Read the book: «Красивая невеста»
Пролог. Золотая пыльца
Камень под босыми ногами жрицы был мертвенно-холодным, но сквозь его толщу пробивалось живое тепло — медленное, густое сердцебиение самой земли. Храм не строили из этих плит. Его высекли в чреве древнего вулкана, который уснул так давно, что люди забыли само слово «извержение», оставив лишь благоговейный трепет перед черными скалами.
Здесь царил вечный сумрак. Свет проникал внутрь только через единственное круглое отверстие в своде, расположенное с математической точностью древних зодчих. Прямо сейчас, в час абсолютной тишины между собакой и волком, луч луны падал вертикально вниз, выхватывая из мрака алтарь из цельного куска обсидиана. Он казался куском застывшей ночи, способным поглотить любой свет без остатка.
На алтаре лежала женщина. Её звали Кларисса, и она умирала.
Ее кожа, еще недавно смуглая и упругая, приобрела цвет старого пергамента. Губы посинели, а дыхание стало поверхностным, похожим на шелест сухих листьев. Она была дочерью знатного рода, женой человека, чье имя заставляло трепетать целые провинции, но здесь, в забытом храме забытой богини, ее титулы не имели веса. Власть принадлежала лишь боли, которая скручивала ее тело уже третьи сутки, и двум старым жрицам, чьи лица напоминали потрескавшуюся кору вековых деревьев.
Старшая жрица, Агата, стояла в изголовье. На ней не было ни богатых риз, ни золотых украшений, положенных служителям официальных культов. Только грубая льняная хламида цвета запекшейся крови. Седые волосы были распущены, змеясь по плечам, и в них запутались сухие травы: полынь для отпугивания теней, зверобой для защиты души и мята, чтобы облегчить путь ребенку в мир живых.
Агата подняла руки. Лунный луч прошел сквозь ее иссохшие пальцы, обратив их в белые кости. — Дыши, дитя порока и власти, — прохрипела она, обращаясь к роженице. Голос жрицы звучал как скрип несмазанных петель. — Твои грехи тяжелее свинца, но душа этого младенца чиста. Отдай ей свой последний вздох.
Кларисса открыла глаза. В них плескалась такая бездна отчаяния, что младшая жрица, стоявшая рядом с тазом теплой воды, невольно отшатнулась. Роженице было едва за двадцать. Ее брак продали ради союза двух домов, ее тело превратили в сосуд для наследника, а сердце выжгли дотла равнодушием мужа. Но сейчас, глядя в лицо старой Агаты, Кларисса видела не судью, а последнее пристанище.
Схватка скрутила ее снова. Крик вырвался из горла рваным, диким звуком, отразился от гладких вулканических стен и ушел глубоко под землю. И в тот самый миг, когда плоть наконец уступила, пропустив в холодный воздух крошечное, скользкое, багровое тельце, случилось невозможное.
Лунный луч дрогнул. Это не было движением облака или порывом ветра — снаружи царил мертвый штиль. Луч словно преломился в невидимой линзе, стал гуще, плотнее, налился тяжелым, маслянистым золотым сиянием. А затем с потолка посыпалась пыль.
Это не был песок времени или труха разрушающегося камня. Миллиарды микроскопических частиц сорвались со свода одновременно. Они не падали хаотично, подчиняясь законам тяготения. Они медленно кружились в лунном свете, сплетаясь в спирали, образуя над алтарем мерцающую воронку. Пыльца пахла озоном после грозы, медом диких пчел и чем-то неуловимо древним — запахом первого рассвета на планете. Там, где золотые искры касались черного обсидиана, камень начинал тихо петь на частоте, недоступной человеческому уху, резонируя с костями. Там, где они оседали на коже младенца, покраснения исчезали, сменяясь здоровым персиковым румянцем. Там, где они задевали растрёпанные волосы умирающей матери, седина отступала, возвращая прядям угольно-черный цвет ее юности, прежде чем жизнь окончательно покинет тело.
Младшая жрица вскрикнула и прижала ладони ко рту. Вода в тазу пошла мелкой рябью, хотя храм стоял неподвижно.
Ребенок издал первый крик. Он не был похож на обычный плач новорожденного — требовательный, жалобный или испуганный. Звук был чистым, звонким и невероятно мощным. Казалось, одинокий голос маленькой девочки заполнил собой весь объем храма, вытесняя затхлый воздух древности. Младенец вдохнул полной грудью золотую взвесь, закашлялся, замолчал на секунду, а потом заплакал снова — уже обыкновенно, по-человечески, требуя тепла.
Агата шагнула вперед, переступая через рассыпанные травы. Ее движения, до этого скованные возрастом, обрели пугающую плавность. Она взяла ребенка на руки, завернула в заранее приготовленный кусок небеленого полотна и повернулась к лунному лучу. Золотая пыльца продолжала сыпаться, теперь уже редкими, ленивыми хлопьями, медленно тая в воздухе.
Жрица опустилась на колени прямо на ледяной каменный пол, бережно держа девочку перед собой. Глаза Изабеллы — ибо мать успела прошептать это имя последним выдохом — открылись. Они не были мутно-голубыми, как у всех новорожденных. Сквозь младенческую дымку уже проступал цвет расплавленного янтаря, пронизанный изнутри золотыми нитями того же света, что осыпался сверху. Ребенок смотрел на старуху осознанно, тяжело, словно оценивая ее прожитые десятилетия одним взглядом.
Агата прикрыла свои старые веки, пережидая волну священного ужаса, прошедшую по позвоночнику. Когда она заговорила, ее голос изменился. Хрипота ушла, сметенная божественным присутствием. Теперь он звучал низко, гулко и неотвратимо, как приговор небесного суда. Слова больше не принадлежали сухой старухе; они вещали устами той, чей храм тысячелетиями зарастал пылью забвения.
— Ты пришла в крови и крике, дитя чужого ложа, зачатое в расчете, рожденное в муках, — произнесла богиня голосом Агаты, и эхо размножило звук, пустив его гулять по темным нефам. — Мать твоя уйдет во тьму с улыбкой, ибо выкупила твою жизнь ценой собственной. Отец твой проклянет день, когда узнал о тебе. Имя его станет пеплом на твоих губах, когда ты познаешь вкус справедливости.
Золотая пыльца на мгновение замерла в воздухе, повинуясь паузе в речи.
— Слушайте меня, духи камней! Слушай меня, спящий огонь под нашими ногами! Я, Афродита Урания, та, что правит любовью звезд и неизбежностью судеб, свидетельствую сегодня! Эта девочка не будет принадлежать людям. Она не найдет покоя в браке, не согреется у очага покорности. Ей тесно в клетках вашей морали.
Ветер, которого не должно было быть, ворвался в отверстие купола, взметнув остатки золотой пыли. Огонь единственной лампады у входа вспыхнул зеленым пламенем и погас, погрузив часть храма в абсолютную темноту.
— Она станет благословением для тех, кто забыл, как дышать свободно! — громыхал голос, заставляя младшую жрицу упасть на спину в животном страхе. — Для узников чести, для женщин с выжженными душами, для мужчин, чья воля раздавлена чужими долгами. Она принесет им ветер перемен. Их цепи лопнут от одного звука ее шагов. По ее слову будут свергаться троны тиранов, разрушаться союзы, построенные на выгоде, и расцветать сады там, где десятилетиями лежал бесплодный камень. Она научит их любить себя больше, чем страх перед наказанием.
Агата сделала паузу, переводя дыхание. Тело смертной женщины сопротивлялось божественному вторжению, суставы хрустнули, протестуя против напряжения.
— Но то, что для одних — свобода, для других — погибель, — тон голоса резко упал, став вязким, как деготь. Каждое следующее слово давило на барабанные перепонки, вызывая физическую тошноту. — Она станет проклятием для тех, кто построил свое золото на слезах. Для хранителей старых законов, которые пишут правила кровью слабых. Для великих мужей, измеряющих любовь количеством владений. Она придет в их безупречные дома, в их династии, выстроенные веками, и дыханием своим отравит источник их гордыни. Где ступит ее нога, там истлеют родовые грамоты. Кому она протянет руку в искреннем сочувствии, тот потеряет рассудок от страсти, сожжет свои корабли и забудет имена собственных детей. Она — зеркало. И те, кто увидят в нем собственное уродство, возненавидят стекло.
Пыльца прекратила падать. Лунный луч вновь стал обычным — холодным, бледным, призрачным серебром. Магия схлопнулась, оставив после себя звенящую тишину и запах озона.
Тяжесть в воздухе рассеялась. Богиня покинула старую женщину. Агата пошатнулась, схватившись рукой за край алтаря, чтобы не рухнуть лицом в черный камень. Старость навалилась на нее разом, тысячей острых иголок вонзаясь в мышцы. Она дрожала всем телом, хватая ртом воздух.
Младшая жрица ползла по полу, размазывая слезы по грязным щекам. Священный ужас сменился паникой. Служители официальной церкви Империи сжигали людей заживо за куда меньшие знамения. За разговоры с духами, за святую воду, за исцеления наложением рук. Забытый храм богини Любви, практиковавший запретные таинства женской силы, был вне закона. Если имперские ищейки узнают о золотом дожде…
— Тихо, — просипела Агата, обретая власть над собственным языком. Она говорила уже своим, сухим и надтреснутым голосом. — Закрой рот. Собери травы. Девочку нужно спрятать до рассвета.
Она посмотрела на алтарь. Кларисса больше не дышала. На лице мертвой женщины застыло умиротворение, которое бывает лишь у тех, кто выполнил последнюю и самую важную работу в своей жизни. Рядом с ее безвольно откинутой рукой лежал тяжелый перстень-печатка ее мужа — единственный предмет, который она потребовала принести с собой. Агата сняла его с пальца покойницы. Золото металлурга осталось тусклым, оно не приняло благодати.
— Благословение и проклятие… — пробормотала старуха, осторожно передавая притихшего младенца младшей жрице. — Как будто одно может существовать без другого. Запомни этот день, Лисса. День, когда небо истекало золотом на наш черный камень. Мир ждал эту девочку тысячу лет. И он не простит нам, если мы вырастим из нее овцу.
Младенец Изабелла зевнула, показывая беззубые десны, и снова засопела, крепко сжимая в маленьком кулаке несколько приставших к ткани крупиц остывающей золотой пыльцы. Она не знала, что стала оружием. Оружием, которому предстояло выбрать свою сторону самостоятельно.
Запах сырости въелся в легкие настолько глубоко, что Изабелла сомневалась, сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать аромат роз. Здесь, в нижнем ярусе цитадели герцога де Валор, розы росли только на фамильных гербах, вышитых на гниющих от плесени гобеленах. Настоящие цветы стоили дороже недельного рациона всей западной башни, где содержались государственные изменники и неудобные бастарды.
Двадцать два года. Семь тысяч шестьсот сорок дней. Изабелла вела счет не столько времени, сколько ударам собственного сердца, отсчитывая их по каплям воды, падавшим с низкого сводчатого потолка в углу камеры. Кап. Пауза. Кап. Каждая капля отдавалась в висках тупым набатом. Это был единственный метроном ее существования.
Свет сюда не заглядывал никогда. Единственным источником освещения служил жирный фитиль глиняной плошки, заправленной прогорклым китовым жиром. Фитиль трещал и коптил, рисуя на влажных стенах пляшущие тени, которые порой складывались в силуэты демонов. Демоны пугали ее только первые пять лет заключения. Потом стали единственными собеседниками.
Изабелла сидела на охапке прелой соломы, подтянув колени к груди. На ней было платье из самого грубого мешковины, которое даже рабыня побрезговала бы поднять с пола. Оно натирало кожу до кровавых ссадин, но холода она почти не чувствовала. Холод был внешним, а внутри нее вот уже десять лет бушевал пожар, который герцог де Валор так отчаянно пытался залить камнями и цепями.
Скрежет тяжелого засова заставил ее вздрогнуть. Не от страха — страх атрофировался вместе с чувством стыда много лет назад — а от нарушения монотонности. Визиты стражи делились на три вида: принесенная раз в трое суток баланда, вызывающая омерзение; вынос параши; и допросы.
В камеру вошел не тюремщик. Тюремщики носили стеганые куртки, воняли дешевым элем и передвигались шаркающей походкой. Этот двигался бесшумно. Кожаные сапоги мягкой выделки не издавали ни звука по мокрому камню. Пламя плошки испуганно метнулось в сторону, бросив на вошедшего полосу света.
Мужчина был одет в черное. Черный бархат колета, черные шелковые перчатки, скрывающие кисти рук, и глухая маска из полированного дерева, закрывающая верхнюю половину лица. Оставались только губы — тонкие, бескровные, жестко сжатые в линию, выдающую бесконечное презрение ко всему живому.
Инквизитор. Или Тайный Канцлер. Подручные Великого Герцога редко утруждали себя представлением.
Он остановился в трех шагах от нее, изучая фигуру пленницы. Изабелла знала, что выглядит чудовищно. Волосы, некогда бывшие предметом зависти ее нянек — тяжелые, цвета старого золота — сбились в колтуны, пропитанные грязью и салом. Кожа, белая как алебастр в детстве, стала серой, землистой. Но она чувствовала его взгляд не на своих лохмотьях. Он смотрел на ее руки.
Руки были единственным, что тюрьма не смогла забрать. Тонкие, длинные пальцы, сохранившие аристократическую лепку, спокойно лежали на коленях. Ногти были коротко обломаны, но сами пальцы не дрожали.
— Встань, — голос инквизитора был лишен возраста. Сухой, бумажный шорох.
Изабелла не шевельнулась. Сидеть в присутствии высшего чиновника Империи каралось плетью, но встать означало проявить готовность к сотрудничеству. А сотрудничать ей было решительно не с чем.
— Я сказал, встань, — повторил он, и в руке у него щелкнул скрытый механизм. Из широкого рукава выскользнуло лезвие тонкой стальной спицы.
Изабелла медленно поднялась. Суставы отозвались протяжным скрипом. Десять лет полусогнутого положения украли у нее рост, превратив высокую девушку в сутулую, бледную тень.
Инквизитор сделал шаг вперед. Он обошел ее по кругу, как мясник обходит тушу на крюке. Затем резко выбросил руку вперед. Стальная спица молниеносно распорола рукав ее мешка от плеча до локтя. Воздух коснулся обнаженной кожи, обжигая холодом.
Изабелла закрыла глаза. Сейчас начнется самое страшное. Металл. Инквизиторы знали о ее тайне, иначе зачем бы посылали человека в маске? Обычные пытки — дыба, клещи, огонь — были неэффективны. Боль физическая странным образом питала ту силу, которую она носила в себе, делая ее лишь злее. Но металлы благородных кровей действовали иначе.
— Двадцать два года, — произнес человек в маске, проводя кончиком спицы по ее ключице. Лезвие оставляло за собой тонкий красный след, из которого выступила капелька крови. — Император начинает проявлять нетерпение. Затраты на содержание этой башни растут. Герцог пишет доклады о том, что ваша природа подавлена. Мы видим обратное.
Спичка царапнула впадинку у основания шеи. Изабелла втянула воздух сквозь зубы. Кожа покрылась мурашками, но не от холода. Серебро. Спица была серебряной. Чертово лунное серебро высшей пробы, используемое для чеканки монет двора. Оно блокировало ток крови, искажало магнитные поля вокруг живого тела и вызывало у таких, как она, приступы оглушающей, дезориентирующей слабости, схожей с морской болезнью.
— Доклады лгут, — хрипло ответила Изабелла. Ее собственный голос показался ей чужим — слишком низким, прокуренным молчанием. — Природу нельзя подавить. Можно лишь загнать болезнь внутрь, пока гной не разорвет тело.
Инквизитор удовлетворенно хмыкнул. Похоже, именно такой метафоры он и ждал. — Красиво сказано для дочери шлюхи. Впрочем, яблоко от яблони… Твоя мать тоже любила красивые слова. Перед смертью она много болтала о любви. Об истинной свободе чувств. Жаль, стены этого подвала плохо проводят звук, иначе бы ты могла насладиться ее вокализами.
Удар пришелся откуда не ждали — не физический, но ядовитый. Яд попал точно в цель. Образ матери, которую Изабелла почти не помнила визуально, но чье тепло навсегда впечаталось в подсознание, качнулся. Свободу… Да, мать говорила о свободе. И оставила дочь в руках убийц, надеясь, что смерть самой Клариссы купит ребенку жизнь. Купила. Целых семь лет относительного спокойствия в загородном поместье под присмотром фальшивых опекунов, прежде чем Великий Герцог решил, что золотую жилу пора разрабатывать всерьез.
— Она кричала, когда сталь входила в ее печень? — ровным голосом спросила Изабелла. — Или красота ее речей закончилась быстрее, чем закончился воздух в легких?
Маска не изменилась, но воздух в камере стал заметно холоднее. Инквизитор не терпел дерзости от государственного имущества. Государственное имущество должно знать свое место — распростертым на полу.
— Смелость хороша, когда есть надежда на спасение, — процедил он. — Здесь надежды нет. Есть только степень полезности. Полезность определяется лояльностью. Лояльность проверяется болью.
Он перехватил спицу удобнее, зажав ее между средним и указательным пальцами, как стилус. — Сегодня мы будем говорить о вашем происхождении. Официальная версия гласит, что вы — плод преступной связи графини де Морлей. Версия красивая, трагичная, отлично подходящая для жалостливых песен менестрелей, если бы вас когда-нибудь выпустили отсюда. Но менестрелям не рассказывают правду. Правду знаю я.
Спица кольнула ее чуть ниже пупка. Серебряный холод растекся по мышцам живота мерзкой тяжестью. — Вы родились в Черном Храме. При вас с неба падало золото. Старая карга Агата провозгласила вас воплощением Высшей Любви. Той самой, что уничтожает границы, государства и семьи.
Изабелла почувствовала, как к горлу подступает смех. Истерика, сотканная из абсурда. Они искали политическую угрозу там, где была просто сломанная жизнь. — Любовь уничтожает? — переспросила она, стараясь держать голову ровно, несмотря на нарастающее головокружение от серебра. — Мне казалось, она созидает. Дети, браки, союзы…
— То, что вы называете любовью — лишь удобный инструмент управления стадом, — отрезал инквизитор. — Удобный повод заставить мужчину платить налоги и женщину — терпеть побои. Ваша… порода… понимает под этим словом иное. Хаос. Всеобщий, всепоглощающий обмен жидкостями и вольностями. Ваш праматерь подарила миру похоть, прикрыв ее именем чувства. И вы намерены завершить начатое. Разрушить Империю до основанья, начав с алькова Императора.
Он наклонился ближе. Из-под края маски пахнуло дорогим парфюмом и застарелым табачным дымом. — Где медальон, Изабелла? Тот, что висел на вас в ночь рождения. Черный агат в золотой оправе. Символ вашего права.
Вот оно что. Дело вовсе не в политике. Дело в артефакте. Амулет Первоначала, ключ к силе храма. Агата успела сорвать его с шеи новорожденной и спрятать, прежде чем солдаты герцога вырезали всех жриц. Без амулета Изабелла оставалась лишь девочкой с аномально высокой жизненной силой и даром внушать окружающим непреодолимую симпатию. С ним же… с ним она становилась непредсказуемой переменной в уравнении власти.
— Понятия не имею, — честно ответила она. — Меня раздели догола, когда бросили сюда. Искать тряпичный мешочек стража поленилась.
Это была правда лишь отчасти. Мешочка не было, но маленький кусочек золотой пыльцы — той самой, из легенды — всегда находился при ней. Один-единственный кристаллик, вплавившийся в мозоль на большом пальце правой ноги, когда она ребенком наступила на него босиком. Стража действительно не нашла его. Никто не ищет сокровища в грязи под ногтями и ороговевшей коже заключенного.
Инквизитор выпрямился. Разочарование сделало его позу напряженной, как натянутая тетива. — Ложь. Мы знаем, что он у вас. Ваше сопротивление металлу ослабевает, когда вы спите. Наши люди заходили в камеру. Медальона не было под соломой. Значит, он на теле.
Он поднял спицу выше, направив ее в центр грудной клетки Изабеллы, прямо между грудей. — Последний шанс отдать добровольно. Серебряный наконечник войдет в межреберье быстро. Будет больно всего пару мгновений. А потом ваше мятежное сердце просто перестанет биться в конвульсиях, заблокированное магией металла. Чистая, достойная смерть. Гораздо лучше, чем сгнить здесь от лихорадки.
Изабелла посмотрела на блестящее острие. Страх никуда не делся, он сидел глубоко в животе холодным слизнем, но разум работал ясно. Если она отдаст золото — настоящее золото ее судьбы — они заберут все. Если она умрет сейчас, игра закончится. Герцог де Валор выиграет. Империя продолжит стоять на костях.
А главное… она вдруг поняла одну вещь, простую и ясную, как эта капающая вода. Она устала бояться. Устала быть жертвой чужой истории.
— Вы ничего не знаете о любви, господин в маске, — сказала она очень тихо, но акустика камеры усилила звук. — Вы думаете, это медальон дает мне силу. Вы ищете камень. Древесину. Внешнюю подпорку.
Она медленно, контролируя каждое движение сведенных судорогой мышц, подняла правую руку. Серебряная спица дернулась следом, готовая ударить при малейшей агрессии. Но Изабелла не собиралась нападать. Она коснулась своего левого предплечья, закатав ветхий рукав. Под кожей, переливаясь в тусклом свете жирника, ветвился сложный узор татуировки. Черные линии переплетались с золотыми. Рисунок пульсировал в такт ее сердцу.
— Моя сила здесь, — прошептала она. — Храм запечатлел меня. Каждый вздох этого подземелья пропитан его камнем. Вы можете убить мое тело. Но вы никогда не вытащите храм из моей крови. Попробуйте вашу игрушку. Посмотрим, чье сердце сдастся первым — ваше, защищенное маской и титулом, или мое, открытое всему миру.
Она развела руки в стороны, открывая грудь. Жест абсолютной капитуляции или абсолютного безумия. — Ну же. Несите мне освобождение. Или боитесь, что золото на моем пальце окажется сильнее вашего серебра?
Инквизитор молчал долгих десять ударов сердца. Изабелла физически ощущала, как работают шестеренки в его голове. Убивать ценную заложницу без приказа Короны — государственная измена. Уходить ни с чем — признать поражение перед девчонкой, которая мочится в ведро.
Он опустил руку. Механизм в рукаве сухо щелкнул, убирая спицу. — Вы глупы, леди Изабелла, — бросил он, разворачиваясь к двери. — Ваша риторика красива, но бесполезна. Завтра мы приведем крысу. Живую. И прибьем ее хвост к вашему левому бедру. Посмотрим, как долго вы будете рассуждать о природе любви, когда грызуны начнут выгрызать вам внутренности. Металл тут не поможет. Крысы любят теплое мясо.
Дверь захлопнулась с оглушительным лязгом. Засов лег в пазы. Снова наступила темнота, разбавленная лишь сизым дымом.
Изабелла позволила своему телу обмякнуть. Ноги подкосились, и она рухнула обратно на солому, больно ударившись копчиком. Ее трясло. Не от упоминания крыс — за годы в клетке она видела вещи и пострашнее. Ее трясло от адреналина и внезапного, острого, почти болезненного чувства голода.
Не по еде. По жизни.
Она вытянула ногу, слепо нашаривая в темноте угол, где скапливалась грязь. Провела большим пальцем по шершавому, влажному камню. Мозоль отозвалась знакомым зудом. Изабелла поднесла палец к самым глазам, напрягая зрение в полумраке.
Маленькая песчинка. Размером меньше макового зерна. Желтого цвета.
Она поднесла палец ко рту и аккуратно, кончиком языка, отделила золото от кожи. Положила драгоценную крупицу за щеку. Золото начало медленно растворяться, наполняя рот вкусом солнечного света, меда и свободы.
Оно не давало магии в привычном понимании — фаерболов или полета. Оно действовало тоньше. Оно входило в резонанс с базовыми желаниями любого живого существа, находящегося поблизости.
Изабелла закрыла глаза, позволяя золоту разойтись по венам горячим приливом. Она сосредоточилась. Не на ненависти к человеку в маске. Не на страхе перед завтрашними крысами. Она сосредоточилась на желании. На самом примитивном, самом глубоком инстинкте, который живет даже в самых черных сердцах.
Желании обладать. Желании взять то, что ему не принадлежит.
Где-то высоко наверху, в роскошных покоях донжона, начальник стражи герцога де Валор внезапно отложил отчет о поставках фуража. Ему невыносимо захотелось пить. Нет, не вина. Ему захотелось спуститься в погреба, туда, где хранятся личные сбережения коменданта крепости. Сундук с пожертвованиями паломников. Старый железный ящик, который никто не открывал годами, потому что замок заржавел.
Начальник стражи облизнул пересохшие губы. Железо… ржавое железо замка почему-то показалось ему слаще сахара.
А далеко внизу, в камере, Изабелла улыбнулась в темноте. Улыбка вышла хищной и совершенно неуместной для святой мученицы.
Золотая пыльца начала свой путь наверх. Проклятие просыпалось вслед за благословением.
