Read the book: «Чакра принцессы»

Глава первая

В то дивное утреннее время, когда первые лучи восходящего солнца, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна и разноцветные витражи, наполняли огромный тронный зал мягким золотисто-розовым сиянием, юная принцесса Элиана, неподвижно стоявшая на мраморных ступенях возле королевского трона, казалась не живым человеком из плоти и крови, а ожившей фреской, сошедшей со стен древнего собора. Её утончённая, изящная фигура, узкая и вытянутая, подобно лезвию парадного кинжала, была облачена в безупречно скроенное платье из тяжелого слоново-белого шёлка, которое струилось вниз, не собираясь ни в единую лишнюю складку.

Роскошные локоны цвета тёмного мёда, уложенные заботливыми руками придворных фрейлин, тяжелыми блестящими волнами ниспадали на её острые, хрупкие плечи, а её талия, перехваченная широким церемониальным поясом, была настолько тонкой и изящной, что казалась невероятно хрупкой, словно стебель полевой лилии, готовый сломаться от малейшего дуновения ветра.

Придворные поэты и менестрели, соревнуясь друг с другом в изысканности слога, уже успели сложить не менее дюжины вычурных сонетов и мадригалов, воспевающих её безупречную алебастровую кожу, бледную и полупрозрачную, словно дорогой фарфор, и её невероятно огромные, выразительные глаза цвета лесного ореха, обрамлённые густыми, тёмными ресницами, бросавшими на щёки длинные мягкие тени.

Она была совершенна, безукоризненна и безупречна, как дорогая кукла в фарфоровом кукольном домике, выставленная на всеобщее обозрение за толстым стеклом, и столь же далека от всего земного, простого и обыденного, как далёкая холодная звезда, мерцающая в ночной вышине. Никто не знал, какие чувства скрываются за этой отточенной маской спокойствия, да, по правде говоря, никого это и не интересовало.

Всё изменилось внезапно и необратимо во время ежегодного летнего пира, устроенного в честь окончания сбора урожая, когда на длинные дубовые столы, ломившиеся под тяжестью всевозможных яств, слуги торжественно вынесли огромные плетёные корзины с янтарным виноградом, привезённым из далёких, залитых солнцем южных провинций, где этот благородный фрукт выращивали на террасах, спускающихся к самому морю.

Принцесса Элиана, движимая не столько голодом, сколько всепоглощающей скукой, от которой не спасали ни разговоры придворных, ни притворная музыка, протянула свою тонкую, унизанную кольцами руку к ближайшему серебряному блюду и, повинуясь мгновенному, безотчётному порыву, взяла первую ягоду, самую крупную и прозрачную, светившуюся на солнце, словно капля расплавленного янтаря.

Сладкий, густой, медовый сок с лёгкой, едва уловимой мускусной ноткой взорвался на её языке, раскрываясь чем-то совершенно новым, неведомым доселе – не приторно-сладким, как те изысканные десерты и пирожные, которыми её пичкали с детства, а по-настоящему живым, пьянящим, земным и осязаемым, словно сама сущность солнечного света и плодородной земли сконцентрировалась в этой маленькой янтарной сфере.

Она, не задумываясь, потянулась за второй ягодой, затем за третьей, и каждая новая виноградинка казалась ей вкуснее предыдущей, пробуждая в глубине её существа какие-то древние, почти забытые инстинкты. Никто из присутствующих не обратил ни малейшего внимания на то, как быстро опустела её личная десертная тарелка, и как она, уже не сдерживая себя рамками этикета, потянулась за добавкой к вазе, стоявшей перед её соседом справа, поскольку виноград на её собственной тарелке закончился до неприличия быстро, а неутолимое, странное желание ощущать, как лопается под осторожным нажимом её ровных зубов тугая, блестящая кожица, выпуская наружу прохладный сладкий сок, становилось всё сильнее и настойчивее.

К вечеру того же дня, когда пир уже подходил к концу, а слуги начали убирать опустевшие блюда, принцесса, ощущая незнакомое доселе чувство сытого удовлетворения, смешанного с лёгким смущением, негромко попросила личного камердинера позаботиться о том, чтобы в её покоях оказались ещё три полные корзины этого восхитительного винограда.

На третью ночь, оставшись наконец в полном одиночестве в своих просторных, залитых лунным светом покоях, Элиана, раздеваясь ко сну при свете одинокой свечи, с ужасом и одновременно со странным, доселе незнакомым любопытством заметила, что её любимое нижнее бельё из тончайшего батиста, украшенное кружевом, стало ощутимо тесновато в бёдрах, словно за несколько дней оно каким-то непостижимым образом село.

Не веря собственным ощущениям, она медленно, стараясь не шуметь, подошла к высокому венецианскому зеркалу в резной золочёной раме, стоявшему в углу спальни, и замерла на месте, не в силах отвести взгляд. Её ноги, которые прежде напоминали две идеально прямые, почти неестественно тонкие линии, теперь начали обретать мягкие, округлые, полные очертания, плавно расширяясь от колена к бедру. Ляжки наливались упругой, тяжёлой женственностью, смыкаясь в тугую, плотную, манящую линию там, где ещё совсем недавно оставался заметный просвет, и при каждом движении эта новая плоть мягко касалась одна другой, создавая ощущение интимной, тёплой близости.

Она медленно, почти благоговейно провела ладонями по своим бокам, исследуя собственное тело, и с изумлением обнаружила, что прежде острые, выступающие косточки талии, которые она могла пересчитать по пальцам, теперь исчезли под слоем нежной, податливой плоти, которая была на ощупь тёплой, бархатистой и невероятно гладкой. Это было её тело, но совершенно новое, неизведанное, словно за одну ночь она каким-то волшебным образом переселилась в оболочку другой женщины – более полной, более мягкой и, к своему собственному удивлению, более приятной на ощупь.

– Что со мной происходит? – прошептала она в пустоту, но её рука, движимая всё тем же безотчётным импульсом, уже сама тянулась к хрустальной вазе с виноградом, стоявшей на прикроватном мраморном столике.

К концу первой же недели о поразительных метаморфозах, происходящих с принцессой, не говорил, пожалуй, только ленивый, и сплетни, словно круги по воде, расползались по всему дворцу, обрастая всё новыми домыслами и подробностями. Элиана больше не носила корсеты – они просто не сходились на её груди, которая изменилась самым невероятным образом, превратившись из двух скромных, почти незаметных полушарий, которые раньше лишь робко обозначали её женскую принадлежность, в пышную, высокую, упругую и восхитительно щедрую красоту, способную свести с ума любого мужчину.

Каждое движение принцессы, каждый вздох, каждый поворот головы заставлял этот новый, драгоценный груз мягко колыхаться под шёлком, перекатываясь и привлекая к себе внимание, и даже самая строгая, чопорная фрейлина, дававшая обет целомудрия, не могла отвести от неё зачарованного взгляда.

В тот знаменательный день, когда Элиана вышла к утреннему завтраку, впервые за долгое время без корсета, в свободном, струящемся платье из изумрудного муслина, которое мягко обтекало её новую, поразительно изменившуюся фигуру – широкую и устойчивую снизу и щедро округлую сверху, перетянутую всё ещё тонкой, но уже не болезненно хрупкой талией, – весь зал, затаив дыхание, замер в безмолвном изумлении.

И именно в эту самую напряжённую минуту, когда воздух, казалось, звенел от невысказанных слов, в высоких дверях зала появился наследный принц северного королевства Родерик, прибывший в столицу для подписания долгожданного торгового договора между двумя державами.

Он повидал на своём веку множество красавиц – холодных и надменных, утончённых и изысканных, – но ни одна из них не вызывала в нём ничего, кроме вежливого восхищения. Но когда Элиана, не обращая ни малейшего внимания на воцарившуюся вокруг суету и перешёптывания, отправляла в рот очередную ягоду, а затем, не задумываясь о приличиях, облизнула с пальца стекающий сок и рассмеялась чему-то своему, внутреннему и сокровенному, Родерик почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

В ней не было ни капли той кукольной правильности, той безжизненной застылости, которую он привык видеть во всех дворцовых красавицах. В ней была жизнь. В её мягких, полных ляжках, в её тяжёлой, зовущей груди, в том, как она наслаждалась едой без границ, без стыда и без оглядки на условности, он увидел настоящую женщину, а не холодную мраморную статую. Он влюбился мгновенно, безоговорочно и навсегда.

Аристократки, которые ещё неделю назад с плохо скрываемым злорадством злословили о её чрезмерной стройности, теперь кусали кружевные платочки от жгучей, испепеляющей зависти, не в силах выносить того, что они видели. Они видели, как округлились и налились бёдра принцессы, как её грудь теперь тяжело и волнующе покачивалась при ходьбе под тихий, интимный шелест ткани, и они тихо шептались в своих будуарах, пытаясь найти разгадку. «Посмотрите на неё, – шипела герцогиня де Лорж, сжимая в кулаке веер с такой силой, что костяшки её пальцев побелели, – она ест как конюх, как простолюдинка, а её фигура становится только лучше, только соблазнительнее с каждым днём!».

Другие принцессы, измученные многолетними диетами, доведшие себя до полуобморочного состояния, смотрели на Элиану с болезненным, почти религиозным восхищением, когда та на балу в охотку, не смущаясь ничьих взглядов, съела целую тарелку засахаренных фруктов, не переставая при этом очаровательно улыбаться принцу Родерику, стоявшему неподалёку. Она расцветала на глазах у всего двора, с каждым съеденным кусочком становясь всё более женственной, всё более полной жизни, всё более желанной, и в то время как весь женский свет изнывал от зависти к её невероятному, феноменальному метаболизму, одна лишь Элиана знала, что она просто наконец-то разрешила себе быть счастливой. И, кажется, её новое тело это обожало.

Она больше не считала ягоды. На восьмой день своего удивительного преображения слуги, повинуясь её молчаливому желанию, начали приносить виноград прямо в ванную комнату, потому что Элиана отказывалась покидать тёплую, ароматную воду, а её пальцы, розовые от пара и горячей воды, безостановочно тянулись к хрустальной вазе, стоявшей на краю мраморной ванны. Принц Родерик, которому по этикету отвели покои в отдалённом восточном крыле дворца, каждое утро находил благовидный предлог, чтобы пересечься с ней в оранжерее или на полукруглой винтовой лестнице, и каждый раз его взгляд, словно притягиваемый невидимым магнитом, срывался с её лица вниз, на то место, где платье особенно сильно натягивалось на округлых бёдрах, а затем резко взлетал к потолку, будто он безмолвно молил небо о спасении от этого сладостного наваждения.

Элиана, разумеется, заметила это на третий день его визита. Стоя перед высоким зеркалом во весь рост, она медленно, с любопытством исследователя повернулась боком и тихо ахнула.

Её ягодицы, которые прежде были почти отсутствующими, плоскими и неприметными, теперь выдавались назад так округло, упруго и вызывающе, что между ними и изящным изгибом поясницы образовалась глубокая, тёплая ложбинка, в которую, казалось, можно было положить целую ладонь. Она осторожно провела рукой по своему животу – он оставался плоским и подтянутым, но теперь это был не голодный, втянутый живот тростинки, а сытый, довольный, округлившийся живот женщины, которая знает вкус хорошего выдержанного вина и тёплых медовых лепёшек с орехами.

– Ваше высочество, – тихо, стараясь не нарушать её уединения, сказала камеристка Марго, протягивая ей очередную кисть янтарного винограда, – у вас на платье треснул боковой шов.

Элиана взяла виноград и улыбнулась собственному отражению. Впервые в жизни её улыбка не была вежливой, заученной или вымученной. Она была настоящей, чуть ленивой, чуть сладострастной, как у кошки, которая только что вылакала целое блюдце густых сливок и теперь довольно щурится на солнце.

Она вышла к обеду в новом платье – специально сшитом за одну ночь тремя лучшими придворными портнихами, которые клялись, что за всю свою долгую практику никогда не видели, чтобы женская фигура менялась так стремительно и так красиво.

Платье было из тёмно-зелёного бархата, и оно облегало каждый новый дюйм её изменившегося тела, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб. Высокая грудь лежала на мягком, поддерживающем корсаже, словно два спелых, налившихся соком плода, бёдра волнующе перекатывались под тяжёлой тканью при каждом шаге, и когда Элиана садилась за стол напротив принца Родерика, её ляжки, плотные, тёплые и тяжёлые, слегка раздвинулись под юбкой, занимая то пространство, которого раньше им не требовалось.

– Вы сегодня особенно прекрасны, – выдохнул Родерик, забыв поднять свой хрустальный бокал, так и застыв с ним на полпути к губам.

– Я сегодня особенно голодна, – ответила она низким, бархатным голосом и потянулась к виноградной грозди, которая лежала перед ней на сверкающем серебряном блюде.

Она ела медленно, но с невероятной методичностью. Ягода за ягодой, не пропуская ни одной. Её розовые, влажные губы смыкались вокруг каждой янтарной сферы, сок иногда стекал по её подбородку, и она вытирала его тыльной стороной ладони, не обращая ни малейшего внимания на возбуждённый шёпот за соседним столом. Принц смотрел на её пальцы, липкие от сладости, на то, как её грудь поднималась и опускалась от глубокого, размеренного дыхания, и чувствовал, как в нём разгорается огонь, которого он никогда не знал прежде.

– Позвольте спросить, – тихо сказал он, когда слуги унесли пустые тарелки и зал наполнился приглушённым гулом разговоров. – Что вы делаете со своим телом, принцесса? Вы становитесь… – он запнулся, подбирая нужное слово, – величественнее с каждым днём.

Элиана откинулась на высокую спинку стула, и бархатное платье натянулось на её животе, обозначив сытую, довольную округлость. Она положила руку туда, где раньше была впадина, а теперь покоилась мягкая, тёплая плоть, и улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание.

– Я ем, ваше высочество. Я просто наконец-то ем.

За десертом подали засахаренный виноград, и она съела его целиком, до последней ягоды, пока аристократки за соседним столом перешёптывались, прикрывая веерами свои зелёные от зависти лица, искажённые плохо скрываемой досадой. Баронесса фон Клейст, чья талия была затянута в корсет до головокружения и полуобморочного состояния, прошептала своей соседке, наклонившись к её уху:

– Она толстеет. Ты видишь? Её бёдра теперь как у крестьянки, как у простолюдинки с рынка.

– Она набирает вес, – поправила её графиня д'Аркур, не отрывая жадного, завороженного взгляда от груди Элианы, которая сейчас, в полуобороте, при тёплом свете свечей, казалась ещё больше, ещё соблазнительнее, – но почему она от этого выглядит… божественно? Почему она выглядит так, как мы все мечтаем выглядеть?

К ночи Элиана осталась одна. Она сняла бархатное платье и встала перед высоким зеркалом совершенно голая, впервые за долгое время не чувствуя ни капли стыда или неловкости. Её тело изменилось, и изменилось бесповоротно.

Бёдра стали широкими и круглыми, живот мягким и женственным, грудь тяжёлой, упругой и невероятно зовущей, с тёмными, напряжёнными сосками, которые смотрели вперёд, а не в стороны, как раньше. У неё появились две очаровательные ямочки на пояснице, и когда она поворачивалась, её ягодицы двигались вместе с ней единым, плавным, завораживающим движением, полным скрытой грации.

Она взяла последнюю кисть винограда, которую предусмотрительно оставила на туалетном столике перед сном, и откусила сразу половину, ощущая, как сок взорвался у неё во рту. Сок потек по её подбородку, по шее, дальше вниз, между грудей, оставляя липкие, сладкие дорожки на коже. Она не вытерла его. Вместо этого она закрыла глаза и представила взгляд принца Родерика – жадный, голодный, благодарный, полный нескрываемого обожания.

– Пусть завидуют, – прошептала она в темноту своей спальни, и её голос звучал низко, бархатисто и уверенно, как никогда раньше. – Я наконец-то нравлюсь себе.

А за дверью, прислонившись спиной к холодной каменной стене коридора, стоял принц Родерик, задержавшийся возле её покоев под предлогом прогулки перед сном. Он услышал её слова, произнесённые в тишине, и понял, что готов отдать всё своё королевство, все свои земли и титулы за право быть тем, кто будет смотреть на неё каждое утро, кто будет видеть её первый сонный взгляд и касаться этих мягких, тёплых изгибов.

Глава вторая

Осень пришла в королевство не тихой поступью, как это бывает в сказках, а резко и безжалостно — вместе с первыми колючими заморозками, которые по утрам превращали лужи в хрупкое стекло, и бесконечными обозами, гружёными доверху бочонками с драгоценными какао-бобами, которые везли из далёких заморских колоний, где солнце палило так, что кожа у сборщиков трескалась, а воздух был густым от сладкого аромата перезревших плодов.

Принц Родерик, который под предлогом затянувшихся дипломатических переговоров о каких-то давно забытых торговых пошлинах оставался в замке уже третью неделю, хотя на самом деле никто уже и не помнил, о чём именно шли эти переговоры, собственноручно, с той особой торжественностью, на какую способны только северяне, преподнёс Элиане шкатулку из чёрного эбенового дерева, инкрустированную тонкими серебряными прожилками и наполненную до краёв плитками самого тёмного, самого горького шоколада, какой только можно было достать за деньги. В его суровом северном королевстве, где зима длилась девять месяцев, а солнце появлялось лишь для того, чтобы ненадолго осветить ледяные пустоши, этот десерт считался роскошью, достойной богов, и он готов был отдать половину своей казны только за то, чтобы увидеть, как её прекрасные глаза засияют при виде этого дара.

И он не ошибся в своих расчётах, потому что Элиана всегда была девушкой, которая умела ценить подарки, особенно те, что можно было съесть.

Элиана открыла шкатулку медленно, как будто смаковала само предвкушение, понюхала густой горьковато-сладкий аромат, который ударил ей в ноздри и мгновенно заполнил всю комнату, отломила аккуратный уголок первой плитки и отправила его в рот с той осторожностью, с какой пробуют нечто незнакомое и потенциально опасное. То, что случилось дальше, поразило её саму — настолько сильно, что она едва не выронила шкатулку из ослабевших пальцев. Если виноград был приятным, лёгким удовольствием, которое скользило по поверхности её сознания, не задевая глубин, то шоколад оказался настоящей одержимостью, чем-то вроде колдовского наваждения, которое проникало в самую её суть и пускало там корни.

Тёплый, маслянистый, обволакивающий, он таял на языке медленно и тягуче, оставляя после себя такое длинное, такое глубокое послевкусие, от которого у неё закружилась голова, а перед глазами поплыли золотистые круги. Она съела первую плитку за одну минуту, не заметив, как это произошло. Вторую — за две, уже сознательно ускоряясь и не отрывая взгляда от оставшихся плиток, которые лежали в шкатулке, как слитки чистого счастья. К вечеру шкатулка опустела настолько, что на дне остались лишь крошки и обрывки фольги, и Элиана, не раздумывая ни секунды, отправила растерянного слугу на кухню с требованием немедленно найти ещё шоколада, и не какого-нибудь, а самого лучшего, и пусть хоть весь замок вверх дном перевернут.

Дворецкий, человек старый и многое повидавший на своём веку, с каменным лицом доложил королю, что её высочество принцесса Элиана изволила съесть трёхдневный запас королевской кондитерской лавки за один присест, не оставив ни крошки для других обитателей замка.

— Оставьте её, — махнул рукой король, который в последние месяцы был рад любому, даже самому нелепому капризу дочери, лишь бы она наконец перестала грустить и смотреть в окно с тем выражением бесконечной тоски, которое разрывало его отцовское сердце на куски. — Если ей нужен шоколад, значит, будет шоколад. Хоть целый корабль из колоний закажите.

Но Элиана не грустила. Она пиршествовала — самозабвенно, страстно, с той полной отдачей, с какой великие полководцы выигрывают сражения, а великие художники пишут свои шедевры.

На пятый день этой шоколадной эпопеи, которая уже успела стать главной темой для пересудов во всём замке, её фрейлины, входя по утрам в спальню принцессы с подносами, заметили, что лицо Элианы начало меняться, и меняться самым решительным образом. Щёки, прежде острые и высокие, как лезвия хорошо заточенных ножей, округлились и налились румянцем, превратившись в два спелых яблока, которые так и хотелось ущипнуть.

Подбородок потерял свою прежнюю аристократическую заострённость, а под ним появилась мягкая вторая линия там, где раньше была только гладкая натянутая кожа и ничего больше. Элиана, сидя перед большим зеркалом в тяжёлой золочёной раме, медленно провела пальцами по своей шее — той самой шее, которая прежде была тонкой, как стебель лугового цветка, — и почувствовала, как она налилась новой, тёплой мягкостью, и когда принцесса поворачивала голову из стороны в сторону, под кожей лениво и сладко перекатывалась нежная полнота, которая казалась ей удивительно приятной на ощупь.

— Мне нужно больше шоколада, — сказала она спокойно, даже не потрудившись повернуться к замершим фрейлинам, и отправила в рот очередной кусочек, даже не глядя на него, потому что её мысли были заняты совсем другим — тем странным, волнующим ощущением, которое рождалось где-то глубоко внутри неё при каждом движении её изменившегося тела.

К концу первой шоколадной недели её грудь, которая и раньше-то уже стала предметом восхищения и зависти всех придворных дам, увеличилась ещё на один размер, а потом, как будто этого было недостаточно, начала расти дальше. Теперь она была не просто большой — она была по-настоящему роскошной, тяжёлой, переполненной, и когда Элиана ходила по коридорам замка, ей приходилось слегка отклонять корпус назад, чтобы сохранять равновесие и не потерять опору под ногами.

Платья шили заново каждые три дня, а портнихи уже не смели брать мерки обычной лентой, потому что цифры всё равно устаревали к следующему утру — вместо этого они просто обводили её тело мелом прямо на ткани, оставляя припуски на швы с запасом, потому что никто не знал, до каких размеров вырастет принцесса к концу недели.

Однажды утром Элиана, проснувшись в отличном расположении духа, попыталась надеть платье, сшитое всего лишь неделю назад, и с удивлением обнаружила, что не может застегнуть его на бёдрах, как ни старалась. Она стояла перед зеркалом в одном нижнем белье, сжимая в руке плитку молочного шоколада с целыми лесными орехами, и смотрела на то, как изменилось её тело за это короткое время.

Бёдра стали широкими и мощными, как у той самой матери-земли, которую изображали на древних фресках, — округлыми, щедрыми, раскинувшимися во все стороны. Ягодицы налились такой упругой полнотой, что на них, казалось, можно было поставить бокал с вином и он бы не шелохнулся. На животе появилась мягкая, круглая складка, которая лениво перекатывалась при каждом её дыхании, и Элиана вдруг поняла с кристальной ясностью, что всё это ей безумно нравится. Ей нравилось чувствовать себя тяжёлой, настоящей, существующей — не бесплотным призраком, каким она была всю свою жизнь, а женщиной из плоти и крови, способной заполнить собой всё пространство комнаты.

Она взяла ещё одну плитку и надкусила её, не отрывая взгляда от своего отражения.

Принц Родерик встретил её в библиотеке, куда она пришла за новой книгой о далёких странах и морских путешествиях, потому что в последнее время её тянуло к историям о неизведанных землях и экзотических пряностях.

Он сидел в глубоком кожаном кресле у камина, в котором потрескивали поленья, и читал какой-то старинный трактат о военном искусстве, но когда Элиана вошла в зал, его взгляд оторвался от страницы и медленно, очень медленно прошёлся по её фигуре снизу вверх, задерживаясь на каждой детали. От широких бёдер, обтянутых тёмно-синим бархатом так плотно, что казалось, ткань сейчас лопнет по швам, к тонкой талии, которая всё ещё оставалась удивительно изящной и узкой, несмотря на всё то невероятное количество еды, что она поглощала, и выше — к огромной груди, которая покоилась на корсаже, как два спелых плода на серебряном блюде.

— Вы становитесь всё краше, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли лести, ни тени придворной вежливости. Было только восхищение, смешанное с чем-то похожим на благоговейный ужас перед стихийной силой природы.

Элиана улыбнулась уголками губ и села в кресло напротив, позволяя своему телу растечься по сиденью так, как ему было удобно. Платье натянулось на её бёдрах, обозначив каждую линию, каждую округлость, и она не стала поправлять его, не стала одёргивать подол или прикрывать вырез.

Она отломила кусочек шоколада, который предусмотрительно захватила с собой, медленно, почти театрально отправила его в рот и прикрыла глаза от удовольствия, растянувшегося на её лице блаженной маской. Принц смотрел на её губы, испачканные тающим шоколадом, на то, как её язык лениво облизывает крошки с нижней губы, и чувствовал, что теряет рассудок прямо здесь, в этой библиотеке, среди пыльных фолиантов и мирно потрескивающего огня.

— Ваш метаболизм, — прошептал он, не в силах оторвать взгляда от её рта, — это настоящее колдовство.

— Это счастье, — ответила она с лёгкой улыбкой и откусила ещё кусок, чувствуя, как шоколад тает на языке, а вместе с ним тает и что-то внутри неё — какая-то старая, заскорузлая броня, которую она носила годами.

Слухи о преображении принцессы разлетелись по всем королевствам быстрее, чем королевские гонцы, — они перескакивали из замка в замок, из таверны в таверну, обрастая всё новыми и новыми подробностями. Аристократки, которые ещё вчера считали худобу единственным достоинством женщины и голодали до обмороков, лишь бы влезть в свои корсеты, теперь в панике скупали шоколад в кондитерских лавках и пытались повторить её трапезы, надеясь обрести ту же божественную полноту. Но у них ничего не выходило, и это было очевидно даже слепому.

Они толстели некрасиво, как-то криво и беспорядочно: животы нависали над поясами юбок, бока обвисали дряблыми мешками, лица покрывались мелкими прыщами и красными пятнами. Элиана же, в отличие от них, расцветала с каждым днём, как редкий экзотический цветок, который наконец-то получил достаточно света и влаги. Её полнота была женственной и благородной: мягкие, покатые плечи, крутые бёдра, высокая грудь, гладкая кожа, которая лоснилась от здорового блеска, и всё это вместе создавало образ такой первозданной, языческой красоты, что мужчины забывали, как дышать, когда она проходила мимо.

— В ней есть что-то древнее, — шептала герцогиня де Лорж своей фрейлине на очередном приёме, не в силах оторвать взгляда от Элианы, которая стояла в другом конце залы и ела шоколад с таким видом, будто находилась в храме. — Что-то языческое, первобытное. Она похожа на богиню плодородия, сошедшую с древних барельефов.

— Она похожа на обжору, — огрызалась её фрейлина, но глаза её при этом горели такой откровенной, чёрной завистью, что герцогиня невольно усмехнулась про себя.

На балу в честь осеннего равноденствия, когда весь двор собрался в большом зале, украшенном гирляндами из багряных листьев и свечами, Элиана появилась в платье из золотой парчи, которое едва сходилось на её груди, а портниха в последний момент, уже на пороге, пришила широкие шёлковые ленты, чтобы хоть как-то прикрыть декольте, которое грозило вырваться на свободу. Но ленты предательски разъехались после первого же танца, и Элиана, заметив это, не стала поправлять их, а продолжила танцевать с таким видом, будто всё так и было задумано. Никто не жаловался, разумеется. Принц Родерик не отходил от неё ни на шаг весь вечер, и когда они танцевали, его рука лежала на её талии, чувствуя сквозь ткань то тепло и ту удивительную мягкость, которые сводили его с ума сильнее любого колдовства.

После бала она вернулась в свои покои, уставшая, но довольная, и съела ещё три плитки шоколада, сидя перед зеркалом. Её грудь тяжело колыхалась при каждом вдохе после быстрых танцев, и Элиана смотрела на женщину, которой стала, — пышную, щедрую, невероятно желанную — и не могла отвести взгляда. На её бедре появилась маленькая шоколадная разводка, и она слизала её языком, глядя на своё отражение с лёгкой улыбкой превосходства.

— Пусть завидуют, — повторила она свою любимую фразу, но теперь в её голосе не было прежнего вызова. Было только глубокое, спокойное удовлетворение.

Она легла в постель, взяла с прикроватного столика последнюю плитку шоколада и уснула, сжимая её в руке, как самую дорогую драгоценность, как талисман, который охранял её сон. А в соседней комнате принц Родерик ворочался без сна до самого рассвета, видя перед собой только её — большую, мягкую, пахнущую шоколадом, самую прекрасную женщину из всех, что он когда-либо знал.

Она проснулась среди ночи от того, что её собственная грудь, тяжёлая и переполненная, давила на рёбра, мешая свободно дышать, и это ощущение было одновременно пугающим и восхитительным. Элиана перевернулась на бок, и всё её тело послушно перекатилось за ней — мягкое, тёплое, всё ещё чужеродное, но в то же время самое родное, что у неё когда-либо было. В темноте спальни на прикроватном столике лежала недоеденная плитка, и рука сама потянулась к ней, даже без участия сознания, действуя на каком-то глубинном, животном инстинкте. Пальцы нащупали шершавую обёртку, отломили кусочек, отправили в рот. Шоколад медленно растаял на языке, и Элиана снова провалилась в сон — глубокий, без сновидений, какой бывает только у сытых и по-настоящему спокойных людей.

Утром она не встала с постели до самого полудня, чего с ней не случалось уже много лет. Камеристка Марго, девушка скромная и преданная, принесла поднос с завтраком — яйца пашот, истекающие жидким желтком, поджаренный хлеб с толстым слоем сливочного масла, кувшин свежего апельсинового сока и, конечно, шоколад. Три плитки, аккуратно разложенные на серебряном блюдечке. Элиана съела всё, не проронив ни слова, с той молчаливой сосредоточенностью, с какой едят только очень голодные люди, и когда Марго попыталась убрать пустую посуду, принцесса неожиданно схватила её за запястье с неожиданной для её мягких пальцев силой.

— Принеси ещё, — сказала она голосом, в котором появилась новая, низкая, вибрирующая нота, от которой у Марго по спине побежали мурашки. — И скажи портнихе, пусть шьют новое платье. В старом я не пройду в дверь.

Она не шутила. К концу второй шоколадной недели Элиана с трудом протискивалась в дверные проёмы бёдрами, которые раздались настолько, что казались двумя огромными круглыми подушками, туго перетянутыми тканью. Её походка изменилась радикально — теперь она не ходила, она перетекала, плавно покачивая бёдрами из стороны в сторону, потому что любое другое движение заставляло её грудь подпрыгивать так сильно и так болезненно, что это отдавалось тупой ноющей болью в верхней части спины. Грудь жила своей собственной, отдельной жизнью. Она выросла ещё на два размера за неделю и теперь требовала индивидуального подхода — корсеты лопались по швам, завязки рвались с треском, швы разъезжались по всей длине, как будто ткань не выдерживала давления и сдавалась без боя.

Принц Родерик, который каждое утро ждал её в оранжерее с букетом свежесрезанных полевых цветов, впервые за всё время их знакомства не нашёл слов, когда увидел её в этот день. Она шла к нему по длинной залитой солнцем аллее, и её огромное тело колыхалось под тонким шёлком платья, которое было скорее живописной драпировкой, чем одеждой. Он видел, как перекатываются её бёдра при каждом шаге, как тяжело вздымается грудь при каждом вдохе, как её живот — мягкий, круглый, сытый — выпячивается вперёд, и его сердце забилось так сильно и так быстро, что он испугался сердечного приступа прямо там, среди цветущих роз и экзотических растений.

— Ваше высочество, — выдохнул он, когда она приблизилась настолько, что он мог разглядеть каждую родинку на её лице, и его взгляд невольно упал на её руки. Они тоже изменились — из тонких, хрупких веточек, какими они были раньше, превратились в пухлые, мягкие руки с очаровательными ямочками на локтях и на тыльной стороне ладоней. Пальцы, унизанные тяжёлыми кольцами, утопали в нежной полноте, и когда Элиана взяла из его рук букет, он заметил, что её запястья стали такими же толстыми, как его собственные, и это открытие почему-то взволновало его сильнее, чем всё остальное.

— Вы смотрели на меня слишком долго, — сказала она без тени смущения, но с лёгкой тенью кокетства в голосе. — Вам не кажется, что я перестала быть приличной?

— Мне кажется, — ответил он, делая шаг вперёд и сокращая расстояние между ними до минимума, — что вы стали совершенством.

Элиана рассмеялась — глубоким, грудным, вибрирующим смехом, который выходил из её широкой груди, как музыка из виолончели, и разлетался по всей оранжерее. Она отломила кусочек шоколада, который носила с собой в маленькой атласной сумочке, и отправила его в рот. Принц смотрел на её губы, блестящие от масла какао, на то, как она медленно жуёт, как её язык облизывает уголки рта, и вдруг сделал то, чего не планировал. Он наклонился и поцеловал её. Прямо в губы, ещё сладкие от шоколада, не спрашивая разрешения и не думая о последствиях. Элиана замерла на одно короткое мгновение, а потом ответила — медленно, лениво, чувственно, прижимаясь к нему всем своим огромным, мягким телом, которое поглощало его, как тёплое море поглощает пловца.

Он ощутил тепло её груди через ткань своего камзола, мягкость её живота, который упёрся ему в бёдра, и понял, что пропал окончательно и бесповоротно. Ни одна худая аристократка с выступающими ключицами и острыми локтями не вызывала в нём и десятой доли того животного, первобытного, всепоглощающего желания, которое рождала в нём эта пышная, сладкая, бесконечно женственная принцесса, заполнявшая собой всё пространство.

— Выходи за меня, — прошептал он ей прямо в губы, не отстраняясь и не разжимая объятий. — Я не могу больше ждать. Ни дня, ни часа.

Элиана медленно открыла глаза, в которых не было ни удивления, ни смущения. Только лёгкое, сытое торжество женщины, которая знает себе цену.

— Я подумаю, — сказала она с расстановкой и откусила ещё кусочек шоколада. — А сейчас принеси мне ещё плиток. Десять. Нет, двадцать.

Она развернулась и пошла обратно во дворец, покачивая бёдрами так, что принц, оставшись один в оранжерее среди цветов и солнечного света, опустился на ближайшую каменную скамейку и закрыл лицо руками. Он был влюблён. Безнадёжно, глупо, безрассудно, на всю оставшуюся жизнь.

В замке тем временем назревал скандал, и скандал этот имел имя. Мать принца Родерика, королева Севера, дама суровая и не терпящая возражений, прибыла с инспекцией, целью которой было лично убедиться, что её сын не наделал глупостей при южном дворе, и, увидев Элиану в её нынешнем виде, едва не упала в обморок прямо на каменные плиты приёмного зала.

— Это чудовище! — закричала она в коридоре, не стесняясь в выражениях и не заботясь о том, что её слова могут услышать слуги. — Она же не пролезет в дверь нашей часовни! Как мой сын может даже смотреть на это...

— Ваше величество, — перебила её Элиана, выходя из-за угла с плиткой шоколада в руке и с таким спокойствием, какое бывает только у людей, полностью уверенных в своей правоте. Она была огромной. Она была прекрасной. И она была совершенно, убийственно спокойна. — Ваш сын просил моей руки сегодня утром. И я склоняюсь к тому, чтобы согласиться. Так что, если вы не хотите испортить ему жизнь, советую привыкать к моему телу. Оно никуда не денется. Более того, оно будет только увеличиваться.

Королева побелела, как полотно, потом покраснела, как варёный рак, потом развернулась и ушла, громко хлопнув тяжёлой дубовой дверью, так что с потолка посыпалась штукатурка. Элиана откусила ещё шоколада и улыбнулась про себя. Её грудь, огромная и упругая, колыхнулась от этого движения, и принцесса поймала на себе взгляды трёх придворных дам, которые стояли в нише у окна и смотрели на неё с такой обжигающей завистью, что это чувство можно было пить ложками, как горячий шоколад.

— Ещё шоколада, — крикнула она пробегавшему мимо слуге, не оборачиваясь и не сбавляя шага. — И побольше. Нет, не так. Много. Очень много. Пусть принесут всё, что есть на кухне.

Глава третья

Шоколадная лихорадка, охватившая принцессу Элиану с неистовой силой и, казалось, грозившая поглотить её целиком, утихла так же внезапно и необъяснимо, как и началась, бесследно растворившись в череде дворцовых будней и уступив место новой, куда более утончённой и коварной страсти. Это судьбоносное превращение произошло на торжественном званом ужине, устроенном в её честь, когда принц Родерик, движимый искренним желанием поразить воображение своей возлюбленной и продемонстрировать глубину своих чувств, собственноручно откупорил бутылку старого бургундского вина, бережно привезённую из его северных фамильных подвалов, где оно десятилетиями дожидалось своего звёздного часа в прохладной темноте дубовых бочек.

Элиана, привыкшая за последние месяцы исключительно к приторной сладости винограда и густому, обволакивающему вкусу растопленного шоколада, отнеслась к предложенному напитку с заметным скептицизмом, но из вежливости поднесла хрустальный бокал к губам, сделала крошечный, почти незаметный глоток, задержала дыхание на мгновение – и весь её привычный мир, выстроенный на незыблемых гастрономических принципах, перевернулся вверх дном с ошеломляющей, головокружительной скоростью.

Вино оказалось совершенно не таким, каким она его себе представляла, – не приторным, не медовым, не слащаво-фруктовым, а удивительно глубоким, многослойным, терпким и загадочным, с благородным горьковатым послевкусием старого дуба, спелой вишни и едва уловимых ноток чёрного перца и влажной земли.

Оно скользнуло по её горлу, оставляя за собой тёплый, обжигающий след, который медленно распространялся по всему телу, согревая каждую клеточку, и Элиана с изумлением почувствовала, как кровь быстрее побежала по её жилам, приливая к щекам и кончикам пальцев. Она осушила бокал за какую-то секунду, даже не заметив этого, и тут же, не задумываясь о приличиях, протянула руку за добавкой, чем вызвала у принца одновременно удивлённый и восхищённый взгляд.

– Не торопитесь, ваше высочество, – мягко улыбнулся Родерик, пытаясь деликатно намекнуть на то, что благородный напиток требует неспешного, вдумчивого смакования, но было уже слишком поздно, потому что глаза Элианы загорелись тем самым фанатичным огнём, который он уже видел, когда она впервые попробовала шоколадный десерт с жидкой карамельной сердцевиной.

К концу торжественного вечера Элиана, сама того не заметив, опустошила три полные бутылки великолепного старого бургундского, и сделала это вовсе не потому, что стремилась опьянеть или забыться, а лишь потому, что вино представлялось ей жидким шоколадом для взрослых – таким же сложным, манящим, бесконечно многогранным и способным дарить ни с чем не сравнимое наслаждение с каждым новым глотком.

Она смеялась заметно громче обычного, её пухлые щёки порозовели восхитительным румянцем, глаза блестели влажным, пьяным светом, и когда она поднималась из-за стола, её огромное, монументальное тело слегка покачивалось из стороны в сторону, но это было вызвано вовсе не опьянением в привычном смысле слова, а той новой, удивительно расслабленной и плавной грацией, которую вино щедро подарило её движениям.

На следующее утро после этого судьбоносного ужина у Элианы раскалывалась голова, во рту стоял неприятный сухой привкус, а тело казалось ватным и непослушным, но её рука, повинуясь какому-то новому, ещё не осознанному инстинкту, уже тянулась не к кувшину с прохладной водой, а к бокалу, стоявшему на прикроватном столике. Сок из красного винограда, торопливо сказала она себе, стараясь заглушить внутренний голос, который прекрасно знал правду. Просто виноградный сок, ничего особенного, успокаивала она себя, наливая в бокал рубиновую жидкость дрожащими от предвкушения пальцами.

Вино вошло в её жизнь тихо, незаметно, без громких деклараций и драматических сцен, но при этом удивительно прочно и основательно, словно оно всегда было рядом, просто дожидаясь своего часа. Она пила его за завтраком вместо традиционного апельсинового сока, за обедом вместо обычной воды или лёгкого травяного отвара, а за ужином – литрами, не считая бокалов и не обращая внимания на удивлённые взгляды прислуги.

Дворецкий, обязанный докладывать королю обо всех значительных событиях во дворце, с мрачной торжественностью сообщил, что её высочество опустошила винный погреб на целых три полки, и король, устало вздохнув и потерев переносицу, приказал немедленно закупить новую партию – самую лучшую, самую выдержанную, самую дорогую, какую только можно было найти на всём континенте.

– Пусть пьёт, – махнул он рукой с обречённым смирением человека, который давно перестал бороться с неизбежным. – Лишь бы не грустила и не плакала. Всё остальное не имеет никакого значения.

Элиана действительно не грустила. Более того, она блаженствовала с такой полнотой и самозабвенностью, какой не испытывала даже в самые сладкие моменты своей шоколадной эпохи, и это было заметно по каждой чёрточке её лица, по каждому движению её тела.

Вес набирался несколько медленнее, чем от шоколада, но при этом значительно вернее, основательнее, как будто сама природа решила закрепить каждую новую унцию плоти на её теле навечно, не оставляя ни малейшего шанса на возвращение к прежним формам. Вино не добавляло новых килограммов так стремительно и безжалостно, как это делали шоколадные торты, но оно действовало тоньше и коварнее: оно расслабляло мышцы, снимало последние внутренние зажимы и блоки, которые ещё удерживали её тело в рамках прежних контуров, и её фигура, наконец, обрела ту форму, которую сама природа задумала для неё с самого рождения.

Элиана окончательно отказалась от корсетов, которые стали не просто неудобными, а физически невозможными, – они врезались в её бока, не сходились на спине и грозили разорваться при малейшем движении. Вместо этого она облачалась в свободные, струящиеся платья из тонкой дорогой шерсти и мягчайшего бархата, которые красиво ниспадали по её необъятным бёдрам, собирались глубокими складками на округлом животе и едва прикрывали её величественную, монументальную грудь, ставшую настоящим предметом восхищения и зависти.

Она стала мягкой везде, абсолютно везде, без единого исключения. Её лицо окончательно округлилось, утратив последние намёки на скульптурную лепку, – исчезли выразительные скулы, исчез острый подбородок, который теперь было невозможно разглядеть, вместо них появились две пухлые, розовые щёчки, заливавшиеся прелестным румянцем от каждого глотка вина, словно от смущения. Появился второй подбородок, затем незаметно подкрался третий, и когда Элиана опускала голову вниз, они сливались в одну нежную, тёплую складку, которая мягко перетекала в шею.

Сама шея стала короткой и мощной, плечи – широкими и покатыми, словно у античной богини, а руки – пухлыми и округлыми от самых плеч до кончиков пальцев, с очаровательными ямочками на локтях и на тыльной стороне ладоней, которые появлялись при каждом движении.

И в этой безграничной, всепоглощающей полноте было столько естественной, первобытной женственности, что аристократки, глядя на неё во время придворных приёмов, чувствовали себя неловкими, угловатыми мальчишками, случайно надевшими женские платья.

Однажды утром, проснувшись раньше обычного, она стояла перед огромным зеркалом в своей спальне, держа в одной руке бокал с густым кагором, а в другой – кусочек засахаренного имбиря, и внимательно, с нескрываемым удовольствием рассматривала своё отражение. Её грудь теперь была такой чудовищно огромной, что она физически не могла видеть собственного живота, когда смотрела прямо перед собой, – молочные горы полностью заслоняли обзор, и это казалось ей забавным и восхитительным одновременно.

Живот же стал высоким, круглым и тугим, как у женщины на позднем сроке беременности, но Элиана прекрасно знала, что не носит ребёнка, – она носила удовольствие, растянувшееся в ней десятками килограммов нежной, податливой, тёплой плоти, которая мягко колыхалась при каждом шаге. Её бёдра стали значительно шире плеч, и когда она ходила, ей приходилось слегка расставлять ноги, чтобы не тереть внутренними поверхностями бёдер друг о друга, что создавало характерную, вальяжную походку женщины, осознающей свою массу и не стесняющейся её.

– Ваше высочество, – тихо произнесла Марго, бесшумно входя в спальню и останавливаясь в дверях с почтительным поклоном. – Принц Родерик прислал вам бочонок мальвазии из своих личных, особо охраняемых запасов. Он велел передать, что это вино достойно ваших уст.

Элиана улыбнулась своему отражению, не оборачиваясь, и отражение улыбнулось ей в ответ – щедрой, пьяной, уверенной улыбкой женщины, которая прекрасно знает себе цену и никому не позволит в этом усомниться.

– Поставь у кровати, – распорядилась она, делая маленький глоток кагора. – И принеси мне завтрак. Побольше сыра и свежего хлеба. И винограда. Много винограда, целую гору.

Она пила вино весь день напролёт, не делая перерывов и не отвлекаясь на посторонние дела. Небольшими, неторопливыми глотками, растягивая каждую каплю удовольствия до бесконечности, она чувствовала, как алкоголь медленно разливается по её огромному телу тёплыми волнами, расслабляя каждый дюйм её мягкой, податливой плоти, снимая последние остатки напряжения, о существовании которых она даже не подозревала.

К вечеру она была изрядно пьяна, но не качалась, не заплетала язык и не теряла координации – она просто стала ещё более плавной, ещё более медленной, ещё более женственной, словно вино открыло в ней какой-то новый, неизведанный резервуар грации. Её жесты обрели ленивую, кошачью мягкость сытой хищницы, голос опустился на полтона ниже и стал бархатным, обволакивающим, как то самое вино, которое она пила с таким упоением.

Принц Родерик нашёл её в оранжерее, где она сидела в глубоком плетёном кресле, подобрав под себя ноги, – и это было целое предприятие, потому что ноги её стали толстыми, тяжёлыми и круглыми, с мягкими, расплывающимися коленями и полными икрами, которые не желали складываться в прежнюю компактную позу. Она держала в руках бокал, и когда увидела принца, входящего в оранжерею с охапкой белых роз, её глаза засияли таким неподдельным счастьем, что у него перехватило дыхание.

– Иди ко мне, – сказала она низким, бархатным голосом, и это прозвучало не как робкая просьба, а как царственное приглашение, как приказ, которому невозможно сопротивляться.

Он подошёл к ней, опустился на колени перед её креслом, и его руки легли на её колени – такие невероятно мягкие, тёплые, податливые, что он на несколько секунд забыл, как дышать, забыл, как звучит его собственное имя.

Элиана сделала неторопливый глоток вина, затем наклонилась вперёд, приблизив своё лицо к его лицу, и поцеловала его, щедро передавая терпкую сладость вина из своего рта в его рот, словно делясь с ним частицей своего блаженства. Он застонал, вцепившись пальцами в её необъятные бёдра, которые мягко подались под его ладонями, и она почувствовала его желание – острое, невыносимое, всепоглощающее, прекрасное в своей первобытной силе.

– Ты станешь моей женой, – произнёс он, не спрашивая, а утверждая, как будто это было решено задолго до этого момента.

– Я уже твоя, – ответила она с ленивой улыбкой, отпивая ещё вина и откидываясь на спинку кресла.

Новость о грядущей помолвке разлетелась по всем окрестным королевствам со скоростью лесного пожара, подгоняемая завистливыми языками и любопытными письмами. Аристократки, которые ещё совсем недавно позволяли себе насмехаться над полнотой принцессы за её спиной, теперь в отчаянии скупали корсеты на размер меньше, чем нужно, пытаясь втиснуть свои тела в идеалы, которые вдруг, в одночасье, перестали быть идеалами.

Они смотрели на Элиану, на её колоссальную грудь, на её широченные бёдра, на её мягкий, округлый живот, и с ужасом понимали, что проиграли эту битву безоговорочно и навсегда. Она была настоящей женщиной, а они – лишь её бледными, бесплотными тенями, жалкими копиями, лишёнными жизненной силы и притягательности.

– Как она это делает? – рыдала баронесса фон Клейст в своей спальне, сжимая в руках бутылку дорогого вина, которую не могла допить до конца, потому что от одного глотка у неё начиналась мучительная изжога и головокружение. – Почему она становится красивее с каждым съеденным куском, а я – просто толще и уродливее?

Ответ был прост и жесток одновременно. Элиана не боролась со своим телом, не объявляла ему войну, не морила себя голодом и не изнуряла упражнениями. Она приняла его таким, каким оно становилось, полюбила каждую новую складку, каждый набранный килограмм, и её тело отвечало ей искренней благодарностью, расцветая и хорошея с каждым днём. Каждый новый килограмм ложился на неё, как драгоценный камень в королевскую корону, каждое округлившееся место становилось источником новой, неизведанной, почти мистической женской силы, которая притягивала взгляды и сводила с ума мужчин.

В ночь перед свадьбой, когда весь дворец готовился к торжеству, она сидела в своей спальне, полностью обнажённая, перед огромным зеркалом, которое отражало её тело во всей его колоссальной красоте. Бокал с вином стоял прямо на её животе, который вздымался и опадал в такт спокойному, глубокому дыханию, и это было самое устойчивое основание для бокала, какое только можно было вообразить.

Её грудь тяжело покоилась на верхней части живота, огромная и упругая, с тёмными, крупными сосками, которые теперь смотрели вниз, подчиняясь закону всемирного тяготения. Бёдра расплывались по специально заказанному усиленному стулу, который она предусмотрительно купила за несколько недель до этого, понимая, что обычная мебель не выдержит её растущей массы.

Она взяла бокал с живота, сделала последний, прощальный глоток и поставила его на мраморный столик. Потом встала – медленно, постепенно, потому что быстро вставать она уже физически не могла, каждый подъём требовал усилий и концентрации, – и подошла к окну, распахнутому навстречу ночной прохладе. Луна заливала серебристым светом её огромное, прекрасное, совершенное тело, и Элиана почувствовала, что никогда в жизни – ни в детстве, ни в юности, ни в шоколадный период, ни в винный – не была так безгранично, абсолютно счастлива.

– Пусть завидуют, – прошептала она в тёмную, безмолвную ночь, и её шёпот растворился в лунном свете. – Я – королева. И я только начинаю разгоняться.

Она улыбнулась своему отражению в тёмном оконном стекле и пошла к кровати, тяжело покачивая бёдрами из стороны в сторону, босыми ногами ступая по холодным каменным плитам пола, и каждый её шаг отдавался в тишине ночи мягким, уверенным звуком. В соседней комнате принц Родерик не спал – он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, и ждал её, как ждут рассвета, как ждут чуда, как ждут спасения. И когда она вошла к нему, огромная и прекрасная, пахнущая вином и шоколадом, с распущенными волосами и блестящими глазами, он понял, что готов умереть от счастья прямо сейчас, в её мягких, тёплых, бесконечно родных объятиях.

А за окнами замка, в холодной осенней ночи, завидовали все без исключения. И ни один из этих завистников, захлёбывавшихся собственным ядом, не понимал главного: счастье не в том, чтобы быть худой, подтянутой и соответствовать придуманным кем-то стандартам. Счастье – в том, чтобы быть собой. И позволить себе всё, что хочешь, без оглядки на чужое мнение.

Свадебный торт стал её последним грандиозным падением в бездонную пропасть блаженства, из которой она уже не собиралась выбираться. Шесть величественных ярусов воздушного бисквита, щедро пропитанного ромом, прослоенных густым шоколадным кремом и залитых зеркальной глазурью, возвышался в центре пиршественного зала как памятник человеческой смелости и кондитерскому искусству. Элиана должна была лишь отрезать первый символический кусок вместе с женихом на глазах у сотен гостей, но когда серебряный нож вошёл в мягкую, податливую плоть торта, а из разреза медленно потекла тягучая карамель, смешиваясь с кремом, она поняла, что это любовь с первого укуса, любовь на всю оставшуюся жизнь, любовь, которая не требует объяснений.

Она съела свой кусок за минуту, даже не заметив вкуса, настолько он был восхитителен. Потом машинально съела кусок принца, который тот протянул ей, видя её горящие глаза. Потом, когда гости отвлеклись на бесконечные тосты и поздравления, она незаметно отрезала себе ещё один – самый большой, с самого края, где крема было значительно больше, чем бисквита, а глазурь лежала особенно толстым слоем.

Принц Родерик смотрел на неё с умилением, смешанным с голодом, который не имел ничего общего с едой, а был связан исключительно с ней, с её телом, с её аппетитом, с её способностью наслаждаться жизнью. Его будущая жена, раскрасневшаяся от вина, счастья и торта, с крошками бисквита на груди, была самым прекрасным существом на земле, и он был готов поклясться в этом перед любым судом.

К утру от шестиярусного свадебного торта осталась только круглая деревянная подставка, украшенная разводами крема. Слуги на кухне шёпотом клялись, что своими глазами видели, как принцесса в полночь пробиралась на кухню босиком, в одной тонкой ночной сорочке, и съела последний ярус, сидя прямо на каменном полу, макая пальцы в крем и облизывая их с блаженным выражением лица. Элиана не подтверждала и не опровергала эти слухи, храня загадочное молчание. Она просто заказала новый торт на завтрак, и кондитеры приступили к работе немедленно.

Так началась эпоха сладкого теста – эпоха, которая затмила все предыдущие гастрономические увлечения принцессы.

Торты стали её наваждением, её манией, её единственной и всепоглощающей страстью. Бисквитные, песочные, медовые, ореховые, с заварным кремом, с масляным, с творожным, с фруктовыми начинками, с карамелью, с безе, с марципаном – она пробовала всё и требовала ещё. Она ела их утром, вместо традиционного омлета, днём, вместо супа и второго блюда, вечером, вместо всего, что могли предложить королевские повара. Кондитеры королевства работали в три смены, сменяя друг друга, потому что принцесса съедала по три полноценных торта в день и неизменно требовала четвёртый на ночь, чтобы было чем перекусить, если она проснётся среди ночи.

– Ваше высочество, – осмелилась осторожно заметить Марго через неделю этого гастрономического безумия, – ваши платья снова стали малы. Все, включая те, что мы заказали в прошлом месяце.

– Закажи новые, – ответила Элиана, не отрываясь от ванильного бисквита с клубникой, который исчезал с тарелки с пугающей скоростью. – И обязательно закажи что-нибудь с запасом. Мне кажется, я ещё не достигла своего идеального размера.

Но дело было не только в платьях. Её тело менялось буквально на глазах, и теперь даже самые слепые и невнимательные придворные не могли этого не замечать, как бы сильно они ни старались делать вид, что всё в порядке.

Живот, который от вина стал мягким и округлым, от тортов превратился в нечто поистине грандиозное – высокий, тугой, величественный холм, который начинался прямо под грудью и заканчивался там, где начинались бёдра, и между этими зонами не было ни малейшего перерыва, ни одной впадины или углубления. Элиана больше не видела своих ног, когда стояла прямо, – живот полностью заслонял их, и она могла лишь догадываться о том, что они всё ещё на месте. Она чувствовала их только тогда, когда они терлись друг о друга при ходьбе, – толстые, тёплые, с внутренними поверхностями, которые теперь соприкасались на всём протяжении от промежности до колен, создавая то самое характерное шуршание, которое выдавало её приближение задолго до того, как она появлялась в дверях.

Её грудь, и без того огромная, выросла ещё на два размера, став поистине монументальной. Теперь она не помещалась даже в широко раскрытой ладони принца, и когда он обнимал её, его руки буквально тонули в её мягкости, не встречая ни малейшего сопротивления, словно погружаясь в тёплое облако. Соски, тёмные и крупные, окончательно устремились вниз, в сторону пупка, потому что сила тяжести оказалась сильнее любой женской гордости и любых попыток поддерживать грудь.

Под грудью образовались глубокие, тёплые складки, которые потели и натирали, причиняя дискомфорт, и Элиана присыпала их рисовой пудрой, чувствуя себя языческой богиней плодородия, сошедшей с древних фресок.

Она стала тяжёлой. Не просто полной, не просто толстой, а именно тяжёлой, монументальной, внушительной. Когда она садилась на стул, дерево жалобно скрипело, протестуя против нагрузки. Когда она поднималась по лестнице, ступени вздрагивали под её весом, и дворцовый управляющий уже начал подумывать о необходимости укрепить основные лестничные пролёты. Её походка превратилась в торжественное, неторопливое перекатывание с пятки на носок, потому что поднимать ноги выше ей мешал огромный живот, а бёдра, трущиеся друг о друга, создавали мягкий, шуршащий звук, который слышали все, кто шёл за ней по коридору.

– Ты становишься всё больше и больше, – задумчиво произнёс принц Родерик одним вечером, когда она сидела у него на коленях, – и его колени почти полностью исчезли под её необъятной массой.

– Тебе не нравится? – спросила она с набитым ртом, отправляя в рот очередной кусок медового торта с орехами.

– Мне нравится всё, что связано с тобой, – ответил он, целуя её в мягкое, тёплое плечо. – Но я начинаю опасаться, что скоро мне придётся носить тебя на руках, потому что ты просто не пройдёшь в стандартную дверь.

Элиана рассмеялась – глубоко, раскатисто, от всей души, и её огромный живот заколыхался, как студень, приходя в движение и заставляя всё тело вибрировать. Она откусила ещё торта и задумчиво посмотрела на дверь. Дверь действительно казалась уже, чем неделю назад. Или это она стала значительно шире за последние несколько дней.

Королева Севера, узнав о новых гастрономических пристрастиях своей невестки, прислала длинное гневное письмо, в котором требовала немедленно прекратить «это безобразие» и напоминала, что принцесса должна подавать пример подданным, а не поощрять чревоугодие и распущенность. Элиана прочитала письмо, неспешно усмехнулась и съела целый торт прямо над ним, намеренно оставив жирное пятно от крема на королевской гербовой бумаге.

– Отошли обратно, – сказала она Марго, протягивая испачканное письмо. – Пусть знает, что я о ней думаю и как высоко ценю её советы.

Слухи о невероятной полноте принцессы разлетелись по всему континенту, обрастая фантастическими подробностями и преувеличениями. Но странное дело – никто не называл её уродливой или отталкивающей. Даже наоборот. Путешественники, видевшие её на балах и приёмах, рассказывали, что она прекрасна, как роза, разбухшая от утренней росы, как луна в полнолуние, как сама земля, готовая родить богатый урожай. В её женственности было что-то древнее, языческое, дохристианское, что-то, что напоминало о статуях венер палеолита, найденных при раскопках, – тех самых, у которых нет лиц, зато есть невероятные бёдра и груди, символизирующие плодородие и жизненную силу.

Аристократки сходили с ума от зависти и отчаяния. Они пробовали есть торты – и толстели квадратно, некрасиво, с обвисшими боками и дряблыми животами. Они пробовали пить вино – и их лица покрывались красными пятнами, а на следующий день они страдали от мигреней. Они пробовали есть виноград – и у них начиналось несварение и вздутие. Метаболизм Элианы казался чудом, даром богов, проклятием для всех остальных женщин, которые не могли понять, почему ей позволено то, что запрещено им.

– В ней есть что-то колдовское, – шептала графиня д'Аркур, глядя, как Элиана на балу съедает целый торт в одиночку, не переставая улыбаться принцу и кокетливо поправлять вырез платья, который никак не хотел оставаться на месте и постоянно сползал, открывая всё новые участки тела. – Она ест за троих, а становится только краше и притягательнее.

– Она ест за десятерых, – поправила герцогиня де Лорж с плохо скрываемой ненавистью в голосе. – И при этом её грудь всё ещё упругая, а кожа гладкая и сияющая. Это нечестно, это противоестественно, это какое-то колдовство.

Элиана слышала их шёпот и улыбалась ещё шире, обнажая зубы в торжествующей улыбке. Она отрезала себе ещё один кусок торта – шоколадного с вишней, её любимого, – и отправила его в рот, глядя прямо на завистниц, не отводя взгляда. Её огромная грудь колыхнулась, когда она проглотила, и несколько придворных дам, не выдержав этого зрелища, разрыдались в свои веера, пряча слёзы зависти и отчаяния.