригрел…

– Цимбу либо схватили, либо она сбежала и не вернётся, – нетерпеливо отвечала третья тень. – А эту что? Будешь учить её пользоваться светом? Вывести её из города мы не можем – повсюду посты и проверки, домой ей нельзя, да и посмотри на неё: она же вся больная да плешивая какая-то.

– Она сестра Цимбы, её точная копия, но противоположной стихии, – рассуждала тень Дэнса. – При этом я почувствовал Цимбу, когда шёл туда, но обнаружил её сестру. Тьма показала мне того парня, которого я велел вам – а точнее, только Катерине, только ей одной – проверить. И на всё это у меня один вопрос: почему? Но ваши вопросы сводятся к «как избавиться?», «какая выгода?» или «а зачем нам это?», так получается? Плоский…

– Ой, «плоский разум», гулял бы ты лесом, старик! – тень Катерины резко развернулась и полезла с чердака на крышу.

– Делайте что хотите, раз так, – закончила тень Дэнса.

– Послушай, – третья тень подошла ближе. – Мне как бы от жизни много не надо: пожрать, поспать, да девчушку под бок, да ты и сам знаешь. С тьмой это повеселее будет, конечно, но чего ради нам рисковать-то? Да ты хоть рисковал сам?

– Рисковал ли? Я делал то же, что делаете вы, задолго до того, как вас подобрал.

– Только тогда такого, как сейчас, не было, небось?

– Да, сейчас стало опаснее, – согласилась тень Дэнса.

– Нам и убивать пришлось, чтобы так жить, и ради твоей любимой Цимбы тоже, – продолжала третья тень. – Я не жалуюсь, но сам ты так делал?

– К чему это, раз ты поборол пару охранников, то теперь хочешь всех подряд?..

– А к тому, – не стала дослушивать третья тень, – что ради этого я ничего делать не буду.

– Куда уж, ты только ради себя что-то делаешь. Прибить девчушку и дело с концом – изящный выход.

– Она хранительница света! Я даже чую, как от неё веет… чем-то. Светом! Она же…

– Я понял твою позицию, Вирк. Ты дал себе простые ответы на все вопросы, какими бы сложными они ни были. Иди лучше к своей… девчушке под бок.

* * *

Тело Цимбы исцелялось, по крайней мере, боль становилась меньше, но сознание окончательно потерялось на границе двух миров: тёмного и реального. Ориана была у Дэнса, но и там ей грозила опасность. Раньше Цимба не могла такого предположить, но тёмные могли оказаться ничем не лучше тех же церковников. Лишать жизни за принадлежность другой стихии? Она могла бы оправдать защиту города и убийство нападавших, даже грабежи и кражи можно было оправдать, так как вина легко перекладывалась на церковников, угрожающих казнями за любой намёк на магию. Но такого Цимба не представляла, при всей своей неприязни к Вирку или Катерине, что они окажутся настолько жестоки. Они ведь спасли её, Цимбу, от охраны и приняли это решение сами, без Дэнса. Во что же они верят на самом деле, за что хотят сражаться и хотят ли вообще?

Для этих двоих есть только такая жизнь, никаких планов они не строили, всякую философию силы презирали, всякое устремление сводили к простому. Чем бы они ни оправдывались, лишь бы Ориана не стала их жертвой. Можно даже предположить, что Катерина собиралась задушить подушкой и пьянчужку из той комнаты, если бы смогла его допросить, а может, и если не смогла бы. Не они ли и есть настоящие анархисты, не верящие ни во что, будь то рассуждения Дэнса о тёмном мире или моральные нормы, следуя которым нельзя убивать невиновных?

Чем больше Цимба думала, тем менее чётким становился тёмный мир, тёмный город. Здесь нужно было скользить, витать, быть тенью, лёгкой, невесомой. Раздумья играли с картиной тёмного мира роль пальца, размазывающего краску по холсту: чёткость уходила, понять где что становилось намного тяжелее. Город стал размытым, как сельская дорога после дождя. Цимба чувствовала в темноте присутствие ещё одной тени, такой же, как она. Возможно, это Дэнс, и Цимба должна найти его, но в размытом городе у неё не получалось определять направление, и она шныряла, словно слепая, натыкаясь на предметы в темноте.

Ещё в размытом городе слышались голоса, они шептали отовсюду. Стены, дома, разные мелкие предметы, люди, бродячие кошки, – всё это отбрасывало тени, но если суметь отвлечься от формы, то можно заметить, что тени живые и формы у них нет. Они, будто актёры театра, притворялись здесь домом или дорогой, деревом или скамейкой, но теряя привычный образ, становились бесформенными, обретая при этом сами себя. Тогда они шептали ей, что-то связанное с матерью или с рождением, звали её, называли любимой или просили утешений. Это очень пугало Цимбу, и она старалась уходить от сильно размытых теней подальше.

Вырвавшись из тьмы ненадолго, Цимба увидела ещё одного человека, которого не смогла узнать. Он что-то кричал ей, потом кричал на хозяина комнаты, спрашивал что-то, стал дотрагиваться до неё. Может, это врач? Она отвела ему, он тоже говорил с ней, но это уплыло прочь, не отложившись в памяти Цимбы. Только бы выбраться из тьмы. Она устала от размытого города, глазу, даже тёмному, не за что было зацепиться здесь. Без форм и чётких звуков, без тактильных ощущений этот мир был таким пустым, глупым, что даже тени как будто пытались сбежать отсюда и молили Цимбу помочь им.

* * *

Когда Цимба очнулась в следующий раз, место было уже другим. Эта комната была лишь чуть-чуть больше предыдущей и кровать здесь была побольше, а ещё здесь две двери, а не одна. Рядом суетилась растрепанная девочка с длинными золотистыми волосами и голубыми глазами, она что-то старательно размешивала в миске, затем ставила её и отходила по другому делу, а затем снова возвращалась к миске. Окна были зашторены, а вот в предыдущей комнате и вовсе не было штор. Помимо девочки, здесь ещё был сурового вида мужчина в серой шляпе и плаще, обувающийся сидя на стуле. Сама Цимба лежала на двуспальной кровати, укрытая одеялом, её боль ушла полностью, ровно как и запахи, и ощущение отвращения к себе, теперь она была чистой и кто-то хорошо заботился о ней. Только кто?

– Ты точно справишься одна? – спросил мужчина, обувшись и встав.

– Приготовить еды я смогу, а что ещё надо? – с улыбкой отвечала ему девочка.

– Это непросто, родная, – мужчина приблизился к ней и заключил её в объятья. – Непросто. Знаю. Это работа не для юной девушки, но мне нужно найти нам другое место. Особенно после того, как я нёс её через весь город. – Мужчина смотрел на девочку так, будто желал умолять о прощении, но не стал.

– Я справлюсь, папа, – тихо ответила девочка, её лица Цимба не видела.

Мужчина решительно развернулся и вышел через одну из дверей, сбоку от кровати. Девочка продолжила своё занятие по взбалтыванию чего-то в миске. Закончив наконец, она подошла к Цимбе и толчками стала переворачивать её тело на спину. Цимба ещё чувствовала себя слабой, тело было будто чужим, не желало отвечать на её приказы или просьбы, или на мольбы. Развернув тело, девушка повернула голову Цимбы, словно та была куклой, открыла ей рот рукой и поднесла ложку, зачерпнув чего-то из миски. На вкус это было примерно как гоголь-моголь, только слишком сладкий и густой. Обычно Цимба глотала пищу не думая, лёжа в таком виде. Насколько она могла вспомнить, тело просто делало это само, не требуя волевых усилий. Но сейчас Цимбе было лучше, и она попыталась проглотить пищу осознанно, и тут же закашлялась – смесь из миски перекрыла ей дыхание.

– Ой, – отстранилась девочка, наблюдая за острым приступом кашля Цимбы. Кашель не проходил: густая смесь попадала обратно в дыхательное горло, едва Цимба откашливала её.

– Да как же… – девочка выглядела испуганной. Недолго постояв в ступоре, она нашла место для миски и торопливо стали поворачивать Цимбу обратно набок, чтобы дать ей возможность выкашлять смесь. Это помогло, но Цимба тяжело дышала. Тело не желало принимать Цимбу, будто чувствовало, что побывав в тёмном мире, она стала инородной, и отторгало тёмный дух.

– Ужас, – облегченно выдохнула девочка, когда всё закончилось, – не думала, что этим можно подавиться. Я сейчас уберу.

– Кто ты? – слабым голосом спросила Цимба.

– О, ты проснулась! – радостно ответила девочка. – Я сейчас!

Она ушла и затем вернулась, чтобы убрать грязь с постели.

– Можешь приподняться?

– Нет.

– Совсем?

– Даже двинуться не могу.

Девочка принялась вытирать пятна от смеси тряпкой. Цимбе было неуютно от этого. Тот мужчина был прав: это занятие не для девочек, хотя когда за ней ухаживал некий мужчина, Цимба чувствовала себя много хуже, это было просто отвратительно. Но в такой ситуации нет особого выбора.

– Прости, ты чуть не задохнулась, – сказала девочка, на вид ей было лет пятнадцать, может, чуть больше. Вероятно, её уже можно звать девушкой. – Меня зовут Дарья Тисаева. Мы живём с папой. Он тебя принёс, положил в ванну, я тебя вымыла, ещё кормила два дня.

– Спасибо.

– Я… пожалуйста. Папа просил передать, что мы тебе не враги, ему очень нужно, чтобы ты сказала, где твои друзья, – голос у этой Дарьи был мягкий, нежный, мелодичный, а сама она выглядела какой-то беззащитной.

– Мне нужно встать самой, – ответила Цимба. – Ты не знаешь, случайно, почему я не могу шевелиться?

Дарья лишь покачала головой.

– Меня ранили, я припоминаю, это может быть из-за раны?

– Там только шрам остался, да и его затянет. Папа говорит.

– Понятно. А на ноге?

– А? На ногах ран нет…

– Ладно. Можешь переложить меня? Мне неудобно так лежать.

Дарья поспешила выполнить просьбу, даже взбила ей подушку.

– Тебе нужно покушать, – заботилась Дарья.

– Мне нужно найти способ двигаться, иначе я с ума сойду!

– Тебе уже лучше: теперь ты разговариваешь. Не будешь кушать – не выздоровеешь, – Дарья словно пересказывала ей слова заботливой бабушки или играла в дочки-матери, хотя она уже не в том возрасте, вроде бы.

– Сколько дней прошло с ранения?

– Я не знаю.

– Неделя или больше?

– Я правда не знаю, когда тебя ранили. Когда папа тебя принёс, он сказал, что тебя лечили в ночлежке. Ты была вся… грязная, жутко просто. И голодная. Я тебе мешаю рецепт – мне его мама делала, когда я болела, – и ты так хорошо кушаешь! – сообщила Дарья, будто речь шла не о Цимбе, а о милом котёнке, вылакавшем миску молока.

Она выглядела наивной, словно ребёнок, простая во всём, начиная с одежды и заканчивая поведением. Но наткнувшись на её взгляд, Цимба увидела какую-то тяжесть. У неё очень-очень тяжёлый взгляд, такой редко встретишь даже у самых суровых людей. Может, она притворяется?

– Ладно, давай свою кашу. Или что там у тебя, – согласилась Цимба.

Смесь, если ей не давиться, была очень даже ничего, хотя сладость это не тот вкус, как ни странно, которого хотелось Цимбе сейчас.

– А давно вы тут живёте с твоим отцом? И где мы вообще?

– У рынка. Как за папой пришли охранники, так и живём.

– Его разыскивают?

Дарья кивнула, поднося ей ещё одну ложку. Цимба решила, что многое поняла, хотя и не была уверена правильно ли. Но лучше она спросит у самого отца этой девочки, когда тот вернётся.

– Мне правда становится лучше? Думаешь, я смогу скоро начать ходить, хотя бы до туалета?

– Теперь мы хоть будем болтать с тобой! – весело заявила Дарья. – А то ты только стонала да говорила во сне! Так что да – намного лучше. А так… ну, придётся мне тебе помогать.

– А что я говорила? – нервно поинтересовалась Цимба.

– Жуткие всякие штуки. Папа сказал: «не обращай внимания». Но по ночам это страшно, – вытаращила глаза Дарья.

– А что именно я говорила, помнишь?

– Про ночь что-то. Про монстров, темноту, сестру и ещё что-то…

Цимба попыталась вспомнить слова теней из тёмного города. Может, и не было никакого города, может, это просто сон в бреду? Если Цимба бредила из-за болезни, то не могла увидеть это, ей просто померещилось.

«Монстры живут в темноте», – вспомнила Цимба вечную присказку Дэнса, часто повторяемую во время их занятий.

Искра

Сентябрь, третий год Патриарха.

Анна теперь жила среди людей, называющих себя бандой. Во главе этой группы стояла суровая Хама – страстная девушка, хранящая природу, мечтательница, пытающаяся одеваться и стричься по-мужски, что было категорически не принято в предместьях Георга, хотя в самом городе уже не так сильно осуждалось, как ещё десять лет назад. Образ у Хамы всё равно получался не мужской, она обладала пышными формами, специфической походкой, каждое её движение походило на начало танца. Можно только гадать, сама ли она такая или это близость стихии изменила её, а может, маленькая власть над бандой заставляла Хаму важничать и выделяться. С другой стороны, в мужской одежде и с короткими волосами было удобнее жить вне городов и поселений, это могло быть более весомой причиной. Анна и сама нарядилась в более удобную одежду, когда покидала Георг, и её нельзя было назвать женственной.

Брат Хамы по имени Бассон, сын Баса, как и сестра, был хранителем природы. Суровый с виду, он был довольно милым в общении, явно побаивался Хаму и старался сильно не перечить ей. Хотя только его Хама могла слушать, лишь Бассон мог чуть поспорить порой с сестрой. Остальные хранители, прибившиеся к банде позже, были младше Анны, их звали Денис и Виллер. Денис – кучерявый паренек, хранитель молнии родом из Кальценка. Белобрысый Виллер, выглядящей самым младшим, хранил землю, родился и вырос он в Бонце. Эти поселения были из предместий Георга, фактически они такие же граждане, как и Анна. Оба паренька встретили Хаму, когда бежали от своих семей после превращения в хранителей.

Хама с упоением рассказывала о зверствах Шу, заставляющих людей бояться монахов, хотя поначалу они доверяли им. Шу обещали защиту и спокойную жизнь всем, кто смиренно примет их учение и будет всячески содействовать его воплощению в реальность. Речь шла о победе их стихии, что была противоположна эмоциям. Шу делали всё, что возможно, дабы продвигаться в этом направлении. Крестьяне страдали от их действий – Шу фактически стали местной властью. Однако куда хуже были люди огня. В страхе, что придут красноглазые великаны и пожгут дома, жило множество поселений. Шу быстро проиграли единственное сражение с красноглазыми и временно потеряли часть контроля над регионом вокруг Садора, хотя что точно там происходит неизвестно.

– Как ты стала хранительницей? – спросила Анна Хаму, когда они вместе чистили овощи для обеда.

Хама постепенно больше доверяла ей, она давала Анне уроки по владению силой хранителей и рассказывала о многом. Она не могла обучить Анну владению светом, но зато разъясняла основы основ.

– Это был обычный день, мне просто повезло, что никто не видел. Бабки наши, что были у нас знахарками, подумали, у меня просто простуда. Я ослабла, три дня меня лихорадило, не могла руками и ногами пошевелить. Потом я стала бегать в лес, втайне, чтобы послушать, как говорят деревья. Отец был охотником, он брал Бассона с собой, а девочкам следует сидеть дома и готовиться к замужеству… но мне было интереснее в лесу.

– Если тебя никто не учил, как же ты поняла, что этот храм именно то место? Ну, то, которое ищут монахи? – интересовалась Анна.

К ним подошёл Денис, поставил ещё одно ведёрко с овощами, но задерживаться не стал. Овощи покупали у селян в обмен на шкуры, рога, грибы, если их удавалось собрать в достаточном количестве, рыбу и некоторые травы. Мясо же Бассон добывал охотой.

– А ответ, Анна, в этих местах один и тот же на большинство вопросов – Шу, – натянула улыбку Хама. – Раньше их было поменьше, теперь стало много. Они завладели этими землями давно, лет двадцать назад или ещё раньше. Монахи приходили в каждое селение. Пару раз год, по двое. Они созывали всех, кто мог ходить, в особенности ходящих от деревни подальше: охотников, рыболовов, травников и других. Расспрашивали о табличках, рассказывали о своём культе, обещали защиту от корыстной власти Георга, магии там, или от демонов всяких. Многие верили. Монахи призывали приходить к ним, если проявятся способности, мол, так юный избранник избежит сделок с демоническими силами. Как потом стало понятно, они казнят всех, кто к ним приходит, если они не той же стихии, ясное дело. Таким макаром они собрали много желающих, к ним шли даже те, кто никакими способностями не обладал. Готовы были хоть драить полы в их кельях, лишь бы приобщиться к учению. Говорят, некоторым правда помогло, кто-то отказывался от плохих мыслей, искупал преступления, но таких совсем мало – большинство они гнали взашей, если не хранитель.

– Так они говорили о табличках? И потому ты так сразу поняла, что это место – то самое?

– Конечно, поняла! – гордо заявила Хама. – Как только спустилась вниз, туда, в храм. Я тебе не дурочка какая-то!

– Но как вы нашли этот храм?

– Случайно, – ответила Хама, бросив взгляд на Дениса. – Или ты думала, что я зачитывала книжки до дыр, как твоя косая подружка? – с улыбкой спросила Хама.

Осину здесь любили оскорблять. Поддавшись дурацкой манере идиота Лемова, младшие звали её рыжей или, как Хама, косой и заикой.

– А почему вы ушли из дома? – спросила Анна, проигнорировав вопрос Хамы.

– Брат попался. Ему не повезло: они видели, как он превратился, – ответила Хама, бросив взгляд теперь на Бассона.

Оба младших члена банды и Бассон, закончив часть дневных дел, устроили сражение, ожидая, пока костёр разгорится. Бассон обычно побеждал в этих мальчишеских потасовках, где они мерились силами хранителей ради забавы. Даже один против двоих он был сильнее, как правило, но не всегда. Виллер во многом не уступал ему и день ото дня набирался умений. Анна заметила его особую способность: Виллер призывал комья земли, как некое подобие «светлячков», только сделанные не из света, а из нереальной земли. Мальчик лепил из комьев холмик под своими ногами, а затем холмик начинал быстро скользить по поверхности, неся с собой хранителя. Так земляной мальчишка получал преимущество скорости. При этом реальная земля, вместе с травой, камнями и прочим, никак не менялись – комья материальны только для своего хранителя, и только он решает, чему они несут угрозу.

– Они видели Бассона? – уточнила Анна, когда стало понятно, что Хама потерялась в своих мыслях.

– Да. Дед, что заботился о нас в раннем детстве, соседский старик, угощавший нас с братом яблоками, чуть не заколол его вилами. Он кричал тогда: «демон, одержимый!». Мы едва успели унести ноги. Я позвала природу – я тогда уже умела – и спасла брата, – взгляд Хамы стал тяжёлым, она ещё глядела на дружеский бой мальчишек.

– Я обязана защищать их, Анна. Я – старшая, на мне лежит ответственность. Много раз мы думали уйти отсюда, особенно когда на нас напали какие-то люди. Тогда если бы не Дениска, то мы бы тут полегли. Его молнии плохо сказались на их ружьях.

– Отчего же не ушли?

– Люди злые, Анна, – Хама не стала отвечать на сам вопрос, – они глупые и жестокие. На западе хранителей убивают пачками уже много лет, женщин мучают, как я слышала, а потом жгут на огне, а мужчин забивают камнями, когда они ослабнут. Людишки чувствуют, что новая эпоха изживает их, чувствуют и боятся.

– И потому ты сама хочешь убивать людишек? – вкрадчиво спросила Анна.

– Не начинай! У нас с вами договор, и я строго его придерживаюсь. Когда твоя косая подружка разгадает тайну таблички, то те двое смогут уйти, куда хотят. Не жди, что я поверю им просто так, мне нужны хоть какие-то гарантии! С тайной храма мы сможем найти другую цель…

Хама очень болезненно отреагировала на внезапную догадку Осины про время. Она решила, что её, вероятно, пытаются надуть, будто они заранее срепетировали это озарение, дабы выдать чушь за решение. Хама искала однозначных ответов, как она сама говорила, что бы это ни значило.

– А если её нельзя разгадать? Вдруг для этого нужны книги, которые есть только у монахов Шу? Или нужны месяцы и даже годы на разгадку?

– Думаешь, заика не справляется?

– Мы узнали о храме из путанных текстов. Да, храм есть, но что он таит, насколько это опасно?..

– Прекрати! – Хама встала, отложив сперва нож. – Я устала жить, не имея влияния на события! Шу найдут это место, рано или поздно. Нельзя позволить этим гадам получить доступ к храму! Они победят, а ты даже не представляешь, что это будет значить! Люди огня ни на грош не лучше!

– Победят? Ты веришь, что победит одна стихия? Стало быть, хочешь победить сама?

– Шу твердили об этом много лет, только для простого люда мы – одержимые демонами! Они всех убеждают, что только их учение истинно! Они хотят победы своего мерзкого Шу, а я хочу победы меня!

– Стать чем-то вроде богини, Хама? Ты правда веришь в это? Это чушь! – Анна тоже поднялась. – Почему бы вам просто не уехать? К лешему эти храмы и таблички, спрятаться в какой-нибудь чащобе…

– Чащобе?! – Хама захлебнулась в возмущении. – Я должна забиться в глушь, бежать со своей Родины, бросить всё на этих уродов?! Может, мне пойти ещё отдаться им перед этим?! Там как раз целая куча мужиков!..

– Так ты драться с ними надумала?!

– Они ищут храмы и таблички не просто ради забавы, Анна! Это источник силы, и когда я пойму, как её добыть, мы сможем дать бой и мерзким Шу, и людям огня, если придётся!

– А если не получится, то ты убьёшь невиновных людей? – по спине Анны пробежал холодок.

– Нечего тут слёзки лить! Вы сами пришли на нашу землю и можете выдать наш храм! Я не могу так рисковать, просто отпустив их! Без этих знаний мы так и останемся беззащитными!

– Что если получить ответ на загадку может только хранитель? Или нужны особые инструменты? Или какие-то секретные знания, которые нам просто неоткуда взять? – сыпала вопросами Анна.

– Либо разгадывайте загадку, либо не серчай потом, – холодно ответила Хама. – Я не стану со страхом ждать, что какой-то охламон, вроде твоего дружка, из мести пошлёт Шу записку. А может, в обмен на мешочек монет! Для нас нет уютных монастырей, Анна, для нас всех, ведь это мои ребята! Будь мы хранителями огня или теми же Шу, или воды, или будь тут какая-то община, способная нас защитить… а так, мы разные и никому не нужны! Мы слабы, а злодеев прорва, и даже люди на нас охотятся! Мы сами по себе, но бежать я не стану! И свой шанс на победу не брошу! – яростно сказала Хама, ткнув пальцем в неразрушимую стену храма.

Она развернулась и пошла прочь, крикнув по дороге Денису, чтобы приглядывал за Анной.

– Ты нахваталась у Шу всякого бреда! – кричала ей вдогонку Анна. – Ты поступаешь неправильно, Хама!

* * *

– Ты это серьёзно? – недоверчиво спросила Хама. Анна напряженно наблюдала за её беседой с пленными.

Осина позвала Хаму тем же вечером. Как выяснилось, разгадка уже найдена. Осина, привычно заикаясь, объясняла детали своих выводов. История о монстре, которого можно вызвать внутри храма, звучала как минимум неубедительно и как максимум просто безумно. Какой ещё монстр? Какие ещё звёздные миры? Сбивчивая манера Осины, явно нервничающей, постоянные долгие спазмы, мешающие ей говорить, – это затрудняло понимание и заметно раздражало Хаму.

– Ты можешь вызвать прямо здесь какого-то монстра? Пытаешься убедить меня, что Шу ищут таблички, дабы помериться силами с демонами?

– Все т…таблички разные, – пояснила Осина. – Эта хранит знание, а с…страж охраняет д…доступ к нему.

– И мы можем это проверить? – уточнила Хама, вглядываясь в глубину глаз Осины, приблизившись к ней вплотную.

– Да. П…послезавтра. Утром.

– Что для этого нужно?

– Н…н…

– Ну хватит уже! Великие предки, сколько же ждать, пока она родит хоть одно слово! – не выдержала Хама. – Ты! – она указала на Лемова. – Заика тебе уже объяснила?

– Да это я практически всё и разгадал, – безразлично пожал плечами Лемов.

– Выкладывай, умник, – ухмыльнулась Хама.

Денис сзади хохотнул. Он тоже был здесь, а вот Бассон предпочёл остаться наверху, Виллер же ушёл на рыбалку ещё пару часов назад. Будучи сыном рыбака, Виллер умел рыбачить чуть ли не с рождения.

– Мы решили назвать монстра «астральным стражем», как вам такое?

– Ты что, издеваешься надо мной? – Хама схватила Лемова за грудки.

– Сначала обсудим условия, – Лемов был, как всегда, не слишком эмоционален.

– Условия?! – Хама толкнула его, но не сильно. – Чего же ты хочешь?

– Как только монстр появится, то мы свободны, – объяснил Лемов. – Нам отдадут наши вещи, и мы можем идти, куда хотим, а вы бейтесь с ним, сколько влезет.

– Вот как? А в чём подвох? – спросила Хама, но прямо ей никто не ответил.

– Либо так, либо никак.

– Для вас двоих «никак» – это не слишком-то хорошо, – угрожающе сказала Хама, впиваясь взглядом в Лемова.

Очевидно, она сочла, что это страшно, но внешне Лемов остался безразличен.

– Для вас четверых – ну, или пятерых – это тоже не радужные грёзы.

– Бесишь ты меня, паренёк. Ладно, договорились. Только оставьте мне подробные сведения о том, как вызывать этого монстра. Хочу знать всё, включая и то, как она это поняла. Усёк?

– В общем, дело такое, – затараторил Лемов. – Там, за табличкой, вход в астральный мир, также называемый звёздным. Древние приносили тут в жертву юных хранителей, которых тогда было мало: они отправляли их на ту сторону, а затем закрывали проход. Он открыт, пока только в храме есть хотя бы один хранитель, но тогда же внутри есть и монстр. Есть два варианта: драться с монстром, пока кто-то лазит на той стороне, изучает звёздный мир, либо победить монстра и спокойно ходить туда-сюда. Но хранитель в зале всё равно должен остаться, иначе проход закроется, и можно застрять на той стороне.

– То есть нужно всегда хотя бы двое? – уточнила Хама.

– Да. И для вызова нужно всегда двое, на первый раз это будем мы с Рыжей.

– Хм. Что-то ещё?

– Да. Храм очень старый, потому нужно поставить наверху громоотвод.

– Что я должна поставить? – сощурила глаза Хама.

– Сила храма перейдёт в стража таблички, потому нужно поставить защиту. Мир-то звёздный, если вдарит сверху, то… такие дела.

– И как мне поставить этот… штуку? – недоумевала Хама.

– Кто-то из нас двоих сможет показать вашим, как это сделать из подручных материалов. Только делайте уж сами, а то ещё мы будем виноваты.

Хама стала бродить по комнате храма, в которой была табличка, задумчиво вглядываясь в рисунки на полу. Её терзали некоторые сомнения, это было видно. Лемов был хорошим лжецом, определить, что из сказанного им было правдой, а что нет, – решительно невозможно. Хотя Анна догадывалась, что он в чём-то солгал. Осина явно нервничала, потому заикалась больше обычного, а когда Хама общалась с Лемовым, Осина часто моргала и сглатывала.

– Хорошо. Дениска, отведи умника наверх, скажи Бассону, что нужно сделать так, как он скажет. Только старайтесь побыстрее.

– Хама, послушай! – встряла Анна. – Не нужно биться с этим монстром! Я знаю, что ты сильная, но остальные не настолько! Кто-то может пострадать!

– Мне надоело объяснять тебе, насколько это важно для нас! Мы попробуем, а если что-то пойдёт не так, то отступим и вернёмся позже. Нас четверо, это достаточно много. А ты, Анна, подумай: может, легче будет, если нас станет пятеро?

– Я не стану сражаться за это безумие, Хама! И никому не стоит! Это страшное святотатство – пытаться получить силы в схватках с демонами!

– Теперь ты говоришь, словно церковник из смердящего Георга, – презрительно бросила Хама. – Иди наверх, а мне нужно расспросить нашу заику поподробнее.

Денис повёл их с Лемовым наверх. Пока они поднимались, снизу доносились раздражённые возгласы Хамы. Она срывалась на бедняжку Осину за то, что та медленно говорила и искажала свою речь лицевыми спазмами. Стук обуви по лестнице и гулкое эхо искажали слова, но тем не менее голос Хамы слышался.

– А мы правда станем сильнее, победив монстра? – вдруг спросил Денис.

– Возможно, – ответил Лемов. – Основные тайны на той стороне.

– Там правда другой мир? – мальчишка был в восторге.

– По-видимому.

– И что там есть, в этом мире?

– Красивые девчонки, – был ему ответ.

– Хех, – Дениса это повеселило. – Было бы неплохо. Ты, небось, уже устал от своей косой дубины? Хочешь кого покраше?

– Я ценю ум, а не внешность, – сказал Лемов. – Вот почему меня малость воротит от вашей Хамы.

Денис сперва не понял. Когда же они оказались на верхней ступени, Денис возмущенно уставился на Лемова.

– Получишь у меня, – выдавил он. Денис был младше, но его кучерявая голова ни на длину ногтя не ниже Лемова – роста они одинакового.

– А что у тебя есть? – Лемов безразлично посмотрел на него.

– Мы уже пришли, – Анна поспешила разнять этих двоих.

Не нужно долго гадать, кто победит: один из них сельский житель со способностями призывать молнии, а другой просто болван с языком без костей. Однако Анна ощутила признательность, ведь Лемов защищал Осину от прямых оскорблений, хотя и сам порой дразнил её. Осознанно или нет, но он заступился за свою подругу, хотя возможно, только чтобы пораздражать мальчишку.

Весь следующий час Лемов творил жуткий кошмар. Анна назвала бы это помесью бреда с циркачеством. Он учил Бассона и Дениса делать громоотвод, хотя сам точно этого не умел. Виллера не было, ведь идти за ним, чтобы потом ещё идти обратно, было слишком долго. Лемов нашёл работу всем, включая Анну, с целью собрать из старых копий, найденных у мёртвых бойцов Цинского царства, некое подобие требуемого изделия. Бойцы пали много лет назад, тогда об этом позаботился генерал Аян и его немногочисленные силы южной обороны. Теперь оружие павших вязали между собой верёвкой, найденной Лемовым в вещах банды.

Он без стеснения облазил всё, засовывая свои руки в чужие вещи без тени стыда, поднимал тряпки, заглядывал в ящички, шерудил барахло в мешках. Бассон не спорил с ним, лишь задавал вопросы. Лемов пересказал ему ту же историю про монстра, а затем начал завираться окончательно. Он стал плести чушь про «астральную» молнию, обладающую особыми свойствами, потому велел обертывать древние копья тряпками, пропитывая их чем-то жирным, например, натирать салом, взятым у зверей. Анна видела нормальные громоотводы в Георге (там их чаще называли молниеотводами), да и на своём родовом доме тоже, и они ни капли не походили на этот маразм.

Хама вернулась, только когда «отвод непонятно чего» был уже готов. Это было хорошо, так как она враз раскусила бы Лемова, словно спелый помидор.

– Это действительно необходимо? – спросила Хама, разглядывая конструкцию, установленную на крышу храма с помощью кучки камней, удерживающих крайнее копье.

– На всякий случай. Как говорил мой дядя… лучше сильнее бояться, чем совсем не бояться, – шмыгнул носом Лемов. – Или как-то так.

– И это штука нас спасёт, если что? – не уступала Хама.

– Я просто делаю, что мне сказала Рыжая.

– Ладно, пусть так. Я сперва хотела послать заику, но потом подумала, что она до утра будет объяснять парням. Да и расспросить её хотелось.

– Можно мне вниз, а то мне ещё выслушивать детали и репетировать вызов монстра?

Анна думала, что Лемов улучит момент и рванёт в лес. Без Виллера, умеющего двигаться довольно быстро благодаря навыку вызова холмика под ногами, им было бы куда тяжелее догнать Лемова. С другой стороны, бандиты знали лес, были выносливее, и обман сразу был бы раскрыт. Лемов не попытался сбежать, но явно что-то задумал. Теперь он и вовсе просился вниз. Хама теряла бдительность: слова про громоотвод, пусть он и был чушью, если хоть немного задуматься, про монстра, про историю с жертвоприношениями, – это убеждало девушку, что отражалось на её лице. Анна не решалась что-то сказать, чтобы не подставить Осину.

– Ты можешь идти, – кивнула Хама.

– Нужно обсудить это, – вмешался Бассон. – Не нравиться мне история про монстра.

– Я уже решила. Эта косая… как там её… она объяснила мне детали, даже дала прочитать пару абзацев из книг. За табличкой скрыта огромная сила, думаю, там море знаний. Но нужно справиться со стражем, охраняющим вход.

– А если мы не справимся?

– Ты прямо как Анна, – устало покачала головой Хама. – Это наша судьба, братик! Мы нашли этот храм, а вместе с ним и наш путь! Это испытание! Люди встречают испытания на своём пути, и только те, кто пройдёт их, смогут дойти до конца пути!

– Звучит очень здорово, и даже фантастично, но как же монстр?

– Вот именно, Хама, – Анна решила поддержать Бассона, – что если вы не справитесь? Монстр может быть очень силён!

– Это наш шанс! По-другому мы силу не обретём, нам нужен этот источник знаний!

– Источник у тебя будет, но разгадать его может быть в сотни раз сложнее, чем тайну храма! – не уступала Анна. – На этот раз у тебя не будет под рукой Осины!

– Не бойся, Анна, я сдержу слово, – умиротворяюще ответила Хама. – Знания с той стороны это не символы и буквы, а ощущения! Тебе ведь знакомо это? Само чувство хранительства! Я стала сильной, потому что прислушивалась к своей стихии, я могу слушать природу, а вот Бассон так не умеет. Наш дорогой папочка научил его лишать животных жизни, но слушать эту жизнь он не может. Песня леса или цветов, ему всегда смешно такое пробовать!

– Хама… – начал Бассон, но его сестра не дала ему продолжить:

– Не спорь! Чего ты тогда хочешь? Не ты ли уговаривал нас остаться тут, когда напали те люди? Не ты ли, будь ты проклят, уверял, что нам обязательно нужно быть у храма?!

– Чего ты сыплешь на меня проклятия?! Я же хотел, как лучше!

– Всегда у храма было опасно, постоянно мы рисковали! И вот! Вот – наша награда! – она указала на вход в храм. – Мы выдержали испытания и получили приз – это наш путь! Если мы сейчас сдадимся, даже не попробовав, то будем жалеть всегда! Это место достанется Шу!

– Просто мы договаривались решать такие серьёзные вопросы вместе, а ты сама взяла и решила, – замялся Бассон.

– У тебя с ней тоже договор? – как бы удивился Лемов. – Тебя она тоже грозилась скинуть в овраг?

– Вали вниз, полудурок! – заорал Бассон. С сестрой он себе таких агрессивных криков не позволял. – Денис, отведи его!

Лемова увели, но брат с сестрой не унимались.

– Может, тогда нам правда уйти, пока ещё не поздно, братик?! Послушаем Анну, найдём какую-нибудь чащобу, – Хама презрительно выделила последнее слово. – Пёс с ней, с нашей Родиной, захваченной ушлыми монахами, ведь мы будем жить счастливо! Я могу взять в мужья нашего Дениску, а тебе достанется Анна, если уговоришь её пойти с нами! Так и проживём!

Спор длился ещё какое-то время, но Хама была непреклонна. В итоге Бассон согласился попробовать дать бой монстру, но отступить, если дело пойдёт худо.

* * *

Весь следующий день банда потратила на тренировку. Хама опросила Осину о деталях перевода символов в храме и сделала вывод, что монстр будет намного крупнее человека – это огромное свирепое чудовище. Банда отрабатывала приёмы уклонения, дабы не попасть под удары монстра, чтобы успеть оценить его слабые места и нанести удар. Неясными оставались вопросы: как вообще такое было возможно, откуда возьмётся монстр, что из себя представляет? Действительно ли стихии сражаются через хранителей за некую победу? Если так, то зачем? Осина рассказывала про «турнир» стихий, хотя у этого события не было формальных правил, турнирной таблицы или нескольких призовых мест. Древние авторы назвали это турниром лишь как ближайшую аналогию, по-видимому, с боями рыцарей или гладиаторов.

Вечером уставшие парни легли отдыхать. Костёр разожгли на расчищенной площадке, в стороне от храма, где раньше густо рос репейник. Хама заставила всех, включая Анну, выпить какую-то настойку, уверяя, что она поможет быстрее уснуть и лучше выспаться. Сама же глава банды отправилась на ночь куда-то в лес, взяв предварительно с Анны слово, что та не станет затевать побег или ещё какую-то глупость накануне битвы. Анна дала такое слово, хотя так и не определилась на чьей она стороне.

Не нужно быть мудрецом, чтобы видеть, что Лемов и Осина обманывают Хаму. Только в чём именно заключалась ложь определить невозможно. Если монстр не появится, то выйдет очень глупо, что ещё больше разозлит Хаму. Очевидно, опьянённая рассказом о вселенской мудрости, что спрятана в звёздном мире, Хама потеряла бдительность и не замечала подвоха. Ещё больше её распаляли мысли о принесённых жертвах в храме. Пока «мерзкие людишки» убивали хранителей в древности, считая их язычниками и тёмными магами, где-то крепли Шу, захватившие теперь контроль над этими землями. И не было никакой защиты. Георг со своими ценностями оказался не готов к становлению хранителей, боялся, вновь опускался до казней, бился в истерике, но оттого лишь больше слабел. Мир меняется, причём очень быстро, будто все заранее готовились к этому, а глупые горожане, отвергающие суеверия, просто проспали.

Ночь выдалась беззвёздной и безлунной. В кромешной тьме невозможно рассмотреть даже собственных пальцев на руках. Мальчишки болтали, пока костёр давал достаточно света. Они легли вокруг него, но Анна предпочла остаться на своем прежнем месте – под самодельной крышей, неподалеку от входа в храм. Ей было как-то неуютно лежать среди парней в отсутствие Хамы. Конечно, они были добряками, и даже ещё обычными мальчишками, но Анна решила лечь на своем обычном месте, сделанном из кучи тряпья. Их разговоры доносились до неё, болтовня длилась до глубокой ночи, пока наконец они не заснули под игру «кто скажет слово – тот съест траву». Разговоры сменились мирным сопением, одна только Анна не могла уснуть, темнота давила на неё, внутри поселилась какая-то тревога. Она не могла видеть сны с тех самых пор, как стала хранительницей. Но порой ей этого очень хотелось. Увидеть бы, хоть мельком, родной дом, родителей, её маленького пса, подаренного ей около года назад.

Анна вспоминала прошлое. Раньше у них в саду жила собака, она была почти ровесницей самой Анны. Собаку не пускали в дом, она жила исключительно на улице, где у неё была конура, место кормёжки и остальное. Изначально собаку звали просто псина, управляющий домом хотел воспитать из неё сторожа, но животное оказалось исключительно мирным и глупым, даже бестолковым. Её оставили лишь потому, что маленькая Анна привязалась к собаке. Научившись говорить, Анна назвала её Искра. Анна часто выходила в сад и звала: «Искорка, Искорка!», и собака прибегала на этот зов. Однажды собака умерла. Перед этим она долго страдала, не поднимаясь со своего места. Анна приносила ей немного травы, чтобы та понюхала её, как раньше, и Искра благодарно скулила. Когда собаку похоронили, Анна просидела рядом с тем местом весь день, проследив путь солнца до самого заката, происходящего где-то там, за макушками лесных деревьев. Теперь, вызывая силу, Анна часто слышала свой собственный голос, зовущий Искру. Порой ей даже казалось, что это её саму кто-то зовёт.

Устав ворочаться, Анна поднялась. Она решила пройтись, чтобы легче уснуть, унять волнение и убаюкать проснувшиеся воспоминания. Темнота была совершенно непроглядной, потому Анна позвала свет и всего одного светлячка, чтобы он освящал ей путь. Анна оглянулась на мальчишек: они мирно спали. Можно надеяться, что её не хватятся и не подумают, будто она сбежала.

Прогулка получалась не слишком весёлой. В темноте деревья и кустарник казались чудовищами, навивая ещё большее беспокойство. В магическом свете ветки деревьев напоминали лица, если смотреть с определённых углов. Лес издавал различные звуки, но теперь чудилось, будто это тёмные фигуры пытаются заговорить с ней. Вероятно, ей стоит бояться тьмы, ведь она хранит свет, только тьма ли пытается общаться с ней или это какие-нибудь духи деревьев?

Хама много говорила о звуках жизни, которые умела слышать только она. Всё живое, включая растения, умело говорить на общем языке, только человек утратил эту способность, а может, и не утратил, но просто предпочёл забыть. Раньше Анна не могла и вообразить, что будет всерьёз обдумывать тему духов, всю жизнь она остерегалась подобных мыслей, ведь они, согласно позиции церкви, несли только дурман и ложь. А что же теперь? Не притаились ли духи в ветвях? Хотят ли они напасть или просто поговорить?

В темноте что-то хрустнуло, потом ещё раз. Послышался шорох. Сердце забилось чаще. Анна пошла на звук, понимая, что приближается к краю оврага. Главное – не упасть по глупости. Край приобрёл очертания в призванном свете: из оврага поднималась рука, пытающаяся зацепиться хоть за что-нибудь, но нащупывала только маленькие веточки и песок. Анна осторожно заглянула внутрь, направив светлячка, чтобы тот осветил ей отвесный склон. Там стоял Лемов, опираясь одной ногой на корень дерева, торчащий прямо из склона, а другой вообще непонятно на что – вроде бы нога стояла в каком-то углублении. Лемов вскинул голову и замер, а потом, разглядев Анну, медленно выдохнул.

– Лемов… ты… – опешила Анна. – Что ты творишь?! – добавила она шёпотом.

– Помогай, – почти беззвучно сказал Лемов.

Анна схватила его за руку и потянула со всей силы. Достаточно было только немного помочь Лемову, как он стал цепляться всеми конечностями за траву и камни. Очень скоро он был наверху.

– Какого лешего ты творишь?! – шёпотом возмущалась Анна. – Неужели сейчас, когда?..

– Тихо ты! – ещё тише сказал Лемов. Он нервно бросил взгляд в сторону лагеря, но там было по-прежнему спокойно.

– Скажи мне, зачем?!

– Я только туда и обратно. Посвети!

– Как ты залез? – нервно спросила Анна. – Склон очень крутой!

– Взял у них ножей и ложек, вставлял их в землю и опирался.

Лемов стал на четвереньки и пополз в сторону лагеря, останавливаясь и прислушиваясь через каждые несколько вздохов. Анна ползла следом, подсвечивая им путь одиноким светлячком. Примерно там, где выполз Лемов, внизу, находилась вторая комната нижней части храма, а значит, он пролез в дыру, что в полу, и каким-то образом смог добраться до верха. Осина, видимо, не смогла подняться вместе с ним, а может, не захотела. Побег был заведомо обречён на неудачу, ведь утром хранители поднимутся, не найдут Лемова и кинутся в погоню. Хрупкое равновесие будет разрушено, последствия будут печальными.

– Гаси! – шёпотом сказал Лемов обернувшись. Анна прогнала светлячка, но Лемов продолжал делать странные жесты, едва различимые на фоне тлеющего костра, рядом с которым спали хранители.

– Чего?! – не понимала Анна.

– Глаза тоже гаси! Они у тебя светятся в темноте, без шуток!

Анна резким движением прогнала свет окончательно, и тьма сразу же стала гуще. Лемов заполз под самодельную крышу, прополз по земле мимо бревна-колонны, поднялся на корточки и стал обыскивать вещи банды. Судя по всему, он запомнил где что лежит во время своего последнего визита сюда. Он нашёл пустой мешок и стал складывать в него то, что ему приглянулось, стараясь брать только лежащее не на самом виду. Делая что угодно, чтобы только не шуметь, Лемов довольно долго собирал барахло, пока не наворовал примерно половину мешка. Затем он скинул тряпку, накрывающую старую тачку. Именно эту тачку троица украла у пограничных сторожей, вместе с мешками крупы и некоторыми другими вещами. Внутри тачки были два неполных мешка, Лемов добавил к ним ещё один, только что собранный.

– Хватаем и потащили, – прошептал Лемов, дополнительно жестикулируя.

Анна подчинялась его командам. Они приподняли тачку с двух сторон и двинулись ко входу в храм, Лемов направлял их. Сразу за входом ношу снова опустили, и Лемов шепнул, что нужно вызвать свет. Лестница, ведущая вглубь храма, была ещё темнее, чем ночной лес, здесь обитало эхо, усиливающее даже звук дыхания.

Они отдышались, и Анна снова позвала свет, благо он являлся бесшумно. Несколько светлячков рассеяли мрак неразрушимой лестницы. Анна и Лемов спускались аккуратно, стараясь не шуметь и не оступиться ненароком. Ручки, при помощи которых полагалось толкать тачку по земле, постоянно бились о стены с неприятным звуком, заставляя их вздрагивать. Тащить такую тяжесть вниз было очень утомительно. Они устраивали передышки, ставя тачку колёсами на ступеньки, а переднюю часть Лемов продолжал держать, кладя ручки себе на плечи, чтобы дать отдохнуть рукам. Несмотря на небольшой отдых, руки Анны стали ныть задолго до того, как они спустились. Она даже подумала бросить Лемова вместе с этой дурацкой, провальной затеей, но так и не решилась.

Наконец они спустились в самый низ храма, в узкий, прямой коридор, идущий прямо до неразрушимой комнаты. Осина говорила, что храм в прошлом был прекрасен, местные сделали к нему множество пристроек, большинство из которых теперь развалилось. Верхняя часть, служившая нынче входом, раньше была проёмом, ведущим на балкон. С него старший жрец выступал перед собравшимися. Осина настаивала во время их первых бесед о храме, что большая часть легенд об этом месте – преувеличение авторов. Но картина местных торжеств – величественных жрецов, преклонившихся верующих и ярких нарядов – сама появлялась перед взором Анны. Это просто воображение или храм говорит с хранительницей света, пытаясь рассказать, каким он был во времена своего расцвета?

Докатив тачку до входа в неразрушимую комнату, Лемов стал отодвигать доску, что удерживала деревяшку, заслоняющую проход. Едва Лемов убрал доску, как деревяшка с грохотом упала на противолежащую стену.

– Великие предки! – вырвалось у Анны.

– Тихо! – раздался из комнаты женский голос.

Они замерли, но никакой тревоги слышно не было. Постояв в оцепенении с полминуты, Лемов схватил деревяшку и оттащил её в сторону, освобождая проём, затем он закатил тачку внутрь комнаты. Анна последовала за ним. Светлячки, роящиеся вокруг неё, осветили лицо Осины, нервно ожидающей Лемова в кромешной тьме комнаты. Похоже, пленники привыкли к темноте, никто на протяжении всего этого времени не давал им свечей или других источников света, они получали свет только от солнца, но он слабо пробивался сюда, а ночью здесь было непроглядно темно.

– Блестяще, Лемов, – тихо произнесла Осина щурясь, рассматривая содержимое тачки.

– Что вы задумали? – прямо спросила Анна.

– Мы вызовем чудовище и уйдём, – ответил Лемов, – как и планировалось.

– Для этого ты посреди ночи залез наверх?! Для этого ты бесшумно полз и забирал их вещи?!

– Они забрали наше, а мы возьмём их. Всё честно.

– Осина, зачем вы это делаете? – Анна обратилась к подруге. – Собираетесь нарушить наш договор? Дело уже решено, они отпустят нас! Так получилось, что мы наткнулись на них, но не доводите это до!..

– Они получат ровно то, чего хотят, – сказал Лемов.

– Хама и её парни вовсе не плохие люди! – спорила Анна.

– Так может, это мы плохие, Анна? – спросила Осина. – Иди наверх.

Она не заикалась, и её голос казался чужим. Анна какое-то время всматривалась в лицо Осины. Что задумали эти двое? Затем Анна вышла, вновь заперла пленников и поспешила из храма наружу.

Звёздный туман

Сентябрь, третий год Патриарха.

Анна так и не смогла уснуть до самого утра. Мысли мучили её сильнее прежнего. Пленники явно задумали побег, но сразу бежать в леса не хотели, вероятно, их план был сложнее. Анна не знала, на чьей она стороне. Девушка убрала некоторые следы, оставленные Лемовым ночью, в темноте он не заметил, что оставил их.

Какую же глупость задумала Осина? Всё это время она вела себя, как покорная пленница: в отличие от Лемова, не обдумывала побег, не хотела отомстить банде. Однако не были ли её мысли просто более скрытыми, тайными, более глубинными? Если болван Лемов был спокоен, внешне безразличен, но не мог скрыть своего желания отплатить Хаме, то Осина вообще ничем себя не выдавала. Затаённая обида в тысячу раз опаснее

явной.

Накрыв покрывалом место, где вчера ещё стояла тачка с мешками, Анна села рядом, чтобы отвлечь внимание от изменившейся формы ткани. Обычно пленников кормили той же крупой, которую они сами принесли из лагеря пограничных сторожей. Стоит надеяться, что никто из банды не решит устраивать завтрак для Осины и Лемова. Иначе они полезут искать мешки, обнаружат отсутствие тачки, а что будет дальше неизвестно. К счастью, а может к худу, Хама была слишком занята мыслями о предстоящей битве.

– Ты выглядишь усталой, – сказала Хама, заметив наконец Анну. – Плохо спала?

– Совсем не спала.

– Думала, настойка ромашки поможет, – заметила Хама. – Не вступай в бой, если не сосредоточена, мы же не хотим рисковать зазря.

– Я и совсем не собиралась вступать.

– А помочь?

– Только если сильно нужно.

– Ладно, – слегка улыбнулась Хама. – Мы справимся, а волнение – это нормально. С твоей подружкой всё будет хорошо, если она права, можешь уже не сомневаться. Я своё слово держу.

– Хорошо, – тоже попыталась улыбнуться Анна.

– Слушай, ты же знаешь, я могу как бы разговаривать с природой?

– Ты же за этим уходила на ночь?

– Я нечасто так делаю, – продолжала Хама. – Это трудно объяснить, особенно мальчишкам, даже Бассон не понимает. Но это сильно мне помогло вырасти как хранительнице, в своё время. Этой ночью я… в общем, я хотела попросить, чтобы ты не обижалась на меня.

– Правда?

– Странно такое от меня слышать, а? Знаю, странно. Но природа умиротворяет. В ней столько жизни… Мне трудно доверять простым людям, очень трудно. И ещё меня замучили страхи, пока мы тут жили. Ты слышала, конечно: на нас нападали, группа людей. Второй группе мы уже сами поставили засаду. Но… это жутко жить и ждать, что такое опять повторится. Надо было убежать или хоть в сторону переселиться, хоть на пару часов пути. Но… я думала, что вот-вот и тайна раскроется, и другие тоже так думали, наверное. Когда в этом месте долго живёшь, оно начинает притягивать тебя.

– Может, природа хочет тебе сказать, что не надо этого делать?

– Нет, это ты хочешь мне сказать, Анна. Это судьба: мы проходим через испытания и так достигаем новых вершин. Понимаешь? Мы справимся! Ещё одно испытание, к этому и шло последние годы. Это судьба, что мы встретились.

– Я не верю в судьбу, – покачала головой Анна. – Судьба для тех, кто хочет, чтобы события были предрешены. Человек становится слабее, когда думает, что его решения – часть великого плана. Судьба – удел идеалистов, – закончила она цитатой одного церковного писателя.

– Поступай как знаешь, – совсем уж заулыбалась Хама. – Это твоя судьба. И ещё, мне даже жаль, что твоя подруга не хранительница, она ведь довольно сообразительная. Я чувствую, как в ней трепыхается буря эмоций, но она не в силах с ними совладать, потому и заикается. Жаль, что у неё такой слабый дух, мы могли бы с ней подружиться.

– Мне тоже, – кивнула Анна, чувствуя лёгкую грусть.

Спустя полчаса вся компания спустилась в храм. Осина и Лемов были наготове. Тачки в неразрушимой комнате не было, видимо, её спрятали в соседней. Зато здесь лежала куча белья, на котором спали оба пленника. Белье сложили в углу ближе к таблице и гранитным ступеням, явно стараясь не привлекать к нему внимание. Выглядела куча слишком уж большой, словно от полсотни людей, что вызывало подозрение, однако банда ничего не заметила. Они были взволнованы, их мысли занимал предстоящий бой с каким-то неизвестным чудом, описание которого пока звучало слишком фантастично.

– Итак, мы готовы? – оживлённо и громко спросила Хама.

– Да, – Лемов говорил твёрдо, хотя, как всегда, безразличным тоном. – Встаньте в круг, эта тварь вылезет из центра. Рыжая будет у левой стены, я у правой. Как всё произойдёт, мы уходим. Нас можете не защищать – чудовище не сможет нас ранить.

– Это ещё почему? – недоуменно спросил Виллер.

– Плохо слушал, – тут же отчитала его Хама, – демон только для хранителей, не для простых людишек. Начинаем!

Они встали в круг, хотя больше это походило на квадрат, ведь их было только четверо. Анна хотела остаться в проёме, ведущем в коридор, чтобы выйти сразу же, как комнату покинут люди, но Осина крикнула ей:

– Не стой у входа, стены м…магические – это н…небезопасно!

Стены? Анну не покидало чувство, что вызов монстра пойдёт радикально не так, но сказать об этом Хаме она не решалась.

– Будем мы сегодня что-то делать? – нетерпеливо спросила Хама.

– Я д…думала, вы готовитесь, – ответила Осина. – Мы готовы, вызывайте стихии и п…приступаем.

– Ну наконец-то, – радостно отозвалась Хама.

Отработанным движением она свела пальцы вместе, в них поползли зелёные ленты с сероватыми вкраплениями, радужки её глаз налились нереально-зелёным цветом с настолько же нереально-серой крапинкой.

Остальные последовали примеру Хамы. Бассон сделал то же движение, и вот его глаза настолько же зелены, как и у сестры. Денис призвал свою молнию, сцепив пальцы рук и дёрнув, ленты были тёмно-фиолетовыми и извивались, словно танцуя, а не как у других стихий. Виллер позвал землю, проведя правой ладонью от плеча к запястью левой руки. На зов парнишки явились коричневые ленты, глаза стали примерно карими, но именно этого цвета нельзя было встретить в реальном мире.

Анна резко шевельнула рукой, и ослепительно-белые ленты не заставили себя ждать, они явились из ниоткуда и потянулись к пальцам хранительницы, впитываясь в них. Глаза Анны налились белизной. Цвета вновь преобразились, мир стал заметно ярче и будто засветился изнутри, хотя здесь, в подземелье, всё равно было мрачно, уж больно мало солнечного света пробивается через дырки в стенах и потолке. Анна глубоко вздохнула, готовясь вступить в бой, если понадобится. Только на чьей стороне ей сражаться?

– Мы готовы! – громогласно объявила Хама. – Если это взаправду, мы с вами теперь союзники и друзья!

Анна впервые видела Хаму настолько счастливой, по-настоящему счастливой, настал её звёздный час. Может, его и зовут звёздным потому, что так называется тот, другой мир? Уж не те ли люди, что приносили в жертву юных хранителей, веря в их избранность, придумали это выражение?

– Друзья? Мечтай, – донеслось до Анны бурчание Лемова. Она стояла в стороне от круга из четырёх других хранителей и ближе всего к Лемову, потому, кроме неё, никто этого не услышал.

– На три! – дрожащим голосом скомандовала Осина.

– Раз, – начал считать Лемов.

И вдруг в сознании Анны пронеслась некая догадка, мимолетная. Настолько неясная, что её невозможно выразить словами.

– Два, – продолжал Лемов.

Хранители замерли, стараясь прогнать лишние мысли. Сосредоточиться! Но в голову Анны только и лезли подозрения да обрывки воспоминаний. В глубине храма ощущался какой-то зов, очень тихий. В воображении насильно возник дом, яблоневый сад, семейный герб…

– Три!

– Нет, – сама себе сказала Анна.

Осина и Лемов синхронно и небыстро побежали в сторону таблички, двигаясь от входа, ведя рукой каждый по своей стене, строго по определённым линиям. Символы на стенах, что оставались за ними, начинали светиться. К тому моменту, когда они добежали до конца, комната озарилась светом символов, начертанных на её стенах, полу и потолке. После этого оба выхода из комнаты стали очень быстро зарастать, обращаясь в глухую стену. Камень слово был живым, он рос сам из себя, заделывая дыры, будто заживали раны, только очень быстро. То же самое случилось и со всеми отверстиями в стенах – комната стала сплошной коробкой, из которой нельзя выйти.

Ловушка! Хранители заметно растерялись. Из пола стал сочиться серебристый туман, собирающийся в какую-то форму. Табличка – или таблица, если учесть её размеры – тоже стала наливаться серебристым свечением. Что-то сейчас появится, и это уже не миф, не слух, не выдумка ради побега, – это тварь реальна. И единственное, чего не смогла предугадать Хама, что это будет единственная попытка – либо пан, либо пропал.

Пока хранители пребывали в растерянности, туман собрался в форму монстра: он походил на собаку, стоящую на задних лапах, чьи передние лапы были с огромными когтями, а голова напоминала какую-то рептилию. Чудовище в три метра высотой, сотканное из серебристого тумана, взвыло. Внутри него виднелись, словно плавающие в желе, разноцветные знаки, будто кто-то кинул их в вязкую массу, и они застряли там. Оценив своих противников за пару секунд, монстр кинулся на Хаму – на самого сильного.

Хама стала решительно отбиваться: сильная и ловкая, она проскользнула между нижних лап монстра, на которых он стоял, и атаковала его сзади. Являющиеся по велению Хамы зелёные комки кидались на монстра, впиваясь в его тело и пытаясь прорасти там, внутри. Увы, эти новые ростки неземной жизни тут же гибли, успев лишь выдрать из монстра несколько кусков его тела. Новый туман сочился из пола, залепляя раны монстра, восстанавливая как было, а чудовище ревело от боли и становилось злее.

В дело включились и остальные хранители: Виллер кидал во врага комья нереальной земли, отрывая от него шмотки плоти, образуя страшные раны, снова залепляемые туманом через несколько секунд. На зов Дениса явилась шаровая молния, он умел вызывать только одну за раз, как сильно ни старался, но и это было немало. Шар ударил монстра в ногу, раздался треск, и ногу чудовища оторвало. Конечность тут же обратилась в туман, и он, объединившись со свежим туманом, сочащимся из пола, кинулся формировать монстру новую ногу. Астральный зверь ревел, размахивал когтистыми лапами, царапая по стенам, но они оставались невредимы – так же неразрушимы, как и прежде. Зверь был неповоротлив, но любое его попадание могло стоить очень дорого из-за огромных когтистых лап. Хранители кружились вокруг него, осыпая ударами, инициатива была за ними, но тварь залечивала раны снова и снова. Виллер применил свою способность: сформировал холмик из призванных земляных кусочков, холмик поднял его на полметра и стал двигаться по поверхности комнаты, неся с собой Виллера. Обладая преимуществом скорости, Виллер мог безнаказанно атаковать чудовище и быстро отступать, прикрывая остальных.

Анна завороженно наблюдала за происходящим, она так и не двинулась с места, благо бой шёл на другой стороне комнаты. Она боялась что-то предпринять, опасалась, что тут же ошибётся и получит удар или, хуже того, помешает кому-то из банды. Наконец повернув голову, она увидела, как Лемов и Осина разгребают грязное спальное бельё, под которым оказалась тачка, умело припрятанная так, что и не заметишь – для дополнительного объёма они использовали ветки дерева, подобранные, очевидно, в овраге. Сделав из белья нечто наподобие палатки, они легко обвели банду, занятую другими мыслями. Ну конечно, было именно так просто. Только куда они сбегут, если проходы закрыты? Осина схватилась за ручки и потянула тачку на гранитные ступени; Лемов помогал, подталкивая тяжесть сзади, приподнимая тачку на каждую из ступенек. Анна кинулась к ним, не забывая поглядывать на сражение.

Монстр продолжал уступать, но по сути был неуязвим, залечивая все свои раны за короткое время. Силы хранителей начинали истощаться, а значит очень скоро бой окончится не в их пользу. В открытой комнате без колонн негде спрятаться, но был один способ отдохнуть от боя – просто отойти в сторону. При этом, однако, больше доставалось другим хранителям, занимающим монстра. Пока лишь каким-то чудом зверь не попал ни разу.

– Что вы сделали?! – заорала Анна, подбежав к парочке беглецов, они уже затащили тачку на половину длины лестницы. Таблица налилась серебристым сиянием целиком и теперь обратилась в туман. Не было больше никакой таблицы, скорее это стена из тумана, достаточно густого, чтобы закрывать находящееся за ним.

– Что они просили – разгадали тайну, – Лемов тяжело дышал.

– А про проходы забыли?!

– А может, мы не знали!

– Ну конечно! – Анна старалась смотреть на Лемова, но и бой из виду не упускать.

– По…по…получили что хотели, – Осина с трудом справлялась с мышцами лица, они дёргались и подрагивали. – Кхе…кхе… а мы уходим.

– Куда?!

– На ту сторону, – ответил Лемов. – Там должен быть проход в другой храм. Даже если они победят, нет смысла объясняться с выжившими. Живее!

– Ты д…д…должен сначала сказать ей! – выдавила Осина.

– Ладно, слушай сюда, – Лемов торопливо обратился к Анне, оглянувшись сперва на бой, вновь развернувшийся в середине комнаты, – ты должна пройти в туман и идти за светом, вот так мы поняли. Как войдёшь, слушай свет, поняла?

– Чего?! – переспросила Анна.

– Слушать свет, твою мать! Если в зале не будет ни одного хранителя, то проход закроется, а ты застрянешь там навсегда! А если останешься, то нужно победить монстра! Пройти туман нужно как можно быстрее! Давай пошли, некогда! – скомандовал Лемов Осине.

Двое снова схватили тачку и потащили дальше по лестнице. Бой с монстром ещё шёл, но хранители не могли победить. Монстр был медлителен и неуклюж, но всё равно опасен, и требовалась большая осторожность. Он бил наотмашь когтистыми лапами, вынуждая банду разбегаться в стороны. Бассон уже хромал, он не мог прытко уклоняться, что вынуждало остальных прикрывать его, ломая их изначальную тактику. Четвёрка была измотана, Хама отдавала какие-то команды, но остальные слушались плохо. Какой бы урон они ни наносили монстру, тот просто снова срастался из тумана, и не важно лапу, ногу или голову ему отрубали, как его ранили и куда – всё скоро становилось как было, и бой продолжался опять. Зверь понемногу учился: он уже не пропускал простые атаки, уклонялся от «молниевых» шаров Дениса, пытался бить Виллера, скользящего на своем холмике, на опережение, что заметно усложнило ситуацию.

Анна так и не решилась вмешаться, она просто стояла на ступеньках и смотрела на бой. Внутри у монстра, заметила она, плавали какие-то символы, сияющие разными цветами. Такими же цветами сияли стены, пол и потолок комнаты.

«Разгадка не в физической силе, – подумалось Анне, – Осина поняла смысл храма по символам на стенах, а тут нужно читать прямо из монстра».

Надо передать это Хаме! Только сможет ли она понять хоть что-то? Сколько разговоров о силе хранителей, судьбе, мире и прочем, но пыталась ли она взять книги у Осины и сама прочесть? Пыталась ли сделать что-то сама, а не пользоваться трудами других? Чтобы победить, похоже, нужно знать, как читать эти знаки. Вот только Хама думала, что достаточно просто бить, много и больно, как всегда доставалось ей. Но кто бы ни построил этот храм, он был против таких, как Хама. У банды ещё есть шанс сбежать через туман. Анна только сейчас поняла слова, в спешке сказанные Лемовым: «если в зале не будет ни одного хранителя, то проход закроется».

Видимо, все, кто не успеет пройти через туман, останутся в тумане навсегда. Только куда пройти?

Анна обернулась на шум, это Лемов бежал вниз по лестнице, Осины уже не было видно, значит она вошла в туман.

– Не стой! – заорал на неё Лемов.

Но она никак не могла выбраться из состояния некой прострации: ни чувств, ни желаний, даже страх прошёл, она просто стояла и наблюдала, как будто не была участницей событий.

– Да не стой же ты, дура! Ты поняла, что делать?!

– Идти за светом, слушать свет, – повторила Анна.

– Идти, а не стоять! Туда! – он показывал на туманную стену. Он схватил её за локоть и потащил вверх, к таблице, к тому месту, где таблица была ещё недавно.

Лемов тянул её, а она решила обернуться ещё раз на битву: монстр поднимался по ступенькам прямо за ними. На одной из его лап болтался нанизанный на огромные когти из серебристого тумана и явно мёртвый Денис – когти проткнули парнишку насквозь. Зверь скинул тело и недолго думая замахнулся той же лапой на Анну. Сзади виднелись ещё двое хранителей, спешащих на помощь: хромающий Бассон и залитая потом Хама, но они слишком далеко. Лемов вышел вперёд и встал между когтями и Анной.

Когти достигли цели, и раздался страшный звон, как от десятка разбившихся стеклянных бутылок. Монстр взвыл, размахивая культёй, оставшейся вместо лапы, которая просто разбилась о Лемова на тысячи мелких осколков. Эти осколки частично исчезли, частично обратились в туман, и чудовище снова стало залечиваться. Лемов же не сдвинулся от удара даже на длину ногтя, он так и стоял невредимый, зажмурившись и сжавшись.

– Вот же дряньство, – только и вырвалось у Лемова.

Зверь перевел свой гнев на Хаму и Бассона, те выглядели поражёнными таким исходом с Лемовым. Хама выкрикнула предупреждение, но Бассон не успел собраться, и монстр толкнул его корпусом. От сильного удара Бассона отшвырнуло и ударило о стену головой. Зелёные сферы, призываемые обычно Бассоном, кинулись лечить повреждение, рана на голове закрылась, но через мгновение сила покинула хранителя, и Бассон упал без сознания. Бой продолжали вести Хама и Виллер, монстр теперь вёл, стало ещё опаснее. Тело Дениса лежало на ступеньках, его одежда пропиталась кровью от колотой раны, но ни единого прокола в самой одежде не было. Зверь не мог повредить людям и даже обычной ткани не мог причинить вреда – он повреждал только тела хранителей. Можно предположить, что неразрушимость храма была нужна, только чтобы сдержать монстра, так как он мог проникать сквозь ткань, пусть и не причиняя ей вреда, но не мог выйти из комнаты.

– Я должна помочь ему! – крикнула Анна, сбегая к Бассону.

– Ты не должна остаться тут последней! – орал Лемов.

– Знаю! Помоги мне!

Лемов живо сбежал вниз, на нём не было ни малейших повреждений. Похоже, этот момент Осина поняла правильно. Если бы только она сказала про проходы… может, тогда и Хама передумала. Без Осины теперь можно забыть о победе: если секрет спрятан в самом монстре в виде подсказок, как подозревала Анна, то ни у кого не хватит ума разгадать его, да ещё и посреди боя.

– Да он тяжелее тачки, – простонал Лемов, когда они схватили Бассона.

– Не ной, а неси.

– Бесполезно – через туман он не пройдёт.

– Мы пронесём его!

Монстр не сдавался: единственным смыслом его существования была охрана этого прохода и закрытие его, когда хранители уйдут. Если они не успеют пройти, как поняла Анна, куда-то в другое место через туман, то останутся в тумане навсегда – никто уже не сможет открыть им выход.

– Иди за ними! – кричала Хама мальчишке Виллеру, когда Бассона уже почти дотащили до верха лестницы. – Я подержу его!

Она отвлеклась, монстр изловчился и, присев, сделал выпад. Острые когти прошли чуть выше колен Хамы, отрезая ей обе ноги, но оставляя штаны нетронутыми. Комната наполнилась криком страшной боли. Хама упала, в ужасе пытаясь оттолкнуть собственные ноги, а монстр довольно заревел. Бросив свой холмик, Виллер кинулся на чудовище, атакуя его как попало, беспорядочно, истерично.

– Хама! – Анна рефлекторно дернулась в сторону, чтобы хоть попытаться помочь ей.

– Да ты определись уже, твою мать!!! – оглушительно заорал Лемов. Его глаза были полны гнева, таким Анна его не только никогда не видела, но и не представляла.

Ещё одним усилием они затащили Бассона в туман. Едва они погрузились в него, как Лемов скрючился, словно от боли, и буквально растворился – его засосало куда-то вглубь. Лемов исчез вместе со всем, что было при нём, остались только Анна и Бассон.

– Проклятье, – только и сказала Анна.

Вокруг был плотный, серебристый туман, густой, как сметана, за ним нельзя разглядеть ничего, только звуки сражения да болезненные стоны Хамы давали понять, в какой стороне выход. Одной ей ни за что не дотащить Бассона, без Лемова она слишком слаба, а сам Бассон будет обессилен ещё минут десять – это слишком долго. Стихия покинула хранителя, и он на какое-то время потерял контроль над своим телом.

– Давай иди, – выдавил Бассон. Он был ещё слаб, не мог шевелиться, только лишь вращал глазами и тихо говорил.

– Если не пройдёшь туман, то останешься тут, – сказала Анна.

– Значит останусь.

– Навсегда!

– Вали отсюда! Это была дурная затея.

Больше ждать было нельзя, она и так уже потратила много времени, так они застрянут здесь оба. Оглядевшись по сторонам в поисках помощи, который неоткуда было взяться, Анна наконец отпустила Бассона.

– Мне жалко Хаму! – плача крикнула Анна, отступая в туман. – Я пыталась её отговорить, но ей втемяшились всякие тайны! Она хотела стать сильнее! Прости…

* * *

Анна бежала сквозь туман, кроме него, здесь не было ничего. Во все стороны ровно одно и то же. Она даже не видела, что внизу, по чему она идёт, грязь это или болото. Потрогав поверхность, Анна решила, что это тоже туман, так как у неё не было никакой фактуры, никакой явной формы. Казалось, что это вязкая плесень, будто туман сгустился настолько, что в него нельзя провалиться, но превратился он не в воду, а в какую-то мерзость. Для чего вообще нужен этот мир без неба, земли, и вообще хоть чего-нибудь? Здесь нет ничего, кроме тумана, а если везде одно и то же, это не сильно отличается от пустоты.

Анна вспомнила слова Лемова, передававшего ей, по всей видимости, слова Осины: «идти за светом и слушать свет». Только света здесь было мало, и даже не понятно, что именно его излучало, вероятно, всё тот же туман. Здесь было и темно, и светло одновременно, клубящийся туман освещал только сам себя, либо что-то освещало только его, но не было ощущения дня или ночи. Если идти за светом нельзя, то что там дальше? Слушать? Как можно слушать то, что можно только видеть? Оставалось лишь попробовать позвать светлячка и надеяться, что он выведет её. Анна думала о судьбе Бассона. Да, она спасла его. Однако оставшись здесь, Бассон вынужден будет блуждать в тумане, пока жажда, голод или усталость не победят его.

Анна позвала светлячка, но ничего не произошло. Свет ушёл от неё, а она и не заметила. Попыталась вновь позвать свет – снова ничего. Её начинала душить паника, остаться в этом месте слишком ужасно, слишком. Долго ли Виллер продержится против монстра, сражаясь в одиночку? Или он забежит в туман, и проход будет тут же закрыт, ведь Хама определённо была обречена? Анна, потеряв чувство направления (здесь и нет никакого направления), начала метаться из стороны в сторону. Нет, нужно пробовать снова, звать свет ещё и ещё. Но ничего не получалось.

Прошло уже несколько минут, она испытывала отчаяние утопающего, осознающего, что его никто не спасёт. Она тонет в этом тумане, пусть не буквально, но быстро, и никто не придёт, здесь просто никого нет. Анна пыталась вспомнить, как позвала свет осознанно в самый первый раз, в той тесной клетке сторожей, и попробовать призвать на помощь те же воспоминания, что помогли ей тогда. Отчаяние душило светлые воспоминания: яблоневый сад и наблюдение за звёздами по ночам – они не хотели являться ей.

«Искорка, Искорка», – позвал кто-то из тумана.

Она повернулась в ту сторону. Нет, ей не показалось, там был кто-то, там что-то мелькнуло. Анна кинулась в этом направлении. Среди тумана было что-то более яркое, что-то удалялось от неё, и она гналась за этим.

«Искорка, искорка».

– Я стараюсь! – кричала Анна, она бежала так быстро как могла, увязая в мерзости, заменяющей здесь пол.

«Поспеши».

И она бежала ещё. Туман расступился в какой-то момент, и она увидела светлячков. Мириады светлячков, маленьких шариков света, являющихся обычно на её зов. Они занимали пространство до самого горизонта, во все стороны, даже вверх, кроме пола и той стороны, с которой пришла сама Анна, – там был туман. Свет от бесчисленных светлячков был настолько ярким, что становилось больно.

«Искра, Искорка», – на разный лад повторяли голоса. Они не говорили, это не было звуком, но Анна каким-то образом понимала их.

– Я… – Анна стояла завороженная, щурилась, но всё равно пыталась смотреть. – Меня зовут Анна.

Голоса притихли.

«Нет», – решительно раздалось откуда-то.

«Это стекло зовут Анна, а ты – Искра. Запомни это!» – громогласно сказал некто.

– Стекло? – слабо переспросила она. – Можно мне уйти?

«Запомни нас и иди с миром, сестра», – сказал другой голос.

«Сестра, сестричка», – какофонией раздалось отовсюду.

Свет стал нестерпимо ярким, она зажмурилась. Казалось, свет сожжёт её, выжжет глаза, настолько сильно он стал светить. Анна невольно пыталась уйти от яркого света, сделала шаг, ещё один. Едва она решилась снова посмотреть на мир, как оказалась в крепких объятиях.

– Ты смогла! – рыжие волосы говорящей лезли ей в лицо. – Анна, ты п…прошла! А этим поделом! Ты видела м…мир п…первозданный?!

Свет теперь шёл откуда-то сзади, но остальное помещение было очень тёмным. Лицо рыжей девушки освещалось этим светом: косой глаз, рыжие волосы, она казалась смутно знакомой.

– Анна, ты чего?

– Я не Анна, – замутнёно сказала она. Свет сзади померк, стало совсем темно. В этом мраке она почувствовала такую слабость, что просто осела, закрыла глаза и утонула в забытье.

Ночь

Сентябрь, третий год Патриарха.

Прошли сутки, Цимба чувствовала себя намного лучше, но до выздоровления было ещё далеко. Наконец-то она отдыхала от тёмного города после долгих дней (а может, ночей), проведённых в нём. Впервые она заснула, не превращаясь в свой тёмный образ. Сон вернул ей подвижность, но конечности ещё плохо слушались, и движения давались с трудом, будто бы её разум разучился управлять телом за это время. Этим утром Дарья помогла ей подняться с постели и пройти до двери в ванную комнату. Увы, без помощи Цимба не смогла бы держаться на ногах, а значит, о возвращении к жизни в полном смысле говорить пока рано. Позднее в тот же день Дарья также помогла ей разрабатывать ноги: Цимба делала простые упражнения на сгибание и разгибание, лёжа на кровати. Даже такие тренировки очень сильно утомляли после пребывания без движений. Цимба чувствовала, как ломит её тело, но это было приятное чувство, означающее, что она выздоравливает. Остальное время девушки болтали.

Дарья Тисаева была жизнерадостной, активной и во многих отношениях простой, именно о такой подруге всегда мечтала Цимба, особенно после общения с Катериной. Дарья много рассказывала о себе и своём отце. Выяснилось, что Цимбу вытащил из приюта не кто иной, как Максим Тисаев – член малого совета Георга и глава всей городской охраны, бывший в обеих должностях. Теперь они с дочерью были изгоями и считались опасными. Тисаев изучал явление хранительства и призывал к обучению других, заявляя, что знания и есть самая главная сила человека, как и способность решать проблемы не самым очевидным, а самым эффективным способом. Потому он выступал против казней без действительно серьёзных оснований. Его авторитет спас Ориану, сестру Цимбы, от этой участи, вернув её домой, так как на тот момент некие кристаллы не смогли показать, что она магесса.

Многие, рассказывала Дарья, опасались выставить городское правительство слабым, потому призывали к бескомпромиссному суду против магов. Однако Тисаев убедил большинство, что милосердие покажет объективность городского суда и даст народу уверенность в его беспристрастности. В итоге Ориану отпустили домой, не забыв, впрочем, установить слежку за её семьей. Как поясняла Дарья, её отец знал об этой слежке, но следили, как выяснилось, и за ним тоже. Некие влиятельные силы были недовольны его пропагандой компромисса и милосердия, хотя он подчёркивал, что допускает их только обоюдно, а на любую агрессию магов предлагает отвечать тем же.

Сам Тисаев в тот день так и не появился. Не было его и на следующий день, и на следующий за ним. Дарья явно нервничала, суетилась и стала часто выглядывать в окно. Самое плохое, что у них заканчивались припасы, а также растирки, которые очень помогали Цимбе восстанавливать силы. На третий день она уже смогла сама дойти до ванной, правда, держась за стену, чтобы не упасть. На четвёртый день отсутствия отца Дарья пошла наружу, дождавшись самого пика рыночной торговли. Она пробралась сквозь толпу к плакатной доске и прочитала всё, что там было, включая даже рекламные объявления, но об аресте самого известного в городе мага, господина Тисаева, не было написано ни слова. Денег на продукты у девушек не было, невеликие запасы были растрачены, а последние монеты Тисаев забрал, когда уходил. На пятый день оставался только чёрствый хлеб, его размочили в воде, чтобы хоть что-то поесть. До самого вечера никто так и не пришёл.

Утром шестого дня Дарья предложила попробовать попросить подаяния на улице или возле ближайшей церквушки. Хоть Дарья и была очень хорошей девочкой, но немного наивной, жила она всю жизнь вдалеке от Обветшалого рынка, местных проблем и правил не знала. Пришлось объяснять бывшей жительнице более обеспеченных районов, что попрошаек на рынке беспощадно бьют, так как они мешают заработку денег, а также спешно подбирают случайно упавшие монеты и подворовывают. У церквушек действительно были нуждающиеся, но в этом случае скорее они и побили бы Дарью как конкурентку, кроме того, за право стоять на столь прибыльном месте нужно было отстёгивать налог, кому именно ещё нужно знать. Хотя Цимба и сама не жила в этом районе, не считая пресловутого чердака, но предыдущая квартира её семьи находилась неподалеку, и ей приходилось многое слышать. Отец Цимбы смог позволить купить лучшее жильё, только когда стал помощником более влиятельного судьи в более высокой инстанции, Цимбе и Ориане тогда было по тринадцать лет. В любом случае попрошайничество было не лучшим решением – Дарью могли узнать.

На фоне нехватки средств Цимба вспоминала о мешочке денег, оставленном в тёмном мире, на столе в той ночлежке. Там должно быть достаточно монет, чтобы прожить ещё какое-то время, не забывая о некоторой экономии. Проблема была в том, что Цимба не могла теперь попасть в тёмный мир, как сильно ни старалась. Не то её сдерживал страх застрять там опять, не то просто она так устала, что сила стихии отказывалась слушаться.

Тёмный город был срезом мироздания только для одной стихии – лишь для тьмы. Мир не может существовать без любой из четырнадцати стихий, ведь что-то в нём да надломится. Это словно вытащить из стопки любую книгу в середине или попытаться убрать кусок моста с любой стороны – уже никто не проедет. Но в тёмном мире такое было возможно, там убрали, или как минимум сильно ослабили, тринадцать частей. Это объясняло, как хранители тьмы перемещаются: на самом деле они попадали в тёмный мир, где проскальзывали нужное расстояние, пользуясь тем, что пространство было ослаблено, а затем вновь выныривали в реальность в другом месте. Со стороны это казалось исчезновением и появлением. Такой фокус требовал немало сил, опыта и умений. Цимба подумала, что Катерина и Вирк, перемещаясь каждый день по нескольку раз, попадая в тёмный мир на две-три секунды, за примерно год своего обучения пробыли в тёмном городе не более нескольких часов. Ну а Цимба прожила там, пусть и в форме фантома, целую неделю. Теперь, вероятно, она самая умелая из них.

Время шло. Попытки Цимбы попасть в тёмный мир провалились, и девушки решили уйти, если Тисаев не объявится на следующий день. Идти можно только в одно место – на чердак. До обиталища Дэнса и его неприятных сообщников было совсем недалеко, но донести Цимбу Дарья не смогла бы, и потому было очень важно, чтобы она дошла сама и не привлекла внимание странной, нечёткой походкой. Теперь Цимба могла двигаться нормально, но слабость ещё давала о себе знать. Обычное подозрение или просьба показать документы могли обернуться для девушек катастрофой, так как никаких бумаг у них не было. А это означало поход в участок, проверку по стандартным правилам и конец всему. Обе они были теперь беззащитны: Цимба не могла призвать тьму, хотя делала это раньше уже много раз, а Дарья и вовсе не знала своей стихии, что с ней делать и как призывать.

Цимба начало было учить Дарью основам, но всё оказалось не так просто. Во-первых, юная Дарья знала едва ли не больше самой Цимбы. Отец рассказал ей о многом, что узнал за месяцы изучения явления хранительства. Во-вторых, не зная, какую именно стихию пытается использовать Дарья, обучение было довольно бессмысленным. Как решение, Цимба посоветовала девушке пытаться вызывать стихии по порядку. К своему стыду, вспомнить все четырнадцать стихий девушка не смогла, но можно было попробовать из тех, которое остались в памяти.

«Никогда не недооценивай возможность угадать правильный ответ», – как-то говорила учительница Цимбы.

К вечеру седьмого дня обе девушки собрались уходить. Цимба была вынуждена надеть одежду Дарьи, которая была ей заметно мала, но своей у неё не было. Нужно было выглядеть неприметно, обыденно, чтобы обойти рынок и затеряться затем на маленьких улочках. Это был далеко не самый прямой путь к цели, но другие варианты предполагали идти через широкие улицы – Цимба не посмела бы так рисковать.

Вечером рынок начинал готовиться к закрытию, толпа редела, охранники смачно зевали во весь рот, устав после долгого дня шатания кругами. Девушки вышли, закрыв дверь на ключ. У Тисаева должен быть свой ключ, если он вернется. Дарья оставила отцу записку, при этом Цимба настояла, чтобы в ней не было ничего про место, куда они отправлялись. Вместо этого Дарья должна была ждать его у одного старого дома в противоположной стороне в определённый день недели.

Они шли неспешно. Дарья держала Цимбу под руку, чтобы той было на что опереться, при этом они изображали увлеченную «девичью» беседу. Это был, по мнению Дарьи, лучший способ скрыться от внимания охраны порядка. Девушка призналась, что любит сочинять истории, маленькие рассказы и стишки, но никому их не показывает, а только записывает в тетрадку. Сейчас она сочинила диалог, придерживаясь которого они могли выглядеть наиболее нейтрально, спрятав таким образом слабость Цимбы и её внешность. Чем обыденнее выглядят прохожие, тем больше размывается взгляд охраны.

Девушки прошли рынок, прошли узкие улочки с двориками. До комендантского часа было ещё время, но лучше всё же поспешить. Цимба чувствовала, что её покачивает и немного кружится голова: она давно не ходила ногами так много, с самого ранения. Странный паралич ещё не прошёл целиком, оставаясь недолеченным. Ухудшал самочувствие ещё и голод. У девушек совсем не осталось еды, потому они запивали голод водой, что позволяло хоть немного отвлечься. Цимба чувствовала лёгкую тошноту, руки немного тряслись, тело ослабло и просило хоть кусочек хлеба, – нечасто ей приходилось испытывать подобное.

Дабы отвлечься от голода и немощности, Цимба стала вспоминать, как попасть на чердак. На сам чердак не было прямого хода: дверь давно задраена наглухо, а наружной лестницы на крышу в этом доме нет. Обычно для Цимбы спускали отдельную верёвку в особом месте, но только после заката. Но гораздо чаще просто перекидывали старую лестницу между крышей этого дома и соседней. По лестнице, словно по мосту, можно было перейти разрыв между домами в самом узком месте. Вопрос лишь в том, сможет ли Цимба в таком состоянии подняться на крышу соседнего дома.

Снова оказавшись на более широкой улице и пройдя по ней немного, девушки увидели нужное здание. Цимба аккуратно указала своей спутнице на чердак. Окна были завешаны, лишь одна оконная створка была приоткрыта. Происходящее на крыше, если там что-то было, невозможно увидеть под таким углом.

– Что будем делать? – поинтересовалась Дарья.

– Попробуй найти камешек какой и бросить его в окно, только со двора, не отсюда, – ответила Цимба.

– Может, лучше тебе, меня-то они не знают?

– Нет, я отдохну, а то сейчас упаду, – устало произнесла Цимба. Она прислонилась к стене одного из домов и присела так, чтобы видеть чердак. – Иди, расскажешь им всё.

Дарья неуверенно кивнула, было видно, что она взволнована. Девушка пошла в обход здания, чтобы подойти к чердаку с другой стороны. Хорошо, что есть Дарья, без неё Цимба не смогла бы даже долго шагать, а так они могли и поддерживать друг друга морально, и помогать. Когда подруга скрылась, Цимба принялась наблюдать за улицей: вечерело, народу становилось меньше, все разбегались в преддверии комендантского часа; унылый фонарщик шёл зажигать свет, но останавливался не у каждого фонаря, а лишь через каждые три, зажигая, таким образом, лишь четверть фонарей. Времени оставалось совсем мало, Цимба чувствовала, как тревога сплетается в тугой узел у неё в груди. Дарьи пока не было – как бы её ни проверил какой-нибудь ранний патруль, заметивший подозрительно шатающуюся девчушку.

Вдруг кто-то подошёл сзади и крепко взял Цимбу за предплечье, а затем поднял её на ноги. Цимба повернулась и увидела перед собой невысокого, лысоватого мужчину. На нём была строгая форма с кучей ремней, обвивающих далеко не тощую фигуру, на них висели различные предметы: короткий меч, нож, фляга, какой-то кожаный футляр, ещё один футляр, но для очков, и много чего ещё. Он с нагловатой улыбкой на толстых губах пристально вглядывался в Цимбу, не отпуская её руку. Цимба легко узнала его, мало кто мог бы его не узнать, а уж дочь помощника судьи могла видеть и слышать этого человека неоднократно.

Она рванула руку, но уж больно слабо – он даже не шелохнулся. Сейчас Цимба не смогла бы вырваться даже из захвата больной и старой калеки, не то что господина Юна Кавай – главного обвинителя.

– Милая Шиглен, – молвил Юн, подавая свободной правой рукой сигнал кому-то позади себя, – вот уж кого не ожидал встретить.

– Господин Кавай, – Цимба попыталась собрать всю храбрость, присутствующую в ней, но эта битва близка к поражению.

– Помнишь меня, дитя? Я тебя не знал, но в вашей семье достаточно быть обвинителем одного ребёнка, чтобы узнать всех детей. Кстати, не ты ли забрала сестру с матерью из дома? Мы их так и не нашли.

Из переулка вышли двое охранников, ещё несколько показались в разных концах улицы. Пытаясь беглым взглядом отыскать хоть какой-то путь к спасению, Цимба заметила, краем глаза, необычайно тёмное пятно на крыше соседнего дома, что был правее дома с чердаком. Но её внимание отвлек ещё один охранник, ведущий под руку Дарью, не оказывающую никакого сопротивления.

– А вот и ещё одна дочурка, – сказал Юн. – Знаю твоего отца, девочка, – весьма незаурядный человек, хоть и праведник. В отличие от её, – он снова перевёл взгляд на Цимбу, – тот, помнится, всё время лизал зад судье Экмо, разве что ботинки ему не чистил.

Цимба снова дёрнулась, но хватка была железная, да и сил у неё нет. Можно надеяться, что тёмные вмешаются, но прибывали новые охранники, как минимум у двоих было огнестрельное оружие, это становилось очень опасным, даже для тёмных.

– На что ни пойдёшь ради семьи, – продолжал говорить Юн, не обращая внимания на попытки Цимбы вырваться, – твой отец стал ничтожеством, чтобы выбраться из низов, и остался им, чтобы умолять меня не трогать его больную дочурку и жену. Хочешь посмотреть, как он вымазывает соплями камеру, в которой сидит?

– Нет, – только и сказала Цимба.

– С меня хватит ожиданий! Где Тисаев?

– Не знаю.

– О, – протянул Юн. – Он успел вас как-то предупредить? Нет, он навряд ли просто бросил дочурку, даже если понял про слежку за квартирой. Тисаев из тех, кто кинется напролом, если это требуется, а не будет сидеть в сторонке. Он всегда мне в каком-то смысле нравился, пока не смешался с говном, конечно.

– Я не знаю, где Тисаев. Он просто ушёл и не вернулся.

– Я неделю потратил на слежку за двумя овцами, – раздражённо заявил Юн. – Знаешь, Шиглен, пришлось бы мне лично сидеть в засаде, у той дыры, я бы прямо сейчас взял большую палку и пырнул тебя ею в какую-нибудь дырку. Ну а так… придётся тебе извиняться перед моими парнями за потраченное время. Хотя, боюсь, их выбор палок не очень приличен.

Вокруг раздался сдержанный смех мужчин. Кто-то аккуратно похлопал пальцем по плечу Юна. Обернувшемуся Юну один из вновь подошедших охранников передал кусок бумаги. Это была вырванная страница из тетрадки Дарьи с посланием для её отца.

– Вот как, – бормотал Юн, читая записку для Тисаева, а затем заключил: – Встреча. Верни записку на место, – приказывал он охраннику, – и оставайся на слежке. Мне уже не дадут много людей после стольких дней без результата.

И он снова обратился к Цимбе:

– Но, может, они передумают, увидев дочку Тисаева? Как считаешь?

– Я ничего не знаю…

– Учти, Шиглен, я могу повторить предложение два или даже три раза, могу даже чётче его сформулировать. Но более выгодного предложения от меня не дождёшься!

– Я не могу сказать, чего не знаю! Мы оставили Тисаеву записку!

– Если тебе нечего мне рассказать, то тебя ждёт не самая приятная ночь, – потряс перед ней пальцем Юн. – Это твой единственный шанс избавиться от позора перед смертью, овечка! А заодно не стать свидетельницей позора нашей милой дочурки, – указал он на Дарью.

– Она ещё!..

– Она такая же, как и вы все! Не хочешь, чтобы милую девочку допрашивал какой-нибудь страшный дядя? Тогда говори прямо сейчас!

– Я… я знаю, только где ещё один хра… маг, – Цимба лихорадочно соображала, но мысли звучали неубедительно, даже в голове, – он в питейной прячется. Но он мелкая сошка.

– Вот как? Ещё один из вас в обмен на моё беспокойство? Питейные уже закрыты…

– Кроме одной.

– У, – протянул Юн. – Это «Быстрые ноги», не так ли? Но ведь они каждые пару дней посылают туда охранника в гражданской одежде, как бы его могли не заметить? Или ты врёшь?

– Он был там неделю назад, жил в комнате номер четыре.

– Неделю назад? – Юн изобразил широчайшую улыбку. – А почему не месяц?

– Но я же всё это время была в той квартире, вы же знаете, откуда же…

– Ладно, пока сойдёт, – отмахнулся Юн. – К слову, что вы делали здесь, если встречу с Тисаевым назначили в другом месте?

– Хотели сделать крюк, чтобы запутать, – ответила Цимба. – Потом мне стало плохо, я же после ранения, и я сказала Дарье попросить у кого-то из людей настойки… и воды.

– Попросить? В районе Обветшалого рынка? – усмехнулся Юн. – Но, если подумать, неизвестно, где тебе скорее помогут, в богатом или бедном районе. Или нигде… – философствовал Юн. – Притворялись вы знатно, к слову. Ладно, ведите их в участок. И пройдитесь по окрестным домам вот с этим. – Он вытащил из футляра, что на одном из ремней, прозрачный, ромбовидный кристалл, и передал его одному из охраны. – На всякий случай, – добавил Юн.

* * *

Девушкам связали руки довольно хитрым способом: завели руки назад, надели специальные мешки и затянули верёвками. Руки были связаны вместе, но ещё и шевелить пальцами было затруднительно. Техника связывания явно была нацелена против хранителей, а значит, они знали о призыве силы, вопрос только в том, можно ли как-то обойти эту проблему и вызвать стихию, не используя пальцы рук. Хотя сейчас Цимба не смогла бы этого сделать даже со свободными руками.

Приличный состав охраны вёл девушек по улице, мужчины в строю были наготове, держались за оружие, осматривались по сторонам. Цимба начала терять надежду, что кто-то вмешается, даже если собирался так поступить до этого, ведь это были уже не «увальни», а настоящие охранники. Пока процессия дошла до ближайшего участка, окончательно стемнело. Поможет ли темнота решиться на неожиданное нападение? Или их просто бросили?

Девушек привели в легендарный, по местным скромным меркам, участок охраны порядка, находящийся неподалеку от Обветшалого рынка. Разборки в этом районе были обычным делом, особенно драки лавочников, так что участок обрёл дурную славу и образ «оплота диктатуры» городской власти, угнетающей, по версии местных хулиганов, свободный люд. Участок так часто громили, что служить сюда попадали лишь самые ненужные, бездарные или ненадёжные охранники, остальные просто уходили из охраны, не выдерживая стресса, а этим некуда было податься. Окна здания оберегали прочные решётки с довольно мелкими отверстиями, дверь была обшита металлом, стены заляпали краской, разломанное в хлам крыльцо никто даже не пытался чинить уже много лет. Всё здесь походило на осадное положение, тянувшееся давно и с переменным успехом, но кто-то же должен оберегать район от полного беззакония.

Внутри участка было множество различных решёток, например мелких камер с прутьями вместо стен. Их понатыкали везде, где только было свободное место, даже если этого места было немного. Коридоры сузили, вставив с одной из сторон длинные дополнительные камеры. Сейчас они пустовали, но, по всей видимости, порой места для задержанных просто не хватало, потому и сделали расширение, или это было сужением, как посмотреть. Двери в большинство комнат тоже были из железных прутьев, лишь некоторые комнаты отделялись обычными дверьми из дерева. Оставшееся место занимали столы и шкафы, а на стенах висели плакатные доски, увешанные, впрочем, не плакатами, а каким-то другими бумагами, а также карандашными рисунками лиц и фасонов одежды.

Девушек провели через коридор в дальнюю комнату, где за решетчатой дверью стояли три стола и пребывали пять человек. Местные охранники немало удивились, увидев процессию. Трое из них повскакивали из-за столов, а самый важный охранник обратился к вошедшим с глубоко оскорбленным видом:

– Господа, с какого… позволения вы приходите к нам ночью? – он очень старательно пытался не заменять слова на нецензурную брань, что было сразу заметно.

– По приказу господина Кавай, старшина, – подал голос дежурный, приведший сюда всех, как только встретил на входе.

– Вот как? – усатый старшина заметно присмирел. – И какой приказ?

Оглядываясь, Цимба заметила, что один из охранников прямо-таки вжался в угол, глядя на неё. У него была культя вместо одной из кистей рук. Заметила молодца не только она, но и главный среди пришедших охранников.

– Мы выполняем меры по поиску и задержанию колдунов, – официально ответил главный.

– А-э… нас не предупреждали, конечно, – немного потерялся старшина, – но как вам помочь, капитан?

– Девушек в камеру и глаз не спускать. Я со своими людьми останусь сторожить снаружи. Немного позже придёт господин Кавай, он распорядится далее, – чётко излагал этот капитан. – А вы тут на дежурстве, я погляжу?

– Мда, – слабо промямлил старшина. – А что, господин Кавай лично будет?

Капитан сделал пару шагов и сунул руку под один из столов. Старшина заметно вытянулся, словно на параде, когда капитан достал из-под стола пустую бутылку пива.

– Лично, – подтвердил капитан, разглядывая бутылку с надписью «Пейка» и каким-то ещё словами, Цимба не разглядела.

– Это мы забыли выбросить… это… встречали нашего новичка, – старшина очевидно врал, но также заметил интерес к пареньку с культёй и кивал на него: – Парень – герой! Жаль медаль не дали – сражался с магами, знаете ли. Пришёл к нам восстановить навыки, так сказать, пока рука ещё заживает. Ну как не это… не встретить?..

– Больше не пить! К девушкам не подходить! – строго приказывал капитан. – Не говорить с ними, ничего не давать! Заприте их прямо тут, на виду! Ты понял меня, старшина?

– М-да… так точно…

– Ты, сопляк, – резко обратился капитан к парню с культёй, – у тебя сегодня выходной, брысь отсюда. Останешься вместо него, – скомандовал он одному из своих людей.

В этой комнате тоже была клетка, именно она была оригинальной, сделанной при строительстве здания, и звалась на жаргоне охранников загоном. Занимала эта огороженная решётками часть половину комнаты. За решёткой было даже просторнее, чем с внешней стороны, и можно было подумать, что это охранники сидят за решёткой. Девушкам связали ноги по распоряжению капитана, но рты он велел завязывать, только если они будут орать.

«Чтобы не задохнулись ненароком», – пояснил он.

Заперев клетку, капитан ещё раз напомнил охранникам, что нельзя вступать в беседу с девушками, а также:

– Не выводить в туалет, не стирать слёзки, ничего! – говорил он.

На самом деле в самой камере был унитаз, самый дешёвый из чугунных и без крышки, он стоял открыто – прямо напротив одного из столов. Кому от этого неприятнее, заключенным или охранникам, – большой вопрос. Но Цимба ужаснулась, подумав, что здесь могли сидеть и женщины, а среди охранников их не было. Камера предназначалась для временного задержания, потому здесь была только скамейка, никаких кроватей или нар не предполагалось. И, уж конечно, здесь не было никаких окон, а свет давали только небольшие фонари над каждым из столов, но в самой камере было довольно темно.

– Что теперь будет? – прошептала Дарья, когда одни охранники ушли, а другие поуспокоились.

– Плохо будет, – коротко ответила Цимба.

Началась долгая ночь, часы на стене отсчитывали время, охранники шептались между собой, не считая оставленного капитаном, того, что вместо паренька с культёй. С девушек не спускали глаз, вокруг здания опытные охранники, и скоро придёт Юн. Надежда осталась разве что на чудо. Юн Кавай славился как главный обвинитель судебной системы Георга, хотя, по существу, главным он не был. Такой должности вообще не существовало, просто он брал самые тяжёлые дела и выступал от имени свободного города, обвиняя людей в разных тяжких преступлениях. Именно он обвинял всех хранителей, когда-либо казнённых в Георге, хотя суды проводились не для всех, и многое из этого было чисто формальным.

– От Кавай пощады не дождёшься, – шептала Цимба. – Прости.

Сталь

Сентябрь, третий год Патриарха.

Покидая девочек, Тисаев чувствовал тревогу, неуверенность и даже, стыдно признаться, страх. Он знал, что много наследил, перетаскивая Цимбу через половину города, да ещё и в неподходящее время. Потому требовалось найти другое жильё и как можно скорее, причём почти при полном отсутствии средств. Можно было продать квартиру у рынка, принадлежащую ему, но на это нужно время и большая осторожность, ведь по бумагам она записана на другого человека, любое подозрение могло погубить их. С больной девушкой на руках ему нужны были приемлемые условия проживания, но о таких теперь можно только мечтать. Лучший вариант: найти старика, у которого есть лишняя каморка, такого, что не будет задавать вопросов, например, почему взрослый мужчина живёт с двумя молодыми девушками, кто они и откуда. У Тисаева были поддельные документы, но там не были записаны дети, как это полагалось делать, а у Дарьи документов теперь нет вовсе. Создавая фальшивую личность с квартирой, Тисаев и не думал, что будет прятать в ней дочь, он делал это с совершенно другой целью и прошло уже больше полугода. Тисаев уже почти забыл о квартире, когда случилась беда. Теперь это стало проблемой и решать её нужно немедленно.

Последние пару дней беспокойство Тисаева нарастало. Он ощущал какую-то неоднозначную тревогу, будто что-то неясное висело над ним, смотрело на него. По какой-то причине ему становилось легче, когда он брал в руки кристалл, и в итоге он совсем перестал выкладывать его. Впрочем, в жизни были не только горести, но и положительные моменты. Так Тисаев наблюдал, какой взрослой и самостоятельной становится Дарья. Взвалив на девочку заботу о больной Цимбе, Тисаев чувствовал себя виноватым, но его дочь взялась за дело не с отвращением и жалобами, а с ответственностью и состраданием. Такие же качества когда-то полюбились Тисаеву в его супруге. Алиса была чудесной женщиной, но её религиозность и южное происхождение заметно осложняли жизнь в Георге, потому Тисаев не брал жену на светские ужины, чтобы не мешать своей карьере. Теперь юная Дарья становилась особенно похожа на мать как внешне, так и по характеру.

Перебежками, стараясь не высовываться, Тисаев добрался до западного рынка, любезно переименованный нынешним советом в «Промышленный». Действительно, западный рынок, когда-то окруженный жилыми зданиями, уже давно был в районе фабрик и заводов, а город теперь расширялся на восток. Это было довольно неудобно: получалось, что все рабочие живут к востоку от центра, а сами фабрики стоят к западу от него. Но так было проще торговать с Цинским царством – товары вывозили из города напрямую. Рынок же нынче был почти мёртв, с точки зрения закона: обычные рыночные правила здесь больше не работали, никаких лавок конкретных товаров не было, каждый приходил и торговал чем хотел, разместившись где получится или понравится. Горожане часто приходили сюда продать своё барахло, домашнее шитьё, даже пирожки для рабочих, не платя при этом торговых налогов, а в тяжёлые времена здесь продавали семейные ценности. Ещё на рынке рыскали спекулянты, но Тисаев толком не знал, чем они занимаются, лишь в общих чертах представлял, что они ищут чего купить подешевле, чтобы продать подороже. Преступлениями в торговле занимались специально обученные люди, а Тисаев специализировался на защите от насилия, когда был главной охраны.

Тисаев начал с опроса местных обитателей, интересуясь сперва их ценами на товар, самим товаром, а потом задавая вопросы про жильё. Странно было спрашивать про жильё там, где его почти нет, но именно здесь ему могли попасться владельцы квартир из других частей города. Несколько раз Тисаев встречал охранников, курсирующих между рыночными рядами с ленивым безразличием на лицах. Но пускай глаз у них и замылился, они всё равно могли обратить внимание на человека, прячущего лицо, а то и вовсе узнать его. Тисаев для того и носил шляпу с широкими полями: она прятала лицо, но делала это неявно, не создавая ощущение, что это сделано для того, чтобы скрыться. Он наклонялся к чьему-нибудь товару каждый раз, когда видел охранников, не подавая вида. Официально лицо нельзя было прятать: носить капюшоны, поднимать шарфы на уровень рта, закрываться высоким воротником. Обычные шляпы, без вуалей, под этот запрет пока ещё не попали.

Так и тянулось время. К обеду Тисаев ничего не добился: все предложения были либо слишком дорогими, либо не устраивали по условиям, либо казались слишком сложными. Обычно предлагали заплатить сразу, а потом подождать пока выселится другой человек, или же договориться сразу на полгода, либо же предлагали явный обман. Тисаев начал осознавать безнадёжность этой затеи: никто не хотел связываться на несколько дней с неизвестным мужчиной; в эти тяжёлые для многих времена горожане предпочитали иметь хоть какие-то гарантии. Встречались и предложения иного рода:

– Я живу на дальней стороне, у юга, – говорил Тисаеву один беззубый мужичок, – три шага до дороги на Бонц.

– И что за жильё?

– Да сама хата-то занята, но есть телега с сеном, на заднем дворе, под навесом, – предлагал мужичок, – жена тебе и одеяло даст, и мешок свежим куриным пером набьём, чтоб помягче.

– Куриным? – с сомнением спросил Тисаев. – Эти птицы не… хотя неважно, не надо.

Он шёл дальше, стараясь не думать о запахах пищи, витающих в некоторых частях рынка. Тисаев не планировал возвращаться домой до вечера, стало быть обеда он лишался. Все деньги до последней монеты он обязан был потратить на решение их проблемы, потому покупать местную стряпню на них было неразумно, тем более дома у них были запасы.

В какой-то момент Тисаев нашёл бородатого старичка и, кажется, немного продвинулся. Старик предлагал разумную сделку, но потом начал вертеть хвостом, что называется: задавал много ненужных вопросов, переспрашивая по два раза, отходил от темы, сбивался на разговор о политике. Тисаев решил, что старику просто не с кем поболтать, и уже собирался уйти, когда подошёл незнакомый мальчик:

– Господин, – начал мальчик, – вас зовут там.

– Кто меня зовёт?

– Старая женщина, она сказала позвать вас к своему месту, – ответил мальчик и показал куда-то в длину рыночного прохода: – Во-он туда.

– А ты уверен, что она звала меня? – с подозрением уточнил Тисаев.

– Ага, говорит, вы жильё ищите, ей соседи передали, – кивнул мальчик. Под соседями здесь имелись в виду другие торговцы, сидящие рядом.

– Хорошо. Спасибо, малец.

Мальчуган убежал в противоположную сторону, а Тисаев двинулся в указанном им направлении. На рынке было много пустых мест: обычно местные торгаши предпочитали не собираться толпой в одном месте, но и равномерно занимать рынок не хотели. Как правило, они рассаживались «по интересам», и соседи по жизни чаще всего были соседями и по рынку. По дороге Тисаев прошёл несколько островков из торгашей разного круга и несколько одиночек, один даже призывал его купить старый самовар или любой предмет из набора расписных чайников, – семейные реликвии. Пройдя большую часть прохода, Тисаев увидел старуху, бесцеремонно глазеющую прямо на него. Вблизи она уже не казалась такой старой, хотя и была вся в морщинах, а чёрные волосы явно были покрашены – у корней виднелась седина. Суровые зелёные глаза сверлили взглядом фигуру Тисаева.

– Это вы прислали мальчишку? – сразу спросил Тисаев.

– И тебе доброго дня, бичай, – ответила она.

Её голос был хриплым и довольно низким, как для женщины. Может, она заядлая курильщица?

«Южанка», – подумал Тисаев. «Бичай» означало «грубиян» или что-то такое, это был расхожий жаргон довольно далёкого юга. Тисаев знал это потому, что его покойная жена тоже была южанкой.

– Не серчай, добрая женщина, – ответил Тисаев. – Я уже устал искать жильё, а ты, как я слышал, что-то предлагаешь?

– Ишь какой. Пойдём в сторонку.

Она поднялась и отошла на пару шагов. Женщина куталась в плащ, названия которому Тисаев не знал, а также у неё был тонкий шейный шарф, типичный для городских старух. Вся её тёмно-коричневая одежда выдавала в ней южную староверку, придерживающуюся древних моральных норм и обычаев. Но при этом ткань её одежд была довольно качественная, что немного странно. Мельком взглянув на товары, которые она продавала, Тисаев увидел кучу дребедени: амулеты, медальоны, фенечки из шерсти, бусы и прочее.

– Ну, что скажешь? – спросила женщина, когда они отошли от остальных торгашей.

– У меня есть двадцать монет, – начал Тисаев, – хочу занять квартиру на четыре дня. Может, потом продлю ещё на несколько дней, а может и нет.

– Двадцать монет…

– Знаю, это мало, но больше ничего нет. Позже смогу докинуть ещё немного.

– У тебя ещё есть кристалл, – вкрадчиво сказала она.

– Что ты сказала? – поразился Тисаев.

– У тебя кристалл лежит во внутреннем кармане плаща, – подтвердила его опасения женщина.

Тисаев немного отступил от неё на всякий случай и стал осматриваться: охраны нигде не было видно.

– Ты кто такая?

– Добрая женщина, ты же сам сказал, – ухмыльнулась она.

– Я шутки шутить не собираюсь, бабка, – нервно говорил Тисаев. – Откуда знаешь про кристалл? Знаешь кто я?

– Уж как не узнать такую знаменитость, – ответила она. – Ты ведь Максим Тисаев – бывший важный человек.

– Очень верно подмечено, – мрачно заметил Тисаев. – Это что, ловушка?

– Простенькая хитрость. Не бойся, бичай, я на твоей стороне. Дай только вещи соберу.

И она вернулась к своему месту, принялась собирать всё даже не в сумку, а в узелок. Тисаев разрывался между желанием уйти немедленно или же остаться, чтобы узнать подробнее. Если эта женщина не сдала его сразу, означает ли это, что она может завести его в худшее положение?

– Ты так и не сказала мне: кто ты такая?

– Ойша, – отвечала она, начиная путь к выходу с рынка, – в девичестве звалась «Ойша, дочь козопаса».

Они шли сначала по рынку, потом пошли по извилистым улочкам города. Ойша выбирала самые тихие места, чтобы пройти, вела его в сторону районов среднего класса. Тисаев старался оглядываться, но осознавал также, что это привлекает внимание. Он уже понял, что женщина не была старой, хотя и выглядела старше своего настоящего возраста. Чем тщательнее всматриваешься во внешность женщины, чем ближе подходишь, тем более неестественной выглядела её старость. И всё же она не была молода.

– И часто ты торгуешь на западном рынке, бабуля? – спросил Тисаев, как только они попали на Медный проулок.

– Только сегодня, бичай, – ответила Ойша.

– Ну, уж извините, мне не до вежливости, – огрызался Тисаев. – От меня зависят другие люди, и мне это всё не нравится. Куда мы идём?

– Домой ко мне идём, пока брат на работе.

– И зачем? Хотела бы сдать меня, то уже сдала бы.

– Тут лучше не говорить. Скажу, когда окажемся там.

Они миновали здание почты, но не дошли до следующей улицы, а свернули в совсем узкий проулок, куда и телега не проедет. Двери домов выходили сюда с обеих сторон, как и окна. Ойша достала ключ и вошла в одну из дверей – тяжёлая дубовая дверь с филигранной резьбой, изящной ручкой и отверстием, закрытым изнутри пробкой, которое нужно, чтобы смотреть кто снаружи.

«Пр. Грибной», – прочитал Тисаев на стене дома, прежде чем проследовал за женщиной.

Квартира у Ойши была обычная, в глаза бросались только выдающиеся предметы мебели: шкаф, стол, множество стульев, полочки, тумбочки, целых три кровати, видневшиеся через открытые двери, и сами двери, сделанные как на заказ. Остальное было серым и обыденным. Но мебели было достаточно, чтобы создать немалое впечатление уюта и обеспеченности. Эта женщина была зажиточной, что невозможно, если она торговала только амулетами и всякой прочей ерундой.

– Ты обмолвилась, что живешь с братом? – уточнил Тисаев. – Неужто он богач? Или это муж тебя содержит?

– А ты, оказывается, умеешь слушать, Тисаев. Закрой дверь.

Он так и сделал. Ойша принялась бережно выкладывать свои амулеты и остальное, что было в узелке, на полку, специально отведённую для этого. Здесь у неё была целая коллекция разных предметов дешёвого оккультизма для верящих в привороты и заклинания на удачу. Тисаев продолжал нервно разглядывать квартиру: простенькие занавески в цветочек, видавший виды ковёр, потёртая обувь, скромные тарелки, большей частью стеклянные, но есть и деревянные. На окне стояли цветочные горшки, но цветов в них не было, а только земля. Некоторые горожане баловались выращиванием лука или моркови на подоконниках, но здесь было слишком мало света, именно на этой стороне о?кна смотрели на Грибной переулок, где на первые этажи свет едва пробивался.

– Пойди сюда, Тисаев, поговорим, – позвала его Ойша в одну из двух комнат квартиры, не считая небольшой гостиной, в которую они вошли прямо с улицы.

Тисаева мучили серьёзные опасения. Если она знала его и знала про кристалл, то продать преступника страже – единственное, что приходило в голову. Что ещё она могла бы предпринять? Зачем незнакомке помогать ему? В обмен на кристалл? Тисаев не видел прямого подвоха, но женщина заставляла его нервничать. На всякий случай он держал руку так, чтобы быстро вытащить нож, висящий на поясе.

В небольшой комнате умещались две односпальные кровати вместе с маленьким столиком и двумя табуретами напротив окна. Всё, кроме мебели, говорило о скромном быте простых горожан. Этот контраст казался Тисаеву крайне подозрительным. Ойша сидела на одном из табуретов и разливала что-то по двум стаканам.

– Садись, гость дорогой, – пригласила его Ойша, сказав это со специфической хрипотцой. – Обычно меня с души воротит от гостей, но выбирать не приходится.

– Я не пью в гостях, – предупредил Тисаев, присаживаясь на табурет, – особенно не пойми у кого. Не хватало мне ещё заснуть тут от какого-то зелья.

– Дело твоё. – Ойша всё же подвинула к нему второй стакан, а сама отхлебнула из первого. – Моё дело предложить. Мой сын обожал компот. Теперь я пью его и вспоминаю сына.

– А что с твоим сыном?

– Ничего. Как и с твоей дочерью, Тисаев.

– Что ты сказала? – резко выпалил Тисаев. Но Ойша не ответила, и он повторил ещё раз: – Что ты там сказала?

– Хватит уже переспрашивать.

– Ты знаешь меня, знаешь про мою дочь, но откуда? Я вот тебя вижу впервые. Ещё ты говоришь про кристалл, а это странно для обычной горожанки.

– Я даже знаю, где ты прячешь девочек. – Прихлёбывала компот Ойша. – И Кавай скоро узнает, можешь не сомневаться. Может, он уже там.

– Кавай? Ты про главного обвинителя?

– Про него, про главного подлеца, – кивнула Ойша.

– Если он может их найти, то нужно поспешить! – Тисаев уже хотел вскочить, раздражённый тем, что она потратила его время.

– Бесполезно, – остановила его Ойша.

– Что это ты несёшь?!

– Тебя подводит незнание, Тисаев, – ответила Ойша. – Как там говорит ваша церковь? «Знание – главная сила человека», правильно? Так оно и есть. Без знаний ты будто слепец в лабиринте, а он зрячий и висит над лабиринтом.

– Знание?! Если Кавай и найдёт – или уже нашёл – мою дочь, то только потому, что я наследил! Теперь нужно перепрятать их! И срочно!

– И он тут же отыщет её снова, как только ты отойдёшь от неё шагов на десять-пятнадцать. Или сразу схватит тебя.

– Поясни, женщина! И кто ты такая, ты так и не ответила?

– Я уже назвалась тебе, Тисаев. Я Ойша. Так меня зовут все. Я живу с братом моего покойного мужа, он работает на мебельной фабрике. И делает мебель сам, на заказ. Заработанное тратит на материалы и делает мебель для себя. Я зову его просто братом, чтобы меньше чесали языками про нас.

– Замечательно. И это всё?

– Скажу больше, если пойму, что мы на одной стороне, – хмуро ответила Ойша сощурившись. – Я тебе не враг, но помогу, только если у нас есть что-то общее. И в обмен на кристалл.

– Зачем он тебе? Продать его на рынке хочешь? И как ты мне поможешь?

– Хватит сыпать вопросами, попей лучше, – ответила Ойша, делая ещё глоток.

Тисаев и правда хотел пить после долгого дня, но это было небезопасно: женщина могла подсыпать что-то только в его стакан. Тогда он попадется без сопротивления, если она позовёт охрану, а Тисаев так просто не даётся. Риск был неоправдан, но выслушать её, пожалуй, важно.

– Ладно, – спокойнее произнес Тисаев. – Тогда только по одному вопросу за раз. Так как Кавай нашёл или может нас найти?

– Ты хочешь спасти дочь? – покачала головой Ойша. – Я полагала, что у тебя более глубокие мотивы.

– Я бы ещё с радостью поквитался с советом, церковниками и кое-кем ещё. Но что толку от желаний? Я пытаюсь найти других магов, но пока нашёл только несчастную больную девочку на несколько лет старше моей дочери. Но вывезти дочь от этой войны – моя главная цель.

– Это я понимаю, я тоже на многое иду ради сына, – кивнула Ойша, допивая до дна.

– Твой сын тоже маг, – догадался Тисаев, – я должен был сразу понять. Они что-то сделали с ним, не так ли? Хочешь мстить, женщина?

– Он ушёл, – пожала плечами Ойша. – Оставил только записку и сбежал. Я его не виню, я и сама сбегала целых два раза в своей жизни. Хотя он сглупил, конечно.

– Просто ушёл. Стало быть, ещё до того, как они выставили посты на всех выездах?

– До того.

– Повезло. Знай я тогда, что будет, я бы тоже уехал. И гори оно огнём.

– Некоторые ещё выезжают. По договоренности, – сказала и подмигнула Ойша.

– Я не стану рисковать. Подкуп охраны стоит больших денег, которых у меня нет, да и половину всё равно ловят. Я не поставлю жизнь дочери на случай. Скорее уж я вырежу полгорода, чтобы её увезти.

– Может, и придётся. Надеюсь, Тисаев, ты понимаешь к чему идёт?

– К войне.

– Только кого с кем? Вам скормили байку о северных вторженцах. На фоне пироманов в это и правда верится. Северяне слишком малограмотны, чтобы понять своё призвание в хранители, у них даже и книг-то по этой теме нет. Те из них, что добрались до города, уже живут здесь, некоторые годами. Кто-то умер, когда мой сын был ещё младенцем, а некоторые живут в городе по сей день. Лет тридцать северяне бегут из своих племён, когда перерождаются в хранителей, и никто не возражает. Они не пользуются своими способностями, за редким исключением. Но очень удобно воспользоваться реальными проблемами на юге, чтобы создать мифическую проблему на севере.

– А ты много думала об этом, я посмотрю.

– Вся эта истерия не просто так. Церковь Георга строилась не один век, и она весьма специфична… и хитра. Церковники способны обмануть сразу шесть глаз, а не только два или четыре…

– Хочешь сказать… Ойша, что знаешь, кто за этим стоит? Я лично видел отчеты о северных магических культах. Стало быть, их подделали? Или культы безобидны? Это кто-то специально затеял?

– Трудно сказать, – ответила Ойша, при этом мускул на её щеке дрогнул. – Скажем, определённые силы не в полной мере заинтересованы в победе именно над… магией. Скорее, они борются против определённой её формы… и не только силой оружия.

– Как это понимать?

– Ты задаёшь слишком много вопросов.

– Но мне нужны ответы! Ты ведь и не говоришь ничего прямо, только какими-то увёртками!

– Моё дело, говорить ли тебе всё или только то, что я сочту нужным. Ты хочешь знать о северянах? Я видела одного. Когда попыталась искать сына с помощью магии, только нашла какого-то паренька, что воровал пиво на складе, на котором и работал. А потом появилась какая-то тень и поплелась за этим пареньком, даже не знаю, что с ним стало.

– Воровал пиво?.. Проклятье! Пьяница из питейной!

– Встречал такого? Шибко страшный захватчик, а? – ухмыльнулась Ойша, отталкивая пустой стакан и забирая у Тисаева его нетронутый, чтобы тут же начать пить из него.

Тисаев задумался. Ему хотелось сорваться с места и бежать скорее в квартиру, чтобы успеть вытащить Дарью и, если получится, Цимбу. Только Ойша знала многое, не стоило пренебрегать её словами. Если у квартиры засада, то следует быть осторожнее и тщательно продумать дальнейшие действия. Пока его собеседница говорила загадками и недоказуемыми теориями, но что-то смутно подсказывало Тисаеву прислушаться. Действительно ли некие силы могли провести городской совет, подсунув липовую историю про северных захватчиков? Тисаев всегда поражался, что на эту угрозу выдвинули столько сил. Стало быть, совет уверен в опасности нападения с севера, или же кто-то ведёт свою игру?

Вспоминал Тисаев и о Юне Кавай. Этот человек всегда был его соперником, вечно они шли с ним бок о бок. Он получил своё первое влияние, будучи ещё совсем юнцом, но в итоге Тисаев сумел подняться до должности главы охраны, а Кавай стал лишь главным обвинителем. Хотя это скорее титул, полученный с «острых языков», на деле он был просто обвинителем, равным другим. Они питали друг к другу обоюдную ненависть, презрение, но, странным образом, и уважение. Тисаев всегда восхищался целеустремленностью, исполнительностью и крепкими нервами Кавай, но одновременно он испытывал и отвращение к его беспринципности и жестокости. Безусловно, этот человек теперь сделает что угодно, чтобы занять место Тисаева, даже если придётся схватить Дарью и издеваться над ней – грязные методы и детские личики никогда не смущали Кавай.

Мысли вернулись к теме беседы. Ясно, что Ойше было плевать на девушек, но ей требовался кристалл. Возможно, её интересы шли ещё немного дальше. Быть может, она желает получить союзника и так проверяет, можно ли доверять Тисаеву? Женщина казалась странной, вокруг неё словно собралась какая-то отрицательная аура. Хотя Тисаев никогда прежде не задумывался о положительности чьих-либо аур. В глазах Ойши не получалось прочитать её эмоции, не удавалось проникнуть в её намерения, либо у Тисаева просто недостаточно информации, чтобы делать выводы.

– Ты уж прости, Ойша, но я тебе не верю, – прямо сказал Тисаев. – А остаюсь я тут только потому, что ты обещала помочь. Оставь свои теории, и поговорим о том, что я могу поменять на кристалл.

– Смотря что тебе нужно, – хмуро ответила Ойша.

– Это же ты меня сюда позвала и сказала про кристалл! Хватит кипятить мне мозги!

– Например, я могу спрятать твоих девушек. Я так поняла, что там твоя дочь и ещё какая-то девица. У них будет комната и безопасность.

– Раз ты знаешь так много, то и доверять тебе нельзя. К тому же ты рассказываешь мне какую-то чушь, вместо чего-то реально полезного. И как мне знать, что твои слова про безопасность не такая же чушь?

– О, так ты счёл чушью моё предупреждение? Тогда я скажу тебе прямо, как вижу всё это: хранители в вашем совете. Маги, как вы, бездари, их называете. Они действительно атакуют с целью… небольшой смены режима. Самое интересное, что выглядеть это может, как нечто ровно обратное. Точных целей я не знаю…

– Глупости, там кристаллы на каждом шагу: патриарх настоял на сделке с Цинским царством, и мы теперь покупаем эти штуки втридорога. Думаешь, хранители спрятались бы прямо во власти?

– Достань свой кристалл, Тисаев, – поднялась Ойша. – И держи крепче.

Он достал из внутреннего кармана кристалл, тот привычно светился переливчатым светом, напоминающим по цвету медно-золотой. Его порой охватывало любопытство: почему именно этим цветом, тогда как при пьянчужке в питейной он светился зелёным? В чём тайна именно конкретных цветов на конкретных хранителях? Ойша принесла откуда-то кусочек ткани, меньше платка по размеру, с вышитым на нём иероглифом. Она скомкала его и положила в карман Тисаеву. Свечение прекратилось.

– Что за?.. Обманка! – поразился Тисаев.

– Кто-то решил, что смысл кристаллов – находить хранителей. Только это, дружок, лишь побочный результат. Кристаллы немного для другого.

– И для чего же?

– Трудно объяснить. Думаю, это своего рода испытание. Все люди по сути своей «стекляшки», так мне говорили, а хранители – дети стихий. Кристалл отделяет суть одного от другого, но зачем им столько их, я точно не знаю. Проверять на наличие стихий – не лучшее применение столь ценных предметов. Это как мечом рубить дрова, тоже можно, конечно, но грубо и неправильно.

– Сначала ты говоришь мне о сговоре с целью захвата власти. Потом о свойствах кристалла. Да ещё эта обманка… Откуда ты знаешь это?

– Вопрос в том, доверишься ли ты мне?

– Ты слишком мало говоришь о себе. Расскажи мне больше, тогда я, возможно, смогу тебе доверять.

Ойша немного помолчала. Потом она налила себе добавки компота из скромного чайничка. Задумчиво поглядывая в окно, она стала рассказывать:

– Когда я была ещё девчушкой, мимо нашей деревни проходили монахи. Они шли на север, чтобы присоединиться к другим своим. Они строили там монастырь, в лесу, на холме. Я была дочерью козопаса, и единственной моей судьбой была свадьба с приданым в пару коз на том, кого отец мне подберёт. Тогда я сбежала первый раз. Монахи называли себя «Дзен», но когда мы пришли на место, стали называть себя «Шу». Бесы их не разберут, что значат все эти словья, – сморщила нос Ойша. – Их лидер, что и собирал их отовсюду, проповедовал путь покоя и смирения, созерцания жестокости мира и отказ от всяких треволнений. Я же работала на кухне, помогала в огороде, выполняла другие поручения. А они научили меня читать и писать. А потом… – В этот момент лицо Ойши очень сильно напряглось.

– Ты решила сбежать опять? – догадался Тисаев.

– Именно. У монахов тоже был кристалл, они им пытались искать себе подобных. А если находили других хранителей, то убивали на месте. Люди сами приходили к ним, там я и услышала слово «стекляшки». Кто-то из стекляшек хотел лучшей жизни, кто-то утешения, кто-то ещё чего. Кого-то гнали в шею, некоторых принимали для работы, другие были хранителями, и если той же стихии, то они брали их к себе. И учили не чувствовать грусти, радости, печали или сожалений, злости или страха, отвращения или восхищения. Только покой и только цель. – Скривилась Ойша. Что-то выдавало в ней скрытую боль. – Тогда я решила, что они скорее злодеи, и вспомнила слова моей старой бабки.

– Какие слова? – спросил Тисаев, после того как Ойша замолчала.

– Любой может зажечь огонь, любой может посадить дерево, любой может выкопать траншею для воды или могилу для усопшего, – ответила Ойша. – Человек, даже такая стекляшка, как я, может пользоваться материальной частью любой стихии. Нужно только служить и верить. Есть ещё одна стихия, которой пользуются нечасто. Вы в Георге хранителей этой стихии поминаете через слово, хотя это в корне неправильно.

– Что? Я вообще не…

– Магия, – строго отрезала Ойша. – Они пользовались противоположностью простых человеческих чувств, я же решила преподать урок одному из них и воспользовалась старыми приёмами моих предков – стихией, противоположной циклу жизни и смерти. Магия, Тисаев, – это всё то, что неестественно в природе. Она связывает стихии воедино, образует нерушимый тандем. Она – есть объяснение того, что все стихии слились в единое целое бесшовно. Воплощение каждой стихии в форме её полного отражения. Стихия связей, ибо связано всё.

– Ты, что же, прокляла того монаха?

– Сделала чучело и стала тыкать иголками, – объяснила Ойша. – Многие дуры в деревне, бывало, делали то же самое, а ещё читали привороты и пытались найти цветок в лесу у травы, которая никогда не цветёт, – с пренебрежением вспоминала она. – Только я применила правильный метод. Правда… он не умер, только изуродовался малость. Его своя стихия закрывала. А я сбежала в город. Встретила мужичка Лемова, вышла замуж и… почти сразу забеременела. Оно и хорошо, потому как чем больше пользоваться магией, тем больше она меня иссушает. Теперь я для всех уже старуха.

Тисаев молчал некоторое время, пытаясь переварить эту историю.

– Зачем тебе кристалл? – наконец спросил он.

– Неважно. Ты слаб, твоя стихия тебя не спрячет. Кто-то занимается ворожбой, Тисаев, и он ищет тебя. Раз не нашёл тебя – найдёт твою дочь, она тоже хранительница. Умей кто-то из вас вызывать силу стихии и пользоваться ей как следует, она бы вас защищала. Но вы слабы. Кристалл тебя закрывает и тех, кто рядом, но лишь пока он при тебе. А я могу спрятать твоих девчонок лучше.

– Но в обмен на кристалл?

– Именно.

– Тогда как закрываться мне?

– Это, конечно, вопрос. Тебя я тут оставить не смогу – брат не позволит.

– То есть я останусь без защиты… Кто-то ворожит, ты сказала. А что это значит?

– Применяет стихию магии. Подлинная связь между всем сущим – вот что такое магия, а не просто любые непонятные людишкам вещи. Если ты думаешь, что магия столь уж необычна, то знай – она пронизывает всё и встречается даже в быту людей. За счёт этой связи я смогла определить, что ты идёшь на рынок, и перехватила тебя, усевшись в торговом ряду.

– Но при мне же кристалл! Ты не могла меня найти, с твоих же слов!

– А ещё я дала тебе тряпочку, чтобы он больше не светился. Есть разные подходы, Тисаев.

– Великие предки, ты своё дело знаешь хорошо!

– Я не стану говорить тебе всего, потому что ты всё рано нацелен лишь на спасение своей дочурки. Эти знания не дадут тебе спасения и покоя, Тисаев. Если хочешь в общих чертах, то я уверена – могущественные силы играют с Георгом, как с мячом. Помни, что мяч никогда не выигрывает в игре, а только кто-то из игроков. И единственный путь спасти мяч – прекратить игру.

– Красноречиво, – кивнул Тисаев. – Значит, маги… или хранители, пробрались во власть, стали членами малого и большого советов, так ты рассуждаешь? Но если даже ты права, зачем им играть с Георгом? Город – их самое надёжное убежище, особенно на фоне мира с Цинским царством. Бороться с другими магами, дружить с западными фанатиками, что жгут магов на кострах, вот и лучшее прикрытие. Никто не догадался бы.

– Ты мыслишь как человек, жаждущий спасения. Если твоя цель всего-то уберечься от разоблачения, то, действительно, такая политика весьма неплоха. Но их планы идут несколько дальше.

– Насколько дальше?

– Я ведь не даром спрашивала, чего ты хочешь. Если вдруг отправишь дочь, а сам решишь остаться, то приходи ко мне, и я попытаюсь показать тебе картинку пошире. Сразу несколько сил плетут свои сети, пытаясь заполучить крошки со стола судьбы.

– А что Кавай? Ты упомянула главного обвинителя и то, что он смог вычислить мою дочь, но не меня. Означает ли это, что он тоже маг?

– Трудно сказать. За Кавай явно стоит какой-то новичок в вопросах практического применения магии, быть может, это он сам. У неизвестного много ресурсов и времени на исследования. И его явно никто не беспокоит угрозами виселицы.

Антрацит

Сентябрь, третий год Патриарха.

Сентябрь нёс с собой унылую тоску. Дэнс ненавидел этот месяц – он напоминал ему о многих неприятных вещах. Кроме того, приближалась зима, а значит с «летней резиденцией» придётся вскоре распрощаться. Катерина и Вирк продолжали открыто бунтовать против присутствия здесь хранительницы света. Ориана же заметно поправилась за это время, но ещё была слаба разумом, плохо спала, плохо ела, часто впадала в странные, тревожные состояния. Дэнс не взялся объяснять несчастной причину её страданий, в целом она и так поняла, что «стала такой же», но в детали они не вдавались. Девушка часто жаловалась, что слышит голоса, зовущие её, причём не по имени, а по некому прозвищу. Ещё она упоминала, что раньше постоянно видела во сне множество светлых шариков, летающих повсюду и заполоняющих собой весь мир, но после переселения на чердак снов она больше не видела совсем.

Услышав рассказы Орианы о светлом мире, Катерина стала ещё более нервной и открыто заявляла о желании уйти вместе с Вирком. Её доводы тонули в её же непомерном раздражении, переходящем в гнев, но были отчасти разумны. Дэнс и сам понимал, что сбился с пути, выбранным им однажды, он не знал за какую цель или за кого сражается, и сражается ли вообще. С другой стороны, ни Катерина, ни Вирк раньше не проявляли никакого интереса к идее тёмного мира. Почему сейчас противоречие этой идее так сильно задело их, было непонятно. Дэнс счёл, что это симптом неумелого руководства: он слишком долго путался в целях, не имея представления, что делать и как. Фактически он просто жил, изучал книги и верил, что однажды ответы найдутся, если не на книжных страницах, так каким-то иным образом, просто появятся сами собой, и он сможет использовать их. Дэнс повторял в мыслях, что будь у него ответы сейчас, ученики не бросали бы его.

Но также Дэнс уже жалел о выборе учеников. Раньше ему казалось, что выбора вовсе нет, но дождись он Цимбу, спаси он её самостоятельно, не имея под рукой двух хулиганов, он мог бы превратить её в верную последовательницу, способную понять тяжесть их миссии, не бросающую друзей в момент слабости. Да, спасать хранителя света было безумием, противоречащем его изначальным планам в корне. Ведь они – тёмные, и обязаны оберегать общину, ставить её интересы превыше всего, в том числе и сострадания к другим. Идея тёмного мира в том, что победят именно тёмные, а все остальные сгинут, так или иначе. Но Дэнс не смог бы навредить Ориане, столь похожей на Цимбу, в которой он ощущал огромный потенциал.

– Дэнс! – позвал его Вирк из другого конца комнаты.

Только он теперь и является сюда. Катерина передала через Вирка, что больше не придёт. Они оба теперь жили в их зимнем жильё, в котором зимовали прошлый раз. Там было относительно опаснее, но зато можно было комфортно существовать в холода.

– Жуй тщательней, – наставлял Ориану Дэнс, разламывая для неё еду вилкой. Он игнорировал Вирка, презирая в душе его трусость. Тот был горазд кинуться в драку с охраной, но чурался Орианы, будто она была проклята или от неё смердело.

– Снаружи лазит какой-то подозрительный тип, – сказал Вирк, не подходя ближе. – В шляпе.

– Вот как? И где же он лазит? – оживился Дэнс.

– Во внутреннем дворе.

– Думаешь, охранник?

– Он будто ищет чего, может, адрес забыл, а может и по нашу душу, – пожал плечами Вирк. – Я его заметил сверху, когда переместился на крышу.

– Тогда посмотрим, – Дэнс поднялся со стула.

– Вообще-то, я собирался вернуться. Этот там один… – затянул Вирк, явно не желая прерывать свой протест против Орианы послушанием.

– Сегодняшняя осторожность лучше завтрашнего отчаянья, – ответил поговоркой Дэнс. На самом деле он немного опасался оставлять этого типа одного с Орианой, даже если тот заявлял, что собирается уходить.

Вместе они поднялись на крышу. Их дом находился в группе других домов, образующих двор в форме квадрата. Дома были пристроены друг к другу, но имели разные адреса, так как выходили на разные улицы. Во двор вела только одна арка, он был непроходным, что исключало случайных прохожих, желающих срезать путь. Внизу действительно был человек в шляпе с широкими полями и сером плаще, подозрительно часто смотрящий наверх. Вечер уже убывал, переходя в ночь, так что разглядеть что-то на крышах незнакомцу было тяжело. Но он не оставлял попыток, чем и вызывал подозрение, хотя смотрел он скорее на верхние этажи, нежили на крышу. В какой-то момент в тёмный двор вышла фигура одного из местных жителей и поковыляла в сторону мусорного бака. Мужчину не смущал комендантский час, тем более что во дворы охранники не заходили. Мусор из большего общего бака жильцы вынесут позже в заданном порядке очерёдности.

Местный житель выбросил мусор и двинулся назад, и только тогда заметил во дворе неизвестного

– Чего надо? – вдруг агрессивно спросил мужчина.

– Ищу кое-кого, – спокойно ответил тип в плаще. – Девушку одну.

– Пеньку, что ли? – вяло ухмыльнулся мужчина. – Вон та дверь, второй этаж. Только ты смотри, господин, береги хозяйство, её уже полгорода нашли.

– Чёрные волосы, карие глаза, выглядит болезненно. – Тип не обращал внимания на язвительный ответ. – На вид восемнадцать-девятнадцать.

– Не, такую не знаю тут, – ответил мужчина, вытирая нос пальцем.

– А вы всех знаете?

– А вы кто будете?

Тип приблизился к мужчине и что-то показал ему, а также что-то тихо объяснил. Мужчина явно изменил отношение, и они стали разговаривать вполголоса. Тип показывал то на одно окно, то на другое, а мужчина отвечал ему.

– Рассказывает о соседях, – буркнул Вирк. – Лишь бы доносить. Червяк…

– Что он ему показал, видел? – спросил Дэнс.

– Нет. Документы, наверное. Охрана ищет твою сияющую подружку.

– Откуда они могли узнать? – подозрительно спросил Дэнс.

– Ты на что это намекаешь?!

– На то, что это странно само по себе.

Дэнс призвал тьму и уже жалел, что не сделал этого раньше, ведь тогда он мог бы попробовать почувствовать форму предмета, показанного мужчине. Хотя расстояние было приличным, но попытка ничего ему не стоила бы. Теперь же формы обоих мужчин как-то перепутались, казалось даже, что он там всего один. Не потому ли, что они стоят слишком близко? Что-то подсказывало Дэнсу, что показаны ранее были не документы. Смысл охраннику одеваться горожанином и показывать всем подряд бумаги, подтверждающие, что он охранник? Да и вёл себе незнакомец как-то не так, охранник был бы хитрее. Тем не менее он описывал внешность Орианы, в этом нет сомнений.

– Иди домой, Вирк, и не возвращайся минимум до завтра, – скомандовал Дэнс. Вирк не стал спорить, вызвал силу и исчез.

Разговор местного жителя и типа в плаще закончился, и тип несколько разочарованно направился в арку. Дэнс решил последовать за ним. К несчастью, мужчина двигался очень активно, а перемещение с одеждой занимало много времени; Дэнс обычно не носил комбинезон, позволяющий отчасти решить эту проблему. Чтобы не потерять незнакомца, Дэнс поспешил спуститься вниз и шёл за ним ногами. Но едва они миновали несколько улиц на запад, как Дэнс упустил неизвестного: тот просто завернул за угол и будто исчез. Дэнс немедля сосредоточился на тёмном зрении. Человек физически не может успеть убежать достаточно далеко за такой короткий срок, чтобы стать незаметным для тёмного взора. Но рядом никого не было.

Здесь было множество маленьких улочек и склады – идеальное место, чтобы прятаться. Но как спрятаться от тёмного взора, чувствующего форму предметов? Постояв немного и поразмыслив, Дэнс решил, что некто мог смешаться с мелкими предметами – это было недостатком тёмного взора. Например, рядом чувствовалась куча мусора, наваленная между зданиями складов, и если некто зарылся в неё, то почувствовать его невозможно. Дэнс решил проверить эту теорию за неимением лучшего объяснения. Он углубился в сплетение переулков, ориентируясь на гору мусора. Сгустившийся мрак был ему союзником. Едва Дэнс заметил – а точнее, почувствовал – впереди мусорный завал, как его окликнули сзади:

– Что-то ищешь, хранитель?

Дэнс спокойно обернулся, пронизывая всё вокруг тёмным взором, дабы определить, насколько серьёзна ловушка, в которую он попал. Но рядом по-прежнему никого не чувствовалось.

– Наконец-то я нашёл кого-то из вас, – тихо сказал человек в шляпе и плаще. У него в руках был какой-то очень слабый источник света, позволяющий видеть только очертания его фигуры.

В этот момент Дэнс понял, что не чувствует форму мужчины – либо он был нематериальным призраком, либо тёмный взор не улавливал его образ совсем.

– Кто ты такой? – с любопытством спросил Дэнс.

– Максим Тисаев, может, слышал такое имя?

– Вот как…

Дэнс знал, кто такой Тисаев, но никогда не видел этого человека в лицо и вряд ли смог бы узнать его. Самое странное, что он не видел его толком и сейчас, ни одним из своих взоров: как тёмным, так и данным ему при рождении. Доверять этим словам, стало быть, можно было ровно наполовину, а то и меньше.

– Я слышал имя, но не более. Чем обязан самому разыскиваемому человеку в городе?

– У нас общие интересы, возможно, – басисто ответил Тисаев, подходя ближе. – Я узнал, что где-то в том доме находится одна из сестёр Шиглен. Это правда?

– А зачем она тебе?

– У меня вторая сестра.

Дэнс почувствовал, как непроизвольно дернулась у него щека. Он ещё раз пронзил округу взором и вновь никого не обнаружил. Но если один может обойти взор, то могут и десятки?

– Ты что теперь объединяешь семьи, господин бывший главный охранник?

Тисаев подошёл ближе и медленно протянул руку с источником света. Это был знакомый Дэнсу кристалл, только светящийся красновато-золотистым цветом. Он завораживал, так что Дэнс даже не стал отходить. Едва кристалл приблизился к Дэнсу, как свет погас, сменившись тьмой, ещё более густой и неестественной, витающей в метре от кристалла. Тисаев стразу отдёрнул руку, и свет вернулся. Дэнс понял, что у Тисаева появилась «тёмная форма» ровно на тот миг, пока кристалл излучал тьму.

– Что за…

– Чёрный, – заключил Тисаев. – Как и у Цимбы Шиглен. Вероятно, это ты – тот человек, которого она вспоминала в бреду. Ты должен знать, что я помог ей, но теперь помощь нужна посерьёзнее.

– Кристалл?.. Так ты нашёл нас? Это должно работать только на маленьком расстоянии!

– Вас? – подозрительно переспросил Тисаев. – Я нашёл только Ориану Шиглен и, вообще-то, это не совсем я. Если начну рассказывать, это займёт слишком много времени, да и поверить не так уж просто. Нужно место побезопаснее.

– Ладно, – вздохнул Дэнс, – не вижу особых вариантов. Идём на чердак того дома. Но сперва: где находится Цимба?

– В небольшой квартирке прямо напротив северных ворот Обветшалого рынка, – сразу ответил Тисаев. – Только там повсюду наблюдатели от охраны. Я проверил: они выставили скрытие посты наблюдения на всех подходах, следят за дверями и окнами, и готовы действовать в любой момент. Лучшие из лучших. Вроде как… Я два дня искал лазейку, но пойти туда – просто сдаться им.

– А зачем тебе так нужно туда прорываться?

– Там не только ваша Цимба, но и моя дочь. Они нашли её почти так же, как я нашёл Ориану. Она – хранительница, хотя способностям не обучена.

– Стало быть, найти можно только того, кто слаб?

– Именно.

– Что же, за мной…

* * *

Обратно они пробирались около часа. Охрана не считала эти кварталы достойными особого внимания, но, конечно, патрули здесь были всё равно. Едва ленивые патрульные немного растряслись, как стало гораздо опаснее. Добравшись до нужного места, Дэнс указал Тисаеву, где подняться на крышу, сам переместился на другую, после чего воспользовался старой стремянкой, перекинув её между крышами, дабы Тисаев попал куда надо. Только убрав стремянку (привлекать внимание было ни к чему), они спустились вниз, на чердак.

Ориана всё доела, она постоянно ела очень медленно, неохотно, без аппетита. Дэнс не торопил девушку, подозревая, что существование тяготит её и пища кажется безвкусной, но Дэнс настаивал, чтобы Ориана доедала до конца, сколько бы времени это ни заняло. Теперь Ориана забилась в угол рядом с зажжённой свечой. Она очень боялась темноты, как прежде боялась света, и Дэнс теперь каждую ночь жёг свечи, чтобы она была поспокойнее. Ориана жалась к свече, обвивала её руками, но так, чтобы не обжечься, и долго глядела на пламя прежде чем лечь спать. И так каждую ночь.

– Ориана, – позвал её Дэнс. – Ты знаешь этого человека?

Он указал на Тисаева, как раз спустившегося с крыши на чердак. Ориана посмотрела на него мутным взглядом:

– Да, – сказала Ориана.

– Знаешь, кто он?

– Он был на суде, – просто ответила Ориана. Разумеется, она могла и не знать фамилий, но это уже немало. – Он меня расспрашивал в камере.

– Понятно. Ложись спать.

– Можно оставить свет? – взмолилась Ориана.

Он никогда не запрещал этого, но она всё равно спрашивала.

– Можно. Ты только старайся уснуть, – мирно ответил Дэнс.

Она была словно ребёнок, хоть и выглядела точно как Цимба, разве что причёска была иной – волосы были короче. Пока девушка укладывалась в свою койку, Дэнс поставил свечу поближе к ней. Тисаев приблизился к Ориане и поднёс к ней кристалл, видимо, развлечение у него такое. Мягкий красновато-золотистый свет сменился на ярко-белый, и Тисаев вновь поспешно положил кристалл в карман.

– Можно мне это? – Ориана удивилась неожиданной вспышке кристалла.

– Прости, но нельзя, – покачал головой Тисаев.

Дэнс убрал тарелку Орианы и уселся за столик, приглашая Тисаева занять место рядом, что тот и сделал почти сразу, лишь осмотревшись немного по сторонам.

– Уютная берлога, – прокомментировал Тисаев.

– Кроме воды, ничего нет, – сказал Дэнс. – Не ждали мы гостей.

– Ничего не нужно, – отмахнулся Тисаев. – Лучше по делу. Сколько вас?

– Нас трое, считая со мной, – ответил Дэнс. – Но это к делу не относится.

– В смысле? Вы будете помогать Шиглен или нет?

– Только я. Остальных привлекать не будем.

– Почему? – возмутился Тисаев. – Ты так и не назвался, к слову.

– Моё имя Дэнс, такой роскошью, как фамилия, не обладаю.

– Странное имя какое-то. Юг, север, восток?

– Выдуманное, я был подкидышем в детдоме… Долгая история. Теперь по делу: если девушку могут найти, её надо перепрятать. Но у меня тут кризис доверия, другие тёмные не очень понимают, зачем я вожусь с ней.

– Хм, – Тисаев выглядел очень серьёзным. – Тебя найти не могут совсем. Меня не могут, пока я держу кристалл. Но девушку они найдут, куда бы ты её ни спрятал. Вопрос лишь в том, сколько у них на это ресурсов и времени.

– И что ты предлагаешь?

– Одна женщина предложила мне помощь, но кристалл придётся отдать. Думаю, она и Ориану приютит, ровно как и мою дочь с твоей Цимбой.

– А в чём разница, если минимум двух девушек можно найти?

– Она знает в этом толк. Я и сам не особо в это верил, но она ворожея – умеет колдовать. И это не способности хранителей, а настоящая магия. Выглядит жутко, я бы сказал.

– Воро… чего? – не понял Дэнс.

– Просто сельское название для магов и колдунов.

– Она не хранительница, но может колдовать?

– Именно. Я посмотрел, как она это делает – всё реально. Она умеет находить слабых магов на сравнительно небольшом расстоянии. В пределах города, скажем, плюс-минус. Но это же умеет кто-то ещё. Возможно, кто-то под эгидой Юна Кавай, а может, и он сам – лично.

– Имя где-то слышал.

– Главный обвинитель, странно такого не знать. Подлый тип. Думаю, борется за моё старое место, которое сейчас пустует, а он меня замещает.

– Но если он колдует лично, то это кое-что меняет.

– При условии, что его никто не покрывает. Например, если он хранитель в верхах да не один. Но это только теории.

– Тогда нам это ничего не даёт, – пожал плечами Дэнс. – Как там Цимба? Почему не пришла сама?

– Её ранили, один стрёмный тип спас её и лечил абы как в питейной «Быстрые ноги», – пояснил Тисаев. – Я уже был там, думал его привлечь, но он слинял. Там, кстати, охранники трутся. Схватили парня, быть может, как знать.

– Это странно. Я про Цимбу: рана должна бы уже зажить…

– Зажила, считай. Но лучше ей не делается. Наверное, от дурного лечения. Хотя я давно уже её не видел. Есть вариант, что ей уже лучше.

Дэнс нахмурился и погрузился в размышления. Он только теперь прогнал тьму, чтобы расслабить тело и дать волю разуму – так лучше думалось. Его мысли метались от безумных и отчаянных планов к невероятным предположениям, рассуждениям и выводам.

– О чём задумался? – Тисаев тоже заметно расслабился после того, как Дэнс отозвал силу. Его явно немного удивил процесс, но он старался не подать виду. Понятно: сам он силой пользоваться не умеет.

– Ничего не получится, – ответил Дэнс. – Мои ученики нам не помогут, а вдвоём мы почти бессильны. Нет, бой мы, конечно, дадим знатный, но это осмысленно, только если наша цель – перебить побольше охраны.

– Почему твои ученики нам не помогут?

– Потому что они идиоты, – хмурился Дэнс. – Но я учил их стремиться к тёмному миру. Это как если бы нас на школьных уроках учили быть патриотами Георга, а потом сами его и сдавали врагам. Даже те, кто плохо учил уроки, увидели бы противоречие. Вот так же и у нас. Больше они не доверяют мне, ведь я показал, невольно, что моё виденье мало чего стоит. Я приютил хранителя света, – добавил Дэнс, заметив недоуменный взгляд Тисаева, – для тех, кто слушал про тёмный мир, это сродни предательству. Но я не считаю, что девушку можно просто убить или бросить, это не будет правильным поступком.

– Тёмный мир? – недоуменно спросил Тисаев. – Надеюсь, ты не из тех типов, которые верят, что попадут на небеса, если будут всё делать правильно? Ну, или в тёмный мир?

– Из тех, – кивнул Дэнс, почесывая подбородок. В отличие от Тисаева, он был гладко выбрит, а у того уже наросла неровная щетина.

– В некотором смысле, – добавил Дэнс. – Как бы то ни было, нам не вытащить девушек из этой ситуации. Я могу переместиться прямо в квартиру, но мне всё равно нужно подойти близко. Да и выносить Цимбу, если она не ходячая, придётся на руках. Если у них есть оружие на порохе, то дело обернётся плохо.

– Но ты мог бы передать им записку, – предложил Тисаев.

– Возможно. Рискованно. И что ты напишешь?

– Устроим засаду! – глаза Тисаева сверкнули. – Ойша сказала – это та женщина, что мне помогает, – она сможет уничтожить немало охраны, но только один раз. Подготовка займет три дня, но ведь два уже прошло. Она устроит магический кошмар, я отдам ей кристалл заранее, а Юна с радостью прибью на месте, чтобы не искал меня впредь.

– Безумие. Риск – дело благородное, но чтобы поймать опытных людей в ловушку, нужно чтобы они чувствовали своё превосходство, были уверены в победе, – вещал Дэнс. – Тебе ли не знать, Тисаев.

– Это единственный вариант, – Тисаев сжал руку в кулак. – Свою Дарью я им не отдам! Нужно заманить их в одно место, чтобы они стояли рядом, и перебить! Другой тактики тут не придумать, они во всех случаях сильнее нас, расчёт только на магию той женщины и неожиданность.

– Порой лучше ничего не делать, чем делать что попало. Лично я начал бы с ожидания.

– Ожидания чего?!

– Ошибок, – пожал плечами Дэнс. – Терпение – большая добродетель, чем большинство других. Они ждут Максима Тисаева, и что они будут делать, если не дождутся?

– Схватят девчонок, – чётко ответил Тисаев. – Меня куда больше тревожит, что будут делать девчонки, когда меня не дождутся. Времени прошло уже немало.

– Тем лучше. Спланировать наверняка не получится, а если рисковать, то в расчёте на ошибки соперника. Нужно улучить момент, если мы хотим вытащить девушек оттуда.

– Мы не знаем, что может Кавай! Вдруг он сможет найти, скажем, меня через Дарью? Я читал где-то про связь крови у родственников, но тогда думал, что это просто суеверия. А если нет? У него есть отец Цимбы, он в тюрьме отдыхает, мало ли чего Кавай добьётся от него или от неё. Вдруг он отыщет Ориану в обход защиты нашей колдуньи?

– Ты сам сказал: это только теории. Я не стану полагаться на страхи, будем же разумнее.

– Разумнее?! Я считал, ты хочешь спасти Цимбу, вроде как, а между тем её могут начать пытать в любой момент, если Кавай потеряет терпение!

– Вот и славно, зато мы не потеряем, – кивнул Дэнс.

– Это просто бред, – поднялся Тисаев. – Я рассчитывал, что мы договоримся действовать. И уж точно не собирался ждать больше. Мне каждая минута даётся с трудом!

– Понимаю. Не показывай слабости, Тисаев, – звонко ответил Дэнс. – У тебя нет способностей вызывать силу, так что действовать будем по-моему. Мы дождёмся момента наибольшей уязвимости и не станем атаковать вслепую. А пока, нужно переправить Ориану в скрытое место, если такое действительно есть, только дадим ей немного поспать.

Серафим

Сентябрь, третий год Патриарха.

Дарья заметила, что охранники ведут себя как-то странно, если можно так выразиться. Ночь была в самом разгаре, они с Цимбой всё ещё стояли на коленях в запертой камере со связанными руками и ногами. Только один охранник пристально следил за ними, это был тот самый, которого капитан оставил вместо молодого парня с покалеченной рукой. Он почти не отводил взгляд от девушек, отвлекаясь только чтобы попить воды или глянуть на часы, провести рукой по лицу, будто снимая усталость, и ещё один раз выходил в туалет. Остальные охранники боялись смотреть на пленниц дольше пяти секунд. Похоже, в этом отделении было только два режима работы: либо творился кошмар по случаю очередных драк или погромов, либо делать было нечего. Судя по всему, это был именно тот случай, когда охранники планировали бездельничать на дежурстве, и теперь они отчаянно пытались изобразить некое подобие работы. Каждый из них пытался что-то писать, перекладывал бумаги безо всякой видимой цели, и по очереди они ходили черпать воду из ведёрка, стоящего в углу комнаты. Они уже один раз пополнили ведёрко, послав с ним куда-то одного из своих. Пили они много, видимо, чтобы унять волнение.

В середине ночи до слуха присутствующих начала доноситься музыка, довольно тихо, но вполне различимо. Откуда конкретно шла мелодия было непонятно, так что охранники первое время выходили в другие комнаты, чтобы попытаться определить источник звука, но он оставался неясен. Музыка становилась громче, и старшина охраны стал было порываться выйти наружу и дать пинка доморощенному музыканту, но его остановил внимательный охранник:

– Никаких выходов! Все сидят тут!

– Но люди же спят… – бурчал старшина.

– Ничего. Тут случай исключительный. Надо будет – капитан распорядится.

Дарья радовалась музыке, та казалась мистической и грустной. Инструмент определить не удавалось, возможно, что-то струнное. Дарье стали вспоминаться различные песенки на этот мотив, но, странным образом, под него подходили как весёлые, задорные песенки, так и грустные, печальные оды. Наверное, этот музыкант и вправду гениален. Музыка словно подстраивалась под потаённое желание слушателя. До появления этой мелодии Дарье только и хотелось плакать, ведь надежды на лучшее не было, но теперь она полностью отдалась звучанию и у неё немного отлегло от сердца.

Музыка как-то преобразилась, стала быстрее, и Дарья напевала про себя:

«Василий сказал, что нашёл монеток чуток, там, на рынке «Восток», и купил он утку и хмеля росток.

А Спелий сказал, что Василий нашёл сто монет и купил сотню уток и хмеля вперёд на сто лет.

А Юрий сказал, что Василий чудак, что продал гору хмеля и уток он за пятак. Верь или не верь – и неважно, с чего началось, – правду скроет лжи желанная трель, и каждый услышит своё про утку и хмель…».

Музыка становилась громче. Охранники начинали нервничать ещё сильнее. Если бы кто-то хотел раздражать охрану (такие энтузиасты могли найтись среди местных), то он мог выбрать неприятную мелодию, а то и вовсе бряцать на инструменте как попало, но музыка была красивой. Несмотря на это, нервы у охраны явно напряглись до предела. Даже внимательный охранник выглядел взволнованным: он всё чаще отвлекался от наблюдения за пленницами, переключая внимание на музыку, и его взгляд устремлялся куда-то вдаль.

– Цимба, кто это играет, как думаешь? – спросила Дарья шёпотом, когда охранники уже не обращали внимания ни на что, кроме музыки.

– Не знаю, – слабым голосом ответила Цимба, – мне что-то нехорошо.

Она выглядела бледной и тяжело дышала. Дарья хотела пожалеть её, но почему-то не смогла. Вместо этого она почувствовала счастье, порхающее чувство безмятежности и радости. Сладкоголосая скрипка теперь пела со всей силы, прямо здесь, рядом с камерой. Комната наполнилась звуками музыки, но охранники и не думали радоваться, они просто сходили с ума:

– Да уберите этот шум, кто-нибудь! – возопил старшина.

– Уберите это, уберите! – кричал другой из охраны.

Даже внимательный охранник терял терпение и сосредоточенность. Он бродил по комнате, кидая бешеные взгляды во все стороны, бормоча что-то:

«Капитан разберётся… это их хитрый план… мы не сдвинемся с места…».

Музыка стала ещё чуть громче, глубина композиции усилилась, теперь Дарья слышала на фоне плачущей скрипки и какой-то более басистый инструмент. Она начинала утопать в музыкальном экстазе, комната поплыла перед глазами, слабость пропитывала её тело, что-то начинало нести её вдаль. Какие-то нереальные обертоны насыщали её сознание безумной, ненатуральной, страстной любовью ко всему вокруг. Её начали одолевать неприличные мысли. Цимбу, стоящую рядом на коленях, начало выворачивать наизнанку: рвота, состоящая из одного только желудочного сока, брызнула во все стороны, заливая решётки и пол камеры. Комнату начали наполнять запахи этих выделений и тухлой воды, последний шёл из ведра для питья. Цветок, стоящий на одном из столов, завял за какие-то пару минут.

Один из охранников упал на колени и стал тошнить кровью в смеси с желудочными выделениями, сопровождая это жуткими стонами. Старшина в ужасе таращил глаза, а третий охранник схватился за голову и стал повторять по кругу одно и то же:

– Только не барабаны, уберите барабаны… только не барабаны…

Ещё один охранник вжался в угол между решёткой камеры и стеной и, похоже, наслаждался галлюцинациями, звал по имени каких-то женщин, называя их ласковыми именами. Наблюдая эту картину, внимательный охранник выхватил короткий меч и заорал:

– Чёрная магия!!! Вы все – колдуны!!! Заколю!!! – Он практически сразу сорвал голос.

– Убери меч, дай мне уйти! – кричал старшина. – Я больше не могу, дай выйду!

– Колдуны!!! Мерзавцы!!!

Старшина попытался прорваться к выходу и тут же получил мечом в живот – кровь брызнула в стороны и продолжила хлестать потоком. Старшина упал, барахтаясь в собственной крови, захлебываясь ужасом. Внимательный охранник продолжал размахивать мечом, уже не понимая где он и что происходит, он кричал каким-то внутренним демонам. Один охранник умер, за ним умер и старшина, третий сидел и царапал себе горло, повторяя ласковые женские имена, последний бился головой о стену, стоя на четвереньках, не забывая повторять свою присказку про барабаны. Эта картинка вытащила Дарью из эйфории – вокруг творилось какое-то безумие.

– Цимба? – спросила Дарья.

Цимба выглядела нездоровой, была заляпана прозрачно-зеленоватой жижей и её явно продолжало мутить, а также знобило. Дарья хотела бы что-то сделать, но верёвки не давали ни единого шанса – завязано было на совесть.

Музыка стихла, снаружи теперь доносились совсем другие звуки: борьбы и боли. В комнату ворвался капитан охранников, его торс был в порезах, при этом он весь был заляпан кровью.

– Ты!!! – заорал внимательный охранник, завидев капитана. – Сдохни, проклятый!!!

Он попытался ударить капитана мечом наотмашь, но капитан изловчившись ушёл от удара, а после этого врезал нападавшему локтем со всей силы. Тот отшатнулся, ударился головой о дверной косяк, упал и затих.

– Что у вас тут происходит?! – выпалил вопрос капитан, наблюдая ситуацию в комнате.

Двое оставшихся в живых охранников немного очухались: один сидел и пытался сообразить хоть что-то, трогая свою разбитую голову, другой странно хрипел и пытался остановить кровь из ран на шее, оставленных его собственными ногтями. Взгляд капитана пал на девушек в камере:

– Это они!.. Это… ведьмы!

Он решительно подошёл к трупу старшины, сорвал с его пояса связку ключей и стал искать нужный ключ. В глазах капитана мелькали нотки безумия, оставленного музыкой. Дарья подозревала, что дрался он с собственными людьми, потому и был потрёпан. Теперь безумие капитана перелилось в лютую ненависть, выплеснуть её он собирался на пленных хранительниц.

– Клятые твари, – капитан скорчил полную презрения и жестокости рожу, подходя с ключом к камере, – нелюди… – Он вставил ключ в замок.

– Цимба! – позвала Дарья. Но та завалилась набок и была практически обессилена. Дарья делала рывки, в мыслях умоляя верёвки отпустить её, но они даже не ослабили хватку. – Он убьёт нас!

– Ты слышала их? – слабо спросила Цимба, когда капитан поворачивал ключ в замке. – Они кричали мне, пытались заглушить это странное бренчание.

– Что?!

Капитан открыл дверь в камеру и поднял свой короткий меч.

– Чтоб вы сгнили в самой мерзкой дыре всей преисподней, – выдавил он с жутким выражением лица.

Он не заметил, что сзади росло чёрное-пречёрное пятно, принимающее постепенно форму человека. Пока он говорил, пятно эту форму обрело и превратилось в черноволосого, хмурого мужчину в грязно-зелёном комбинезоне. Капитан занёс руку для удара, но мужчина позади перехватил её и толкнул капитана вперед. Капитан улетел в дальний конец камеры, не выпустив, впрочем, своего меча.

– Дэнс! – выдохнула Цимба.

– Простите, девчонки, – ответил этот Дэнс, начиная развязывать Цимбу. Его голос был на удивление певучим и звонким. Может, он и есть тот музыкант, что играл на скрипке?

– Вам тоже досталось, – добавил он.

Капитан, немного опешив из-за неожиданного толчка, какое-то время пытался встать, но у него не получалось, он явно был не в себе. Ему удалось встать, только когда Цимбу уже развязали. С ходу капитан кинулся с мечом на черноволосого, но его нога немного поехала по скользкому от жижи полу камеры, выпад получился нечётким. Человек в комбинезоне уклонился. У него не было оружия, и потому он просто выхватил меч из ножен старшины, тело которого оказалось у него под ногами. Завязался бой на коротких мечах. Черноволосый больше уклонялся и старался избегать атак, маневрируя в узком пространстве комнаты, а капитан охраны пылал агрессией.

– Успокойся! – призывал его Дэнс. – Достаточно сегодня уже погибло! В тебе говорит проклятие! – крикнул Дэнс, блокируя очередной удар капитана и продолжая уклоняться. Противник его не слушал.

Цимба слабыми, дрожащими руками пыталась развязать Дарью, но у неё не получалось, слишком уж тугими были узлы. Снаружи донеслись крики и ещё несколько звонких ударов мечей, после чего кто-то застонал. Со стороны входа в здание влетели звуки волочения и металлический звон решёток, затем приближающийся топот.

– Он пошёл внутрь, где подкрепление?! Скорее! – орал кто-то на улице. – Да брось ты его, он ещё витает в облаках! Быстрее!

Капитан и не думал ослаблять давление на Дэнса, а тот уже запыхался. В какой-то момент Дэнс оказался в углу комнаты на противоположной стороне от двери. Он заблокировал удар капитана, но тут сзади на него навалился охранник с разбитой головой, всё это время тихонько лежащий себе в этом углу. Дэнс стряхнул с себя нападавшего, проведя рукой по воздуху, на это движение явились чёрные лоскутки, они порезали охраннику спину, и тот сразу же свалился на пол. Капитан ударом выбил меч из рук Дэнса, но тут же получил в ответ порцию чёрных лоскутков, порезавших ему колено. Нога капитана подогнулась, он упал. Сразу после этого в комнату ворвался отец Дарьи.

– Папа! – крикнула Дарья. Отец был заляпан грязью и кровью, плащ был порядком изодран, а левое плечо грубо перемотано окровавленной тряпкой.

– Давай наружу, Дэнс! – крикнул Тисаев. – Такого они не ждут, удиви их!

– Мне нужно экономить, Тисаев! – несколько раздраженно ответил Дэнс. – Я и так вынужден тратиться на этих, а перемещения дорого мне обходятся.

Несмотря на свои слова, Дэнс тут же начал наполняться чернотой и вскоре исчез. Тисаев же бросился к дочери и мигом разрубил верёвки своим мечом. Дарья сразу заключила отца в объятья. Тем временем капитан снова поднимался на ноги, точнее, на одну ногу, помогая себе рукой, опираясь ею на ближайший стол. Одна из ног капитана была совсем плоха: чернота рассекла коленную чашечку целиком, оставалось только удивляться, как он не орёт от боли.

– Тисаев… – выдавил капитан.

– Гриф, старина, – ответил ему отец, разглядев лицо капитана. – Давай закончим это. Хватит уже.

Капитан, которого, как выяснилось, звали Гриф, лишь молча и озлобленно уставился на Тисаева.

– Я заберу девочек и уйду, – продолжал отец. – Прости, нет у меня времени на беседу.

– Предатель… – выдавил Гриф. Его щёки тряслись, и он весь побледнел, его правая рука судорожно сжимала рукоять короткого меча.

Гриф внезапно просто кинул меч в отца Дарьи, тот несколько удивился, но меч не причинил ему особого вреда, а просто ударился и отскочил в сторону. Гриф воспользовался секундным замешательством и навалился на него всей массой тела, одной рукой он вцепился в лезвие меча, другой пытался душить отца.

Мужчины сцепились, лезвие меча резало ладонь Грифа, но тот не сдавался, отец же пытался всеми силами отвести руку Грифа от своего горла. Гриф был крупнее и мускулистей, он навалился всем весом, вжав отца в решётку. Отец отпустил рукоять меча и стал помогать себе второй рукой, но это дало возможность Грифу тоже отпустить лезвие и начать колотить отца кулаком порезанной руки, забрызгивая пол и одежду кровью. Дарья, видя неизбежное поражение отца, вцепилась в Грифа и со всей силы потянула назад, стремясь опрокинуть его. Гриф стоял на покалеченной ноге, ему пришлось опереться на неё сильнее, и тут он стал вопить от боли. Не выдержав больше, Гриф отпустил отца Дарьи, отшатнулся, и они с Дарьей врезались в стол. Немедля Гриф выхватил с пояса нож и резко двинул рукой, теперь уже вооруженной, в сторону Дарьи.

– Стой! – заорал отец. Это всё, что долетело до почти отключившегося сознания Дарьи. Лезвие ножа стремительно двигалось к её глазу, намереваясь пронзить его насквозь.

Нож остановился прямо перед глазом Дарьи и стал сгибаться в параболу. Твёрдая сталь не выдержала и треснула в нескольких местах, нож буквально рассыпался на куски. С жуткой рожей Гриф толкал остатки ножа изо всех сил, но оружие не желало двигаться с места, так и зависло в этом положении. Дарья отскочила в сторону, тут же в Грифа полетели различные предметы: монеты выпрыгнули из карманов лежащих на полу охранников и осыпали капитана градом, меч самопроизвольно поднялся с пола и вонзился Грифу прямо в сердце. Гриф рухнул лицом вперёд, обнаружилось, что в его спину ещё вонзились несколько ножей с поясов охранников. Отец тоже рухнул без сил.

– Папа! – Дарья кинулась поднимать отца, но тот лежал и даже не пытался встать. Он с ужасом шевелил глазами и тяжело дышал, всё остальное тело просто парализовало. – Вставай! – кричала Дарья, дёргая отца за руку, но даже рука была тяжёлой, куда уж ей поднять его всего. Он не мог шевелиться.

– Надо идти… бежать… – Цимба стояла, опираясь на решётку.

Дарья только сейчас заметила, что часть прутьев решётки выгнулась, будто они пытались отломиться и дотянуться до Грифа.

– Без тебя я не смогу… – добавила Цимба.

Дарья встала, не зная что делать, она ещё никогда не ощущала такую беспомощность, как сейчас. Бросить отца не могло стать её решением. В комнату вошёл черноволосый, именно вошёл, а не появился. Он бегло осмотрелся по сторонам, его лицо было бесконечно хмурым.

– Что вы тут застряли?! – возмущался Дэнс. – Кавай на подходе, я его отвлеку, а вы должны… – говоря это, Дэнс приблизился к Тисаеву. Быстро осмотрев его, Дэнс тяжело вздохнул. – Нашёл же ты время пробовать силу, умник. Так, вы обе, вот вам адрес, там встретите кое-кого, в бумаге всё написано. Только не потеряйте, во имя предков! И не читайте вслух! – с этими словами он сунул Дарье свёрнутый клочок бумаги. – Теперь живо отсюда, иначе все попадём под раздачу!

Скрепя сердце, Дарья сунула бумажку в карман и подхватила Цимбу. Со стороны входа донеслось:

– Тисаев, мне сказали, ты тут, мелкий оборванец? – звучал голос господина Кавай.

Конечно, Дарья знала его, отец годами неодобрительно называл его идиотом во время их семейных ужинов, рассказывая о работе. При жизни мама Дарьи одёргивала его каждый раз, повторяя, что не следует наживать врагов, но отец обычно не слишком слушал её советы.

– Я его займу, – подал голос черноволосый Дэнс. – Тисаев, если не придёшь в себя через несколько минут так, чтобы хотя бы идти самому, то уж не серчай. Идите! – скомандовал он девчонкам.

Дарья понимала, что она слабая и не способна что-то сделать. Единственное, что было в её власти – спасти Цимбу. Но бросить отца вот так, ничего не сделав, было сродни предательству. Она довела Цимбу до коридора и обернулась, чтобы посмотреть на лежащего отца, надеясь, что ему уже лучше, но он лежал по-прежнему неподвижно. Лишь его глаза были устремлены на неё и без слов говорили: «Беги, уходи отсюда!». Дэнс уже растворился в тёмном пятне, и у входа в здание снова завязался бой.

Возле входа лежало несколько тел охранников и ещё один раненый, он со всей силы зажимал дыру на правой стороне груди и хрипел, откашливая кровь, сил у него оставалось немного. В соседней комнате бился с двумя охранниками черноволосый Дэнс, легко уклоняясь от всех ударов. Одним из охранников был, конечно, Юн Кавай, держащий в одной руке прозрачный кристалл, а в другой меч. Оба врага кружили вокруг Дэнса, тот предугадывал даже удары в спину, будто мог видеть затылком, и потому не уступал противникам в сражении на мечах, хотя практически целиком оборонялся.

– Я больше не могу, – шептала Цимба. – Эти голоса… надо идти… наружу…

– Нет-нет-нет, – отчаянно бормотала Дарья, чувствуя, что Цимба начала оседать вниз. Бросить вдобавок и её Дарья не смогла бы. – Держись, пожалуйста, ещё!

– Они шепчут мне. После этого гула…

– Не слушай голоса, это чёрная магия! – взмолилась Дарья.

Пока Дарья пыталась взвалить Цимбу на себя, бой в комнате продолжался. Дэнс терпеливо уклонялся, пока один из охранников не сделал неудачный выпад, после чего Дэнс просто вонзил в него лезвие и оставил меч в его теле. Охранник закричал и повалился на пол. Дэнс тут же увернулся от попытки Кавай застать его врасплох внезапным ударом. Оставшись без оружия, Дэнс стал менять тактику: он стремительно отбежал от Юна Кавай на приличное расстояние и стал наполняться тьмой. Не медля ни мгновения, Кавай поднял кристалл, и из того выстрелил поток серебристого тумана. Поток, похожий на широкую струю из крана, только текущую горизонтально, ударил прямо в тёмную фигуру черноволосого, прерывая его перемещение. Теперь настал черёд Дэнса завопить от боли, это продлилось лишь несколько секунд, после чего поток пропал, а черноволосый упал таким же обессиленным, как и отец Дарьи.

– Попался, – прокомментировал Юн, стирая пот со лба.

В последний момент Дарья взвалила Цимбу на себя, словно мешок, и выскочила из здания.

Снаружи, у разбитого крыльца, было много мёртвых охранников и парочка ещё живых. Один как-будто дремал, прислонившись к стене дома, другой навалился на фонарный столб, будто пьяный. Они не обратили на девушек никакого внимания. Дарья медленно пошла по улице, понимая, что с Цимбой далеко не уйдёт, но не решилась просто оставить её. Сзади открылась дверь, и наружу вышел Юн.

– Где ещё люди?! – возмутился он. – Грёбаные вы слабаки!

Кавай простым шагом стал быстро нагонять девушек. Он тяжело дышал, запыхавшись после боя, но догнать плетущуюся Дарью было для него нетрудно.

– Вон туда, – сказала Цимба, указывая на тёмный проулок.

Дарья свернула, куда показала Цимба, хотя понимала, что это не поможет: Юн отставал лишь на несколько шагов, он даже не пытался бежать и мягко посмеивался им вслед. Достигнув проулка, Дарья скинула Цимбу и согнулась пополам, чувствуя, что больше не сможет так идти. Над ними навис силуэт Юна, освещаемый сзади одиноким фонарём из числа тех немногих, которые фонарщик потрудился зажечь этой ночью. Тень Юна погрузила девушек в темноту окончательно, свет фонаря образовал вокруг него светящийся ореол.

– Забавно вышло, – тихонько хохотнул Юн. – Я планировал что-то подобное: вроде как заманить старину Тисаева, только не так сразу.

– Монстры живут в темноте, – сказала Цимба, приподнимаясь на руках.

– Чего? – ещё раз хохотнул Юн. – Тоже в голове помутилось? Да, зверское колдовство! Интересно, как у них это получилось? Обязательно спрошу, – добавил он, вытаскивая своё оружие.

– А ночь – мать всех чудовищ, – не слушала его Цимба.

Дарья почувствовала, как по проулку пронеслось нечто громадное, оставаясь невидимым для неё. Оно ударило Юна в корпус, тот отлетел на пару метров и упал на дорогу. Юн практически сразу вскочил и тут же получил порез какой-то клешнёй из темноты. Вопя, он стал рубить темноту, лезвие его меча со свистом рассекало воздух, но эффекта никакого не было.

С леденящим ужасом Дарья разглядела очертания какой-то невиданной твари: с шестью глазами, двумя клешнями, с какими-то щупальцами, высотой больше Юна. Единственное, что делало тварь видимой, – тусклый свет фонаря, но она состояла будто бы из самой темноты. К клешневидному присоединилась ещё какая-то ползучая тварь, напоминающая огромного червяка. Раскрыв рот от удивления и ужаса, Юн пятился назад, едва не спотыкаясь о собственные ноги. Монстры не могли подойти ближе, они окружили пятно света, создаваемое фонарём. Теперь их было много – каждая тварь страшнее другой. И хотя Юн видел чудовищ лишь частично, он полностью отдался страху, прижался спиной к столбу и тихонько стонал.

Цимба нежно обняла Дарью, неспособную отвести взгляд от зрелища, пусть видела теперь очень немногое: монстры видны, только если на них падает свет, но сами они свет загораживали, а вместе с ним Юна и всё происходящее.

– Держись, – прошептала Цимба.

Цимба налилась тьмой, а затем ей стала наливаться и Дарья. Она ощутила чудовищную боль, будто её кости дробили молотом, превращая в пыль. Задыхаясь, не ощущая ничего, кроме боли, Дарья обратилась в темноту, и что-то увлекло её за собой.

Лёд

Сентябрь, третий год Патриарха.

Лемова сильно сжало и понесло куда-то. Через несколько мгновений он вывалился из туманной стены. Рыжая была уже здесь вместе с тачкой, взволнованная, растрёпанная, заикающаяся, – такая же, как всегда. Каштановую гриву Аян пришлось подождать, но и она появилась из туманной стены в какой-то момент. Анна что-то сказала, а затем погасла стена, и девушка упала без чувств.

Пока серебристое свечение ещё тлело, Лемов успел рассмотреть округу и убедиться, что они в точной копии неразрушимой комнаты. Однако были и отличия: комната полностью находилась под землёй, свет не пробивался сюда, даже немного, кроме того проходы остались открыты, несмотря на туманную стену, и монстра здесь не было. В помещении витал неприятный запах с кислинкой, воздух казался сырым. Здесь были такие же отверстия в стенах и потолке, за которыми виднелась толща земли, но земля ни на длину ногтя не посмела пройти внутрь самого храма. Картинки, их местоположение, гранитные ступени, символы и другие признаки в точности повторяли комнату из прежнего храма.

– Портал, – прокомментировала Рыжая, пока они ещё ждали Анну. – Древние п…проходили сквозь туман, но так как хранителей ещё не было, то п…просто п…попадали сюда. Возможно, это ритуал становления вождя.

– А как же жертвы хранителей, которых отправляли на убой? – спросил Лемов. – Их же оставляли в тумане как дар Оракулу?

– Наврала, – просто ответила Рыжая.

В этот момент появилась Анна, Рыжая кинулась к ней со счастливыми возгласами: «Ты смогла! Ты прошла!». Но табличка перестала светить, и теперь хоть глаз выколи.

Ранее Рыжая утверждала, что храмы строились для принесения жертв: хранителей будто бы отправляли на верную смерть во имя некой религии. Однако, как легко прикинуть, так давно хранителей быть ещё не могло. Это явление имело циклическую природу: периодически стихии спорили между собой, что приводило к появлению таких избранников. Познания людей о хранителях терялись в пучине веков, но затем наступал новый спор, и снова появлялись хранители. По итогу такого цикла кто-то побеждал, но затем всё снова выравнивалось до состояния баланса. Смысла в этом особо не прослеживалось. На фоне такой неясности смысл существования храмов и вовсе теряется – не факт, что сами древние знали его ценность или роль.

Каждую ночь с тех пор, как Хама поселила их в храме, они с Рыжей оставались в непроглядной темноте. Даже днём в неразрушимой комнате было мрачно, хотя та мрачность и вполовину не так густа, как эта. Лемов немного привык к темноте, пусть всегда был риск провалиться в дыру при походе по нужде, но тьма как-то успокаивала, открывала путь мыслям. С другой стороны, она уже надоела, и Лемов начал скучать по солнцу и яркому свету. По ночам он обдумывал побег, но не всерьёз, как днём, а мечтательно. Нет ничего проще, чем выскользнуть через дыру и дать дёру в надежде убежать достаточно далеко, чтобы хранители не успели догнать. Только Лемову некуда было бежать. Он не был уверен, что посмеет вернуться домой, дабы выслушивать от дяди заявления о трусости и отсутствии у него других мужских добродетелей. Да и совесть не давала ему покоя, рисуя картины того, как Хама мстит Анне и Рыжей, поняв, что он сбежал, а значит секрет положения храма наверняка раскрыт.

Порой Лемову лезли в голову странные мысли. Он думал: не потому ли они так рассорились с Анной, что много времени проводят в полумраке? Она хранительница света, потому обитатели темноты должны быть ей неприятны. Но, конечно же, были более адекватные причины, и мистика здесь ни при чём. Ещё Лемову думалось, что храм каким-то образом уважал Рыжую, открывая ей секрет за секретом. Безумие ли, считать здание мыслящим? Но пытливость её разума (как бы это ни было иронично, памятуя о церкви Георга) вызывала какой-то отклик в древних стенах, а вот Лемов был им безразличен, как и они ему; Хаму же они презирали. Это тоже звучало слишком «по-волшебному», как сказал бы дядя, упомянув в качестве объяснения, что человек должен любить только мать, жену и Родину, а не стены и символы. Стало быть, все колдуны – идиоты.

– Анне плохо, – тихо сказала Рыжая, когда они просидели пару минут в темноте.

– Будто мне хорошо, – буркнул Лемов.

Он силился разглядеть хотя бы очертания лестницы, но это было бесполезно. Вот уж сейчас призывательница светлячков была бы им полезна как никогда.

– Что будем д…делать? – спросила Рыжая.

– Если выхода отсюда нет, то что нам остаётся? Опять открыть проход в туман?

– Нет! – сразу отрезала Рыжая. – Теперь Анна одна хранительница среди нас, она м…может остаться в тумане! Или новый м…монстр её п…погубит!

– Если проходы завалены, то нас погубит несвежий воздух, – ответил Лемов. – Пойду узнаю.

На четвереньках, проклиная всё и вся, Лемов полз вниз по лестнице. Примерно так же он себя чувствовал, когда лез вверх по склону оврага, думая, что этот подъём бесконечен, а наверху его поймают бандиты. Ножи и ложки, украденные у банды во время конструирования «громоотвода», помогли залезть по склону оврага, но Рыжая бежать этим путём не могла, да и побег пешком был заведомо обречён на провал. Теперь Лемов думал, что будет медленно задыхаться в этой подземной тюрьме, пока Рыжая не решится вызвать ещё одного монстра, если это вообще возможно, чтобы вернуться через туман. Правда, придётся бросить светлую барышню. Спустившись, Лемов направился к другому концу комнаты.

Этот храм погрузился под землю целиком, тогда как первый был частично вскрыт оврагом. Но сама земля не посмела проникнуть внутрь помещения – что-то держало её снаружи. Возможно, та же сила, что делала храм неразрушимым. Впрочем, соседнюю комнату завалило целиком: проход, найденный Лемовым на ощупь, заслоняла земляная стена. Возникало множество вопросов: например, что будет, если специально таскать землю в храм, пропустит ли её внутрь неведомая сила? Кроме того, было любопытно, почему храм так упорно тонет в земле, тогда как более древние здания и руины, расположенные в разных частях света, погрузились не так глубоко. Нужно немерено времени, чтобы быть зарытым землей, но храмы не могли быть настолько древними – изучая надписи на стенах, Рыжая настаивала, что их построили не раньше самого Георга.

Лемов нащупал другой проход и двинулся по коридору, чтобы затем подняться по лестнице. Древние строили, как сказал бы дядя Лемова, по типовому проекту, не придумывая новые решения для каждого отдельного храма. Возможно, это единообразие тоже признак некого злобного колдовства. В темноте чувствовалось, как храм будто бы просыпается, хотя это могло быть просто игрой воображения. Здание словно выходило из дрёмы, пыталось поприветствовать Лемова как дорогого гостя, но затем передумало, почувствовав в нём нечто чужеродное, холодное. Нужно отбросить такие мысли.

Взамен одним странным мыслям в голову полезли другие: Лемов посчитал, что бывал на неразрушимой лестнице пять раз, правда, четыре из них на другой, но точно такой же. Если теперь он спуститься вниз, чтобы забрать девушек, а затем опять поднимется, то всего будет семь раз.

«Семь – счастливое число», – подумал Лемов.

Добравшись до верха, он ощупал место, где должен быть выход. В первом храме этот проём вёл сразу на улицу, но здесь пальцы упирались в камень. Легко отличить идеально ровный неразрушимый камень от кладки из каких-то булыжников. Блоки неправильной формы плотно подогнали друг к другу, создав стену, перегораживающую выход целиком. Лемов попробовал ковырнуть стену ножом, прихваченным у банды, пнул её, толкнул плечом, но ничего не происходило.

«Ни фантазии, ни грубой силы», – подумал про самого себя Лемов.

Если теперь Рыжая не придумает, как проломить себе проход, то останется только вызывать монстра повторно. Лемову пришло в голову, что Рыжая могла бы смешать порох из подручных средств, но чуть погодя решил, что это, скорее всего, невозможно.

Прощупав весь периметр проёма ещё разок, Лемов наткнулся на какой-то металлический предмет: нечто плоское с каким-то рельефом. Это была, как показало более тщательное ощупывание, металлическая бляха с узором: буква «М» с какими-то завитушками. Эта штука не нажималась, не крутилась, не вынималась и никакие другие манипуляции с ней нельзя было произвести. Лемов решил, что Рыжая лучше разберётся с этим, и пошёл обратно.

Внизу девушка уже зажгла свет и разбила своеобразный подземный лагерь. Среди барахла, украденного Лемовым, нашлась свеча, а также много других мелких, но полезных вещей, вроде ножниц и мыла. В походе такие предметы всегда пригодятся.

– Видел, где мы? – спросила она, едва Лемов подошёл к лагерю.

Стало понятно: весь этот лагерь она развернула только ради Анны, чтобы уложить её поудобнее и поухаживать за ней. Анна лежала без чувств на спальнике, который теперь у них был только один, а Рыжая разводила вокруг суету.

– В подземелье, – ответил Лемов. – Замурованы.

Рыжая тяжело вздохнула.

– Этого я н…не ждала, – сказала она. – Глубоко, как д…думаешь?

– Не очень, – пожал плечами Лемов. – Там камнями выход заложен, наверное, фундамент здания какого. А может, даже стена, тогда не глубже того храма. Можно сказать, даже не целиком под землёй.

– А что за камень? – тут же спросила Рыжая.

– Без понятия. Ферейская кладка.

Лемов, общаясь с Рыжей, узнал много всяких ненужных, по его мнению, вещей. Например, что раньше в Георге дома часто строили при помощи, так называемой, «ферейской» кладки, то есть просто брали камни и заливали раствором, не изготавливая ровных кирпичей, если описывать процесс грубо. Но промышленные нормы давно вытеснили этот способ, и только богачи до сих пор делали заборы своих особняков по этой методике. Получалось не очень прочно, но красиво, особенно если камни были подобраны под единый стиль и имели приятные неровности. Ещё более древние строители вообще не пользовались скрепляющими растворами, сооружая строения из огромных камней, плотно подгоняя места стыков.

Рыжая заметно занервничала:

– Думаешь, мы п…под Георгом? – спросила она.

– Что? Нет, – ответил Лемов. – Быть не может, чтобы под Георгом была такая холобуда.

Рыжая сомневалась. Она взяла влажный платок, чтобы начать обтирать Анне лоб и лицо. Хранительница выглядела вымотанной.

– Надо п…пошуметь, – сказала Рыжая чуть погодя.

– Чтобы разбудить спящую красавицу?

– Чтобы кто-то услышал! Если н…наверху есть дом, значит б…будут и жильцы!

– Не обязательно. Но я попробую.

Пошуметь? Лемов вооружился кастрюлей и ложкой и пошёл наверх. Интересно, что сделают жильцы, когда услышать откуда-нибудь из подвала такой жуткий звон? По-хорошему нужно дождаться вечера, когда кто-то точно будет дома, но Лемов не был уверен на сколько времени им хватит воздуха, кроме того, нужно ещё как-то определить, когда начнётся вечер. Если не сработает, то он попробует ещё немного попозже, так он решил.

Колотить по кастрюле в узком пространстве крученой лестницы – то ещё удовольствие. Звук отражался от стен, после чего создавалось мощнейшее усиление, выбивающее естество духа из самого Лемова. Громкость была просто запредельная – так можно оглохнуть скорее, чем добиться результата. Лемов придумал, как заткнуть оба уха одной рукой, чтобы колотить по кастрюле другой: одно ухо он затыкал пальцем, другое плечом, перекинув руку через голову на манер шапки. Кастрюлю он прислонил к злополучной стене, чтобы звук уходил вглубь неизвестного строения, загородившего им выход. Интересно, как скоро жители, если они там есть, решат разобрать стену, и можно ли её вообще разбирать?

– Лемов, осади! – заорали снизу.

– Что там такое?! – отвечал он, прекращая долбить по кастрюле. – Мешает задыхаться?

– Что ты там творишь?! У меня голова раскалывается! – кричала снизу Анна.

– Ну простите, принцесса! – заорал в ответ Лемов. – Я пытаюсь нас спасти!

Правда, пора было отдохнуть, у Лемова у самого уже голова была тяжёлой. Этот день и так был перенасыщен событиями, не хватало только громкого звука. Но едва только Лемов расслабился, как услышал ещё голоса:

– Говорю тебе, там кто-то разговаривает, это не просто шум, – глухо говорили откуда-то.

– Это могут быть призраки усопших, не следовало нам сюда заходить, – отвечал мужской голос, тоже глухо.

Лемов прислонил ухо к стене и прислушался. Голоса удалялись от него, смысл их слов полностью проглатывался толщиной стены, теперь речь звучала совершенно неразборчиво.

– Мы здесь! – стал кричать Лемов. – За стеной!

Он ещё несколько раз поколотил по кастрюле, а потом принялся кричать опять. Его так и подмывало изобразить призрака.

– Давай, Анна, нас услышали, – донеслось снизу, едва Лемов сделал передышку, чтобы ещё раз прислушаться, – п…посвети, п…пожалуйста.

– Не могу, свет не приходит, – отвечала Анна.

Лемов продолжал долбить по стене кастрюлей и ложкой по кастрюле, прерываясь только для того, чтобы покричать. Он невольно задумался: что нужно кричать, чтобы его не принимали за призрака, поселившегося в каком-то заброшенном строении, ведь именно так думали люди за стеной? Ничего умного Лемову в голову не шло, и он стал орать «Слава Георгу!», рассчитывая, что призраки не настолько патриотичны, по крайней мере, стань он сам призраком, то точно не был бы.

Вскоре наверх поднялись девушки. Рыжая несла на себе почти все вещи, а также держала в руках свечу с дрожащим пламенем. Анна несла остальное на спине и затыкала оба уха ладонями, страшно морщась. В свете свечи стало немного уютнее, даже колотить по стене было приятнее, не кутаясь в непроглядной темноте.

– Хватит там орать! – крикнул мужской голос с другой стороны. – Ты кто там?! Как ты туда попал?!

– Мы застряли! – Лемов не стал объяснять подробности, это слишком долго и бессмысленно.

– Вас люди огня замуровали, что ли?!

– Э-э-э… нет!

– Можете отойти подальше, у вас там сильно тесно?!

– Можем!

Лемов и девушки спустились на пару ступенек. Какое-то время ничего не происходило, затем голос за стеной вернулся, да не один.

– Ты уверен, вдруг тут всё рухнет? – глухо говорил женский голос.

– Выбора нет, не бросим же мы несчастных, их там замуровали деспоты, – отвечал мужской голос.

– Ужас какой! – воскликнул женский голос.

Удар! Стена содрогнулась. Тяжёлый, глухой удар прошёл волной по всему храму. Снова тишина и опять удар, камни в стене начинали поддаваться. Следующие несколько ударов, никак не меньшей мощи, заметно потрепали стену. Очередной удар проломил стену, и на лестницу влетел огромный булыжник размером с две головы Лемова. Камень в форме щербатого и угловатого шара покатился вниз по лестнице, чуть не сбив всю троицу, едва успевшую отскочить, с жутким гулом он скатился вниз, и всё затихло.

Когда пыль осела, хотя её было немного, Лемов первым направился к образовавшемуся пролому. Снаружи – а может, просто внутри чего-то другого – его ждал воистину огромный мужчина, минимум на две головы выше Лемова. Он держал в руках фонарь, от которого несло гарью, да так, что выступали слёзы. Глаза мужчины были знакомого коричневого цвета, что явно говорило о его принадлежности к стихии земли. Позади здоровяка стояла беловолосая женщина лет тридцати с испуганным выражением лица.

– Там что, подземелье секретное? – удивленно сказала женщина, рассмотрев, по-видимому, очертания неразрушимой лестницы.

– Приветствую, – сказал Лемов, борясь с невыносимой вонью фонаря. – Это… спасибо за помощь.

* * *

На значительном возвышении, предшествующем западным горам, что разделяют «юг севера» с Цинским царством, когда-то давно текла суровая река. Теперь её звали пересохшей рекой, потому что кроме русла и воспоминаний ничего от неё не осталось. Русло было глубоким, и его дно усеяно камнями, от совсем небольших, помещающихся в ладони, до огромных булыжников, некогда сточенных водой, – одним из таких и пробили стену, заслонявшую выход из храма. По какой-то причине река давно обмелела, и теперь русло наполнялось водой только по весне, когда с возвышения сходила талая вода. Река промыла себе путь, разделив этот участок на две части. Нынче здесь было несколько уровней: в центре было русло реки, затем бывшая пойма, шириной шагов в двадцать, а затем всё это с обеих сторон запирали высокие природные стены, почти отвесные, высотой в четыре этажа, на вершине которых начинался густой сосновый лес. Можно сказать, что река когда-то текла в овраге, своеобразном каньоне, как выразилась Рыжая. Русло, немного петляя, вело прямо к поселению возле Старого леса. В лесу, как говорят, живут лешие и злые духи, а теперь и люди огня, они же пироманы.

Кто-то построил прямо в толще отвесного склона, природной каменной стены, дом. Его построили прямо над очередным храмом, причём проём, ведущий на неразрушимую лестницу, выходил прямо на первый этаж дома. Проём тщательно заложили каменной кладкой, дабы скрыть от посторонних глаз. В самом здании на многих стенах были приделаны металлические бляхи с буквой «М», как бы указывая на хозяев дома. В тёплом пламени фонаря казалось, что бляхи золотые – так красиво они блестели. Но Рыжая без тени сомнений окрестила металл «благородной бронзой», сделанной якобы из меди и «глиняного» серебра. Сплав производили в Цинском царстве для особых целей, включая изготовление статуэток и семейных символов; составляющие сплав компоненты стоили очень дорого. Сами же бляхи явно принадлежали старинному семейству, но какому именно неизвестно. Многие семейства разорялись, породнялись с другими, меняя фамилии, и так далее. Рыжая могла назвать пять или шесть влиятельных Цинских семей, но на букву «М» ни одного не знала. Тем не менее сплав был изобретён не так давно, так что владелец определённо был богат и родом с запада.

Сам храм решительно ничем, кроме местоположения, не отличался от предыдущего. При этом Лемов отметил ряд характерных деталей: рядом была река, пусть пересохшая, и рос лес, а места были дикими и непривлекательными для создания поселений. Похоже, древние строители делали храмы по шаблону. Можно даже предположить, что сила храмов была не только в пресловутых картинках на его стенах. Лемов припомнил старые мифы, упоминающие о «местах силы». Какая-то система и некая упорядоченность в этом точно присутствовали.

Люди, проживающие в доме сейчас, вовсе не были его хозяевами. Они находились здесь всего лишь несколько дней. Огромный мужчина потребовал немедленных объяснений, отказываясь рассказывать что-то про себя или свою спутницу. Несмотря на спасение троицы, он ясно дал понять, что не доверяет никому из них. Наличие под землёй храма его не только удивило, но и обеспокоило. Однако дальнейшее знакомство пошло более благожелательно. Они расположились в одной из комнат этого заброшенного дома, и Анна принялась рассказывать их историю по порядку.

Пока Аян красноречиво ведала о своем становлении хранительницей, встрече с Лемовым, а затем и с Рыжей, об их унылом путешествии и о Хаме, Лемов в это время думал о доме. Здание явно пережило пожар, выдавший его замаскированное положение в толще склона. Дом намеренно был без окон, только с узкими щелями и закрытыми от глаз воздуховодами. Случайный взгляд не должен обнаружить это место с улицы, но пожар всё испортил. Дом не только стал виден простому прохожему (хотя в этой глуши его быть не должно), но и начинал разваливаться: трещины шли по всем стенам, дыры зияли тут и там, часть камней крошилась, по комнатам гуляли сквозняки. Дом умирал, будто огонь пожрал его душу, а теперь дикие стихии доедали его тело, как черви мертвеца. Лемов ощущал своеобразный стон дома, будто жалующегося на несправедливый огонь. Такие мысли, очевидно, были навеяны впечатлениями от побега, и потому воображение разыгралось.

– Моё имя Итон, – представился мужчина спустя почти полтора часа, в течение которых говорила Анна. – Обычно я не доверяю чужакам. Нам, хранителям, непросто доверять друг другу.

– Меня зовут Фирра, – сказала женщина, поправляя длинные белые волосы, чтобы причёска смотрелась аккуратнее.

– Я Осина, – представилась Рыжая.

– Это Лемов, а я Анна, как вы уже знаете. Мне приятно встретить хранителей, которые нам помогли, а не стали враждовать с нами, – сказала Аян.

Знакомство по всем традициям состоялось, пусть и с солидным запозданием.

– Здесь лучше держаться вместе, – кивнул Итон. Он был настоящий гигант, высокий и массивный, при этом не мускулистый и не толстый, а просто большой. Он выглядел усталым, печальным, и даже потерянным.

Итон напомнил Лемову картину, показанную ему отцом много лет назад. На ней был изображен великан, в ладони которого лежала кучка раздавленных тел. По сюжету картины, как рассказывал старший Лемов, великан хотел помочь своим друзьям лилипутам, перенеся их на другое место, но случайно сдавил ладонь, и они все погибли. Примерно так выглядел Итон: будто на него давила тяжесть свершения глупых ошибок, будто он оступился, но не мог ничего исправить, и осознание этого постоянно мучило его. Но, возможно, Лемову просто так показалось.

– Я с юга, мой городок сразу за Царской горой, – говорил Итон. – Это далеко. Вы, наверное, и не знаете, где это.

– Я знаю про Царскую г…гору, – вставила Рыжая, – за ней начинается т…территория Де Пинцельи.

Почти все земли южнее Георга, вплоть до самой Пинцельи, считались дикими и полными старых суеверий. Не было на этом «юге севера» достаточно ценных ресурсов, чтобы яростно сражаться за него, но всё равно многие страны периодически вели войны за эти территории. Войны настоящие или торговые, или идеологические. Кто-то силой, а кто-то словом пытались сделать это пятно на карте своим, но по разным причинам это не удавалось. Георг продвигался на юг последние пятьдесят лет, а может, дольше, наступая в сторону Садора, строя посты и формируя торговые связи, но появление хранителей и этот план обратило в пепел, можно сказать, буквально – посты сожгли люди огня. Де Пинцелья тоже претендовала на эти земли долгие годы, но дикость и дремучесть этих мест так и не уступила, даже современному, цивилизованному миру. Эти места были прокляты, по мнению большинства, хотя многие, включая Лемова, сочли бы это просто чередой совпадений.

– Правильно, – подтвердил Итон, не придавая значения заиканию Рыжей. – Басма от нас восточнее, её западная сторона, а с Цинскими людьми мы напрямую не пересекаемся, только через перевал.

– Если коротко, то я стал хранителем три года назад, в своё сорокалетие, продолжил Итон. – Обычно пастырь северных земель, отец Склаав, святой человек, отправлял обречённых, как у нас называют хранителей, на службу в святое место, чтобы не соблазнялись злом. Только сперва нужно было пройти по четырём святыням Де Пинцельи, совершить паломничество, значит, дабы очиститься духом. Но моё сорокалетние он счёл дурным знаком и предложил мне идти на север, сражаться с бесами, как он сказал. Сорок – дурное число, от него много бед, так он сказал. Просвещённые не приняли бы на службу обречённого, у которого такая печать на судьбе. Вот я и пошёл на север.

– Вас просто выгнали? – прямо спросил Лемов.

– В каком-то смысле. Но я бы не сказал, что прямо выгнали. Склаав большой знаток чисел, его все слушают, глупо было бы не слушать мне. Если он сказал, что лишь путешествие меня очистит, значит так и есть. Всё равно нечего мне было терять, – пояснял Итон.

– На моей памяти люди, верящие в судьбу, ничего с этого не выигрывали, – развел руками Лемов.

Его всегда очень огорчало, если кто-то вручал свою судьбу звёздам или числам, датам рождения или линиям на руках, – это было глупо и неправильно.

– А ты, значит, не веришь в судьбу, малец? – натянуто уточнил Итон.

– Ага, – подтвердил Лемов.

– Посмотрим, выиграешь ли ты. – Итон посмотрел ему прямо в глаза. – Когда я ушёл, я долго бродил, пока не наткнулся на людей огня. Тогда я встретил Фирру. Они пытались узнать, какой стихии она принадлежит: у них, видите ли, женщин не хватает в их стане. Вот они и пытались её заполучить. В тот раз мы отбились. Склаав дал мне много наставлений по одиночеству и пытливости духа. Я потратил много времени на самопознание и стал сильным хранителем, уж посильнее огненных людей. Только их было трое. Мы бежали и стали скрываться вместе. Не мог же я просто бросить её! Услышали об этом доме от селян, говорят, люди огня искали тут какое-то тайное знание, но не нашли, и так рассвирепели, что пожгли дом. Думаю, второй раз они сюда не придут: зачем им искать здесь, если тут ничего нет?

– Но теперь-то получается, что есть, – добавила Фирра. – Они под землей-то не искали.

– Они об этом не знают. Поздно менять решение. Тут лес хороший, дикий, много зверья разного, дрова опять же рубить, да и место снежное, знай снег топи зимой. Жильё есть, чай не в шалаше ютиться. Лишь бы перезимовать.

– Вы зимовать тут будете? – уточнила Анна.

– Угу, – утвердительно буркнул Итон. – И вам советую. Лишние руки никогда не помешают, пусть вы и городские баловни. Как морозы сойдут, так опят в путь. Зимовать всегда лучше вместе, но потом я уйду один.

– А куда? – спросила Рыжая.

– Куда глаза глядят. Я иду за ветрами судеб, – философски ответил Итон.

– А разве вы не должны сражаться с бесами, как вам сказал тот человек? – ехидно спросил Лемов. – С людьми огня, например, раз они такие злодеи?

– Слова о бесах – это о внутренних наших пороках, глупый мальчик, – объяснил Итон. Анна ухмыльнулась.

– Полезнее было бы перебить людей огня, – не смутился Лемов.

– Я могу постоять за себя, могу защищать других, но нападение оставляет слишком много пятен зла на твоих линиях жизни, – говорил Итон. – Моя стихия – земля. Покой, размеренность и терпение, – вот мои добродетели. Если я кинусь войной на людей огня, то неизбежно погибну, и будет мне поделом, ибо наше бремя – испытание мудрости, а не силы.

– Какое бремя? – не поняла Анна.

– Стезя хранителей, если тебе понятнее. Турнир. О нём знают все посвящённые. Стихии избирают нас, чтобы мы победили от их имени. Мы храним свои стихии, но двое победителей будут хранить весь мир. А стихии, которые они представляли, будут царствовать над остальными, пока не сменится эпоха.

– Двое? – с сомнением спросила Анна. – Победителей, как вы говорите, будет двое?

– Всегда двое, – подтвердил Итон.

Он выставил руки по сторонам ладонями вверх, так обычно показывают весы.

– Мужчина, – он показал на левую руку, – и женщина, – он показал на правую руку. – Баланс двуединый, равновесие, идущее от самого зарождения; два взгляда, вместе творящие мир. Пусть поклонники Оракула сколько хотят верят в единого бога, но посвящённые знают: творение – это всегда объединение двух начал.

– Вы упомянули, что л…люди огня ищут женщин? – спросила Рыжая. – П… потому хотели забрать Фирру?

– Именно. Их немного, селяне говорят, что в различных селах видели шестеро или семеро огненных людей, – рассказывал Итон. – Но они все мужчины. Их лидер очень силён, но не создать им подлинный огненный мир, как они мечтают, без второй половины этого союза. Нужно два сильных хранителя, которые соединятся для сотворения нового мира. И не просто сильных – сильнейших.

– Дела, – буркнул Лемов. Анна бросила на него сердитый взгляд.

– А что значит "соединятся"? – немного настороженно спросила Анна.

– Заключат союз, – пояснил Итон. – Не подумай ничего недостойного, девушка Анна.

– А как победить? – тут же спросила Анна.

– Этого никто не знает. Наши мудрецы говорят, что победы не в силе, а в мудрости и терпении. Знание принесёт тебе победу в любом начинании. Потому и отправляют обречённых в святое место, чтобы там они учились мудрости и набирались опыта. Тот, кто полностью познает свою стихию, и будет победителем. Точнее, двое познавших, ведь в одиночку не победить никому.

– Почему же хранителей вы зовете обречёнными?

– А разве мы не обречены, девушка Анна? Обречены скитаться вслепую в поисках решения загадки. Или смотреть на небо, моля его дать нам ответ. Или вчитываться в сотни книг, пытаясь обрести понимание своей роли и цели. В любом случае победят лишь двое, а значит, обречены все остальные. Но и победители обречены на долгую жизнь, длиной в столетия; пока не сменится эпоха, они будут хранить мир. Мы обречены, каждый из нас. За даром всегда скрывается проклятье.

– То есть вся канитель из-за желания стихий получить побольше полномочий, да и то на сравнительно небольшой срок? – раздражённо уточнил Лемов. – А потом вернётся как было?

– Желание стихий – твоё примитивное объяснение, мальчик, – говорил Итон. – Это цикл мироздания. Если подумать, то бытие бессмысленно: жизнь бессмысленна, смерть бессмысленна, и всякий цикл смысла не имеет. Он сам – смысл, благодаря циклам жизни мы существуем, а это осмысленно само по себе. Вот и думай, вот и решай. Стихии вверили судьбу мира тем, кого сочли лучшими из нас. Тебе плевать на судьбу мира, если его состояние потом опять вернётся как было, по кругу? Тогда можно отдать победу людям огня. Как думаете, вы, как они поступят с миром, если победят? Ни в коем случае мы не должны позволить одержать победу тем, кто привык использовать стихии лишь как оружие и умеет только бить. Ты спросишь: как они могут победить без наших добродетелей, почему они могут победить силой, а мы рассуждаем о мудрости? Я отвечу: баланс двуединый. Конечно, есть два пути, и наш путь – терпение и учение. Путь добра.

– Так я как раз за то, чтобы избавиться от зла. Нет людей огня – победить смогут только добрые. Вы же сказали, что у вас много сил, так почему?.. – хмуро возразил Лемов.

– Ты не слушаешь, упрямец! – с лёгким раздражением отмахнулся Итон. – Победа не в силе, они всё равно проиграют, если победит добро. А так ты сам станешь тем, с чем борешься. Победа в поиске мудрости и истин. Нужно слиться со своей стихией, и сделать это должны сразу двое.

– Но если их перебить, то победить они уже точно не смогут, и людям станет полегче, – упрямствовал Лемов, – ведь они вредят селянам, допрашивают там, угрожают. Разве побеждать зло это не добро?

– Хватит, Лемов! – рассердилась Анна, заметив усиливающееся раздражение на лице Итона. – Тебе лишь бы вставить своё фи! Нет бы оставить своё мнение при себе!

– Это с чего это вдруг? Лично я не понимаю, почему…

– Да всем плевать, во что ты опять не вник! Лучше слушай то, что тебе говорят более мудрые люди, которые поумнее тебя!

– Тогда я перестаю слушать тебя.

– Хватит, пожалуйста! – вмешалась Фирра. – Давайте не будем устраивать ссору на первый день знакомства! Это очень плохая примета! Каждый останется при своём мнении, но мы в любом случае не смогли бы победить людей огня. Итон просто заметил, что он одарённый хранитель, но ему не стоило хвастаться.

– Это моя вина, – подтвердил Итон. – Не стоило мне мерить себя и свои силы.

– Примета, говоришь? – Лемов был слегка раздражён. – Пойду на улицу, сплюну через плечо раз сорок – должно помочь.

Лемов встал, чтобы выйти на улицу. Он услышал раздражённый шёпот Анны. Обернувшись, он наткнулся на тяжёлый, несколько задумчивый взгляд Рыжей, смотрящей прямо на него. Он вышел из комнаты и остановился послушать, что они будут говорить, когда решат, будто он ушёл. Фирра вежливо интересовалась у Анны подробностями о храме, монстре и тем, для чего служат астральный мир и таблички. Анна что-то пыталась отвечать, большей частью ссылаясь на Рыжую и предлагая ответить ей. Фирра явно недоумевала: почему хранительница, видевшая якобы мир первозданный, знает меньше, чем обычная девушка?

Лемов спустился вниз. Здание было трёхэтажным, на каждом этаже была своя планировка комнат, но лестница пронизывала здание прямо по центру. От лестничной площадки уже расходились комнаты. Лестница, как и сам дом, была в плачевном состоянии, но хотя бы падать не собиралась, и то уже хорошо.

Снаружи Лемову лучше не стало, ему хотелось просто взять и уйти не прощаясь. Причин сильно обижаться не было, но он со всей силой ощутил бесцельность своего существования, и ему отчего-то становилось не по себе. Здесь было красиво, очень красиво, здесь были дивные запахи, звуки, невероятный свежий ветер, и какое-то небывалое ощущение свободы витало вокруг. Он будто оказался прямо на широкой дороге, проложенной рекой тысячу лет назад. На каждой из каменных стен, запирающих пойму реки, возвышались вековые сосны, а булыжники от маленьких до больших лежали, словно прах, оставшийся от погибшего воплощения стихии воды. Вдалеке виднелись вершины заснеженных гор, частично закрытые горами поменьше, на которых ещё не было снега. Только нет в этом ничего для Лемова. Он гадал, зачем отправился в этот поход, а на остальное было плевать. Причины были не самые достойные, возможно. Но всё же он шёл помогать Рыжей, сам не зная, как и чем сможет помочь. Она просила его, и он пошёл. Что теперь?

Для Рыжей этот поход был мечтой. С самого детства Рыжая собирала книги, копила знания, строила гипотезы, изучала теории, делала догадки. Идея о том, что мир изменится, станет другим до неузнаваемости, захватила её целиком. Она грезила, что однажды будет свидетелем перерождения мироздания, способного перевернуть представления людей с ног на голову. И теперь становилось понятно, что Рыжая была права. Раз так, то, по-видимому, она захочет победы Анны, ведь других знакомых хранителей у неё нет. Аян, по мнению Лемова, не заслуживала победы – слишком уж ведомой она была. Не было в девушке никакой рассудительности, никогда ей не справиться с ролью некой мифической полубогини, способной решать судьбу мира.

Если побеждают двое, то Анне придётся найти подходящего мужчину, хранящего стихию, чтобы рассчитывать на победу. От этого было как-то неуютно. Вся эта история с победой и владычеством над миром казалась Лемову бесконечно унылой, наивной и несправедливой. Лемову захотелось быть где угодно, только не здесь, не связывать себя больше с успехами Анны, которую он спасал из храма как мог, но она всё равно презирала его, даже не сказав спасибо.

Он нашёл камень, большой камень, неподалеку от входа в здание и сел на него. Рядом с камнем лужа, Лемов рассматривал в ней своё отражение какое-то время. Он вспомнил мать, всегда добрую к нему, пусть она и верила во всякие странные вещи, и эта её вера только усилилась со смертью отца. Но стоит ли теперь её осуждать? А он ведь даже не попрощался с ней должным образом. Лемов вспомнил дядю, всегда воспитывающего его, наставляющего по жизни, дающего советы, учившего столярничать, хотя Лемову это занятие очень не нравилось, но ведь дядя наверняка хотел как лучше. Вспомнилась и река, которой он обещал дать имя, но так и не дал. Теперь, пожалуй, не получится этого сделать: слишком уж они далеко на юге, он и дороги обратной не знает, да и не успеет дойти до зимы.

– Надоело это колдовство. Чушь с правлением миром, новая эпоха, избрание… Что же делать? – спросил Лемов у лужи, обращаясь к собственному отражению.

Стекло

Сентябрь, третий год Патриарха.

– Как же ты достала меня, женщина! – кричал её деверь, Ойша звала его просто братом. Соседи любили посплетничать: как будто она погубила мужа, затюкала его, чтобы спутаться с его братом. Но Ойша скорее связалась бы с дворовым псом, чем с этим человеком.

– Зачем, скажи мне, ты притащила её сюда? – спрашивал деверь.

– Так нужно, – отвечала Ойша.

– У меня уже в печёнках твои фокусы, проклятая ведьма, – злобно выдавил он. – Сперва Инц пропал, и ты ничего не объяснила, будто так и должно. Теперь ты решила превратить нашу квартиру в гостиницу для колдунов?

– Хочешь доложить охране? Будь так добр.

– Это ведь моя квартира, ведьма! Я тоже тут живу, меня первым и повесят, вперёд тебя!

– Тогда не ной, – брюзгливо сказала Ойша. – Я делаю это в наших лучших интересах.

– Это каких же?

– Мне тебе на пальцах разъяснять теперь? Когда я в прошлый раз пыталась, ты, помнится, послал меня в дальние края, да ещё и напился как свинья. Хорошо хоть не избил, как бы я людям в глаза смотрела…

– Я никогда тебя не трогал, хотя всегда знал, что это ты сгубила Дениса, – ткнул он в неё пальцем. – Всегда знал, что ты ведьма, но я не предал свою семью – ради Инца! Но теперь, это уже перебор!

– Денис умер из-за хрупкого здоровья.

– Не смей мне врать, ведьма! Я всегда знал, что ты якшаешься с бесовщиной! Теперь, когда ты открыто приводишь колдунов мне на порог, отвечай!

– А не то что? – угрожающе спросила она. – Позовёшь всё же охрану или ударишь? Лучше сам бойся, Лемов! Позовёшь их, и всё, что мне будет, – штраф за амулеты. Начальник охраны района много лет берёт у меня малую монету, чтобы я не платила большие штрафы в казну, это выгодно и ему, и мне. А их кристаллы на меня не светятся.

– А…

– А найдут девушку, как ты сам сказал, тебя же и повесят. Точнее, нас всех.

– Просто скажи мне. – Деверь стал немного спокойнее, но ненависть его скорее ушла вглубь, нежели совсем пропала.

– И что ты хочешь услышать?

– Денис пошёл служить следом за мной, он был сильным, здоровым как бык. За два года после свадьбы он исхудал, осунулся лицом и весь поник. За следующие годы он стал вялым, хлипким. Он умер, схватившись за сердце… Скажи мне правду, Ойша. Теперь уже пора.

– И ты смеешь считать, что я специально сделала что-то?!

– А разве нет?

– Нет! Он был мне хорошим мужем, а не следовало.

– Что?..

– Спать с ведьмой вредно, – сообщила Ойша. – Магия его сточила, как карандаш. Ему следовало бы завести любовницу, – сказала Ойша и уставилась в пол.

В дверь постучали.

– Ах ты!.. – деверь сжал кулак и челюсти, но так ничего и не сделал.

– Это ко мне. Иди-ка ты спать: скоро уже рассвет, а тебе вставать рано. Отдохни, хоть немного.

* * *

За дверью стояли две девушки, одна поддерживала другую, чтобы та не упала. Первая была черноволосая и черноглазая, сразу видно – хранительница; вторая была златовласой, она казалась маленькой и хрупкой, а ещё обессиленной, её голубые глаза едва приоткрыты, она ослабла и, судя по всему, была больна.

– Странно, мне казалось, ранена тёмная хранительница, а не наоборот, – вместо приветствия сказала Ойша.

– Всё поменялось, – ответила черноволосая. – Вы Ойша? Я про вас в записке прочитала. А бумажка потом сгорела сама собой. У нас проблемы.

– Проблемы, говоришь? Всё-то у вас с запашком, куда ни плюнь, – ответила Ойша фразой из одного известного сатирического произведения, где пьяный граф непрерывно плевал на блюда, заявляя после этого, что они плохо пахнут. – Ладно, проходите.

Они вошли в квартиру. Ойша закрыла входную дверь на замок, а затем открыла дверь в комнату сына, когда-то бывшую его комнатой, если точно. На постели мирно сидела Ориана. Ей очень нравилось, что комната хорошо освещена, едва попав сюда, она принялась расхваливать яркие светильники, вспоминая, как мало света давала свеча на чердаке.

– Сестрёнка! – воскликнула черноволосая. Она поспешила опустить вторую девушку на пол, но это тем не менее потребовало времени. Ойша воспользовалась задержкой, чтобы встать между кроватью и черноволосой.

– Не подходи к ней! – жёстко заявила Ойша.

– Это моя сестра!

– Сначала убери… сама знаешь что! Ей ещё нехорошо.

Бесконечно чёрные глаза впились в Ойшу. Они смотрели на неё какое-то время, затем девушка подчинилась: она мягко повела рукой, прогоняя тьму прочь, и глаза снова стали карими. Цимба кинулась к сестре, но та всё равно отстранилась, не давая себя обнять.

– Это я, Ориана, – мягко сказала Цимба.

– Ты тоже чёрная, – сдавлено ответила Ориана. – Не трогай меня.

– Я твоя сестра. Мы же сестры.

Только после этих слов Ориана смягчилась, она позволила Цимбе обнять себя, а через пару секунд и сама стиснула её в крепчайших объятиях.

– Что же с тобой сделали? – говорила Цимба, рассматривая сестру. – Вы можете её вылечить? И Дарье нужно помочь, – она обращалась к Ойше.

– Я вообще не могу лечить, – отвечала Ойша. – Лечебные силы связаны с циклом жизни, а магия ему противоположна, потому лечение этой силе недоступно. Даже своих хранителей магия лечить не может, потому они уязвимее всего. У всех других стихий доля такой возможности есть, а у природы самые невероятные силы лечения.

– А я могу лечить?

– Если поймёшь как, но на многое не рассчитывай. К тому же твоя сестра светлая, а ты тёмная, так что тут нужно очень хорошо знать, что делать. Лучше не рисковать.

– Это вы нам помогли?

– Ты про музыку? – Ойша улыбнулась уголком рта и уселась на табуретку, стоящую в углу. – Да. Музыка – величайшее проявление стихии, она способна вызвать бурю из потаённых желаний твоего разума и запросто сводит с ума. Эта прямая связь между магией и стихией эмоций, хранителей последней она делает только сильнее, а хранители магии неуязвимы для такого безумия.

– Значит, вы хранительница магии?

– Нет. Я просто стекляшка, девочка. Но мой сын, он… такой же, как вы. Я только ради него это делаю.

– Хотите, чтобы он выжил, – сочувственно кивнула Цимба. – Всем нам угрожает опасность. Эти фанатики не успокоятся, пока всех нас не переловят. Я заберу сестру и уйду из города.

– Мой сын тоже так сделал, хотя он скорее поплелся за девицей, как мне думается. Побег – не самое умное решение.

– Почему? Для чего тут оставаться?

– Георг стоит на очень старом месте, в котором победили предыдущие хранители. А свой дом они устроили в землях, которые сейчас называют предместьями Георга. Это место полно секретов, тут родилось много хранителей. Мудрее быть поближе к такому месту схождения сил.

– Мне это ни к чему, я не хочу строить тёмный мир. Дэнс попался, Тисаев попался, мой отец тоже в тюрьме, а сестра больна. Моя мама и вовсе пропала. Мне нет дела до…

– Ты рассуждаешь, как стекляшка, даже хуже, – перебила её Ойша. – А должна думать, как ночь.

– Что вы сказали?!

– Что слышала. Ты дитя стихий. Телом ты Цимба, дочь своих родителей, но твой дух соткан не только стихией духа, как у обычных людей, в нём много тьмы, это и значит быть хранительницей тьмы. У тебя даже есть второе имя.

– Вы знаете про эти… имена? Они у всех есть?

– У всех хранителей.

– Значит, я и вправду… ночь? – в глазах Цимбы читался страх.

– Только не больно-то зазнавайся, – ответила Ойша. – Это не значит, что вся в мире ночь это прямо ты. Это просто имя, точно такое же, как и человеческое. Всякий хранитель управляет своей стихией наравне с другими хранителями, с поправкой на мастерство, конечно. Имя – это просто связь между тобой и стихией. Скажем, стихия так тебя назвала перед отправкой сюда.

– Перед… хотите сказать, что я… одно из чудовищ, что живут в темноте?

– Нет конечно, что за вздор! Из одной крайности в другую… – вздохнула Ойша.

– Так объясняйте нормально, мне и так жутко!

– Не командуй мне тут, девочка, – осадила её Ойша. – Жутко ей, видите ли. Я уже сказала, что дело в твоём духе, а не в теле. А ты мне тут сравниваешь с существами, обитающими в самой глубочайшей тьме. Я тоже их видела. Ты, конечно, можешь считать себя страшненькой, уж не знаю отчего, но с этими тварями ничего общего не имеешь.

– Тварями?

– Твоими братьями и сестрами, в некотором роде. Опять же, скорее в духовном смысле, нежели в материальном.

– Но они называли меня не так! Они сказали: «Ночь – мать всех чудовищ».

– Хм… хочешь сказать, что ты, юная моя, мамаша целого выводка темнейших созданий? Бред какой-то.

– Это вы мне скажите бред или нет.

– Ты не сама это выдумала? – усомнилась Ойша. – Музыка на всякое подбивает.

– Нет! И как это вы видели чудовищ?

– О, это замечательная история, – улыбнулась Ойша. – Когда я рассказала её вашему Дэнсу, или как там его бишь, он на меня чуть не набросился, прямо вытаращился на меня глазищами злыми!

– Почему?

– Магия, дорогая моя, связана со всеми стихиями, ровно как и природа. Они, как две сестренки, вот как ты и твоя Ориана – близняшки, но разные. Природа – это цикл жизни, а магия – это всё то, что вне его. Вот музыка – это связь магии с эмоциями, а ещё есть связь с тьмой. Ей-то я и воспользовалась. Только вместо сына нашла какого-то идиота, а этот Дэнс как раз был в тёмном мире, пытался, точнее, попасть в него. Вот он и заметил меня. Я ушла, а Дэнс стал за ним следить, за тем идиотом. А потом была та история с твоим ранением.

– Так это из-за вас! – воскликнула Цимба.

– Нет, скорее из-за вашей глупости и безалаберности. Но и из-за меня тоже…

– Вы же сказали, что ваш сын ушёл?

– Да, а что?

– Зачем же вы тогда нам помогаете? Вы говорили, что это ради сына. Зачем пытались его искать в городе, если знали, что он ушёл?

– Просто переоценила свои силы, – грустно ответила Ойша. – Так же, как когда думала, что мальчику лучше не знать. Ему нужно было стать взрослее, серьёзнее оценить жизнь, стать мужчиной, чтобы понять… Я сражаюсь за победу, Цимба! – твёрдо заявила Ойша. – И, уж конечно, в моих интересах, чтобы как можно больше женщин-хранительниц остались в живых.

– За победу? Вы хотите, чтобы ваш сын победил! – догадалась Цимба.

– Разумеется, уж не сын же соседа, – съязвила Ойша. – Если кто-то из женщин станет сильной хранительницей, то в моих интересах, чтобы мальчик был готов. Ты подумала, что ты ночь, но не хотела бы ты стать ночью на самом деле? Тебе не чуждо сострадание, ты могла бы решать судьбу мира на долгие века. Хотя точный срок никто не знает.

– Ну уж нет, – холодно ответила Цимба. – Теперь я начинаю понимать, почему люди нас боятся. Я этого не осознала, когда Дэнс рассказывал мне про тёмный мир. Это же ужас! Мир полностью изменится!

– Он изменится вне зависимости от наших желаний. Он менялся постоянно: то погружался в пламя, то окунался в воду, то был чёрным, как сама тьма. Это отражено в мифах наших предков: потопы до самой высоты гор, пламенные реки, чернота подземного мира мёртвых. Каждый раз цивилизация стирается, и кто-то побеждает, а потом опять сызнова. Почему бы в этот раз не победить тебе?

– И вашему сыну?

– Именно.

– Я забираю Ориану с Дарьей и ухожу, – отрезала Цимба. – Как только мы придём в себя и всё немного уляжется. Только хочу спросить: можно ли помочь Тисаеву и Дэнсу?

– Я помогать им не стану. Мне хватило риска и крови.

– Ну конечно, ведь они вам конкуренты! – разозлилась Цимба.

– Как-то так, – подтвердила Ойша. – Нет смысла врать, я связалась с Тисаевым только ради кристалла. Подумывала, что бывший главный охранник может как-то пригодиться, например насолить поганым Шу. Да ещё ради вас.

– Чтобы подобрать себе невестку? – презрительно спросила Цимба.

– Союзницу, – спокойно поправила её Ойша, поднимаясь с табурета. – Ты передохни немного и подумай: чего ты ждёшь от жизни? Твои родители уже заплатили цену за это, твой наставник и её отец тоже заплатят, – Ойша указала на Дарью, – очень скоро. Нужно, чтобы эта плата была не впустую.

– Я не хочу. Мне страшно даже думать о таком, – ответила Цимба. – Мне было страшно, когда я только стала хранительницей, но так страшно, как сейчас…

– Страх это не выбор, – перебила Ойша. – Никто не выбирает бояться. Делай выбор как следует. А мне нужно идти. Соберу брата на работу и нужно ещё кое-куда зайти.

– У меня есть ещё вопросы!

– Задашь их позже, если я вообще захочу отвечать.

– Вы можете найти мою маму? – поспешно выпалила Цимба, едва Ойша взялась за ручку двери.

– Искать слабых хранителей легко. А вот для поиска стекляшек нужно кое-что большее. Например, немного её волос.

– Я могу попробовать их раздобыть, – с надеждой сказала Цимба.

– Я не стану тебе помогать. С чего бы мне это делать? Уж не бесплатно, это точно.

– Но…

– А ты думала, можешь отказать мне, но я так и останусь на твоей стороне?

– Вы предлагаете попытаться обратить мир во тьму!

– И что? Твой Дэнс мечтал о том же.

– Но тогда я не думала о том, насколько это серьёзно. Когда я услышала их… чудовищ, тогда я поняла…

– Мне плевать на вторую половину победы. Я хочу победу Инца – моего сына. А будь вторая половина тьмой или огнём, или ещё чем, – всё одно, – Ойша чувствовала, что в ней закипает гнев.

«Гнев – это опасно, это дисбаланс, нужно успокоиться», – думала Ойша.

– Скажите хотя бы какая стихия у Дарьи! Вы можете? – попросила Цимба.

– Это легко, – прохрипела Ойша. – Сейчас принесу кристалл. Сидите тут тихо, пока брат не уйдёт.

Ойша собирала брата на работу. Фабрика была для него всем, он пёкся о работе почти так же, как о семье. Дело было не только в фабрике, но и в самом ремесле. Он обожал своё дело, как и пристало истинному профессионалу, его уважали за это, и всё своё время брат посвящал столярничеству. Он пытался привить племяннику любовь к ремеслу, но Инц не высказывал интереса ни к дереву, ни к самой работе, ни к результату, неоднократно заявляя, что «подошли бы и обычные табуретки». Такое откровенное безразличие к искусству украшения мебели, да и к самому ремеслу столяра, отдалили их друг от друга. Сперва брат думал, что мальчик перерастёт своё отношение, что это просто возраст такой, но юный Лемов остался безразличным. Даже вялые попытки дяди заинтересовать мальчика другими вещами не увенчались успехом. В конечном счёте он узнал, что Инц проводит почти всё своё свободное время с какой-то местной девицей, и потому, по мнению брата, ничем не интересуется. Тогда он просто махнул рукой, заключив, что из племянника не выйдет ничего путного.

Собрав брата, Ойша вернулась в комнату с кристаллом в руках. У неё ещё были планы на этот день, нужно было поспешить. Новой проблемой могли стать деньги, ведь если брат не станет больше содержать её, то придётся вернуться к продаже амулетов, а это рискованно, в такие-то времена. Кроме того, нужно ещё многое сделать, чтобы связаться с Инцем.

– Ей не стало лучше? – спросила Ойша, войдя в комнату.

– Нет. Ей было очень больно, – ответила Цимба. Она уже уложила Дарью на единственную кровать, а сама вместе с сестрой села на полу. – Она так кричала, когда мы оказались на чердаке, просто визжала! Я думала, полгорода сбежится!

– Это пройдёт, со временем. Зря ты тащила бедняжку через тьму, – сказала Ойша, бегло осматривая Дарью. – Второй раз она может и не пережить. Учти, что сестру ты перенести не сможешь, ей не войти во тьму ни при каких условиях.

– Я догадалась.

Ойша поднесла кристалл к Дарье. Вместо свечения он стал зеркальным.

– Дух. Её стихия – ткань души. А теперь, мне пора уходить.

* * *

Ойша шла по улице Воробьёв. Ей было тяжело ходить по городу и с каждым годом становилось ещё тяжелее. Даже будь её тело таким, как положено в её возрасте, ей всё равно было бы нелегко, но магия иссушает природу, и потому Ойша старела куда быстрее. Ежедневные короткие ритуалы помогали подавлять этот эффект, иначе она бы уже умерла, как было с её мужем. Ойша никогда не любила его, но и отрицательных эмоций к нему не испытывала. Ей важнее был сын, ставший центром многих её идей и целей в жизни, она хотела бы ещё детей, но слишком поздно поняла, что стала бесплодной. Увы, это опоздание стоило здоровья Денису Лемову, ведь они продолжали пытаться. Когда он умер, ей стало невыносимо грустно и одиноко, пусть он и был всего лишь тухлым и гнилым скептиком, но он, вероятно, был единственным, кто любил её по-настоящему, хотя бы чуть-чуть.

Ойша рассказала Тисаеву почти правдивую историю о себе, умолчав кое о чём важном, о паре страшных секретов, включая то, что училась она колдовать с малых лет, вызывая этим презрение односельчан и побои собственного отца, от которых она и сбежала к Шу. В то время сельские опасались магии, хотя много раньше относились к ней уважительно. Причиной такой перемены во многом стала политика Георга и Шу.

После побега из дома прошли годы, осталось недолго – её здоровья хватит ещё на несколько месяцев, самое большее. Если она продолжит колдовать, то жизнь её отмерена коротко. За такой срок мало что можно успеть, если речь идёт о целом мире, но она исправит свою самую большую ошибку. Миру суждено было замёрзнуть, и на ней была часть ответственности, дабы привести мир к его судьбе. Она почувствовала это впервые много лет назад, когда только родила своего сына. Немногие теперь помнили тот зимний день. С тех пор она лелеяла мальчика, осознавая, какое чудо досталось ей. Ойша признавалась себе, что совсем избаловала его и слишком долго берегла секрет, но теперь уже поздно было корить себя – ей нужна помощь.

Бакалея стояла на углу с другой улицей, вроде бы называющейся именем некого основателя кирпичного завода, но Ойша не смогла вспомнить его фамилию, и ей было некогда искать табличку с номером дома и надписью. Формально входная дверь вела не на главную сторону, но само здание принято было относить к улице Воробьёв. Зайдя внутрь, Ойша сразу ощутила себя не в своей тарелке: в магазине было максимально тесно, всё место, что не было занято товаром, занимали горшки с различными кустами, цветами и маленькими деревцами. Здесь в кучках, или островках, лежали ящики и мешки, сложенные так, чтобы удавалось хотя бы протиснуться. Бакалея пользовалась популярностью из-за низких цен и приветливых хозяев, хотя была максимально невыразительна снаружи. Даже назывался магазин просто «Бакалея». Другие торговцы, завлекающие покупателей красочными витринами и яркими слоганами, посмеивались над этим названием в сторонке, когда не были заняты придумыванием новых слоганов и ненастоящих скидок, разумеется. Местный хозяин – он же продавец, он же грузчик, он же глава семейства, проживающего прямо здесь, – любил общаться с покупателями, как с близкими друзьями. Как правило, лавочники предпочитали считать клиентов либо дорогими гостями, либо мусором, прилипшим к их подошвам. Но господин Беллек придерживался иной тактики и, возможно, именно потому до сих пор уверенно держался в торговле.

Хозяин лично стоял за прилавком, представляющим собой просто стол, как для письма. За спиной Беллека находилась полка, заставленная всеми товарами поштучно или в малой таре. Разумеется, в таком месте брали почти исключительно мешками или ящиками, мало кто стал бы покупать банку сахара или пригоршню крупы, но если желающий находился, то ему не отказывали, для того и служила полка, помимо демонстрации товара, конечно. Выглядел хозяин лавки грустным и усталым, под его глазами были синяки, он каким-то пустым взглядом поглядывал вокруг. Откуда-то сзади, из жилой комнаты, доносились весёлые вопли ребенка и голос женщины:

– Зачем ты разбрызгиваешь водичку? А маме потом убирать! Ладно, давай будем вылизать, да?

– Здравствуйте, – явно изображая добродушие, Беллек поприветствовал покупательницу.

Да, и ему приходится притворяться ради продаж: он явно не желал видеть Ойшу, представляя её, по-видимому, ворчливой старухой. Старики не так богаты, чтобы купить много, потому отношение к ним всегда натянуто до предела или насколько у торговца хватает вежливости.

– Чем вам помочь? Если будете брать много, я с радостью донесу товар до вашего дома. У нас это бесплатно для пожилых.

– Только я не пожилая, бичай, – ответила Ойша.

– Простите… – начал Беллек, слегка смутившись.

Из комнаты донёсся звук падения и всплеск.

– Святое Древо! Тимур, она его опрокинула! Великий господь, тут пол в воде! Тимур, да иди же сюда! – кричала женщина. Она как-то очень резко реагировала на некое происшествие.

– Э-э… простите… в смысле, ещё раз, – поспешно выпалил Беллек, кидаясь в сторону криков, куда-то вглубь помещения.

Ойша осталась одна в торговой части лавки. Пока Беллек критиковал женщину за её слишком громкие возгласы про древо (сопровождалось это звуками всплесков, текущей воды и даже выкриками ребенка), Ойша продолжала осматриваться. Помимо множества разных растений, были здесь и животные: в клетке под потолком сидела птица, её клетку можно было опускать и поднимать с помощью верёвки на манер огромных люстр в больших домах. Кроме того, в дальнем конце торгового зала лежали два кота. Эти создания всегда пленяли воображение Ойши, она мечтала завести себе одного из них. Кошачьи были единственными природными магами, помимо людей, но если человеку нужно учиться, то они делают это неосознанно. Мыши или любые другие паразиты не могли завестись в жильё Ойши: они пугались магии и старались держаться подальше, но завести кошку она хотела бы всё равно. Увы, её план был слишком важен, чтобы потакать каким-либо желаниям. Когда она всё же проявляла слабость и уступала самой себе, это приводило только к бедам. Так было с её мужем, так могло быть и теперь.

– Я сердечно прошу простить нас, – раздалось позади Ойши, отвернувшийся в сторону кошек. Женщина несла на руках девочку лет трёх, закутанную в какую-то ткань. Посадив её на стол, женщина продолжила: – Дочурка перевернула таз с водой.

– Красивая девочка, – сказала Ойша.

Малышка была точной копией матери: светло-каштановая с карими глазами, маленький носик и ясное лицо. Сама женщина была очень красивой: распущенные волосы, достающие ей до поясницы, высокий рост, прямая осанка, крупные выразительные глаза и длинные ресницы. На её лице почти не были заметны морщины, притом что она примерно ровесница Ойши. Беллек должен был гордиться, что заполучил такую женщину.

– Спасибо, – признательно слегка склонила голову хозяйка. – Скажешь спасибо бабушке, Ива? – обратилась она к дочурке.

– Пасиба, – выпалила девчушка, расплывшись в улыбке. Это заставило женщину самой начать улыбаться.

– Как я сказала вашему мужу, я вовсе не пожилая, – Ойша была немного раздражена.

– У нас непростые времена, не обижайтесь, если мы немного рассеяны, – женщина постаралась сделать улыбку максимально приветливой. – Давайте поговорим о том, что вы хотели купить?

Ойша сосредоточилась на глазах женщины, пытаясь по ним определить, сможет ли та понять и, главное, принять правду. Ещё более важно, чтобы Ойша сама была готова этим поделиться, в чём она пока не была уверена.

Улыбка женщины стала гаснуть, медленно, но неумолимо обращаясь в презрительно скривленные губы.

– Уходите отсюда, – заявила она.

– Нужно поговорить.

– Убирайся или пожалеешь, – женщина говорила угрожающим шёпотом.

Откуда-то вынырнул Беллек с ведром в руке и в мокрых ботинках. Он поставил ведро в угол, не вынимая из него тряпку, после чего подошёл к дочери.

– Ну что ты, озорница? – он растрепал юной Иве волосы. Сейчас он выглядел совсем по-другому – более беззаботным и почти счастливым. Затем Беллек повернулся к Ойше:

– Вы уже что-то решили?

Ойша так и стояла напротив жены Беллека. Они обе молчали, пронзая друг друга суровыми взглядами.

– Убирайтесь, – повторила женщина.

– Оксана, ты чего?.. – недоуменно глянул на жену Беллек.

– Можешь сколько угодно пялиться на меня, но поговорить нам придётся, – Ойша старалась сохранить спокойствие. – Это важно.

– Возвращайся в свою нору, ведьма, – угрожающе заявила Оксана, затем она сорвалась на мужа: – Чего ты встал?! Забери Иву! Я разберусь!

Беллек взял дочь, удивленно разглядывающую злую мать, и унес её подальше. Ойша с самого начала ждала, когда её разоблачат. Она подозревала, что это произойдёт в любом случае. Лучше раньше, чем позже, теперь настало время раскрыть тему грядущей беседы:

– Я по поводу твоей дочери.

– Что ты сказала?! Не знаю, кто ты и как ты осмелилась?.. – Оксана стала выходить из-за стола, служившего прилавком.

– Не кипятись. Речь о другой дочери, той, что постарше.

Оксана замерла. Недоверие в ней смешалось с надеждой, Ойша легко читала это по её лицу и взгляду.

– Она ушла с моим сыном. Ты же помнишь мальчика?

– Что?.. – Оксана заметно побледнела. – Твоим… сыном… его мать… господь всемогущий, всевидящий… как же я могла допустить… почему я не…

– Поверь, то, что она ушла – это сущая мелочь, в сравнении с правдой, – сказала Ойша.

Вот теперь её выслушают. Правду следует преподносить порциями, словно кормишь маленького зверька, особенно если имеешь дело с фанатиками природы. Служительница культа умна, но куда более беззащитна, нежели Ойша.

* * *

Комнаты в задней части лавки были тесными. Случайный гость мог бы подумать, что это из экономии. Большая часть помещения использовалась для торговли, а жила семья только в трёх комнатах, одной из которых была совмещённая уборная. Но провести Ойшу им не удалось: вне сомнений, Оксана Беллек поклонялась духу, ровно как и природе. Комнаты явно переделывали специально, в сторону сужения, а всё это пространство в торговой части было избыточно, достаточно убрать оттуда горшки с кустами и деревцами, кое-что переставить и можно значительно расширить зону для жилья.

С древних времён известно, что дух противоположен пространству, и легко догадаться: Оксана Беллек пыталась взращивать души своих детей, словно цветы. Монахи и по сей день строят кельи как можно более узкими, тесными, чтобы добиться того же. Только здесь было, как ни смешно, кустарное исполнение этой идеи. Жаль было бы расстраивать бедняжку, но в таком виде это не могло работать хорошо, если вообще имело влияние.

– Говори, зачем пришла, и уходи, – холодно выдавила Оксана, едва они оказались в задней комнате.

Это была спальня, предназначенная, по ощущениям, для одного, но ночевали в ней все. Кровать была ровно одна, двухспальная, широкая и длинная, обойти её было почти невозможно, только перелезть прямо по ней к шкафу, стоящему у стены. Ойше ещё никогда так не хотелось сплюнуть, вкус кислятины наполнял её рот, а лицо само скривилось. Пока она лелеяла своего сына, эта женщина сознательно заперла своих детей в этом кошмаре. Осталось только удивиться, что эти двое умудрились заделать второго ребенка, живя в такой тесноте.