Read the book: «Дочь Графа»

Глава 1. Возвращение в родовое гнездо

Карета, запряженная четверкой вороных коней, остановилась на подъемном мосту. Сквозь мутное слюдяное окошко Анастасия видела лишь свинцовую гладь рва и изъеденные временем каменные блоки стен родного замка Дормонт. Десять лет. Ровно десять лет минуло с тех пор, как отец, граф Леонардо фон Дормонт, посадил ее, тогда еще восьмилетнюю заплаканную девочку, в точно такую же карету и отправил в столичный пансион мадам Дюбуа.

— Приехали, госпожа, — глухо пробасил кучер, распахивая дверцу.

Воздух ударил в лицо запахом прелой листвы, мокрого камня и торфяного дыма из замковых труб. Осень здесь, на севере королевства Эстрелия, пахла не пряной корицей и печеными яблоками, как в столице, а сыростью склепа. Анастасия ступила на брусчатку внутреннего двора, придерживая тяжелый дорожный плащ. Шелк платья цвета грозового неба, сшитого по последней моде, казался неуместным среди серых лат стражников и закопченных факелов.

Замок изменился. Он стал выше, угрюмее. Отец перестроил западную башню, добавив ей острых зубцов, отчего она теперь напоминала хищно оскаленный клык. Флаги дома Дормонтов — черный ворон на серебряном поле — висели неподвижно, впитав влагу утреннего тумана. В них не было жизни.

На парадном крыльце стоял он. Граф Леонардо почти не постарел за эти годы, разве что седина окончательно поглотила остатки смоляных волос на висках, да вертикальная складка между бровей стала глубже, превращая его лицо в непроницаемую маску из гранита. На нем был строгий дублет черного бархата без единого украшения. Ни орденов, ни фамильных рубинов. Только тяжелая золотая цепь канцлера поблескивала на груди.

— Анабель, — произнес он ровно, когда дочь преодолела ступени.

Он не раскрыл объятий. Не улыбнулся. Его глаза, такие же холодные и светлые, как у нее самой, скользнули по ее фигуре, оценивающе задержались на глубоком декольте и кружевах ручной работы, после чего вернулись к лицу. — Ты выросла. Мадам Дюбуа пишет, что ты лучшая выпускница выпуска. И самая дорогая. Казна графства пуста наполовину благодаря твоему образованию.

Анастасия почувствовала, как краска стыда заливает шею. За всю дорогу от столицы она репетировала эту встречу: как бросится ему на грудь, как расскажет о своих успехах в геральдике и политической экономии, как попросит разрешения посещать библиотеку отца. Сейчас все слова застряли в горле.

— Я рада вернуться домой, отец, — тихо сказала она. — У тебя больше нет другого дома, — отрезал Леонардо. — Твоя комната ждет. Переоденься. Через час мы принимаем гостей. Сегодня день святого Клавдия. Традиция требует звать вассалов на пир. Мы нарушим традицию. Мы дадим бал.

Он развернулся и пошел внутрь, даже не дожидаясь, последует ли она за ним. Слуги, замершие вдоль стен холла, провожали Анастасию взглядами, полными плохо скрытого любопытства. Она чувствовала себя экзотической птицей, редким зверем, которого привезли из-за моря для забавы хозяина.

Ее покои располагались в южной башне. Три комнаты, обитые темным дубом, огромная кровать под балдахином и вид на мертвый осенний лес. Половина вещей была накрыта белыми простынями, словно в доме покойника. Горничная, совсем юная девушка с испуганными глазами, принялась расшнуровывать корсет дорожной амазонки.

— Как твое имя? — спросила Анастасия, чтобы разрушить давящую тишину. — Марта, госпожа, — пискнула та, боясь поднять взгляд. — Давно служишь в замке? — Третий год, госпожа. Меня взяли… после того, как старая экономка ушла на покой.

После того, как умерла мать, перевела про себя Анастасия. Графиня Лили фон Дормонт скончалась от грудной лихорадки, когда дочери было семь. Так говорил отец. Болезнь пришла внезапно, сожгла цветущую женщину за три дня, и похоронили ее в семейном склепе под северной стеной часовни. Мать осталась в памяти Анастасии лишь размытым пятном дорогих духов, шелеста шелка и прохладной ладони на лбу во время жара. Никаких портретов в галерее, никаких личных вещей. Словно графиню стерли ластиком из истории рода.

Марта помогла надеть платье из тяжелого изумрудного атласа. Глубокий вырез обнажал ключицы, которые Анастасия считала слишком острыми. Рукава буфами спускались до самых кончиков пальцев. Когда горничная закрепила последнюю шпильку в высокой прическе, инкрустированной речным жемчугом, в дверь коротко стукнули.

— Спускайся, — бросил Леонардо, даже не заглянув внутрь. — Гости уже прибывают.

Большой бальный зал Дормонта всегда славился акустикой. Сейчас он тонул в сизом дыму сотен свечей и запахе растопленного воска. Собралось человек сто: бароны северных уделов, их бледные жены в устаревших нарядах, капитаны наемнических рот в потертых кожаных колетах поверх рубашек. Никакой легкости столичных приемов. Здесь собрались волки, облеченные властью над каменистыми долинами и свинцовыми рудниками севера.

Отец стоял у высокого камина, принимая поклоны. Анастасия встала чуть позади и левее, согласно этикету незамужней наследницы. Ей казалось, что каждый шорох ее юбок звучит набатом.

К ней никто не подходил. Местная знать смотрела сквозь нее или разглядывала с бесцеремонностью мясников, оценивающих тушу. Старый барон Ротвальд, чье лицо напоминало сушеное яблоко, прошел мимо и едва заметно кивнул, задев ее взглядом. Его сын, Эдмунд, известный своим пристрастием к дешевому вину и жестоким забавам, открыто усмехнулся, проходя рядом со своей потасканной компанией.

— Говорят, птичка научилась петь в клетке мадам Дюбуа арии на трех языках, — громко, рассчитывая быть услышанным, сказал кто-то за спиной Анастасии. — Посмотрим, умеет ли она танцевать, когда прутья клетки уберут.

Щеки вспыхнули. Анастасия сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она знала этот тип насмешек. Провинциальная спесь, помноженная на скуку. Они ждали, что столичная штучка собьется с шага, покраснеет до слез или выдаст какую-нибудь глупость.

Заиграли музыканты — квинтет стариков, согнутых ревматизмом. Звуки скрипок были визгливыми и резкими. Первый танец полагалось открывать хозяину бала с главной гостьей. Леонардо отделился от толпы у камина и направился к дочери. Толпа расступилась перед ним, как вода перед носом корабля.

— Позвольте пригласить вас, леди Анабель, — проговорил он официальным тоном, протягивая руку.

Его ладонь была сухой и жесткой, как древесная кора. Он положил свою правую руку ей на талию, сжимая пальцы с такой силой, что наверняка останутся синяки.

Они закружились в медленном контрдансе. Леонардо вел безупречно, но механически, словно управлял не живым телом дочери, а манекеном. — Держи спину, — процедил он сквозь зубы, не разжимая губ, пока другие пары проходили мимо. — Ты графиня Дормонт. Если уронишь бокал с вином, я заставлю тебя слизывать его с паркета языком. Если посмеешь закатить истерику, как твои кузины из Аквитании, завтра же отправишься в монастырь Святой Агаты чистить нужники. Ты меня поняла?

— Да, отец, — выдохнула Анастасия, стараясь попадать в такт музыке. — Хорошо. Улыбайся.

Граф растянул губы в жутком, неживом подобии улыбки. Анастасия повторила движение зеркально. В этот момент она ненавидела его лютой, чистой ненавистью, какой может ненавидеть только ребенок, преданный единственным родным человеком. Все рассказы учителей о сыновьем почтении и дочерней любви показались ей сейчас наивными сказками для крестьянских детей.

Танец закончился. Леонардо, не говоря ни слова, передал ее молодому барону Хагену, прыщавому юноше с вечно влажными руками, а сам растворился в толпе. Хаген наступил ей на ногу на втором шаге, извинился, наступил снова и начал сбивчиво пересказывать цены на овечью шерсть в этом сезоне. Анастасия кивала, мечтая провалиться сквозь землю.

Она выпила два бокала ледяного белого вина подряд, просто чтобы чем-то занять дрожащие руки. Хмель не брал ее, лишь добавлял окружающему миру злой, отчетливой резкости. Она заметила, как отец трижды удалялся через малую гостиную в сторону своего кабинета, куда слугам вход был заказан. Каждый раз он возвращался с лицом еще более серым, чем прежде. Один раз он обменялся коротким, тяжелым взглядом с капитаном своей гвардии, одноглазым ветераном по имени Гаррет. Тот мрачно качнул головой.

Ночь тянулась бесконечно. Запахи пота, несвежего дыхания, кислого вина и дешевых притираний становились невыносимыми. Анастасия искала спасения у высоких стрельчатых окон, выходящих на внешнюю стену. Холодный ветер бил в лицо, отрезвляя.

В дальнем конце зала, там, где тени сгущались особенно плотно, началась драка. Двое наемников сцепились из-за карточного долга. Звон стали, треск ломаемого стула и отборная ругань на мгновение перекрыли музыку. Капитан Гаррет и двое его людей ринулись туда, действуя быстро и жестоко. Драку пресекли в зародыше, выволочив скандалистов вон. Но атмосфера изменилась. Бал перестал быть светским мероприятием. Это была демонстрация силы. Волки принюхивались друг к другу, ища слабину.

Было далеко за полночь, когда музыка наконец стихла. Гости начали разъезжаться. Те, кому не хватило комнат в замке, пьяно грузились в телеги и фургоны прямо во дворе. Анастасия стояла у перил галереи второго этажа, глядя вниз на опустевший, заваленный мусором и затоптанными цветами зал. Ноги гудели, корсет сдавливал ребра так, что дышать получалось только мелкими глотками.

Слева, за массивной портьерой, скрывающей дверь в служебный коридор для прислуги, послышался тихий скрип. Там никогда не ходили благородные гости. Анастасия сделала вид, что поправляет выбившийся локон, и слегка повернула голову, прислушиваясь.

Сначала голоса были неразличимы. Затем пламя свечи в канделябре на стене дрогнуло от сквозняка, донеся обрывки фраз.

— …три недели сроку, — говорил мужской голос, хриплый и привыкший отдавать приказы. Это был капитан Гаррет. — Люди герцога Торнского уже перешли границу у Черного перевала. Если старый граф не подпишет векселя до первого снега, они войдут в Долину сами. И церемониться не станут. — Бумаги готовы, — ответил второй голос, принадлежавший главному дворецкому, мистеру Кроуфорду. Старик служил отцу еще до рождения Анастасии. — Осталась одна подпись. Но милорд вторую ночь пьет в кабинете один. Гоняет всех прочь. — Дело не в вине, — зло прошипел Гаррет. — Дело в старой кладовой. Девчонка вернулась. Та, которую считали пеплом. — Тише ты, дурень! — шикнул дворецкий. — Стены тут имеют уши. Господин запретил произносить это имя вслух двадцать лет назад. Сказано всем: графиня Лили сгорела от лихорадки. И точка. Если девчонка начнет копать… — Пусть копает, — оборвал его капитан. — Может, хоть мозги на место встанут, если узнает правду. Изгнание с позором — это не горячка. Ее вышвырнули голой на тракт зимой, Кроуфорд. По приказу самого графа. Потому что она спуталась с магами Равновесия и пыталась отравить милорда настойкой из белладонны. А ребенка оставили только потому, что нужен был законный наследник мужского пола, а жена брата Леонардо рожала одних девиц. Как только родился бастард Филиппа, наш господин собирался отправить вслед за матерью и Анабель. Но Филипп погиб в пограничной стычке раньше, чем Леонардо успел подписать указ. Так что наша маленькая леди живет исключительно благодаря трусости собственного папаши и случайности войны.

Во рту у Анастасии пересохло. Мир пошатнулся. Она схватилась за холодный камень стены, чтобы не упасть. Магия. Белладонна. Вышвырнули голой на тракт. Каждое слово падало в сознание, как капля кислоты, прожигая дыру в десятилетиями выстраиваемой картине мира. Матери не было в склепе. Ее тело гнило где-то в безымянной могиле у большой дороги. А отец… отец не скорбел. Он избавлялся от угрозы.

— Тише, говорю, — снова зашипел дворецкий. — Мальчишка-конюх слышал, как она спрашивала экономку про старые счета. Она умная. Вся в бабку пошла. Если сопоставит даты смерти матери и начало закупок редких ингредиентов аптекарем… Нам нужно успеть с векселями. Герцог ждать не будет. Ему нужна эта долина, чтобы контролировать торговлю солью с востоком. А нашему господину нужны деньги герцога, чтобы платить жалованье гарнизону, который разбежится, как только увидит знамена Торнского. — Завтра подпишет, — уверенно сказал Гаррет. — Куда он денется. Выбор простой: либо долговая яма у ростовщиков, либо сапог оккупанта на шее. Сапог предпочтительнее. А девчонку… пусть смотрит. Может, поймет, что такое настоящая власть. Власть — это когда ты хоронишь тех, кого любишь, ради выживания остальных. Пойдем. Скоро патруль сменится, заметят нас тут.

Шаги удалились вглубь коридора. Скрипнула, закрываясь, тяжелая дубовая дверь.

Анастасия стояла в темноте галереи, слушая, как кровь пульсирует в ушах. «Изгнана с позором». «Спуталась с магами». «Отравить милорда».

Лихорадка. Благородная, чистая смерть от болезни. Ложь, которой ее кормили десять лет. Зачем? Чтобы скрыть материнский позор? Или чтобы скрыть преступление отца?

И самое страшное — разговор о векселях и герцоге Торнском. Замок стоит на краю гибели, казна пуста, гвардия готова разбежаться, а отец устраивает пышный бал, тратя последние деньги на еду и вино для этих жирных, презирающих его свиней-баронов. Он покупает иллюзию стабильности ценой будущего всего графства. И использует ее, Анастасию, возвращение как декорацию этой иллюзии.

Девушка медленно оторвала пальцы от стены. Ногти болели. Она посмотрела на свои руки — тонкие, ухоженные, покрытые кольцами, которые подарил ей отец перед отъездом в столицу. Кольцо с гербом Дормонтов жгло палец.

«Если девчонка начнет копать…»

Она начала копать в тот самый миг, когда открыла рот, чтобы спросить Марту про старую экономку. Случайность это была или невидимая нить судьбы привела ее именно к той портьере — уже неважно.

Анастасия отступила от края галереи, слившись с тенями. Она больше не была дорогой куклой, вернувшейся из пансиона. Страх никуда не делся — животный, парализующий ужас перед отцом, способным выбросить жену на зимнюю дорогу, сидел глубоко в костях. Но поверх него нарастала холодная, звенящая ярость.

Бал окончился. Игра только начиналась.

Она бесшумно спустилась по черной лестнице для слуг. Коридоры нижнего этажа были пусты, освещены лишь тусклыми ночниками. Под ногами хрустело просыпанное зерно. Пахло псиной и капустным супом.

Дверь в кабинет отца охраняли двое гвардейцев. При виде молодой хозяйки они вытянулись, звякнув алебардами. — Господа, — голос Анастасии звучал ровно и низко, совершенно не похожий на недавний дрожащий лепет дебютантки. — Мне нужно поговорить с отцом. Срочно. Разбудите его. — Миледи, граф строго-настрого… — начал старший из них, краснолицый детина. — Герцог Торнский перешел границу, сержант, — перебила она, глядя ему прямо в глаза. Информацию, подслушанную минуту назад, она вложила в интонацию абсолютной уверенности. — Мой отец знает детали. Если вы сейчас же не откроете мне дверь, утром герцог лично спросит с вас за то, что вестнику отказали в доступе к командующему. Выбирайте.

Гвардеец побледнел. Имя герцога действовало на северян как заклинание ужаса. Он неуверенно посмотрел на напарника, пожал плечами и тяжело шагнул к двери.

— Только недолго, миледи. Он убьет меня, если узнает. — Если он выживет сегодня ночью, я награжу тебя, — пообещала Анастасия.

Сержант осторожно, двумя пальцами, тронул ручку двери, ведущей в логово льда и камня, которое называлось ее отцом. Щелкнул замок. Внутри пахло табаком, пылью старых бумаг и одиночеством. Анастасия перешагнула порог, готовая встретить любую бурю. Теперь она знала правила этой игры. И первым правилом было: никому нельзя верить на слово. Особенно родителям.

Глава 2. Портрет в заброшенной галерее

Кабинет графа Леонардо пропах застоявшимся табаком, старым пергаментом и холодом поражения. Сам хозяин сидел в глубоком кожаном кресле у незажженного камина, сжимая в пальцах пустой хрустальный бокал. При виде дочери он не вздрогнул. Лишь тяжелый вздох вырвался из его груди — звук человека, чей единственный час сна был прерван самым нежеланным гостем.

— Я велел тебя не беспокоить, Анабель, — произнес он, даже не повернув головы к огню, в котором давно уже тлели лишь серые угли. Его голос звучал глухо, словно шел из-под толщи воды.

— Сержант на лестнице очень испугался имени герцога Торнского, отец, — Анастасия закрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Она осталась стоять посреди комнаты, прямая как струна, сложив руки перед собой. На ней все еще было изумрудное платье, подол которого потемнел от пыли служебных коридоров. — Настолько, что впустил меня сюда без доклада. Говорят, люди герцога перешли Черный перевал. Говорят, казна пуста настолько, что вы расплатились с капитаном гвардии векселями вместо серебра. И говорят, моя мать была отравительницей и любовницей магов.

Леонардо медленно опустил бокал на столик из черного дерева. Раздался сухой стук. Он наконец поднял глаза. В их светлой, ледяной глубине не было удивления. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.

— У стен этого замка действительно слишком много ушей, — констатировал граф. — Гаррет всегда был излишне болтлив после второй бутылки. Тебе следовало остаться в постели, девочка. Сны о мертвых матерях редко бывают приятными. — Вы сказали мне, что она умерла от лихорадки! — голос Анастасии дрогнул впервые за вечер, выдав ту семилетнюю девочку, которая плакала в карете по дороге в пансион. — Вы похоронили пустой гроб! — Пустой гроб иногда надежнее любой государственной тайны, — отрезал Леонардо. Он встал. Ростом он превосходил дочь почти на голову, и сейчас, в полумраке кабинета, отбрасываемая им тень накрыла ее целиком. — Лили связалась с Кругом Равновесия. Это запрещенная ересь, караемая четвертованием на площади. Они обещали ей вернуть плодородие нашим землям, которые умирают третий век подряд. Взамен они требовали открыть порталы для своих… экспериментов. Когда я застал ее в подземелье за начертанием кровавых рун над колыбелью твоего младшего брата, выбор стоял между тем, чтобы сдать ее Святой Инквизиции, или убрать тихо. Инквизиция забрала бы и землю, и титулы. Я выбрал изгнание. Ей повезло, что стражники просто вышвырнули ее на тракт, а не продали в бордель Ржавого порта. Теперь ты знаешь правду. Довольно?

Он лгал. Анастасия поняла это мгновенно, кожей, всем своим существом. Правда об отравлении могла быть правдой — слова дворецкого о белладонне всплыли в памяти. Но история про «кровавые руны над колыбелью» звучала как дешевая страшилка для прислуги. Если бы мать практиковала запретную магию, дознаватели Ордена Зеркала были бы здесь через день. Граф Дормонт боялся чего-то другого. Боялся настолько, что предпочел выставить жену ведьмой, лишь бы никто не копнул глубже.

— Почему именно сейчас? — спросила она, игнорируя его вопрос. — Зачем этот бал сегодня? Собирать вассалов, когда враг стоит у ворот… — Традиция, — поморщился Леонардо. — Эти скоты-бароны уважают только две вещи: звон золота и демонстрацию силы. Золото кончилось. Пришлось показать зубы. Бал напомнил им, что замок Дормонт еще способен кормить три сотни ртов за одну ночь. Это отсрочит бунт до весны. Весной герцог Торонский увязнет в грязи на перевалах, мы соберем новый налог с крестьян, и баланс восстановится. Все просто. — Для вас все просто, — горько усмехнулась Анастасия. — Кроме истории моей матери. Что означают слова Кроуфорда про «бастарда Филиппа»? Лицо графа исказилось так, будто ему плеснули в лицо кислотой. Он шагнул вперед, замахнувшись тяжелой ладонью для удара. Анастасия не отступила. Она смотрела прямо на него, ожидая боли. Рука замерла в дюйме от ее щеки. Леонардо тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Твой покойный дядя Филипп имел слабость к молочнице из деревни Гримхольд, — процедил он. — Родилась девочка. Чтобы спасти честь семьи и дать ребенку имя, я признал ее своей племянницей. Элоиза фон Дормонт. Сейчас она в монастыре Святого Бернарда. Молитва обходится дешевле приданого. Не смей больше произносить это имя.

Он обошел кресло и тяжело опустился обратно, отвернувшись к стене. Аудиенция была окончена. — Уйди, Анабель. И если в тебе есть хоть капля здравого смысла, который вбивали в тебя мадам Дюбуа вместе с ариями, забудь то, что слышала. Моя защита распространяется на тебя ровно до тех пор, пока ты остаешься невидимкой. Как только ты станешь проблемой, я отрекусь от тебя быстрее, чем от твоей матери.

Анастасия вышла из кабинета в состоянии странного, звенящего спокойствия. Отец подтвердил главное: страх. Он боится прошлого. А значит, прошлое — это оружие.

Она поднялась к себе. Марта спала в смежной каморке, свернувшись клубком под тонким одеялом. Анастасия переоделась сама, сбросив ненавистный атлас и корсет. Натянув плотные шерстяные чулки, сапоги для верховой езды и простое темно-синее дорожное платье, она почувствовала себя одетой в броню.

Если ложь отца имела корни, они должны тянуться туда, куда вход живым был заказан. В западное крыло.

Замок никогда не спит полностью. Ночью он живет другой жизнью: шуршанием крыс за панелями, сквозняками, гуляющими в дымоходах, скрипом старых перекрытий. Анастасия двигалась бесшумно, используя путь, которым пользовалась днем прислуга — узкие винтовые лестницы для кухонных мальчишек и темные переходы за гобеленами.

Западное крыло пострадало от пожара сто лет назад во время восстания Красных Шаперонов. Огонь уничтожил половину библиотеки и жилые покои прабабки нынешнего графа. После этого крыло законсервировали. Массивная дубовая дверь в главный коридор крыла была заперта на огромный висячий замок, покрытый слоем ржавчины. Рядом, на стене, висела печать дома Дормонтов из красного воска — нетронутая.

Но слуги ленивы, а камень стар. Окно в конце южного коридора, выходящее на крышу старой оранжереи, оказалось приоткрытым. Стекло, изъеденное временем и дождями, рассыпалось в мелкую крошку под пальцами. Анастасия подтянулась на широком подоконнике и оказалась на пыльном чердаке, заваленном рухлядью.

Здесь пахло мышами, сушеными травами и нафталином. Под ногами хрустели обломки резной мебели. Сквозь щели в забитых досками окнах пробивался мертвенный лунный свет, полосами разрезающий темноту. Огромные деревянные фигуры святых, некогда украшавшие часовню, лежали лицом вниз, их нарисованные очи смотрели в гнилые доски пола. Старое рыцарское седло, сундуки со сгнившим тряпьем, клетки для охотничьих соколов…

Анастасия спустилась по внутренней лестнице на этаж ниже. Здесь располагалась Картинная галерея предков. Или то, что от нее осталось.

Влажность сделала свое дело. Большинство полотен покоробились, краска пошла пузырями, осыпаясь на паркет серой трухой. Предки смотрели со стен провалами холстов, обнажившими грубую мешковину подрамников. Лишь кое-где из тьмы проступали фрагменты лиц: суровый глаз прадеда, парчовый рукав прабабки, край золоченой рамы. Это было кладбище живописи.

Она шла медленно, проводя пальцами по пыльным багетам, читая медные таблички, почерневшие от времени. Вильгельм Завоеватель Севера. Агата Железнорукий. Конрад Безумный… История рода текла мимо грязной рекой.

В самом конце галереи, там, где окно было выбито совсем недавно и ветер свободно разгуливал по комнате, шевеля остатки тюлевых штор, стояла единственная целая картина. Она была скрыта тяжелым бархатным чехлом.

Пальцы Анастасии коснулись плотной ткани. Чехол был покрыт таким же толстым слоем пыли, как и все вокруг, но внизу, у самого пола, виднелись свежие царапины на паркете. Кто-то снимал и надевал эту ткань совсем недавно. Возможно, в ту самую ночь, когда вернулся отец, отправив дочь в пансион.

Девушка сдернула чехол одним резким движением. Облако пыли взвилось в воздух, заставив ее закашляться.

На нее смотрела женщина невероятной, почти болезненной красоты. Художник запечатлел ее в полный рост на фоне грозового неба и черных скал. На ней было платье цвета молодой листвы, расшитое серебром, которое казалось настоящим металлом, а не краской. Женщина опиралась рукой на мраморный парапет, и ее пальцы — длинные, тонкие, аристократичные — едва касались камня.

Это было лицо ее матери. И одновременно — совершенно чужое. Мать из детских воспоминаний Анастасии была мягкой, теплой, пахнущей молоком. Эта женщина на полотне источала опасность. Ее зеленые глаза, выписанные с пугающим реализмом, смотрели прямо в душу зрителя с насмешливым превосходством. Уголки идеально очерченных губ были приподняты в полуулыбке, полной тайного знания. Она знала нечто такое, что делало всех остальных людей лишь пылью у ее ног.

Анастасия подошла вплотную к полотну, не отрывая взгляда от этих глаз. Казалось, грудь женщины поднимается в дыхании. Иллюзия была столь сильной, что девушка протянула руку, чтобы коснуться холста и убедиться в его реальности. Ее пальцы наткнулись на стекло. Картины такого размера обычно не закрывают стеклом — оно искажает глубину мазков. Но здесь массивная рама из почерневшего от времени кипариса скрывала под собой идеально ровную поверхность.

Взгляд девушки скользнул выше, к навершию рамы. Резьба была искусной, выполненной мастером эпохи Раннего Короля. Витиеватые листья аканта сплетались в сложный узор… пока Анастасия не присмотрелась внимательнее. Узор повторялся трижды, образуя строгую геометрическую фигуру. Перевернутая роза. Лепестки бутона направлены вниз, к земле, а стебель хищно устремлен вверх, завершаясь острым шипом, направленным прямо в центр портрета, в ямочку между ключицами изображенной женщины.

Символ траура? Отречения? Или знак принадлежности к тому самому Кругу Равновесия, о котором говорил отец? Сердце пропустило удар.

За спиной раздался тихий кашель. Сухой, надсадный, похожий на треск ломающейся ветки.

Анастасия резко обернулась, прижимая руку к груди. Из тени выступа стены выдвинулся сгорбленный силуэт. Это был старик Ганс, хранитель ключей и старший смотритель замка. Человек, который служил еще деду Леонардо. В руках он держал латунную лампу, бросающую тусклый желтый круг света на истертый ковер. Его морщинистое лицо, напоминающее печеное яблоко, было бледным как полотно.

— Миледи, — просипел он, низко кланяясь, хотя его колени явно отказывались сгибаться до конца. Суставы громко хрустнули. — Вам нельзя здесь находиться. Западное крыло закрыто приказом милорда. Нарушение влечет плети. — Я знаю, кто это, Ганс, — спокойно сказала Анастасия, кивнув на портрет. Голос не дрожал. Страх остался там, в кабинете отца, выжженный льдом его ярости. — Это графиня Лили. Моя мать.

Старик затрясся. Лампа в его руке задрожала, разбрызгивая жирные капли масла на паркет. Он сделал попытку упасть на колени, но вместо этого лишь тяжело оперся о стену, хватая ртом воздух. — Закройте… ради всего святого, госпожа, набросьте чехол! — прохрипел он. — Если господин увидит, что вы сняли покрывало… Он убьет нас обоих. Меня — за то, что не уследил. Вас — за то, что увидели. — Почему он прячет ее? — Анастасия не тронулась с места. — Если она предательница и ведьма, почему он не сжег портрет вместе с остальным крылом? Почему запечатал его под стеклом? — Потому что огонь очищает, — прошептал Ганс, глядя на перевернутую розу расширенными от ужаса глазами. — А стекло держит внутри. Господин приказал оставить все как есть. Сказал, что демоны Зеленого круга приходят за теми, кто смотрит в глаза проклятой дольше трех ударов сердца. Госпожа, умоляю, уйдемте. Этот зал… он дышит.

Словно в подтверждение его слов, порыв ветра из разбитого окна прошелся по галерее. Старые рамы на других стенах протяжно заскрипели, словно петли дверей в преисподней. Одна из клеток для соколов с громким лязгом захлопнулась сама по себе. Анастасия невольно отступила на шаг, ближе к портрету. Теплое дыхание лампы Ганса вдруг показалось единственным островком жизни в этом царстве праха.

— Ты боишься картины, Ганс, — продолжила она, понижая голос до шепота. — Но твой страх выглядит иначе. Так боятся не призраков. Так боятся живых людей, которые могут вернуться. Где она, Ганс? Куда отец отправил ее на самом деле? — Тише! — смотритель в панике зажал себе рот узловатой пятерней. Слезы катились по его глубоким морщинам. — Я старый человек, миледи. Мне недолго осталось отвечать перед Святым Судом. Я скажу. Но если эти стены услышат…

Он подошел к соседней стене, той, где зиял пустой провал вместо полотна. Ганс провел рукой по деревянной панели рядом с ним. Нажал на завиток резьбы. Панель отошла в сторону с едва уловимым щелчком, открывая узкую нишу, пахнущую сыростью и землей. Внутри лежал сверток промасленной кожи.

Дрожащими руками старик развернул его. Это была связка тяжелых бронзовых ключей, покрытых зеленой патиной, и пожелтевший конверт, запечатанный сургучом. Сургуч раскрошился от времени, но оттиск печати сохранился: тот же символ перевернутой розы.

— Господин дал мне это десять лет назад, — Ганс протянул конверт Анастасии. Его рука ходила ходуном. — В ночь, когда… когда леди Лили уезжала. Он сказал: «Ганс, если девчонка вернется взрослой и начнет искать ответы, дай ей это. Не раньше». Я думал, он забыл. Думал, смерть заберет меня раньше, чем ваша милость ступит на камни Дормонта. Сегодня утром ключник доложил, что замок на двери западного крыла пытались вскрыть отмычкой. Я понял, что началось.

Анастасия взяла конверт. Бумага была дорогой, плотной, с водяными знаками лучшей мануфактуры столицы. Печать сломалась с сухим треском. Внутри оказался один-единственный лист, исписанный изящным, летящим женским почерком. Чернила местами выцвели, но текст читался легко:

«Моя маленькая Ана, Если ты держишь это письмо, значит, чудовище совершило то, чем угрожал последние годы. Значит, я либо мертва, либо недосягаема для этого мира. Не верь ничему, что скажет тебе отец. Он не любит тебя, дитя, он бережет свою собственность. Ты — залог его безопасности перед королем и долги перед людьми Филиппа. Я не умерла от лихорадки. Я бежала. Я должна была забрать тебя, но он поставил охрану у каждой детской. Я оставила тебе единственное, что у меня было — правду. Твои способности начали проявляться. То, как ты находишь спрятанные вещи, как понимаешь язык птиц в саду, как свечи вспыхивают ярче, когда ты злишься — это не дар Божий. Это кровь. Кровь моего рода, древнего рода Хранителей Равновесия. Мы не маги огня или крови. Мы те, кто следит, чтобы границы миров оставались закрыты. Отец узнал об этом. Он служит другому господину. Тому, чья власть питается разрывами в ткани бытия. Этих существ называют Древними. Отец открыл им проходы под северными рудниками в обмен на серебро, которое добывают твои крестьяне. Серебро, которое убивает их легкие, но делает семью Дормонт богатой. Маги Равновесия пришли ко мне, чтобы остановить утечку. Я согласилась помочь. Леонардо поймал нас. Он обвинил меня в измене, чтобы скрыть собственную сделку с бездной. Беги, Ана. Прячь свой дар. Найди в столице магистра Элиара. Покажи ему символ розы. Он поймет. Люблю тебя. Прости меня за то, что оставляю одну. Твоя мать, Лили.»