Read the book: «Первый русский генерал Венедикт Змеёв. Начало российской регулярной армии»

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

Пролог
«Русский бог» Венедикта Змеёва и Александра Суворова

«Язык – жилище бытия», – афористически заметил философ. Мы живем в мире слов, делающих нашу жизнь понятной, осмысленной даже в тех случаях, когда мы не всегда правильно понимаем значение того или иного, чаще всего неведомого нам доселе слова «иноземного» происхождения. Освоение «инородных» слов в «русском мире» происходит прихотливо, порой в причудливом их «обрусении»: и внешне, деформируясь в произношении, и внутренне – по смыслу и по содержанию.

…«Думный генерал Венедикт Змеёв» – странно-необычный воинский чин, неожиданный для русского XVII в. Повстречалось мне много-много лет назад это причудливо-нерасчленимое вербальное явление в слиянии старомосковской, допетровской полуфольклорной архаики с европейской романтикой мушкетерских шпаг, старинных гравюр эпохи Тридцатилетней войны, маршала Тюренна, битвы при Рокруа, картин Вермейера и пр.

 
Еще лишь розовеют небеса,
И в сумерках еще кремлевская краса,
Но в карканье разбуженных ворон
Уж слышен колокольный перезвон.
В Успенском храме, за столбами,
Перед святыми образами,
Мерцающими в сумраке ночном,
В дыханье ладана и запахе свечном,
Стояли юный царь Феодор Алексеич,
Царевич Петр, Иван-царевич.
Дородна, статна, горделива,
Взор устремив властолюбиво,
Царевна Софья – как царица.
Под царственной двуглавой птицей
Ее любовник – князь Голицын.
С ним рядом ближний друг его стоял:
Московский думный генерал —
Царя «тишайшего» любимец,
Военных дел умелец и счастливец,
В молении склонясь (не слышно слов),
«Рейтар служилый» – Венедикт Змеёв.
…В свечах у алтаря Христос Распятый…
А было то в июне, в день шестой,
В год тысяча шестьсот восьмидесятый¹.
 

Всегда проще писать о людях известных, хрестоматийно узнаваемых. Когда же в фокусе внимания оказывается личность, практически неведомая нашим соотечественникам, но, несомненно, исторически значимая, начинать приходится с сугубо внешнего привлекающего признака.

19 декабря 1674 г. в Дворцовых разрядах была сделана запись: «…столнику и енералу и полковнику Венедихту Андрееву сыну Змеёву… быть готовым со всею службою»². Так, впервые в официальных государственных документах оказалось упоминание о первом русском «служилом человеке» Венедикте Андреевиче Змеёве, пожалованном в высший «иноземный» воинский чин «генерала». Именно с него, наверное, и можно начинать историю русской национальной профессиональной военной элиты.

В феврале 1678 г. В.А. Змеёв был пожалован в необычный, можно сказать диковинный, и для России, и для Европы чин «думного генерала»³, специально для него придуманный и введенный в шкалу чинов Боярской думы – российского правительства того времени. А к 1689 г. в правительстве князя В.В. Голицына генерал Змеёв, по свидетельству польского посланника маркиза де ла Невилля, «в армии был генерал-комиссаром…»⁴ – по западноевропейским меркам того времени – военным министром⁵.

Генерал Змеёв оказался и фактическим главнокомандующим русской армии, отправившейся в поход на Крым в 1689 г. (в дальнейшем я попытаюсь осуществить анализ этого события и дать ему взвешенную оценку, которая не во всем совпадает с традиционным мнением, сложившимся в историографии). Этот поход, спровоцировав государственный переворот царя Петра – важнейшее событие эпохи – как и все вышесказанное, вполне естественно, обращает наше внимание на личность Змеёва.

Венедикт Андреевич Змеёв (условное изображение)

Фигура думного генерала Венедикта Змеёва символична, и не только для эпохи «вестернизации» Московского государства. Обозначившаяся с середины XVII в. «вестернизация» России, первоначально робко проникая в социокультурные, социально-политические, психокультурные ее «пустоты», с конца указанного столетия приобрела уже радикально-революционный характер благодаря мощной личности царя Петра, его вдохновенному самовластию, энергии, прихоти, порой и самодурству.

Малоизвестная ныне личность генерала Змеёва на самом деле является и одним из символов двух присущих российской цивилизации, можно сказать «пульсирующих», явлений – «перманентные революции», время от времени потрясающие Россию на протяжении всей ее истории, и столь же «перманентное» обострение проблемы «Россия и Европа», «Россия и Запад». Впрочем, оба этих явления, как правило, оказывались в органичной взаимосвязи. «Перманентное» влечение России в Европу и увлечение Европой доходило неоднократно до самозабвенной и самоотверженной (в буквальном смысле этих слов) влюбленности, как правило без взаимности. Однако незаметно, но столь же «перманентно» оно перерастало во взаимное недоверие, неприязнь, неприятие, ментальную враждебность и неоднократно в ожесточенное противостояние. И это противостояние чаще всего порождало очередной поиск новой, обычно «великодержавной», идентификации.

Таким образом, «думный генерал» Змеёв оказался в фокусе эпохи «революционных преобразований» России второй половины XVII – первой четверти XVIII вв., не только в качестве одной из знаковых фигур эпохи, но даже в разноречивом, старорусски-европейском смысле своего воинского чина – «думный генерал».

В.А. Змеёв был первым русским «генералом» из «солдат», из русских «служилых людей» «регулярной рейтарской службы». Именно с него незримо началось формирование «архетипа» русского военачальника «из солдат», много позже емко и выразительно «расшифрованного» М.Ю. Лермонтовым: «слуга царю, отец солдатам».

В своем завершенном, наиболее ярком проявлении эти архетипические свойства русского «генерала из солдат», Солдата с большой буквы, воплотились в великом А.В. Суворове.

Александр Васильевич Суворов

 
Не мушкетер он короля,
Герой плаща и шпаги,
Готовый обнажить ее в безумии отваги.
Был не хитер, как Мазарен,
Но постоянен, как Тюренн,
Он женских нежных при Дворе
Не привлекая взоров,
В России был всего один —
Солдат и русский дворянин,
Он – Александр Суворов!⁶
 

«…Долговременное мое бытие в нижних чинах, – писал А.В. Суворов своему высокому начальнику и покровителю, – приобрело мне грубость в поступках при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей; препроводя мою жизнь в поле, поздно мне к ним привыкать»⁷.

И вновь он объясняет несветские черты своего характера солдатским воспитанием. «Жизнь моя была суровая школа, – признается он, – но нравы невинные и природное великодушие облегчали мои труды: чувства мои были свободны, а сам я тверд»⁸.

Казалось бы, несопоставимые военные величины – великий Суворов и малоизвестный ныне первый русский генерал Венедикт Змеёв, но именно с него неприметно начинался великий русский полководец-солдат. Ничтожно мало дошло до нас сведений о свойствах личности, привычках, характере, мировоззрении генерала Змеёва. Поэтому анализ психоментальной сущности Суворова позволяет попытаться проникнуть и в ментальные основы его «прообраза», генерала Змеёва.

«В упорных и решительных сражениях, – пересказывал Е. Фукс размышления самого Суворова, – бывают такие минуты, когда обе стороны, по невольному действию сердца человеческого, ощущают слабость средств своих, бесполезность напряжений и сил истощения. Наблюдение сей единственной минуты доставляет успех и славу. Суворов одним взором усматривал движение рядов и душ русских воинов. К сей минуте нравственного ослабления у него был всегда запас. В самом жару сражения под неприступными высотами Нови Суворов увидел сие расположение душ; немедленно отдал приказ к нанесению неприятелю последнего удара и, когда все войска двинулись, герой сказал: «Велик Бог Русский! – Я победил Моро!»⁹.

Словосочетание «русский бог» обычно приписывается Мамаю после его поражения в Куликовской битве. Хотя встречается оно еще в письменных древнерусских памятниках XI–XII вв.¹⁰

Религиозное мироощущение Змеёва и Суворова выражалось во всей совокупности христианско-православной психоментальности, в органично-нерасчленимом единстве вероучения, церковно-православной обрядовости, всего образа жизни обычного, традиционного по духу и мыслям своим русского человека, со всеми его бытовыми привычками, суевериями и предрассудками. В этом мироощущении было все, что питало психоментальные свойства и особенности русского человека как явление духовное, этнокультурное, этнорелигиозное и психокультурное – во всей его исторически сложившейся, духовно-нравственной целостности. Русско-православное мировосприятие формировалось в исторически сложившейся духовной автономизации России, в суровых условиях многовекового выживания, в вынужденном отрыве от остального христианского мира, особенно в мирской религиозно-обыденной повседневности. Ее исчерпывающая была обусловлена ее «заземленностью», сугубо «русским историзмом» в мировоззрении русского человека. Все это и стало народным «русским богом» – «символом веры» и подлинным «естеством» Суворова и, уверен, его «прообраза», думного генерала Змеёва.

 
О ты, пространством бесконечный,
Живый в движенье вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах божества!
Дух, всюду сущий и единый!
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем – бог!
…Себя собою составляя,
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек.
Создавший все единым словом,
В творенье простираясь новом,
Ты был, ты есть, ты будешь ввек!¹¹
 

Г.Р. Державин, близкий и лично, и по своей ментальности к Суворову, так выразил свое, думаю, и его религиозное мироощущение. Уверен – и мироощущение «первого русского генерала» XVII в. Венедикта Змеёва.

Повторюсь: «язык – жилище бытия». Суворовский русский язык лаконичен и архаичен. Он сложился в привычной и естественной для него русской солдатской среде, народной по своему происхождению и «допетровской» по бытовым и языковым привычкам. По стилистике и смыслам суворовских писем он близок к русскому языку Венедикта Змеёва. В употребляемых им словах и выражениях звучит первоначальный, буквальный смысл тех или иных русских слов, восходящий к XVI–XVII вв., который к концу XVIII в. в речевой практике образованной, тем более светской, части русского общества изменился, деформировался, приобрел несколько иное содержание.

Через неделю после своей блестящей победы над турецким войском на р. Рымник в своем письме Суворов просит светлейшего князя Г.А. Потемкина: «Дайте дорогу моему простодушию, я буду вдвое лутче, естество мною правит…»¹² «Естество» и «простота души», заложенные в нем «русским богом» – «русским народным богом». Потому-то, вспоминая впечатление английского генерала Р.Т. Вильсона, находившегося при штабе Кутузова, «дух Суворова витал над русской армией» в 1812 году.

«Герой, – по мнению М. де Унамуно, – это индивидуализированная коллективная душа народа: его сердце бьется в унисон с сердцем народа, но его ощущения более субъективны; это прототип народа и его воплощение, духовная суть народа. И нельзя сказать, что герои ведут народ за собой – нет, герой – это сознание и словесное выражение народных стремлений»¹³. Так мыслил и Л.Н. Толстой.

В контексте этих размышлений интригуют строчки А.С. Пушкина в сохранившемся фрагменте 10-й главы его «Евгения Онегина».

 
…Гроза двенадцатого года
Настала – кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?¹⁴
 

Пушкин не боится быть ироничным и одновременно серьезным, указывая основные пути поиска причин победы России над военным гением Наполеона в 1812 году. И завершает этот фрагмент следующими строчками:

 
Но бог помог, стал ропот ниже,
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь – главой царей¹⁵.
 

Логика пушкинского текста подталкивает нас к догадке, что помог-то именно «русский бог», потому что о другом-то «боге» в тексте речи не было. И судя по его сугубо земной этнокультурной природе – «русский», – Пушкин вряд ли относил его к «небесным факторам».

В эпоху Николая I словосочетание «русский бог», оказавшись в официальном государственном лексиконе, вызывало иронию и сатирическое осмысление со стороны образованной, а следовательно, в той или иной мере «западнически» вольномыслящей части российского общества.

 
Нужно ль вам истолкованье,
Что такое русский бог?
Вот его вам начертанье,
Сколько я заметить мог, —
 

задавался вопросом и следом отвечал на него близкий друг Пушкина, известный в те годы русский поэт П.А. Вяземский в своем сатирическом стихотворении «Русский бог»¹⁶:

 
Бог метелей, бог ухабов,
Бог мучительных дорог,
Станций – тараканьих штабов,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог голодных, бог холодных,
Нищих вдоль и поперек,
Бог имений недоходных,
Вот он, вот он, русский бог.
…К глупым полн он благодати,
К умным беспощадно строг,
Бог всего, что есть некстати,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог всего, что из границы
Не к лицу, не под итог,
Бог по ужине горчицы —
Вот он, вот он, русский бог¹⁷.
 

Надо сказать, что это стихотворение П.А. Вяземского, не предназначенное им для печати, было весьма широко распространено среди образованной и читающей русской публики. Разумеется, его знал и Пушкин. Суть этого «русского бога» достаточно ясно выражена в строчках: «к глупым полн он благодати, к умным беспощадно строг, бог всего, что есть некстати, вот он, вот он русский бог; бог всего, что из границы, не к лицу, не под итог, бог по ужину горчицы – вот он, вот он русский бог» и т. д.

«Русский бог» Вяземского выражает цивилизационно-культурный абсурд, заложенный в самой сущности России. Природная суровость, бытовая скудость, бездорожье, обреченная неустроенность, беспорядок, неопрятность, бытовое неудобство, повседневная безалаберность, кажущаяся бессмыслица во всем, исконный, неисправимый, прирожденный России (вспомним суворовское «естество») обыденный иррационализм, не свойственный западноевропейскому духу и интеллекту – «вот что значит русский бог» – сущность России. Парадоксально-нелепое сочетание европейских и дремучих старомосковских, даже первобытных традиций и привычек, всевозможные нелепости и несуразностей, в общем, «все, что некстати» (неожиданно, неразумно, вдруг, незапланированно) для европейца, привыкшего к торжеству рациональной прагматичности, «регулярности» бытия и государственного и повседневно-обыденного, продуманного бытового комфорта.

Европа, воплотившаяся в Наполеоне, впервые вторгшаяся в Россию после ее «вестернизации», неожиданно и непредвиденно вступила в войну с самим «русским богом» – всем тем, «что есть некстати». И ирония Пушкина неощутимо преображается в его фундаментальное историософское умозаключение.

«Поймите же и то, – пишет Пушкин в одной из своих статей, будто подытоживая сказанное выше, – что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада»¹⁸.

Но вот что очевидно диссонирует с «русским богом» Змеёва и Суворова. «Когда я спросил однажды у него, – писал его отцу ротный командир капрала л-гв. Семеновского полка А.В. Суворова, – отчего он не водится ни с одним из своих товарищей, но даже избегает их общества, он отвечал: “У меня много старых друзей: Цезарь, Аннибал, Вобан, Кегорн, Фолард, Тюренн, Монтекукули, Ролен… и всех не вспомню. Старым друзьям грешно изменять на новых”»¹⁹.

Среди «старых друзей» Суворова, как мы видим, нет ни одной русской фамилии. И Суворов отвечает почему: «Наука просветила меня в добродетели, – “расшифровывает” Суворов позднее свои идеалы, сложившиеся, благодаря “науке из книг”²⁰, благодаря именно “европейской учености”, – я лгу, как Эпаминонд²¹, бегаю, как Цесарь, постоянен, как Тюренн, и праводушен, как Аристид»²².

«Великий Тюренн» в восприятии Суворова, исповедовавшего «русского бога», наиболее полно и выразительно воплощал в себе «ученую» Европу, просвещавшую его «в добродетели». Погибший на поле битвы, как подобает солдату и полководцу в 1675 г., «Великий Тюренн» был тоже «богом», «земным богом войны» европейских и русских полководцев последней четверти XVII–XVIII вв.²³ Уже к концу XVII в. в Европе сложился настоящий «культ Великого Тюренна»²⁴.

Суворов любил сравнивать себя с Тюренном²⁵, и ему нравилось, когда это делали окружающие, называя его «росским Тюренем» ²⁶. «Великий Тюренн», по-своему прочитанный в книгах и осмысленный Суворовым, был принят им для себя и, по существу, им же самим выстроен как нравственно-поведенческий «архетип Тюренна». Ярко, емко и точно выразил его русский солдат в поэтической формуле М.Ю. Лермонтова:

 
Полковник наш рожден был хватом,
Слуга царю, отец солдатам,
Да жаль его: сражен булатом,
Он спит в земле сырой. ²⁷
 

«Прообраз» русского полководца-солдата Суворова обозначился явлением «первого русского генерала Венедикта Змеёва». Своего рода «архетип Суворова», «архетип» русского военачальника, незримо вырос из причудливой, полуфольклорной смеси старомосковской архаики с проникавшей в нее Европой под названием «думный генерал Венедикт Змеёв».

Никаких прямых свидетельств об отношении генерала В.А. Змеёва к «великому Тюренну» не сохранилось. Однако весть о гибели «великого Тюренна» дошла в ту пору и до далекой России, в которой его знали еще с первой половины XVII в.²⁸

«…В понедельник, 16 сентября (1675 г.), пришли в Архангельск письма из Москвы… – писал молодой участник голландского посольства Балтазар Койет. – Эти же письма сообщили, что Тюренн разбит немцами и что сам он пал. 18-го мы получили через Москву куранты из Голландии, подтверждавшие смерть маршала Тюренна»²⁹, а «в воскресенье, 6 октября, утром около 7 часов… как только мы подошли к берегу… и развели огонь …заодно зажгли 3 или 4 старых развалившихся строения …чтобы отпраздновать победу императорских войск и смерть Тюрення…»³⁰.

Для голландцев гибель маршала Тюренна была большим торжеством: погиб один из самых опасных врагов Соединенных Штатов Нидерландов. Видимо, гибели Тюренна придавали большое значение и в российском Посольском приказе, куда в первую очередь поступали сведения о европейских событиях, включавшиеся затем в так называемые «вести-куранты», полученные и голландцами.

Будущий ближайший друг царя Петра, подполковник, а затем и полковник Ф. Лефорт в течение почти трех лет, с 1687 по 1690 гг., служил в 1-м Московском рейтарском полку генерала В.А. Змеёва, будучи его помощником³¹. Близкое знакомство с общительным и обаятельным швейцарцем наверняка расширило представления старого русского генерала о состоянии военного дела в Западной Европе. Лефорт, конечно же, поведал ему и об известных в то время, выдающихся западноевропейских полководцах, прежде всего о «великом Тюренне». Ведь до приезда в Россию и поступления в русское войско Лефорт уже успел ок. полутора лет, с весны 1674 до лета 1675 г., прослужить в голландской армии, воевавшей против Тюренна в ходе войны 1672–1678 гг.³²

Генерал П. Гордон, весьма живо интересовавшийся военными и политическими делами в Европе, информированный и «книжный человек», находившийся с генералом Змеёвым в близких приятельских отношениях, наверняка поведал ему все, что знал о «великом Тюренне».

Но «слуга царю, отец солдатам» генерал Змеёв, пожалуй, лучше и раньше других в России XVII в. понял, что без европейской «книжной науки» о «регулярном воинском строе» добрая служба православному государю невозможна. Потому-то, как лучший ее знаток и лучший командир «регулярного русского войска», он и был удостоен высшего «регулярного» воинского чина – «генерала».

Признанный великим полководцем в общеевропейском масштабе, Суворов был удостоен высшего «полководческого титула» – титула «Тюренн». Змеёв, за сто лет до этого, когда «культ великого Тюренна» еще только начал формироваться, признанный лучшим русским военачальником европейского уровня, был пожалован в «генералы». Возведение его в высший ранг «генеральского достоинства» в России того времени, в чин «думного генерала», специально для него учрежденный, как бы буквально следует умозаключению Наполеона Бонапарта: «Генерал – это самый умный из храбрых».

Глава 1
Рейтарский полковник

Венедикт Андреевич Змеёв

Змеёв (Змиев, Змеов, Змеiов) Венедикт Андреевич (ок. 1618–1697) происходил из старинного, но не знатного русского дворянского рода. Сам он подписывал свою фамилию в соответствии с тогдашней русской орфографией – «Змеов», делая ударение на последнем слоге. Это подтверждается и текстом дневника генерала П. Гордона, тесно общавшегося с генералом: он писал его фамилию как «Ismeyow»³³, т. е. «Змеёв». Другой служилый иноземец, также близко общавшийся с генералом Змеёвым, небезызвестный Ф. Лефорт, произносил и писал фамилию генерала как «Ismayoff»³⁴, т. е. почти так же, как и Гордон, – «Змеёв». Поэтому правильное (по тем временам) произношение и написание его фамилии было «Змеёв».

Имя первого русского генерала – «Венедикт» – тоже сравнительно редко встречалось в тогдашнем российском именослове. Потому московские канцелярские служители, приказные дьяки не всегда точно его воспроизводили – чаще писали его «Веденихт».

Змиевы, или Змеёвы – русский дворянский род одного происхождения с Беклемишевыми, Козловыми, Щепотьевыми, Шулепниковыми, Княжниными и Орловыми. Предок их, муж честен Лев Иванович, выехал, по сказаниям древних родословцев, из Пруссии к великому князю Василию Дмитриевичу (конец XIV – начало XV в.). Его потомок в 6-м колене, Федор Васильевич Беклемишев-Змий, был родоначальником Змиевых, или Змеёвых. Позднее род Змеёвых был внесен в VI, II и III части родословной книги Московской, Воронежской, Рязанской, Смоленской, Тверской, Тульской и Ярославской губерний. В.А. Змеёв был одним из семи братьев, сыновей Андрея Афанасьевича Змеёва (ум. 1649), отмеченного в документах жильцом в 1613 г., вотчинником села Бунезина Старицкого уезда в 1624 г. и головой у городовых дворян в 1632 г.³⁵

Ни дата рождения, ни дата смерти генерала Змеёва в документах не сохранились. Известно, что последний раз он упоминается в официальных документах 21 февраля 1697 г.³⁶ Скорее всего, В.А. Змеёв и умер в том же 1697 г., очевидно в силу преклонного возраста или болезни. Косвенным указанием на его болезнь можно считать его отставку в мае 1696 г., перед 2-м Азовским походом, а затем отсутствие его в течение почти года на публичных придворных мероприятиях: на всевозможных дворцовых торжествах, церемониях, церковных праздниках, в «царских походах» по монастырям. Поэтому имеется достаточно оснований считать, что В.А. Змеёв умер в 1697 г., после указанной выше даты, 21 февраля. Что касается даты его рождения, то этот вопрос требует более пространного рассмотрения.

Самое первое упоминание В.А. Змеёва в документах относится к 1646/1647 г. В Боярской книге за 7155 (1646/1647) г. говорится об «окладе ему с придачами поместном 750 четей, денег 40 рублей»³⁷. Речь идет о «поместном окладе с придачами». Таким образом, 1646/1647 г. не является начальной датой службы Змеёва, а лишь фиксирует в «Боярской книге» 1646/1647 г. общую величину полученного им начального «поместного оклада» с последующими «придачами» (добавками) к нему, сделанными к указанному 1647 году. Следовательно, сама служба началась по меньшей мере за несколько лет до 1646/1647 г. К этому времени В.А. Змеёв за свою, видимо, усердную службу успел получить не только поместный оклад, но еще и «придачи» к первоначальному поместному окладу.

В то же время в Боярской книге 1639 г. В.А. Змеёв еще не упоминается как служилый человек, получивший поместный оклад. Но в этой книге упоминаются его братья: Змеёв Иван Андреевич, Змеёв Прокофий Андреевич, Змеёв Федор Андреевич и Змеёв Яков Андреевич (перечисление дается в порядке, определенном в тексте Боярской книги 1639 г.)³⁸. Эти детали я привожу затем, чтобы уточнить порядок старшинства братьев для установления приблизительной даты рождения В.А. Змеёва. Дело в том, что сведения о родословной этой ветви Змеёвых, которые даны в родословной книге Руммеля, не во всем точны. В частности, думается, что порядок старшинства братьев Змеёвых, указанный Руммелем, не совсем верный. В частности, он считает В.А. Змеёва третьим из братьев по возрасту, а Ивана Андреевича Змеёва – пятым. Однако в Боярской книге 1639 г. И.А. Змеёв уже отмечен, в то время как в списке этой книги не указаны ни В.А. Змеёв (3-й из братьев по Руммелю), ни Б.А. Змеёв (4-й из братьев по Руммелю). Поэтому надо полагать, что В.А. Змеёв был не третьим, а скорее пятым из братьев, поскольку у Руммеля не упомянут еще один из старших братьев Змеёвых – Федор Андреевич Змеёв, упомянутый в боярской книге 1639 г. Во всяком случае, В.А. Змеёв к 1639 г., видимо, еще не был наделен поместным окладом. Однако это обстоятельство не может служить достаточным основанием для утверждения, что В.А. Змеёв к 1639 г. еще не находился на царской службе.

Как отмечено в «Записной книге Московского стола 17 марта 1649 г. «…того же дни государь пожаловал в стряпчие из житья …Венедикта Андреева сына Змеёва…»³⁹ В «Боярском списке» 7158 (1649/1650) г. он записан «в рейтарской службе», оказавшись «в рейтарах» до 1 сентября 1649 г.⁴⁰, т. е. не позднее лета 1649 г. Речь идет о его службе в Московском рейтарском полку, сформированном полковником-голландцем Исааком ван Бокховеном.

Московский рейтарский полк Исаака ван Бокховена

Зарождение частей русской регулярной армии относится к 1630 г. Это были так называемые «полки иноземного строя», или «нового строя», или «новоприборные полки». Первоначально личный состав этих полков, не только офицеры, но часть солдат, набирался из иноземцев. Однако вскоре пришлось отказаться от найма солдат, которые стали комплектоваться из русских добровольцев, «охочих людей». Офицерский же состав был укомплектован иноземными наемными офицерами. Во всяком случае, сведения об офицерах русского происхождения отсутствуют. По окончании Смоленской войны в 1634 г. личный состав этих полков был распущен по домам, а полки фактически расформированы. Следует отметить, что некоторые иноземные офицеры, однако, остались в Москве и в составе русского войска.

Служебные и должностные обязанности «начальных людей» в «полках нового строя» достаточно четко определены в первом воинском уставе регулярной части русского войска в упоминавшемся выше «Учении и хитрости ратного строя пехотных людей» 1647 г.

Командиром полка являлся «полковник». Ближайшим его помощником и заместителем был «полковой поручик» (по терминологии Устава 1647 г.), вскоре в обиход вошли другие термины – «полуполковник» или «подполковник». Основные обязанности «полковника», как и всех остальных «начальных людей», сводились к обучению их «солдатской службе стройно и безленостно». Они обязаны были следить за поведением солдат, «от всякого воровства велеть унимать с наказанием, беречь накрепко, чтобы солдаты зернью не играли, вина и пива не варили (кроме известных праздников) и не пропивались, и табаку отнюдь не держали и насильств никаких никому не чинили и никого не били, и не грабили, и никакого б воровства однолично от них не было». На практике, как правило, основную работу по обучению солдат осуществлял «подполковник» или «майор».

«Майор», или первоначально, согласно тексту Устава 1647 г., «полковой сторожеставец», являлся следующим за «подполковником» старшим офицером полка. Фактически «майор» являлся начальником штаба полка.

Во всяком случае, наряду с другими обязанностями, он выполнял и обязанности начальника полкового штаба, вел всю полковую канцелярию и документацию. Официально учрежденной должности «начальника штаба полка» не было, однако «майор» являлся старшим офицером штаба командира полка, ведал походным передвижением, расположением на отдых, внешним охранением, мерами по поддержанию внутреннего порядка и безопасности, разведкой. «Майор» подчинялся непосредственно «полковнику» и его первому заместителю – «подполковнику», выполняя, таким образом, функции второго заместителя командира полка.

Ротным командиром являлся «капитан» в пехоте и «ротмистр» в кавалерии. Его помощником и заместителем был «поручик». В составе «начальных людей» роты был и еще один самый младший офицер – «прапорщик».

Русский рейтар второй половины XVII в.

Рис. А. Ежова. 2008

В русских регулярных частях существовали также как бы не штатные чины, но должности «старшего полковника», «старшего капитана», «капитан-поручика».

«Старший полковник» обладал определенными преимуществами перед другими «полковниками» и командирами полков в том, что, во-первых, при обсуждении каких-либо вопросов на военных советах его мнение принималось во внимание как имеющее первостепенную значимость. Он как бы являлся своеобразным «старшиной» среди всех других «полковников». Он обладал преимущественным правом и первенством на замещение генеральской должности, получение генеральского чина при возникающей соответствующей вакансии. Он мог в боевой или походной обстановке временно объединять в оперативно-тактических соображениях командование над несколькими полками.

«Старший капитан» пользовался в полку среди ротных командиров, по сути дела, теми же правами, что и «старший полковник» среди других полковых командиров. Он обладал также преимущественными правами на получение чина «майора» или «подполковника».

«Капитан-поручик» – это, как правило, офицер, исполнявший должность командира «полковничьей» роты, поскольку каждый полковник и генерал являлись, независимо от своих обязанностей командиров полков или «генеральских полков», еще и командирами, «капитанами» собственных персональных рот. В силу служебных обстоятельств полковники и генералы реально исполнять свои «капитанские» обязанности не имели возможности, поэтому фактическое командование, обучение их рот осуществляли офицеры в чине «капитанов» – заместителей командиров полков по командованию ротами.

После поражения в Смоленской войне 1632–1634 гг. русский царь и московское правительство не оставляли намерения возвратить Смоленск и всю традиционно примыкавшую к нему и подчиненную ему территорию бывшего Смоленского княжества. Во всяком случае, эти намерения и основополагающие стратегические цели были продиктованы необходимостью укрепить стратегическое положение московского государства на его западных границах – Смоленск являлся «щитом Москвы» на Западе, одной из главных крепостей, упрочивавших стратегическое положение Московского государства на линии ее естественной геополитической границы – на линии Днепра. Однако проблема укрепления своей западной границы не была единственной для русского царя и его правительства. Не менее важными и болезненными были еще две геостратегические проблемы – северо-западная, на русско-шведской границе и южная – граница с крымско-татарским Диким Полем. Можно сказать, что международное положение России в это время и ее основные внешнеполитические проблемы заключались в своеобразном «треугольнике» Швеция – Польша – Крым, и попытка решения внешнеполитических задач на одной из «сторон этого треугольника» неизбежно провоцировала угрожающую России политическую и военную активность двух других. На всех трех указанных направлениях линия стратегической обороны была чрезвычайно уязвимой с точки зрения естественно-географической или геополитической.

Озабоченное осложнением отношений с Крымом с 1637 г., готовясь к возможной с ним войне, московское правительство решило усилить оборону на засечной черте. С 1638 г. были развернуты активные работы по укреплению Белгородской засечной черты. Было решено вновь призвать на военную службу в приграничные солдатские и драгунские полки солдат и драгун из полков, участвовавших в Смоленской войне 1632–1634 гг. Им было приказано состоять «в той службе по-прежнему»⁴¹. Намечено было также «прибрать» на драгунскую и солдатскую службу еще 8 тысяч человек. Драгунские и солдатские полки 1 ноября 1638 г., распущенные «на зимние квартиры», насчитывали свыше 13 тысяч человек. Весной следующего года было решено вновь призвать их на «действительную» службу⁴².

Заметное ухудшение русско-шведских отношений и ожидание возможной войны России со Швецией возникли вскоре после вступления на престол нового царя Алексея Михайловича. В 1646 г., в связи со сложившимися внешнеполитическими обстоятельствами, царский тесть стольник Илья Данилович Милославский был направлен в Голландию нанимать опытных капитанов и солдат 20 человек «добрых самых ученых»⁴³. В августе 1647 г. он привез с собой в Москву несколько опытных голландских офицеров. Прежде всего, следует отметить приезд в Москву отца и сына Бокховенов – полковника Исаака ван Бокховена и его сыновей майора Филиппа-Альберта и Корнилиуса ван Бокховенов. Однако указанные выше мероприятия, по мнению шведского резидента в Москве К. Поммеринга, были обусловлены не только внешнеполитическими, но, быть может, в не меньшей мере внутриполитическими обстоятельствами.

«Так как стрельцы не пользуются доверием, – сообщал шведский резидент своей королеве Христине 26 января 1649 г., – то Букгофен под верховным начальством Ильи Даниловича (Морозова), который очень полагается на голландцев, будет командовать пятью тысячами человек в качестве отряда телохранителей великого князя: на такое хорошее распоряжение бояре смотрят с неудовольствием»⁴⁴.

Шведский резидент и далее пристально следил за деятельностью полковника И. Фан-Буковена (как его стали называть «на русский манер» при московском царском дворе). «О той сильной гвардии, которая здесь должна была вербоваться для безопасности его царского величества, – вновь обращается он к этой теме в донесении от 21 февраля 1649 г., – теперь не так много слышно»⁴⁵. 2 марта 1649 г. шведский посланник продолжает сообщать о формировании царской «лейб-гвардии»: «О сильной лейб-гвардии его царского величества, которой должен был командовать голландский полковник Исаак Букгофен… теперь ничего не слышно»⁴⁶. То же самое Поммеринг повторяет в своем послании королеве и 23 марта 1649 г.⁴⁷ «Вербовка Букгофена идет медленно, – вновь сообщает Поммеринг 4 мая 1649 г., – или совсем не продолжается»⁴⁸. Наконец, 4 августа 1649 г. Поммеринг сообщил королеве Христине, что «голландский полковник Исаак Букгофен наконец начал вербовку или экзерцицию войск, о чем столь долгое время говорилось»⁴⁹. Видимо, вербовка начала осуществлялась весьма быстро, приблизительно с июля, поскольку, как сообщается в «Записной книге Московского стола» 25 августа 1649 г., при встречи литовских послов «на выезде ж были с полковником с Исаком Фандуковым (так записана фамилия ван Букховена) и с начальными людьми райтары, стояли райтарским строем…»⁵⁰ А в донесении от 29 сентября 1649 г. присутствует уже и настораживающая фраза: «27 сентября… Букгофену с его 2000 рейтаров приказано держать себя наготове»⁵¹. 7 октября 1650 г. в Дворцовых разрядах было записано: «На встрече» польского посланника «по государеву указу были, за Тверские вороты, Московские рейтары с полковником и с началными людьми по списку их 1000 человек, а были рейтары конные со своим рейтарским строем…»⁵².

В донесении 7 ноября 1649 г. сообщалось, что «рейтары полковника Букгофена большею частью уехали домой до дня св. Николая или до Рождества, но 200 лучших из них остались в Москве и усердно упражняются ежедневно, чтобы делаться способными командовать другими, которые будут еще вербоваться; другие же говорят, что помянутые 200 всадников пойдут в качестве гвардии с Григорием Пушкиным и пр.»⁵³

И вот в донесении от 22 ноября 1649 г. появляется весьма любопытная информация, кажется расшифровывающая предшествующее сообщение шведского резидента. «Между тем, – пишет он своей королеве, – 2000 дворянских рейтаров Букгофена никак не хотят позволить командовать собой голландским или иноземным офицерам, которых они называют некрещеными; они говорят, что те (т. е. офицеры) сами большей частью никакой службы не имеют и те, которые были под Смоленском, более понимают, чем эти. Поэтому 200 рейтаров обучают еще ежедневно, чтобы они потом могли обучать своих товарищей и других и командовать ими»⁵⁴. Из данного сообщения следует, что в числе 200 рейтар, оставшихся продолжать обучение, были те, что участвовали еще в Смоленской войне 1632–1634 гг. Это сообщение предоставляет нам возможность вернуться к вопросу о приблизительной дате рождения В.А. Змеёва.

Указание на то, что в рейтарском полку Фан-Буковена в 1649–1653 гг. подготовку рейтарских и солдатских командиров вели, и вели очень хорошо, некоторые участники Смоленской войны 1632–1634 гг., позволяет предположить, что в их числе был и В.А. Змеёв. К 25 августа 1649 г. в числе командиров подразделений в этом полку были 1 стольник (В.Г. Толстой) и 21 стряпчий, в том числе и В.А. Змеёв. Как правило, «призывной возраст» в России наступал с совершеннолетия, т. е. с 15-летнего возраста. Однако нередки были случаи, когда на военную службу поступали «недоросли» моложе 15 лет. Так, генерал М.О. Кровков начал свою службу в жилецком чине с 12-летнего возраста⁵⁵. Поэтому и В.А. Змеёв мог начать свою военную службу в жилецком чине тоже до наступления совершеннолетия, возможно в 12–14 лет. Если В.А. Змеёв родился ок. 1618–1619 гг., он вполне мог по своему возрасту принять участие в Смоленской войне 1632–1633 г. В цитированном выше фрагменте говорится о «русских» инструкторах в рейтарском полку Фан-Буковена (в 1649–1652 гг.), «бывших под Смоленском», но не обязательно в рейтарском полку. Поэтому В.А. Змеёв, участвуя в Смоленской войне в 13–15-летнем возрасте, родился ок. 1619 г. Если он умер в начале 1697 г., то на время смерти ему было 78 лет, что вполне допустимо. В.А. Змеёв был отправлен в «чистую отставку» в марте – апреле 1696 г.⁵⁶, т. е. на 77‑м году жизни. В то же время военная служба на протяжении 60 лет и в таком преклонном возрасте была нередким явлением в Московском государстве XVII в.

Таким образом, можно полагать, что В.А. Змеёв родился ок.1618 г. и умер в 1697 г., на 79-м году жизни. Начав службу в рейтарском полку летом 1649 г. стряпчим рейтарского строя, очевидно, за отличия в подготовке русских начальных людей для рейтарского и солдатского строя, в июле 1652 г. он уже жалуется в «стольники рейтарской службы» (всего через три года после пожалования в стряпчие) в возрасте 33 лет, а в 37 лет становится полковником рейтарского строя. Для сравнения: М.О. Кровков был пожалован в полковники и стал командиром 2-го Московского выборного полка солдатского строя тоже в 37 лет.

Косвенным указанием на предположительное рождение Змеёва ок. 1618 г. можно считать величание его «по отчеству» (Венедикт Андреевич) в самом первом «Списочном составе рейтарского полка В.А. Змеёва от 9 августа 1656 г.»⁵⁷: «…Рейтарского строю столника Веденихтова полку Андреевича Змеёва…»⁵⁸. Как известно, величание человека по имени и отчеству в официальных документах было в Московском государстве особой, высокой царской наградой. Она давалась людям очень заслуженным и, конечно же, достаточно солидным по возрасту. В августе 1656 г. Змеёв такой награды еще не был удостоен, хотя известно, что царь Алексей Михайлович величал Змеёва «по отечеству» в личных к нему письмах и грамотах. В частности, в грамоте 1668 г.⁵⁹ Официально Змеёв был пожалован «вичем» лишь в 1679 г. Можно с большей или меньшей уверенностью предположить, что дьяк, составлявший «Список» чинов рейтарского полка Змеёва 9 августа 1656 г., указал его «с отчеством» либо по привычке (поскольку слышал, как все так называют В.А. Змеёва), допустив таким образом невольное бюрократическое нарушение в официальном документе, либо ему именно так продиктовали. Во всяком случае, уже в августе 1657 г., очевидно вслед за самим царем, все величали Змеёва по имени и отечеству. Видимо, В.А. Змеёв к этому времени уже заслужил репутацию авторитетного знатока «регулярного воинского строя» и пользовался большим уважением царя, обращавшемся к нему «по отчеству». Но еще более вероятно то, что Змеёв был значительно старше царя Алексея Михайловича, родившегося в 1629 г. (на 10–11 лет). Неофициально государь мог позволить себе проявить таким обращением уважение к Змеёву (вряд ли царь при всем своем уважении обратился бы по имени и отчеству к своему незнатному ровеснику). Аналогичным образом царь Алексей Михайлович обращается по имени и отчеству к другому известному русскому военачальнику того времени, приблизительно ровеснику Змеёву, Г.И. Косагову. По совокупности указанных выше косвенных показателей можно с достаточной долей уверенности считать, что В.А. Змеёв родился ок. 1618 г.

Панорама Коломенского с дворцом царя Алексея Михайловича.

Рисунок XVIII в.

Завершим, однако, рассказ о подготовке «национальных русских офицерских кадрах» в Московском рейтарском полку полковника Фан-Буковена с участием В.А. Змеёва.

«Полковник Бухгофен, – доносил уже другой шведский резидент Иоганн фон Родес в 1652 г. из Москвы, – со своим сыном уже 2–3 года (т. е. с 1649 г.) обучает здесь упражнениям конного строя два русских полка, которые большей частью состоят из благородных. Думают, что он их теперь так сильно обучил, что среди них мало найдется таких, которые не были бы в состоянии заменить полковника, а чтобы их даже еще больше усовершенствовать и сделать совершенством, он теперь обучает их упражнениям также пешего строя с пиками и мушкетами»⁶⁰.

Следует, однако, отметить, что «Первый» Московский рейтарский полк был укомплектован «служилыми людьми», большинство которых не испытывали желания служить в рейтарах. Эта служба была для них сложнее обычной «поместной», когда они должны были являться в царское войско «конно, людно и оружно» лишь в случае войны или на ограниченное время (скажем, для службы на «засечной черте», на «валовой службе»). При этом от них не требовалось никакой специальной военной подготовки. Рейтарская служба предполагала перевод этих «служилых людей» в «полки нового строя», что требовало предварительного обучения, т. е. военно-профессиональной подготовки. Кроме того, сама по себе «рейтарская служба», хотя и предполагала «отпуск» на время окончания военных действий, в целом же требовала от «служилого человека» более длительного пребывания «в строю», а если он становился «начальным человеком» («офицером»), то эта служба становилась постоянной и «регулярной». Поэтому царю Алексею Михайловичу приходилось стимулировать желание «служилых людей», «дворян» служить в рейтарах, поступать в рейтарский полк Фан-Буковена для обучения «регулярному строю». В качестве такого стимула использовалось пожалование «служилого человека» в следующий, более высокий «чин» указанной выше «дворцовой иерархии». Если же «служилый человек» уходил из «рейтарского строя» на традиционную «сотенную службу», то он понижался в «чине», как это видно из соответствующего анализа «боярских списков». Так, в ответ на челобитную «жильцов» Алексеева, Малыгина, М.О. Кровкова, Г.Ф. Тарбеева, не проявлявших особого желания служить в рейтарах, 30–31 августа 1649 г. царь Алексей Михайлович жалует их в чин «стряпчих», но с обязательством служить «в рейтарском строе»⁶¹.

Следует, однако, обратить внимание на еще одно обстоятельство. С формирование рейтарского полка Фан-Буковена и комплектованием его русскими «служилыми людьми» летом 1649 г. зарождается новая, не «дворцовая», а узко «военная» иерархия «чинов». Однако первое время для обозначения этих «военных чинов» для «начальных людей» рейтарских полков используются «чины дворцовые», но с соответствующим указанием на военно-профессиональный характер их службы: «рейтар», «жилец рейтарской службы (или строя)», «московский дворянин рейтарской службы», «стряпчий рейтарской службы», «стольник рейтарской службы». В зависимости от «чина» тот или иной «начальный человек» в «рейтарской службе» занимал и соответствующую командную должность. Г.К. Котошихин достаточно подробно расшифровал эти должностные обязанности.

Царь Алексей Михайлович

«А бывают у рейтар началные люди, – сообщает Г.К. Котошихин, – полковники и полуполковники, и майоры, и ротмистры, и иные чины розных иноземских государств люди; а русские началные люди бывают у рейтар: столники и дворяне, и жилцы, ученые люди иноземных же полков из рейтар и из началных людей»⁶². Из текста и контекста, сообщаемого Котошихиным, можно вывести приблизительное соответствие «воинских чинов» в рейтарских полках для офицеров-иноземцев и «начальных людей» из русских: полковник – стольник, стряпчий – полуполковник, майор – дворянин (московский дворянин), ротмистр – жилец, «городовой дворянин» – поручик, прапорщик, сын боярский – прапорщик, нижестоящий «начальный человек» или рядовой рейтар.

В отличие от традиционных «жильцов», «стряпчих», «стольников», дворцовые и служебные обязанности которых издревле были обозначены и определялись их иерархическим и «служебным» положением в дворцовом ритуале, в центре которого стоял царь, «жильцы», «стряпчие», «стольники» и пр. «в рейтарской службе» должны были исполнять лишь военно-служебные обязанности согласно «уставу рейтарской службы» и в зависимости от своего чина.

Лишь примерно с 1655 г. военные чины «иноземного» происхождения (полковник, полуполковник, майор, ротмистр, поручик, прапорщик и т. д.) начали использоваться для обозначения места «начальных людей» из русских дворян в иерархии командного состава рейтарских полков.

Итак, В.А. Змеёв в чине «стряпчего в рейтарской службе» состоял с июля – августа 1649 г. и оставался в таковом чине до 30.07.1652⁶³, получив за это время в рейтарском полку полковника И. Фан-Буковена «регулярную» профессиональную военную подготовку⁶⁴. 30 июля 1652 г. он был пожалован «из стряпчих рейтарского строю» в «стольники в рейтарской службе». В этом чине он оставался, согласно записям в «боярских списках», до 1656⁶⁵.

К началу «смоленского похода» царя Алексея Михайловича в составе его войска было уже 7 рейтарских полков, включая 1-й Московский рейтарский полк Фан-Буковена. К лету 1654 г., т. е. к началу «смоленского похода», сам полковник уже умер (в 1653–1654 гг.), поскольку его полком в этом походе командовал полковник В. Фан-Дроцкий. По свидетельству очевидца, 6 других рейтарских полков возглавляли полковники «немцы»⁶⁶. Известно, что к январю 1655 г. одним из рейтарских полков командовал полковник Д. Фан-Визин. Скорее всего, одним из командиров указанных шести рейтарских полков в «смоленском походе» был он. Другим рейтарским полком, по мнению исследователей, командовал бывший драгунский полковник В.В. Кречетников, как полагают, происходивший также из «служилых иноземцев», перешедших в православие, так называемых «новокрещеных».

В литературе утверждается, что командиром еще одного рейтарского полка был полковник Ф.А. Фан-Буковен (сын полковника И. Фан-Буковена), однако, согласно данным источников, он командовал солдатским полком. Во всяком случае, если он и возглавлял один из рейтарских полков, то только до июля 1654 г., когда этот полк возглавил Арист Фамендин (фон Менгден).

Что же касается перечисленных выше 7 «стольников рейтарской службы» (включая В.А. Змеёва), то известно, что в «смоленском походе» Б.П. Соймонов был в должности «головы у рейтар» при царе Алексее Михайловиче (видимо, отборный отряд)⁶⁷.

М.Г. Хитрово в конце 1652 г. покинул «рейтарскую службу» и в январе 1653 г. был исключен из числа «стольников рейтарской службы»⁶⁸.

В.Г. Толстой, видимо, также покинул рейтарскую службу к началу «смоленского похода», поскольку последний раз в «боярских списках» «стольником в рейтарской службе» он значится в 1654/1655 г. Напомню вновь, что запись о служебном состоянии в очередном «боярском списке» по положению на предшествующий год. В данном случае на 7162 г. (1.9.1653/31.8.1654).

И.Д. Зубов еще в 1653/1654 г. был назначен головой у московских стрельцов⁶⁹, т. е. также покинул рейтарскую службу. Оставались лишь трое: И.Д. Елчанинов, В.А. Змеёв, С.А. Зубов. Последний из названных летом 1656 г. был в чине майора рейтарского полка⁷⁰. В.А. Змеёв 14 августа 1656 г. впервые назван рейтарским полковником⁷¹, а И.Д. Елчанинов стал рейтарским полковником к 1659 г.⁷²

После пожалования В.А. Змеёва в стольники рейтарского строя 30 июля 1652 г. и до августа 1656 г. какие-либо сведения о его жизнедеятельности на сегодняшний день отсутствуют. Можно лишь предположить, что в 1654 г., после смерти полковника И. Фан-Буковена, Змеёв продолжал обучение будущих «начальных людей» (офицеров) для «регулярных» полков рейтарского, драгунского и солдатского строя. Это продолжалось вплоть до начала русско-шведской войны 1656–1658 гг.

Герой штурма Кокенхаузена

Война со Швецией при Алексее Михайловиче (1656–1658 гг.) возникла вследствие успехов русского оружия в Литве. Шведский король Карл X Густав, избранный частью населения на польский престол, предъявил притязания и на литовские земли, находившиеся в руках Алексея Михайловича. Современник событий, будущий ближайший соратник Петра I, П. Гордон, оказавшийся на русской службе с 1661 г., а в те годы находился на польской службе, записал своем дневнике в августе 1656 г.: «Римский император отправил посла к царю Русскому, дабы предложить свое посредничество между царем и королем Польши. Сей министр – духовное лицо по имени Аллегретти де Аллегретто – следовал за царским двором даже в походе на Литву и использовал все средства для достижения мира между Польшей и Россией в интересах Римской Империи и католической веры, кои во многом зависели от участи Польши. На сих переговорах он действовал столь искусно, что, предъявив самые сильные доводы царю и его совету, убедил его заключить годичное перемирие с Польшей и напасть на Швецию»⁷³.

Далее, автор дневника и наемный офицер в польском войске так объяснял предпосылки и причины русско-шведской войны.

«Русские, от природы подозрительные и недоверчивые, – писал он, – были крайне возмущены победами и могуществом короля Шведского и ясно видели, что, если он завоюет Польшу, что было весьма вероятно, они вскоре будут вынуждены сражаться с обеими державами вместе. Посему для своей же безопасности они легко согласились отвлечь шведские войска и появились у них на пороге так внезапно, что близко подступили к Лифляндии прежде чем пришла весть, куда они направляются. Король Швеции ничего не ведал, пока Кокенхаузен и ряд других небольших крепостей не были взяты, а Рига осаждена самолично царем со 100-тысячною армией, артиллерией и военным снаряжением»⁷⁴.

Генерал Петр Иванович (Патрик) Гордон

Планы войны со Швецией, разработанные русским командованием, отличались большой реалистичностью. Было принято решение просто вытеснить шведские войска из Лифляндии и северных областей Великого княжества Литовского, а также вернуть захваченные шведами после «Смутного времени» земли и города у Финского залива и в Карелии. Предполагалось, что главные силы русского войска из Смоленска через Витебск и Полоцк, где сидели русские гарнизоны, пойдут походом на Динабург и Ригу. Это была та центральная группировка русской армии, которая давно уже сложилась в ходе войны с Речью Посполитой, имела опорные крепости, необходимые запасы, хорошо налаженные коммуникации, давно назначенных воевод (во главе остался князь Черкасский). Сколько-нибудь значительной подготовки для новой кампании здесь не требовалось: театр военных действий вплотную примыкал к линии русских крепостей в Витебске, Полоцке, Невеле и Друе.

Северная же группировка, предназначенная для военных действий в восточной Лифляндии, у Финского залива, в Карелии и Ижорской земле, нуждалась в серьезной подготовке. На ее командование возлагались сложные самостоятельные задачи. 12 февраля 1656 г. «большим воеводой» в Новгород назначили князя Трубецкого, а в «товарищи» к нему – князей Долгорукого, Чоглокова, Измайлова. Кроме того, в Пскове в «прибылом полку» должен быть князь Ромодановский. В Новгород и Псков направили многочисленные обозы с боеприпасами и продовольствием; продовольствие доставлялось даже из Сибири. На Каспле и Белой создавались флотилии мелких судов.

Патриарх Никон предлагал даже послать донских казаков, чтобы они на своих стругах выходили в Финский залив и Балтийское море, громили и опустошали прибрежные города в Финляндии и Швеции, как они это делали на Азовском и Черном морях. Но этот фантастический план, несмотря на высокий тогда авторитет патриарха, не был принят.

15 мая 1656 г. царь Алексей Михайлович выступил из Москвы в Полоцк, где собрались полки для похода на Ригу. Взятие Риги отрезало бы группировку шведских войск, занявшую Лифляндию, от главных сил короля Карла X и поставило бы ее под двойной удар – с запада, от Риги, и с востока армией Трубецкого.

17 мая 1656 г. Россия объявила Швеции войну. Русская армия двигалась медленно, отягощенная обозами и тяжелой осадной артиллерией, предназначенной для штурма ливонских крепостей. Первой такой крепостью стал Динабург, закрывавший речной путь по Западной Двине к Риге – по воде было бы легче всего доставить к Риге «стенобитный наряд». Один войсковой корпус под командованием боярина С.Л. Стрешнева был направлен под Динабург⁷⁵.

Другой войсковой корпус под непосредственным командованием самого царя Алексея Михайловича двинулся в направлении на Полоцк⁷⁶. В составе «государева» войскового корпуса были лучшие боевые части, в том числе «нового» регулярного «строя». Полоцк во время польско-литовского похода 1654–1655 гг. был уже взят русскими войсками. В Полоцке со своим «государевым» войсковым корпусом царь оставался с 5-го по 15 июля, когда «пошел из Полотцка на своего государева недруга, на Свейского короля»⁷⁷. Через день, «июля в 16 день пришел Государь к городу Диснее и стал по ту сторону Двины в шатрах»⁷⁸, а «июля в 17 день пошел государь из Дисны к Друе»⁷⁹, а 19 июля «пришел Государь к Друе и стал, не доходя Друи, в шатрах»⁸⁰. Через два дня царь со своим войсковым корпусом «пошел из Друи под немецкий город под Динаборок»⁸¹, где присоединился к корпусу боярина С.Я. Стрешнева. Дальнейшие боевые действия уже планировалось осуществлялись из лагеря под Динабургом.

Осада Динабурга началась 20 июля 1656 года. Тактика «градного взятия» была давно отработана русскими воеводами. Город заключили в тесное кольцо осады, к стенам и башням протянули шанцы, поставили батареи, и тяжелые пушки начали бомбардировку⁸². Шведский гарнизон ничего не мог противопоставить умелым действиям осаждавших, и 31 июля Динабург был взят штурмом⁸³. По приказу царя город переименовали в Борисоглебов.

Еще до взятия Динабурга в царской ставке было решено предпринять действия по взятию другого города – Кокенхаузена. 25 июля 1656 г. было решено направить под Кокенхаузен войсковой корпус под командованием С.Л. Стрешнева для взятия этого города-крепости.

«Того ж месяца июля в 25 день, – отмечено это решение в Дворцовых разрядах, – из-под Динаборка послал государь под немецкий город Куконос боярина и воевод Семена Лукьяновича Стрешнева да Никиту Константинова сына Стрешнева. Да с боярином и воеводою с Семеном Лукьяновичем послал Государь голов с сотнями своего государева полку с каломничи Петр Павлов сын Кондарев с полковник да с стремянными конюхи и полковник и голова Артемон Сергеев сын Матвеев да с те ж сотни, которые с ним посыланы из Витепска под Динаборок»⁸⁴. Кроме «сотен Государева полка» с указанными командирами в состав войсковой группы, направленной под Кокенхаузен под начальством боярина и воеводы С.Л. Стрешнева, входили:

1. Рейтарский полк полковника В.А. Змеёва.

2. Солдатский полк полковника Я. Норонта.

3. Солдатский полк полковника И. Мевса.

4. Драгунская «шквадрона» майора В.А. Волжинского.

5. Солдатский полк (А.Л. Ордина-Нащокина).

6. Стрелецкий приказ головы И. Нелидова.

Через три дня после взятия Динабурга царь Алексей Михайлович решил также двинуться со всем своим войском к Кокенхаузену для усиления войск боярина Стрешнева, осаждавших этот город. Как записано в Дворцовых разрядах⁸⁵, в начале августа русские войска под командованием боярина и воеводы С.Я. Стрешнева подошли к Кокенхаузену (Кукеносу), расположились лагерем, осадили крепость и начали готовиться к ее штурму. «Того же месяца августа в 8 день, – записано в Дворцовых разрядах, – пришел Государь под немецкий город под Куконос»⁸⁶. Таким образом, под Кокенхаузеном 8 августа собралось почти все царское войско. Кокенхаузен считался весьма сильной крепостью, взятие которой было делом достаточно трудным. «Ливонская крепость Кокенгаузен, – как оценивал ее современник, представитель австрийского посольства в Москву в 1662 г. А. Мейерберг шесть лет спустя после описываемых событий, – построенная на высоких берегах Двины и впадающей в нее незначительной речки, укреплена больше местностью, чем искусством, и замечательна поражением семи тысяч шведов. В 1654 году овладели ею москвитяне, отняв ее у тех же шведов, вместе с Дерптскою областью и всею страною, даже до Печерского монастыря»⁸⁷. Из сообщения Мейерберга становится понятным стратегическое значение Кокенхаузена – он определял стратегическое господство над всей Дерптской областью до Псково-Печерского монастыря включительно. Поэтому взятие Кокенхаузена было важным этапом «рижского похода» царя Алексея Михайловича. Штурм Кокенхаузена был назначен на 14 августа.

В составе русских войск, осадивших Кокенхаузен, находился и рейтарский полк В.А. Змеёва. Самый первый (фрагментарный) список чинов рейтарского полка Змеёва в составе 11 рот (ориентировочная номинальная численность его должна была равняться 1238 чел., включая 138 «начальних людей») датируется 9 августа 1656 г.⁸⁸ В этом списке Змеёв указывается еще только как стольник рейтарского строя без чина полковника. Надо полагать, что сам рейтарский полк Змеёва был сформирован приблизительно летом 1656 г. Однако 14 августа 1656 г., во время штурма Куконоса (Кокенхаузена), В.А. Змеёв уже указывается как рейтарский полковник⁸⁹. Поскольку приказ о штурме Кокенхаузена был отдан после всенощной, надо полагать, Змеёв был пожалован в полковники приблизительно 10–12 августа 1656 г.

Из контекста изложения хода военных действий до подхода к Кокенхаузену русского войскового корпуса под верховным командованием самого царя Алексея Михайловича, а это произошло 8 августа 1656 г., и учитывая тот факт, что самый ранний список чинов рейтарского полка Змеёва датируется 9 августа, надо полагать, что полк Змеёва входил как раз в состав царского «войскового корпуса». Указанные обстоятельства и факты (косвенные в основном) позволяют полагать, что Змеёв был назначен командиром вновь сформированного рейтарского полка приблизительно 8 августа, а примерно 10 августа, после смотра вновь сформированного рейтарского полка, был пожалован царем в рейтарские полковники.

Во главе своего рейтарского полка В.А. Змеёв впервые отличился, сыграв решающую роль, во взятии крепости Кокенхаузен или «Куконоса» (так этот город обычно называется в русских документах XVII в.) 14 августа 1656 г.⁹⁰

«Того же месяцу августа в 14 день (1656 г.)… после всенощного… велел государь к городу Куконосу приступать, – записано в Дворцовых разрядах. – А на приступе был боярин и воевода Семен Лукьянович Стрешнев, а с ним рейтарской полковник Веденихт Андреев сын Змеёв, да голова стрелецкой Иван Никитин сын Нелидов и полковники и салдаты и с даточными людми»⁹¹. В документе не указываются и не перечисляются, какие конкретно полковники и с какими солдатскими полками участвовали в штурме Кокенхаузена. По ряду косвенных признаков, кроме рейтарского полка Змеёва и стрелецкого полка Нелидова, в этом «деле» принимали участие еще 5 регулярных воинских частей: солдатский полк полковника Я. Норонта; солдатский полк полковника И. Мевса (к 1661 он входил в состав гарнизона Кокенхаузена); драгунский полк полковника Х. Юнгмана; драгунская «шквадрона» майора В.А. Волжинского (к 1661 В. Волжинский был воеводой в Кокенхаузене); Куконосский (сводный воеводский) солдатский полк (А.Л. Ордина-Нащокина, раскассирован в 1661–1662).

Учитывая то обстоятельство, что боярин и воевода С.Л. Стрешнев не имел специальной военной подготовки для ведения «регулярного» боя с шведским гарнизоном Кокенхаузена, главную роль во взятии крепости, видимо, сыграл «ученый регулярству» военный профессионал, рейтарский полковник Змеёв во главе своего рейтарского полка при действенной поддержке стрелецкого головы Нелидова.

За свои выдающиеся и успешные действия, практически на виду у самого царя, полковник Змеёв был отмечен и награжден Алексеем Михайловичем⁹². Там же, в лагере под Кокенхаузеном, «…того же месяца августа в 17 день (1656 г.)… после стола… отпустя посланники (датского короля)… пожаловал государь боярина и воеводу Семена Лукьяновича Стрешнева за его службу, за взятие Немецкого города Куконоса, что он был на приступе… Да пожаловал государь рейтарского полковника Веденихта Андреева, сына Змеёва, за его службу, что он был на приступе с боярином с Семеном Лукьяновичем Стрешневым, а велел ему свои государевы очи видеть по праздникам за преградою, да ему же пожаловал сорок соболей да пять пар соболей добрых… Пожаловал стрелецкого голову Ивана Никитича сына Нелидова… велел быть полковником…»⁹³. Так, впервые (насколько позволяют о том судить официальные документы) рейтарский полковник был отмечен и замечен царем Алексеем Михайловичем. В ближайшие годы своими действиями он укрепил свою репутацию лучшего «регулярного» командира русского войска.

21 августа 1656 г. царское войско подошло к Риге. В составе «царского войскового корпуса» к Риге подошел и рейтарский полк полковника Змеёва. Лучшего, к тому же русского, рейтарского командира полковника Змеёва и его лучший рейтарский полк царь Алексей Михайлович отныне старался держать при себе. Наступление русской армии застало врасплох шведского коменданта графа Магнуса Делагарди. Он даже не успел вырубить густые сады, окружавшие городские укрепления, что являлось непременным условием подготовки крепости к осаде: для эффективного огня крепостных пушек необходим был свободный сектор обстрела. Оплошностью коменданта немедленно воспользовались русские воеводы. Под прикрытием садов они почти без потерь рыли шанцы под самыми стенами и устанавливали осадные батареи.

1 сентября 1656 г. начался обстрел Риги из шести батарей, который велся непрерывно, день и ночь. Немногочисленные вылазки шведов отражались с большими для них потерями. По существу, Делагарди посылал отряды своих солдат на верную смерть. При полном превосходстве русской армии и кавалерии лишь немногие успевали вернуться в крепость.

Но Рига имела мощные укрепления, и Магнус Делагарди рассчитывал отбиться. Шведский дворянин Ганс Айрман, проезжавший через Ригу спустя десять лет после осады, писал:

«Этот город имеет прекрасный вал, и ров с водой, и отличные бастионы… На стене имеется страшная башня, расположенная в сторону суши, которая может подвергнуть обстрелу вокруг всего города, особенно там, где можно приблизиться к нему с суши; и действительно, она могущественно помогала городу в последней московитской войне, тем более что до сих пор заметно, какими огромными ядрами неприятель обстреливал эту башню и намеревался ее разрушить; но все было тщетно, и он не причинил ей вреда; с этой башни можно настигать далеко в поле, что русские, вероятно, хорошо испытали…»⁹⁴

Пробить бреши в городских стенах не удавалось, русское осадное войско несло потери. Начались измены иноземных офицеров, которые пробирались в Ригу и сообщали о намерениях осаждавших. Осень оказалась холодной, дождливой. Не хватало продовольствия.

Все эти трудности были преодолимы, если бы их не усугубило одно важное обстоятельство, обеспечившее решающее преимущество Магнуса Делагарди. Ригу плотно закрыли с суши, но море принадлежало шведам. В середине сентября король Карл X на многих кораблях прислал в город подкрепление, боеприпасы, которых гарнизону уже не хватало, продовольствие. Престарелый генерал Лесли, руководивший осадными работами, советовал после прибытия шведских подкреплений отступить от Риги. Но царь был непреклонен: только штурм!

Началась подготовка к приступу. Солдатские полки и стрелецкие «приказы» тайно подтягивались к стенам. Назначили и день приступа – 2 октября. Но шведы, предупрежденные перебежчиками-иноземцами, опередили. Рано утром 2 октября они устроили неожиданную вылазку, точно направив удары своих солдат и рейтар на полки, которыми командовали полковники-иноземцы. Успех неожиданной вылазки, в которой приняла участие большая часть шведского гарнизона, был ошеломляющим. Разбитыми оказались полки Циклера, Ненарта, Англера, Юнгмана. Большие потери понес кинувшийся им на выручку «приказ» русских стрельцов. Шведы взяли семнадцать русских знамен. Русским воеводам удалось загнать шведов обратно в крепость, но штурм был сорван. Как видим, в этом штурме рейтарский полк Змеёва участия не принимал. Это была «царская гвардия», которую государь держал в резерве при себе.

Российский генерал А.И. Лесли

«Августа 19 (1656 г.), – записал в своем дневнике П. Гордон. – При первом приближении русских шведская конница сделала вылазку, но была отброшена с потерею графа-де Торена, тело коего было два дня спустя передано его супруге одним ротмистром, получившим в награду 100 дукатов.

Осада продолжалась почти шесть недель, и обе стороны понесли урон. Самым достопамятным событием стала вылазка 2 октября, предпринятая шведами в стан князя Якова Куденетовича Черкасского около полудня, когда русские после обеда обычно ложатся спать. Это было сделано с такой отвагою, что они полностью отбросили русских от окопов, многих перебили и взяли несколько пленных и 18 знамен, кои затем вывесили на стенах с великой гордостью»⁹⁵. Последующие попытки найти способ овладения крепостью оказались безуспешными⁹⁶.

Вследствие неполной блокады Риги (за неимением у России флота) шведы усилили гарнизон и нанесли большой урон осаждающим. После же уничтожения речной флотилии на Двине из-за измены иноземных офицеров 5 октября 1656 г. царь приказал снять осаду с Риги. 12 октября русское осадное войско возвратилось в Полоцк. Вместе с царем в Полоцк отошел и рейтарский полк Змеёва. Русские воеводы удержали сильные крепости на Западной Двине – Кокенхаузен и Динабург, но главная цель похода не была достигнута – Рига осталась за шведами. 2 ноября, судя по записи в разрядах, царь, а в составе его «войскового корпуса» и рейтарский полк Змеёва, оставались в Полоцке⁹⁷, однако к декабрю 1656 г. возвратились в Москву.

В начале 1657 г. шведы пытались организовать контрнаступление, даже подступали к Пскову, но были отбиты. 2 июня 1657 г. полковнику В.А. Змеёву, уже прославившемуся во время штурма Кокенхаузена, в связи с осложнением боевой обстановки на этом участке театра военных действий, назначено было служить в Полоцке⁹⁸. В его рейтарском полку к этому времени было (кроме него самого) «начальных людей» рейтарского строя: 2 майора, 7 ротмистров, 10 поручиков; и «начальных людей» драгунского строя: 1 майор, 2 капитана, 3 поручика⁹⁹. Судя по числу «начальных людей» в «старших чинах» (майоры, ротмистры и капитаны), номинальная численность полка должна была равняться приблизительно 1300 чел. в 12 ротах.

Осада Риги во время русско-шведской войны 1656–1658 гг.

Гравюра XVII в.

В сентябре 1657 г. Магнус Делагарди с восьмитысячным войском осаждал Гдов. На выручку горожанам пришло войско во главе с воеводой Иваном Хованским. 16 сентября 1657 г. на речке Черми, в трех верстах от Гдова, шведы были разбиты и бежали, побросав в Чудское озеро пушки. Русская конница преследовала их пятнадцать верст. Шведы потеряли убитыми двух генералов, трех полковников, двадцать офицеров, две тысячи семьсот солдат-пехотинцев и восемьсот рейтар. Решающую роль в этой победе русского войска сыграл рейтарский полк полковника Змеёва, переброшенный к этому времени из Полоцка под Гдов. Этот новый боевой успех закрепил за Змеёвым репутацию лучшего русского «регулярного» командира.

Продолжая преследование остатков воинства Магнуса Делагарди, воевода Иван Хованский переправился через реку Нарову, взял и сжег посады города Нарвы, опустошил Нарвский, Ивангородский и Ямской уезды. Шведское наступление в этом районе провалилось полностью.

На севере русские воеводы снова осадили Корелу, разгромили шведский отряд из семисот солдат, прибывший из Або, и в декабре 1657 г. вторглись в Выборгский уезд, ходили «изгоном» под крепость Канцы.

В 1657 г. шведы взяли Печерский монастырь и разбили Шереметева при Валке. В 1658 г. князь Хованский взял Ямбург и подступил к Нарве, но шведы вскоре отняли у русских Ямбург и Ниеншанц. Неудачи в войне с Польшей, а также неопределенность перспектив войны с Россией заставили шведского короля Карла X начать переговоры о перемирии. К концу 1658 г. военные действия затихли.

Отныне рейтарский полк В.А. Змеёва всегда считался лучшим и самым большим по численности. Ко 2 июня 1657 г. он, как уже отмечено выше, насчитывал примерно 1300 человек, включая св.1000 рейтар и св. 300 драгун.

Для сравнения: в то же время в рейтарском полку полковника А. Трауернихта (кроме него самого) «начальных людей» рейтарского строя: 1 подполковник, 1 майор, 4 ротмистра, 7 поручиков, 7 прапорщиков. Кроме того, «начальных людей» драгунского строя: 2 капитана, 2 поручика, 2 прапорщика¹⁰⁰. Применяя те же расчеты, что и к полку Змеёва, мы получим 7 рейтарских рот и 2 драгунских роты. Всего – 9 рот, т. е. полк приблизительной численностью порядка 900 человек.

В рейтарском полку Г.Г. Фан-Стробеля в то же время (кроме него самого) было «начальных людей» рейтарского строя: 1 подполковник, 1 майор, 7 ротмистров, 10 поручиков, 10 прапорщиков; «начальных людей» драгунского строя: 2 капитана, 2 поручика, 2 прапорщика¹⁰¹. Всего, таким образом, 12 рот, т. е. всего в полку приблизительно 1200 человек.

В 1658 г., Змеёв со своим полком был возвращен в Москву и был назначен «главным» над всеми «начальными людьми» рейтарских и солдатских полков, встречавших грузинского царя Теймураза Давидовича¹⁰².

Рейтарский полковник Змеёв в сражении под Конотопом

К весне 1659 г. рейтарский полк В.А. Змеёва во главе со своим командиром был переброшен на Украину и включен в состав русских войск под командованием князя А.Н. Трубецкого. Он насчитывал 1272 человека и включал рейтар и драгун, очевидно в процентном соотношении мало отличавшимся от состояния на июнь 1657 г.

28–29 июня 1659 г. полковник Змеёв во главе своего рейтарского полка отличился в сражении под Конотопом, в котором он сам и его рейтарский полк, проявив высокий профессионализм и боевую подготовку в обороне русских позиций, предотвратили полный разгром русского войска, что было особо отмечено царем и царскими наградами. В соответствующем царском указе от 23 февраля 1660 г. о награждении Змеёва и других отличившихся при Конотопе командиров было сказано буквально следующее:

«…Полковник рейтарской Веденихт Змеёв, полковники и головы стрелецкие! Великий г. ц. и в. к. Алексей Михайлович в. в. и м. и б. Р. с. велел вам сказать: были вы на нашей великого государя службе, и нам, великому государю служили, и в шанцах сидели, и промысл всякой помышляли, и в приход Крымского хана и изменника Ивашка Выговского билися, не щадя голов своих. А как боярин и воеводы князь Алексей Никитич со всеми ратными людми отошел от Крымского хана и изменника Ивашка Выговского обороною редкою, и вы потому же за милостиею Божиею стояли мужественно и крепко, и обозу разорвать не дали, и билися, не щадя голов своих, и отошли от хана Крымского и от изменника Ивашка Выговского совсем вцеле… Великий государь… велел вам сказать», что «жалует вас за вашу службу полковнику рейтарскому и полковникам же и головам стрелецким: Веденихту Змеёву, Семену Полтеву, Артемону Матвееву по ковшу, по 40 соболей, по 800 ефимков…»¹⁰³

Некоторые дополнения к описанию этого события вносят записи в «Дворцовых разрядах». «Того же дни (т. е. 23 февраля 1660 г.), – записано в них, – был у Государя стол по золотой палате… Да у стола ж пожаловал Государь велел быть полку боярина и воеводы князь Алексея Никитича Трубецкаго головам сотенным, и дворяном, и сотенным людя, да полковником рейтарским Веденихту Андрееву сыну Змеёву, Ивану Федорову сыну Елчанинову, и их полков началным людям, да полковникам и головам стрелецким Семену Федорову сыну Полтеву, Артемону Сергееву сыну Матвееву…»¹⁰⁴ Далее, после описания всего этого торжественного царского застолья, были указаны награды отличившимся. В частности, «полковнику рейтарскому Веденихту Змеёву ковш серебрен, да отлас да сорок соболей, да придачи помостного окладу 100 четьи, денег 15 рублев да на вотчину 700 ефимков»¹⁰⁵. Те же награды были даны С. Полтеву и А. Матвееву¹⁰⁶. Указанные «поместные придачи» отмечены также в «Боярской книге»¹⁰⁷. Таким образом, особо отличились на оборонительной стадии Конотопского сражения, кроме В.А. Змеёва, также рейтарский полковник И.Ф. Ельчанинов и стрелецкие полковники С.Ф. Полтев и А.С. Матвеев.

Не ставя перед собой цель описывать и анализировать ход и обстоятельства сражения при Конотопе, полагаю необходимым обратить внимание главным образом на нижеследующее.

В феврале 1659 г., Иван Беспалый, назначенный из Москвы гетманом той части Украины, которая сохранила верность русскому царю, сообщил в Москву об активизации отрядов Выговского под Лохвицей. Сам же Выговский подошел 4 февраля к Миргороду, рассылая «прелестные письма». После измены миргородского полковника Степана Довгаля миргородцы вынуждены были сдаться.

На помощь гетману Беспалому из Москвы с небывалым доселе по численности 150-тысячным войском 15 января 1659 г. выступил воевода, боярин, князь А.Н. Трубецкой. 30 января он был уже в Севске, 10 марта прибыл в Путивль, из которого в направлении Константинова он выступил 26 марта. 10 апреля 1659 г. воевода А.Н. Трубецкой с войском двинулся из Константинова к Конотопу, в котором заперся полковник Гуляницкий. 19 апреля Трубецкой подошел к Конотопу и 20 апреля начал осадные работы¹⁰⁸.

Трубецкой не планировал длительной осады Конотопа, а решил взять его штурмом, который был им назначен на 29 апреля. Однако штурм Конотопа русскими войсками окончился неудачей¹⁰⁹, после чего воевода, князь Трубецкой, вынужден был приступить к правильной осаде крепости Конотоп.

Из цитированного выше текста царского указа (о награждении полковника Змеёва) не следует, что полковник В.А. Змеёв и его рейтарский полк принимали участие в штурме Конотопа 29 апреля 1659 г. Там говорится, во-первых, о том, что они «в шанцах сидели и промысл всякий помышляли», т. е. участвовали в последующей осаде Конотопа. Однако в сведениях о потерях русской армии при неудачном штурме Конотопа драгуны полка В.А. Змеёва потеряли убитыми 7 человек рядовых и ранеными 3 офицера и 44 рядовых¹¹⁰. Очевидно, в штурме 29 апреля принимали только драгуны этого полка. Сам же Змеёв и основная часть полка участия в штурме не принимала. И это вполне естественно: рейтарскую (большую, собственно кавалерийскую) часть полка было нецелесообразно использовать в штурме, для которого нужны были солдаты и драгуны (так называемая «ездящая пехота»).

После неудачного штурма воевода, князь Трубецкой, вынужден был приступить к правильной осаде крепости Конотоп, во время которой полковник В.А. Змеёв и его рейтарский полк как раз «в шанцах сидели и промысл всякий помышляли» с конца апреля до конца июня 1659 г.

Затем в царском указе говорится о том, что полковник В.А. Змеёв и его рейтарский полк «билися, не щадя голов своих» «в приход Крымского хана и изменника Ивашка Выговского». Эта часть «подвига» В.А. Змеёва и его полка относится уже к событиям, которые начались с конца июня 1659 г., когда к Конотопу подошла крымская орда во главе с крымским ханом и главные силы мятежных казаков вместе и Иваном Выговским.

В официальном донесении на имя царя Алексея Михайловича воевода, боярин и князь А.Н. Трубецкой так сообщает о сражении:

«И июня же в 28 день, в другом часу дни, к той же деревне Сосновке пришли изменники Черкассы и Татаровя, а многие ли люди и царь ли или царевичи или мурзы и изменник Ивашко Выговской с ними ль, и про то подлинно было неведомо. И боярин и воеводы князь Алексей Никитич Трубецкой с товарыщи с государевыми ратными людми вышли за обозы, и от обозов товарыщи боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого и столника князя Федора Куракина околничие с государевыми ратными людми своих полков ходили против тех изменников Черкасс и Татар к деревне Сосновек к переправе. И боярин и воевода князь Алексей Никитич Трубецкой и стольник и воевода князь Федор Куракин послали к ним своих полков голов с сотнями и рейтарских и драгунских полковников с рейтары и с драгуны. И был бой до вечерень, а о вечернях Татаровя многие люди и Черкассы обошли государевых ратных людей спорным Гребнем и от деревни Поповки, и учали побивать и в полон имать, и в обозы вбили, и окольничих, князя Семена Романовича Пожарского и князя Семена Петровича Львова, взяли живых. А взятые языки Татаровя в роспросе сказали: пришли-де Крымский хан, а с ним царевичи и мурзы и Татаровя Крымские и Белгородцкие и Нагайские многие люди, и изменник Ивашко Выговской с Черкассы, с Лхи и с Немцы и с Сербы и с Волохи и с Мунтяны со многими же людми и снарядом; и хотят-де приходить на обозы боярина и воевод князя Алексея Никитича с товарыщи всеми силами; и не учиняя-де промыслу над обозы прочь нейти.

И того же дни боярин и воеводы князь Алексей Никитич Трубецкой товарыщу своему столнику и воеводе князю Федру Куракину с товарыщи с их полки велел идти к себе в обоз, и из шанец от города велел всем пешим людем отступить в обоз же.

И июня же в 29 день изменники Черкассы учали по обозу и в обоз стрелять из пушек и повели к обозу шанцы. И июня же 30 день в ночи к обозу приступали, и великого государя ратные люди от обозу их отбили, и из шанец выбили»¹¹¹.

Итак, спровоцированный, в общем-то, нехитрой уловкой мятежных запорожцев, притворно обратившихся в бегство, заманивая своего противника, – воевода, князь Трубецкой, бросил в погоню за ними большую часть своей конницы, включая рейтарские полки В.А. Змеёва, Г. Фан-Стробеля, В. Джонстона и В. Фан-Галена. Вскоре русская кавалерия нарвалась на превосходящие силы противника, преимущественно крымско-татарские, и была окружена ими.

В этом бою в окружении 28 июня 1659 г. сам полковник В.А. Змеёв и его рейтарский полк «билися, не щадя голов своих» и показали наилучшую профессиональную и боевую подготовку среди всех регулярных (рейтарских) кавалерийских полков русской армии, оказавшихся в окружении. Косвенным подтверждением тому могут служить сведения о потерях личного состава в перечисленных выше рейтарских полках. Так, рейтарский полк В.А. Змеёва потерял убитыми и пленными всего 21 человека и ранеными 92 человека. В то же время рейтарский полк Г. Фан-Стробеля потерял убитыми и пленными 1070 человек и ранеными 52 человека; рейтарский полк В. Джонстона – убитыми (включая самого полковника Джонстона) и пленными 239 человека и ранеными 39 человек; рейтарский полк В. Фан-Галена – убитыми (включая полковника Фан-Галена) и пленными 244 человека, число раненых осталось неизвестным¹¹². Н. Смирнов объясняет малые потери в рейтарском полку В.А. Змеёва тем, что его полк «принимал участие» в бою «в неполном составе». Именно поэтому, по мнению указанного автора, «полк или роты полка Змеёва смогли почти все отступить в осадный лагерь»¹¹³. Странно, однако, почему указанный автор не привлек к исследованию сражения при Конотопе и цитированный нами документ, в котором, как приходилось выше уже неоднократно цитировать, «билися, не щадя голов своих». Замечу, что первым и персонально из всех кавалерийских командиров в царской «сказке» о награждении был назван, отмечен и выделен именно рейтарский полковник В.А. Змеёв. Так что сравнительно небольшие потери личного состава в его полку объясняются, пожалуй, не тем, что он лишь частично принял участие в бою, а, скорее всего, лучшей профессиональной выучкой и боевой подготовкой рейтар полковника Змеёва, даже если его положение в бою оказалось более предпочтительным, чем положение других рейтарских полков.

Наконец, самый главный подвиг полковника В.А. Змеёва и его рейтарского полка в сражении при Конотопе выразился в стойкой и умелой обороне отступающего и расстроенного русского войска в вагенбурге. Следует обратить внимание на некоторые обороты в царской «сказке»: «А как боярин и воеводы князь Алексей Никитич со всеми ратными людми отошел от Крымского хана и изменника Ивашка Выговского обороною редкою, и вы потому же …стояли мужественно и крепко, и обозу разорвать не дали, и билися, не щадя голов своих», как записано в царском указе, и при этом почти без потерь «и отошли… совсем вцеле». Словосочетание «обороною редкою» указывает на состояние отступавших войск князя Трубецкого – они полностью потеряли строй и, по существу, беспорядочно отступали, бежали. Именно в этой ситуации рейтарский полк полковника Змеёва и сам командир оказались одной из немногих частей, сохранивших дисциплину и боеспособность, что позволило им прикрыть отступление основных русских сил.

Последняя же фраза – «и отошли совсем вцеле» – лишний раз подтверждает высказанное выше мнение о высоком уровне профессиональной и боевой подготовки рейтар Змеёва. Именно это обстоятельство также и специально ставится в заслугу и полковнику Змеёву, и его полку – малые потери личного состава при ожесточенном бое. Н. Смирнов поясняет свое мнение лишь предположением, что «полк В. Змеёва находился в арьергарде, потому не только не понес больших потерь убитыми и ранеными, но и смог прикрыть отступление своих раненых». В сущности, того же мнения придерживается и другой автор, специально исследовавший обстоятельства сражения при Конотопе, И.П. Бабулин¹¹⁴. Рейтарский полк Змеёва и в самом деле оказался в арьергарде, но тогда, когда потерпевшее поражение войско Трубецкого начало отступать, т. е. на первой линии обороны. И именно высокое боевое профессиональное мастерство полковника, личного состава его полка и избавило русскую армию от полного разгрома.

Следует также обратить внимание на то, что оборонительный бой, очевидно, имел место уже 29 июня 1659 г. «Да июня же в 29 день, – сообщал в своей отписке путивльский воевода на основании сведений, полученных от своих разведчиков, – …изменника Ивашка Выговскаго черкасы и татары стоят в деревне Бочках, от Путивля в 20 верстах, и боярина князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищи таборы осадили и все дороги отняли»¹¹⁵.

Однако прорваться к Трубецкому и оказать ему помощь из Путивля не было никакой возможности, «потому что, – как сообщали посланные путивльским воеводой капитан Д. Бороноволоков и поручик рейтарского полка Змеёва М.Ф. Нарышкин, – им от изменников от черкас и от татар до полков боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищи проехать не можно»¹¹⁶. Оборонительное сражение продолжалось и в последующие дни. Согласно следующей «отписке» путивльского воеводы, на основе свидетельств приехавших в Путивль крестьян, и 4 июля «слышали они от Конотопа на дороге к Путивлю в верстах 15 стрельбу большую из пушек и из мелкого ружья, и они-де и в то место, где стрельбу почаяли, местами ж шли и видели, что твои ратные люди идут подле крепостей обозом к Путивлю, а крымский-де царь с татарами и изменник Ивашко Выговский к обозу приступают и чинят бои большие беспрестанно»¹¹⁷. Путивльский воевода, князь Григорий Долгорукий, после получения этого известия отправился было с войсками своими на помощь к князю Трубецкому, однако к этому времени оборонительное сражение закончилось уже успешно для отступавших русских войск. Как сообщал в своей «отписке» от 11 июля путивльский воевода, «и того же числа (имеется в виду 4-е июля) Гаврило Вощинин приехал ко мне в дороге (т. е. когда воевода вел войска на помощь Трубецкому), а сказал, что боярин и воевода, князь Алексей Никитич с товарищи с твоими ратными людьми пришел в Путивльский уезд и стал у реки Семи на Белых берегах, от Путивля в 10 верстах, а ко мне-де приказал с ними сказать, чтоб я к нему на помощь не ходил, а жил в Путивле с великим береженьем и учинил по реке Семи на перевозах и по сторожам в причинных местах крепкие караулы и отъезжие сторожи»¹¹⁸.

Лишь 4 июля 1659 г. войска Трубецкого наконец прорвали блокаду окруживших их крымских татар и мятежных украинских казаков И. Выговского, сумели отбиться и отступить к Путивлю¹¹⁹. Таким образом, сражение в окружении продолжалось с 29 июня по 4 июля. Решающую роль в спасении всей армии воеводы Трубецкого от полного разгрома сыграли два выдающихся русских военачальника – рейтарский полковник (позднее первый русский генерал) В.А. Змеёв и полковник (позднее также генерал) Н. Бауман (Бовман или Бодман в русских документах) со своим «солдатско-артиллерийским» полком, фактически командовавший арьергардом отступавшего русского войска.

За свои выдающиеся отличия в ранее указанном сражении под Конотопом царь Алексей Михайлович в конце 1660 г. пожаловал Н. Баумана из полковников прямо в генерал-поручики, минуя чин генерал-майора. Выписка из Иноземного приказа достаточно красноречиво объясняет, за какие отличия в сражении под Конотопом полковнику был пожалован чин генерал-поручика. «В прошлом же в 168 г. (7168, т. е. 1660), – указывается в ней, – по твоему великого государя указу, полковник Николай (Бауман) пожалован за службу в генералы поручики, что, будучи он на твоей великого государя службе в полку боярина и воевод князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищи, под Конотопом с неприятели с Татары и с Черкассы бился, не щадя головы своей; и как твои великого государя ратные люди шли от Конотопа к Путивлю, и в то время он, Николай, на отходном бою своим вымыслом многих неприятелей Татар и Черкас побивал и всякие промыслы чинил, и твоих великого государя ратных людей от неприятеля оберег»¹²⁰.

Судя по всему, именно рейтарский полк Змеёва и был самой лучшей и боеспособной воинской частью, а также рейтарский полк Ельчанинова и два стрелецких приказа – полковников Матвеева и Полтева.

Обращают на себя внимание следующие важные особенности в цитированной выше «государевой сказке»: персонально были выделены первоначально лишь два человека – «главнокомандующий» боярин и воевода, князь А.Н. Трубецкой, и лишь один командир: «Полковник рейтарской Веденихт Змеёв, полковники и головы стрелецкие! Записано в указе»¹²¹. Остальные, как мы видим, были названы «безымянно». Персонально некоторые из них были названы уже при повторном разъяснении их заслуг.

Следует обратить внимание и на еще одну примечательную особенность этой «государевой сказки». При вторичном именовании всех отличившихся вместе со Змеёвым были поименованы также полковники и головы стрелецкие А.С. Матвеев и С.Ф. Полтев, но и на этот раз Змеёв был поставлен на первое место, С.Ф. Полтев – на второе, а близкий друг и любимец царя А.С. Матвеев – на третье.

Как видим, несмотря на различную степень личной близости к названным трем отличившимся командирам, царь Алексей Михайлович не мог не признать, что рейтарский полковник В.А. Змеёв оказался самым выдающимся среди командиров русского войска в сражении при Конотопе. Для царя Алексея Михайловича рейтарский полковник В.А. Змеёв, таким образом, в военном отношении предстал фигурой более значимой, чем близкий и давний царский друг и любимец, его будущий «ближний боярин» А.С. Матвеев.

Пожалуй, именно после «конотопского подвига» В.А. Змеёв занял первое место среди военных специалистов и военачальников «регулярных частей» русского войска. Именно после 1659 г. царь Алексей Михайлович особо выделял В.А. Змеёва в качестве наиболее авторитетного военного специалиста по подготовке русских «регулярных войск».

Возвратившийся после «малороссийской кампании» 1659 г. в Москву со своим полком (в котором к 10 августа с учетом потерь, понесенных в Конотопском сражении, было 1190 человек¹²²), рейтарский полковник В.А. Змеёв оставался в столице и нес там царскую службу до июля 1660 г. 9 июля 1660 г. он «был у государя у руки»¹²³, а 11 июля того же года «во 12-м часу дни шли на государеву службу рейтарские полковники Венедихт Змеёв да Рычерт Палмер с своими полки; а великий государь тех полков смотрел с переходов»¹²⁴. Оба рейтарских полка отправились воевать в Белоруссию.

Бои под Губарями

В пределах 40 верст от Могилева с 24 по 28 сентября 1660 г. рейтарский полковник В.А. Змеёв во главе своего полка в составе русских войск, возглавлявшихся воеводой, князем Ю.А. Долгоруковым, отличился в боях под Губарями против польско-литовских войск гетманов П. Сапеги и Чернецкого.

Это сражение распалось на четыре отдельных боя. В первых трех боях 24–25 сентября верх одержали русские войска. Однако в бою 28 сентября, после первоначального успеха русских войск, польско-литовские войска Сапеги и Чернецкого обошли превосходящими силами и почти окружили войска Долгорукова. Часть русских войск не выдержала польско-литовского натиска. «Рейтарские 2 полка Рычерта Полмера да Томоса Шаля все побежали к обозом же, – сообщал в своей воеводской “отписке” Ю.А. Долгоруков, – и драгуны Христофорова полку Юкмана и солдаты Филипиусова полку Фанбуковена и Вилимова полку Брюса своровали ж, покиня полковников и начальных людей, с бою побежали, и увидя побег с бою многих людей, гетманы со всеми своими полки учали напускать на нас жестокими напуски»¹²⁵. Русский воевода утверждал, что «с Павлом Сапегою и с Чернетцким и с Пацом и с полубенским конных и пеших людей с 20 000» было¹²⁶. Потери русских войск убитыми составили 486 человек. В том числе в войсках воеводы князя Ю.А. Долгорукова потери убитыми составили 384 человека, а в войсках подчиненного ему воеводы стольника О.И. Сукина – 102 человека. Судя по числу потерь, сражение при Губарях не было слишком значительным и, конечно, оно не было сопоставимо со сражением при Конотопе.

Следует отметить, что поражение в этом бою русские войска понесли главным образом из-за бегства рейтар и солдат как раз из «полка» воеводы Сукина. Речь идет о тех «регулярных частях, которые выше уже упоминались в «отписке» Ю.А. Долгорукова: рейтарские полки Палмера, Шала, драгунский полк Юнкмана, солдатские полки Фанбуковена и Брюса. При этом полковник Х. Юнкман был убит, а полковник Ф.А. Фанбуковен попал в плен. От полного разгрома русские войска спасли «регулярные части» войск князя Ю.А. Долгорукова.

В рейтарском полку В.А. Змеёва потери составили: 58 человек убитыми (в том числе 2 офицера, 44 рейтара и 12 драгун), 75 ранеными (в том числе 1 офицер, 64 рейтара и 10 драгун) и 3 пропавших без вести (вероятно, попавших в плен). Таким образом, общие потери полка составили 136 человек.

В рейтарском полку Г.Ф. Тарбеева потери составили: 103 человека убитыми (в том числе 6 офицеров, 91 рейтар и 6 драгун), 54 ранеными (в том числе 8 офицеров, 40 рейтар и 6 драгун), 99 пропавших без вести (в том числе 1 офицер и 98 рейтар; вероятно, попавших в плен). Таким образом, общие потери в полку Тарбеева составили 256 человек.

В 1-м Московском выборном полку солдатского строя А.А. Шепелева потери составили: 38 человек убитыми (в том числе 3 офицера, 35 драгун), 55 ранеными (в том числе 2 офицера, 53 драгуна) и 3 драгуна пропали без вести (видимо, попали в плен). Общие потери составили 96 человек.

В солдатском полку генерал-майора В. Дромонта потери составили: 4 человека убитыми и 11 человек ранеными (в том числе 1 офицер). Полк потерял также 1 пушку полковую. Общие потери составили 15 человек.

В солдатском полку полковника А. Шнеевица потери составили: 18 человек убитыми (в том числе 1 офицер), 31 ранеными и 7 человека пропали без вести. Всего потери составили 56 человек.

Потери стрелецких полков, особенно убитыми, были сравнительно невелики: для каждого полка, кроме приказа Мещеринова, потерявшего убитыми 21 человека, они не превышали в среднем 3–4 человека.

Из 383 убитых 221 приходился на рейтарские, солдатские и драгунские части, т. е. почти 60 % погибших. Поскольку сражение было преимущественно кавалерийским, основные потери понесли рейтарские и драгунские части – ок. 200 человек убитыми.

Приведенные выше сведения о потерях в каждом из «регулярных полков» позволяют косвенным образом составить представления о профессионализме, боеспособности и степени боевого участия в сражении указанных выше полков.

Так, можно полагать, что солдатский полк В. Дромонта не проявил особой стойкости и упорства в обороне, на это косвенно указывают ничтожно малые потери (4 человека убитыми и 11 – ранеными) и при этом полк отдал противнику полковую пушку. Значительно более высокую стойкость проявил полк А. Шневинца (17 убитых, 31 раненый).

1-й московский выборный полк солдатского строя А.А. Шепелева, как известно, не принимал участия в сражении в своем полном составе. Лишь 1 драгунская «шквадрона» численностью примерно в 500 человек была направлена из Москвы на фронт. Общие ее потери составили примерно 19 % от ее численности. Убитые составили примерно ок. 8 %. При этом всего 3 человека пропали без вести (примерно 1,8 %), т. е., скорее всего, попали в плен. Это может означать, что эта часть сохраняла боевой порядок, проявила боевое мастерство, на что косвенно может указывать также превышение количества раненых (55 человек) над количеством убитых (38 человек).

Общие потери рейтарского полка В.А. Змеёва составили 136 человек, т. е. примерно 11 % личного состава полка. При таком большом количестве участвовавших в бою рейтар, драгун и их командиров (если в полку было ок. 1200 человек, как и во время Конотопского сражения), это сравнительно невысокие потери. При этом количество убитых (58 человек) составило примерно ок. 5 % от личного состава полка, а раненых (75 человек) – примерно св. 6 %. Но наиболее красноречивый показатель – небольшое число пропавших без вести (попавших в плен?) – всего 3 человека, т. е. примерно 0,25 %. Из приведенных данных можно сделать вывод о самой высокой боевой и профессиональной подготовке личного состава рейтарского полка В.А. Змеёва. На протяжении всего сражения они сохраняли боевой порядок, позволивший потерять пропавшими без вести или пленными всего 3 человека. В то же время потери ранеными и убитыми достаточно большие в абсолютных цифрах, хотя сравнительно малые в цифрах относительных.

А вот рейтарский полк Г.Ф. Тарбеева, судя по общим потерям и их составу, оказался подготовленным не лучшим образом. Его общие потери (256 человек) составили примерно 23–24 % личного состава, т. е. почти четверть, в том числе убитыми (103 человека) – 9–10 %. Это было в два раза больше, чем в рейтарском полку В.А. Змеёва. Следует также отметить, что потери убитыми почти в два раза превысили потери ранеными, что можно рассматривать как косвенное указание на низкую профессиональную подготовку рейтар Тарбеева. Однако самое удручающее в этой статистике – очень большое количество пропавших без вести (99 человек), т. е. примерно 9–10 %, большинство которых без большого риска можно отнести к попавшим в плен. Почти столько же, сколько убитых. Впрочем, на низкий уровень профессиональной и боевой подготовки рейтарского полка указал и сам царь Алексей Михайлович в своем письме к воеводе, князю Ю.А. Долгорукому от 3 октября 1660 г. в ответ на его ранее указанную «отписку» о боях под Губарями.

Алексей Михайлович, в частности писал: «Да слух носитца, как скочили поляки на Григорьев полк Тарбеева, и они выпалили не блиско»¹²⁷. Иными словами, царь выразил недовольство тем, что во время атаки польских войск рейтары полковника Г. Тарбеева открыли стрельбу со слишком большого расстояния, что не могло нанести никакого ущерба противнику. «А впредь, – продолжал царь наставлять своего главного воеводу, – накрепко приказывай, рабе божий, полуполковникам и началным людем рейтарским и рейтаром, чтобы отнюдь никоторой началной, ни рейтар, прежде полковничья указу, и ево самово стрелбы карабинной и пистолной, нихто по неприятеле не палил, а полковники бы, за помощию Божиею, стояли смело, и то есть за помощию Его Святого, да им же, начальным, надобно крепко тое меру, в какову близость до себя и до полку своего неприятеля допустя, запалить, а не так что полковник или началные с своими ротами по неприятелю пропалят, а неприятели в них влипают, и то стояние и знатье худое и неприбылно…»¹²⁸

Из цитированного фрагмента видно, что царь разбирался в уставных требованиях, предъявляемых личному составу «регулярных» частей войска, – открывать огонь лишь по команде командира полка (полковника) и не издалека. В противном случае неприятельские части без урона для себя достигают строя русских войск и вклиниваются в их ряды.

Алексей Михайлович оспаривает тех, кто пытались оправдать поведение полковника Тарбеева и его рейтарского полка. «Федор Хрущев, – пишет он Долгорукому, – конечно, хвалит, что Григорей хорошо и блиско палил, а, поверняся, неприятеля хотели сечь. И мы ему в том не поверили, что блиско полудня, а неприятель, повернувся, хотел сечь, и та стрельба, конечно, худа и чаять, что добре не блиско палил…»¹²⁹ И царь далее объясняет причины своих сомнений. «Добро бы, за помощью Божиею, – пишет он, – после паления рейтарского или пешего строю неприятельские лошади побежали и поворачивались или сами неприятели без лошадей пешие, поворачиваяся, бегали, и ружья в паленье держали твердо и стреляли они же по людем и по лошадем, а не по аеру, и, пропаля бы первую стрельбу, ждали с другою стрельбою иных рот неприятельских, а не саблями рейтары, а пешие, бердышами отсекаяся, стояли от первых рот»¹³⁰. Царь таким образом упрекает полковника Тарбеева и его рейтар в том, что они, с дальнего расстояния произведя залп, не причинивший атакующей неприятельской коннице, вынуждены были отбиваться от атакующих уже не огнестрельным оружием с близкого расстояния, как требовалось, а холодным оружием. Алексей Михайлович далее прямо советует, чтобы уповали не только на «помощь Божию». Настоящие рейтары, гусары и солдаты «за помощию Божиею, в воинском деле промышляют и промысл свой всякой оказуют и устаивают против неприятеля крепче»¹³¹.

Обнаруживая хорошее знание положений «Устава ратного строения пехотных людей» 1647 г., царь требует, чтобы во время боя «из стройства не расходитца, и полковником и головам стрелецким надобно крепко знать тое меру, как велеть запалить, а что палят в двадцати саженях, и то самая худая, боязливая стрельба»¹³². И как хороший военный профессионал, знающий толк в тактике «регулярных полков», он дает настоятельные рекомендации стрелять «в десять сажень, а прямая мера в пяти и трех саженях, да стрелять надобно ниско, а не по аеру (т. е. не по воздуху)»¹³³.

Далее царь уже дает своему главному воеводе советы в области тактики ведения полевого сражения. «И тебе бы, рабу Божию, – рекомендует он Долгорукому, – о сем строе великое рассуждение и попечение иметь, и с ними, началными людми, поговоря, учинить строение и ополчение се доброе и крепко надобное против неприятеля»¹³⁴. Царь предостерегает воеводу от ложных неприятельских маневров. «Да берегися, рабе Божий, – напоминает он своему корреспонденту, – крепко, лестных обманов в зговоре, а в тое пору прутких напусков и в бою всяких обманов»¹³⁵.

Последующие советы Алексея Михайловича вновь доказывают очень хорошее знание им тактических приемов, предписываемых Уставом для «полков иноземного строя». «А для помычек твоего полку конных, – требует царь, – вели рейтаром и пешим промешки (промежутки) строить пространнее, а как личитца помчать конных, вели им бежать в промешки, а строю вели не ломать и стирать… прикажи, а будет помчать из далека конных на стройных людей (т. е. на «регулярные части») пеших или конных, на середние роты, а не в те промешки, которые на то устроены, вели разступатся строем, а буде на конечные роты, вели потому же разступатся строем, а буде на конечные роты, вели потому же разступатся или тем конечным ротам отдаваться и заходить за полк; в драгунских бы полках были надолбы с пиками, и к бою бы их носили, а не возили»¹³⁶.

Подводя итоги рассмотрению действий рейтарского пролковника В.А. Змеёва и его полка в боях под Губарями, особенно 28 сентября 1660 г., можно сказать, что именно этот полк и этот полковник показали самую высокую профессиональную и боевую выучку. За это-то царь и пожаловал В.А. Змеёву в 1661 г. большую прибавку к поместному окладу – 250 четей земли и 30 рублей¹³⁷.

После боев под Губарями В.А. Змеёв со своим полком оставался под командованием князя Ю.А. Долгорукова в Белоруссии в районе Могилева. В ноябре 1660 г. вместе с некоторыми другими полками он был направлен под Шклов¹³⁸, однако, за исключением незначительных стычек, в каких-либо серьезных боях до начала декабря рейтарский полк В.А. Змеёва участия не принимал.

В 1661 г. рейтарский полк В.А. Змеёва во главе со своим полковником по-прежнему базировался в Смоленске. В декабре 1660 – январе 1661 г. офицеры и солдаты полка Змеёва в основном занимались разведывательной деятельностью, выясняя, что делает и что намерен делать гетман Сапега. Так прошел почти весь 1661 г. В октябре – ноябре 1661 г. рейтарским полковникам В.А. Змеёву, В. Челюсткину и Х. Мингаусу воеводой П.А. Долгоруковым по указанию царя было сначала приказано совершить поиск в сторону Борисова и «велели им Борисовский уезд повоевать и в городе хлебных запасов пополнить, чтоб впредь наши ратные люди хлебными запасы скудны не были»¹³⁹. Однако в случае, если будет «подлинно ведомо, что польские и литовские люди в сборе многие и стоят по сю сторону Борисова или около Борисова в ближних местах»¹⁴⁰, то царь указал, чтобы «и вы б рейтарским полковником с рейтары велели быть к себе в Смоленеск и велели полковнику Венедихту Змеёву и с полком стоять где пристойнее»¹⁴¹. Ситуация сложилась неблагоприятно для поиска, и потому повелением царя воеводе было указано вернуть рейтарские полки в Смоленск и расположить их рядом с городом на случай атаки польско-литовских войск. Рейтарский полк В.А. Змеёва во главе со своим полковником расположился в 100 верстах от Смоленска в районе Ельни¹⁴². Не благоприятствовали для проведения активных действий и дезертирство в рейтарских полках, преимущественно среди драгун¹⁴³. В «Смоленском полку» полковник Змеёв со своим рейтарским полком оставался вплоть до завершения русско-польской войны и подписания Андрусовского перемирия, до начала 1668 г.

Глава 2
«Первый генерал»

«Енорал и полковник» Змеёв

В начале 1668 г. полковник В.А. Змеёв был направлен царем-воеводой в Тамбов для формирования и обучения рейтарско-драгунского полка. 13 февраля 1668 В.А. Змеёв был уже воеводой в Тамбове (цитируемое фрагментарно нижеследующее письмо царя Алексея Михайловича датировано 13.02.1668). В знак уважения к его высокому профессиональному уровню и боевым заслугам, а также возрасту (Змеёву в это время без малого 50 лет) царь обращается к нему «по имени и отчеству»: «От царя и великого князя Алексея Михайловича, всеа Великия и малыя и Белыя Росии самодержца, в Танбов, столнику нашему и воеводе Венедикту Андреевичу Змеёву»¹⁴⁴, хотя Змеёв еще не был пожалован «вичем», т. е. правом именоваться в официальных документах «по отечеству». Следует обратить внимание и на еще некоторые особенности этой грамоты, свидетельствующие об отношении царя к рейтарскому полковнику Змеёву и царском о нем мнении как о военном специалисте.

«Указали мы, великий государь… – читаем мы далее текст царской грамоты, – рейтарские службы, которые преж сего были для ученья в полку полковника и головы московских стрелцов Артемона Матвеева, а после того они ж были в рейтарех в полку у Афонасья Траурнихта, да у Кирила Нарышкина, за их вины, что они, взяв наше государево денежное жалованье и на кафтаны сукна, и ружье, карабины и пистоли и сабли, с нашие государевы службы бежали и… снесли с собою… Танбове сыскать их всех и написать в драгунскую службу; да к тому ж в Танбове прибрать из детей и из братьи и из племянников и из волных людей, которые б собою были ростлы и к ученью навычны, и учинить их с прежними 2000 человек, и учить их пешему строю, а впредь быть им всем в драгунской службе»¹⁴⁵. Попутно уместно заметить, что в регулярные полки набирали людей физически сильных, крепкого телосложения и высоких («ростлых»).

Далее, царь поручает полковнику Змеёву «накрепко, одноконечно б тебе о том порадеть, в тое службу прибрать, и с прежними 2000 человек сполна, и началным людем велел их тому полковому строю и ученью выучить до пашенной поры заранее, чтобы они одноконечно тому строю и ученью были навычны, и над началными людми смотрел сам почасту, чтоб они их учили неоплошно, да и при себе их тому строю велел учить почасту ж»¹⁴⁶.

Во-первых, примечательно, что рейтары проходили обучение в под началом полковника А.С. Матвеева. Это значит, что стрелецкий полковник Матвеев до 1668 г. командовал какое-то время рейтарским полком и считался военным специалистом, обученным «регулярному строю», как и полковник А.Ф. Трауернихт или К.П. Нарышкин.

Во-вторых, рейтарский полковник Змеёв, видимо, в глазах царя был более сильным специалистом в обучении «регулярному строю», чем перечисленные выше полковники. Поэтому царь поручает именно ему превратить этих рейтар в 2-тысячный «регулярный полк».

В-третьих, Змеёв считался специалистом в подготовке не только рейтар, но и драгун (а значит и солдат), т. е. универсальным знатоком «регулярного строя».

В-четвертых, царь надеется, что Змеёв не только будет строго контролировать ход обучения, но и непосредственно присутствовать при этом лично как лучший специалист «регулярного строя».

Как видно из текста этой грамоты, царь Алексей Михайлович вновь ставит военно-профессиональные способности и опыт Змеёва выше таковых у Матвеева, который спустя несколько лет станет ближайшим царским советником. Иными словами, по крайней мере в «регулярном» военном деле царь ставит Змеёва на первое место.

Однако долго воеводствовать в Тамбове полковнику Змеёву не пришлось. Новый гетманский мятеж на Малороссии и угроза возобновления военных действий, не исключено, что с участием польских войск и крымских татар, вынудили царя Алексея Михайловича усилить свои вооруженные силы на Украине.

3 марта 1668 г. В.А. Змеёв был отозван из Тамбова в Москву и во главе своего рейтарского полка направлен в состав «воеводского полка» князя Г.Г. Ромодановского в Малороссию¹⁴⁷. В апреле 1668 г. полковник Змеёв со своим полком уже прибыл в распоряжение воеводы. К 1 декабря 1668 г. Змеёв с полком был в Курске, к 19 декабря – в Судже, 20 февраля 1669 г. он прибыл с полком в Севск и оставался там до 28 февраля. Затем, уже 1–3 марта, присутствовал на раде в Глухове¹⁴⁸ и возвратился с полком в Севск 9 марта 1669 г., откуда 11 марта отправился в Москву.

После относительного успокоения в Малороссии, 28 августа 1669 г., В.А. Змеёв был направлен воеводой в Вятку, где оставался до 27 ноября 1672 г.¹⁴⁹ Воеводствуя в Вятке, Змеёв продолжал заниматься преимущественного военными делами, вылавливая беглых солдат главным образом из 2-го Московского выборного полка солдатского строя М.О. Кровкова, формируя их в регулярные части. Он по-прежнему пользуется большим доверием царя Алексея Михайловича, о чем свидетельствует, к примеру, начало одной из царских грамот, направленной Алексеем Михайловичем в Вятку летом 1670 г. рейтарскому полковнику Змеёву: «…к Венедихту Андрееву сыну Змеёву с милостивым словом…»¹⁵⁰, т. е. с царской милостью. Царское «милостивое слово» в те времена считалось одной из высших «государевых» (государственных) наград.

Однако надвигалась война с Турцией. Фактически военные действия начались уже в 1672 г., но понимание неизбежности большой войны России с Турцией и Крымом укрепилось в высших кругах российской власти к 1674 г. Это обстоятельство и потребовало от правительства усилить и подготовить свои вооруженные силы к новой войне.

К 27 ноября 1672 г. полковник В.А. Змеёв возвратился на прежнюю свою боевую должность командира 1-го Московского рейтарского полка, дислоцированного в Москве. 4 сентября 1674 г. стольник и рейтарский полковник, В.А. Змеёв вместе с семью другими рейтарскими полковниками был назначен в Большой полк боярина Ю.А. Долгорукого¹⁵¹, формировавшийся для военной кампании следующего, 1675 г. Через четыре дня, 8 сентября 1674 г., В.А. Змеёв, как значится в официальном документе, «был на отпуске у царя»¹⁵², а 19 декабря 1674 г. в Дворцовых разрядах было записано: «…столнику и енералу и полковнику Венедихту Андрееву сыну Змеёву и иным полковникам на встречу против Кизылбашских послов всем быть готовым со всею службою»¹⁵³. Это значило, что В.А. Змеёв к 19 декабря 1674 г. был пожалован в «генералы». Впервые в этом высшем «иноземном» воинском чине оказался русский служилый человек, стольник В.А. Змеёв.

Возможно, это пожалованье произошло 8 сентября 1674 г., когда вместе с другими полковниками, назначенными в поход 1675 г., он находился «на отпуске» (на приеме) у царя. Таким образом, в русском войске появился в 1674 г. первый офицер «регулярного строя» из русских людей, получивший звание «генерала». Слово это и произносилось, и писалось в те годы по усмотрению и согласно «учености» «приказных людей» – «енорал», «енарал», «генорал», «генерал». Однако значило, как и ныне, принадлежность к высшему командному составу, к военной элите рождавшейся русской регулярной армии.

Примечательно, однако, то, что в цитированной выше записи В.А. Змеёв, названный «генералом», поставлен хотя и первым, но в ряд с другими «полковниками: «енералу и полковнику Венедихту Андрееву сыну Змеёву и иным полковникам». Таким образом, удостоенный звания «генерал», В.А. Змеёв в то же самое время продолжает считаться «полковником».

Нам неизвестна точная дата пожалования В.А. Змеёва в «генералы». Быть может, это произошло не в 1674 г., а значительно раньше? Выше приводился факт, датированный 1658 годом.

«В 166 (1658) году, июня в 20 день, – записано в Дворцовых разрядах, – по указу Великого государя… были на встрече против Грузинского государства царя Теймураза Давыдовича: …головы: …у началных людей полковник рейтарской столник Венедикт Андреев сын Змеёв»¹⁵⁴. Таким образом, 20 июня 1658 г. В.А. Змеёв был назначен «главным» или «головой» над всеми «начальными людьми» (офицерами) регулярных частей русского войска (полков иноземного строя). В последующие годы полковник Змеёв отличился в сражении под Конотопом в 1659 г. и за это был особо отмечен царем. Как это отмечалось выше, в боевых действиях 1661–1669 гг., где принимала участие группа рейтарских полков, главным также назначался полковник Змеёв¹⁵⁵.

Согласно «Смете военных сил Московского государства на 1661–1663 гг.», рейтарский полк В.А. Змеёва был 1-м не только по номеру среди рейтарских полков, но также по денежному жалованью его полковника, т. е. Змеёва (50 рублей в месяц). В первоначальном проекте текста «Сметы», представленном на утверждение царю (в части определения размеров месячного жалованья полковников-командиров полков), жалованье полковника В.А. Змеёва равнялось жалованью генерал-майора, а его рейтарский полк по численности – 2522 человека, включая 78 «начальных людей», 1604 рейтара и 840 драгунов¹⁵⁶ – значительно превышал численность всех остальных рейтарских и солдатских полков¹⁵⁷. Численность других трех самых многочисленных рейтарских полков Палмера, Тарбеева, Челюсткина в это время колебалась от 1176 до 1407 человек¹⁵⁸ (эти сведения относятся к июлю – августу 1663 г.¹⁵⁹). До конца военной карьеры В.А. Змеёва его рейтарский полк оставался самым большим в русском войске¹⁶⁰.

Рейтарский полк Змеёва рассматривался всегда как особая, отдельная оперативно-тактическая единица. Примечательна в том отношении просьба воеводы Белгородского полка боярина князя Г.Г. Ромодановского, обращенная к царю Алексею Михайловичу 14 декабря 1675 г., о присылке воинских подкреплений ввиду предстоящей военной кампании 1676 г., специально оговаривается направление на юг В.А. Змеёва с его рейтарским полком¹⁶¹.

Следует обратить внимание на то, что рейтарский полк В.А. Змеёва, впрочем, как и большинство других рейтарских полков, включал в свой состав драгунские роты, т. е. «ездящую пехоту». Такое сочетание двух различных по боевому предназначению родов «регулярных» войск превращало рейтарский полк в небольшое войсковое соединение, способное на поле боя решать самостоятельные тактические задачи как при штурме крепостей и других укреплений, так и в полевых сражениях.

До конца военной карьеры В.А. Змеёва его рейтарский полк оставался самым большим в русском войске. Согласно «смотренному списку» от 19 октября 1676 г., в рейтарском полку генерал-поручика В.А. Змеёва было всего 20 рот, в том числе 14 рот рейтар и 6 рот копейщиков, т. е., если предполагать в роте в среднем 100 человек (включая всех «начальных людей»), то общая численность полка была примерно 2000 человек¹⁶². Во время 1-го Крымского похода 1687 г. 1-й рейтарский полк генерала В.А. Змеёва насчитывал св. 1900 человек¹⁶³.

Исходя из совокупности всех указанных выше косвенных данных, думаю, есть основание считать, что В.А. Змеёв был назначен «главным», «головой», «генералом» над всеми начальными людьми, включая полковников, «старшим», «генеральным» полковником, т. е. «генерал-полковником», еще 20 июня 1658 г., хотя сам Змеёв этим чином официально впервые именуется в записи 19 декабря 1674 г.

Таким образом, к концу правления царя Алексея Михайловича, началу правления царя Федора Алексеевича и к началу военной и государственной карьеры князя В.В. Голицына стольник и «генерал» В.А. Змеёв уже пользовался репутацией самого лучшего специалиста в организации, управлении, обучении и боевом командовании «регулярными полками» русского войска.

Генералы в русском войске XVII в.

Упреждая возможные возражения на мое утверждение, что «первым русским генералом» был В.А. Змеёв, полагаю необходимым дать определенные пояснения.

В России воинский чин «генерала» в официальных документах впервые появляется 26 декабря 1655 г. (по другим данным – с декабря 1654 г.): «солдатского строя генерал Авраам Лесли»¹⁶⁴. «Служилый иноземец» А.И. Лесли принимал участие в Смоленской войне 1632–1634 гг., будучи «старшим полковником». Затем он покидал Россию, в которую возвратился в 1647 г., перешел в православие под именем Авраама. Хотя Лесли, прибыв во второй раз в Россию, называл себя «генералом», ссылаясь на то, что, неся службу в Европе, он стал генералом, однако первоначально его, как правило, в документах по-прежнему именовали «старшим полковником».

Высшие воинские чины «генерал-поручика» и «генерал-майора» впервые встречаются в «полках нового строя» в следующем 1656 г. Впервые они были пожалованы, соответственно, двум «служилым иноземцам»: Т. Даллйелю и У. Драммонду. В 1660 г. чин генерал-поручика был пожалован полковнику Н. Бауману¹⁶⁵, а в июле 1663 г. в «генерал-майоры» был произведен полковник Д. Краферт (Кроффорд)¹⁶⁶, а осенью 1668 г. – полковник Ф.‑А. Фанбуковен (Бокховен)¹⁶⁷.

Утверждая, что В.А. Змеёв был «первым русским генералом», полагаю уместным дать некоторый комментарий тому, по каким признакам в XVII – начале XX вв. окружающим российским населением человек идентифицировался как «русский». Эта идентификация складывалась не по расово-антропологическим параметрам, а главным образом по конфессиональной принадлежности к русской православной церкви, соответственно, являясь носителем «русско-православных» повседневно-бытовых традиций, и по признанию русского языка в качестве родного. Однако, как это видно из приведенной выше информации, все перечисленные «генералы» были «служилыми иноземцами», наемниками, многие из которых, прослужив определенное число лет, покидали Россию. Но даже оставаясь в России, если они и их потомство сохраняли приверженность своей «иноземной вере» (как правило лютеранству, реже католицизму), языку общения, повседневно-бытовым привычкам, они оставались для окружающего русского населения «чужаками», или, как их чаще именовали, «немцами» (в том числе «галанскими немцами», «шкоцкими немцами», «аглицкими немцами», «францужскими немцами и т. п.). За единичным исключением (А.И. Лесли) они не стали подлинно русскими людьми, каковыми в то время считались лишь исповедовавшие «православное христианство» и прошедшие, в соответствии с этим, «православное крещение». Да и генерал Лесли был вынужден перейти в православие по ряду причин, заставивших его это сделать. Таковых «служилых иноземцев» в России того времени называли «новокрещеными». Они, таким образом, натурализовались в России, официально, через церковный обряд-таинство ставшие «русскими». Лишь, как правило, в третьем поколении такие бывшие «служилые иноземцы», «новокрещеные в русскую веру», становились подлинно русскими людьми по привычкам и поведению, сохраняя как память о своем происхождении свою «иноземную», «немецкую» фамилию (Лесли, Гудентмарк, Лермонт (Лермонтовы), Фонвизин, Цыклер, Энгельгардт и др.).

Именно в этом смысле В.А. Змеёв был первым офицером российского войска из русских «служилых людей», пожалованным в этот высший «иноземный» (регулярный) воинский чин «генерала».

С начала зарождения в Западной Европе регулярной армии, с XIV–XV вв. командир определенной самостоятельной части или подразделения, как правило это была «рота», именовался «капитаном» (от латинского capit, capitis – «голова»). Звание «генерал» (от латинского generalis, т. е. «общий») появилось в западноевропейских армиях в XVI в. Оно использовалось, как правило, для обозначения старшего командира над определенным количеством регулярных воинских частей или командующего определенной разновидностью регулярных войск. Первоначально такой «старший» командир получал звание «генерал-капитан» (прежде всего в испанской армии XV–XVI вв.), т. е. «старший», «главный», «общий» над другими капитанами командир.

После появления более сложных частей, составленных из нескольких рот и получивших наименование «полк» («коронелия», «регимент»), появляется новое звание, которым обозначался командир полка, – «полковник» («коронель» в Испании, производное от этого слова «колонель» во Франции и «оберст» в Германии). «Старший» из «полковников», которому были подчинены несколько полков со своими командирами-полковниками, и получал звание «генерал». Если под его начальство передавались все полки определенного рода оружия (кавалерия, пехота) или единые по роду оружия и происхождению (к примеру, во Франции XVI–XVII вв.: «французская» пехота, «швейцарская» пехота, «шотландская» пехота, легкая кавалерия и т. п.), то такой «старший полковник» получал звание «генерал-полковник».

Такое звание существовало во французской армии XVII в. Изначально звание «генерал-полковник» обозначало, как выше уже было сказано, в буквальном смысле этого слова «генерального полковника», т. е. «общего полковника» для всех других полковников, т. е. «главного полковника». Формально-юридически «генерал-полковник» являлся командиром всех полков соответствующего рода или вида войск. Были генерал-полковники: пехоты, кавалерии, швейцарцев, драгун, шотландцев и пр.¹⁶⁸ Должность и звание «генерал-полковника» сходна с нынешними должностями главнокомандующего тем или иным родом войск или соответствующего «отраслевого министра». «Генерал-полковник» ведал комплектованием, кадровыми вопросами, обучением, материальным обеспечением и отчасти управлением всеми частями определенного рода или вида войск.

Что касается регулярной кавалерии, то во Франции, в частности, до 1635 г. не было кавалерийских полков. Высшей военно-административной или организационной единицей во французской королевской кавалерии была кавалерийская рота, возглавлявшаяся капитаном. По свидетельству маршала Фабера, «до 1635 г. существовали лишь отдельные кавалерийские роты, которые на боевом марше и в бою объединялись в эскадроны, возглавлявшиеся старшими по пребыванию в своем чине капитанами»¹⁶⁹. Высшим командиром всех кавалерийских рот являлся «генерал-полковник», при отсутствии которого кавалерией командовал самый «старый» капитан¹⁷⁰.

Кавалерийские полки, во главе которых стали кавалерийские полковники, появились во Франции с 1635 г., хотя в немецких армиях и в испанской кавалерийские полковники и кавалерийские полки существовали задолго до 1635 г. Таким образом, появился своего рода посредник между прежним капитаном и генерал-полковником в лице полковника-командира кавалерийского полка. В этом отношении рейтарские полки в русском войске, впервые сформированные еще в 1631 г., были организованы по типу немецких или испанских. В этом отношении следует отметить, что регулярные кавалерийские части, рейтарские полки, появились в русском войске и французской армии практически одновременно. Следовательно, развитие регулярной армии в России в этом отношении шло синхронно с аналогичным процессом во Франции.

Должность и звание «генерал-полковника легкой кавалерии» имел с 1657 г. и до конца своих дней прославленный французский полководец маршал Тюренн (1611–1675). Эта должность была упразднена в том же 1675 г. со смертью маршала. Следует отметить, что эта должность считалась весьма высокой и почетной и маршал Тюренн добивался ее и был чрезвычайно доволен, когда получил ее в качестве, как он полагал, очень высокой и почетной награды за свои военные заслуги.

Во французской армии XVII в. у каждого маршала Франции, как главнокомандующего действующей армией, во время войны и военных действий был заместитель. Он имел звание «генерал-лейтенант». Учитывая, что французское слово «лейтенант» в переводе на русский язык означает «заместитель», звание «генерал-лейтенант», таким образом, означало «генерального заместителя». Это звание первоначально не являлось персональным, но лишь обозначало занимаемую должность. Эту должность могли занимать высшие офицеры с разными персональными званиями, в том числе и маршалы Франции, если командующим армией был, к примеру, сам король, дофин (наследник престола) или «принц крови». Должность и звание «генерал-лейтенант» появилось во Франции в конце XIII в. и первоначально обозначало не обязательно одного из высших военачальников. Оно первоначально давалось правителю какой-либо области как королевскому «наместнику» или заместителю какого-либо высшего должностного лица. Однако к XVII в. звание «генерал-лейтенанта», первоначально обозначавшее должность, уже начало превращаться в персональный воинский чин «генерал-лейтенанта». Впрочем, прежде всего оно по-прежнему обозначало должность и лишь к концу XVII в. окончательно превратилось в одно из высших персональных воинских званий.

В русской военной лексике при появлении «полков нового строя» и вместе с ними западноевропейской иерархии воинских чинов слову-званию «лейтенант» был подобран уже бытовавший в России (возможно, заимствованный из Польши) эквивалент – «поручик». Поэтому в иерархии высших чинов среди «начальных людей» «полков нового строя» эквивалентом звания «генерал-лейтенант» стало звание «генерал-поручик», сохранявшееся в Табели о рангах вплоть до конца XVIII в. Лишь при императоре Павле I чин «генерал-поручика» был заменен на чин «генерал-лейтенанта».

На «генеральском» уровне чин «генерал-поручика» должен был обозначать то же, что и «поручика» в составе ротно-полкового уровня, т. е. заместителя «капитана», и полкового уровня – «полкового поручика» или «подполковника», т. е. заместителя «полковника». Так же как и в Европе, звание «генерал-поручик» в России XVII в. означало прежде всего одну из «генеральских» должностей, а не персональный чин. Таковым являлся лишь один генеральский чин – «генерал». «Генерал-поручик» – это заместитель «генерала» как командующего самостоятельным, отдельным воинским соединением. Поэтому в России в рассматриваемый период истории ее вооруженных сил был, как уже было сказано, по сути дела, лишь один «генеральский чин» – «генерал», а «генерал-поручик», как и «генерал-майор», – это были, как правило, различные «генеральские должности».

Чин «генерал-майора» на «генеральском уровне» обозначал, таким образом, то же, что на полковом уровне означал чин «майора», т. е. «второго заместителя» «генерала». В обязанности «майора», а на уровне действующей армии – «генерал-майора», «второго заместителя» главнокомандующего, – входили функции «начальника штаба», включавшие организационно-хозяйственные вопросы. Иными словами, «генерал-майор» – это прежде всего заместитель командующего «генерала» по административным вопросам.

Показательно, что 8 мая 1675 г., жалуя в «генералы» «служилого иноземца» полковника Франца Ульфа, царь Алексей Михайлович велел «писать его енаралом, и полковником, и полуполковником, и майором, и порутчиком за многую службу Великому Государю»¹⁷¹. Иными словами, Ульф становился одновременно и «генералом», и «генерал-полковником», и «генерал-поручиком», и «генерал-майором», и «генерал-полуполковником» – независимо от любой «генеральской должности» он имел один воинский чин – «генерала».

Затем в документе Ф. Ульф именуется, как и Змеёв, «енаралом и полковником»¹⁷². Царь Алексей Михайлович величает этого «служилого иноземца» Ф. Ульфа, как и В.А. Змеёва, «енералом и полковником» одновременно, т. е. двумя воинскими званиями. Такого рода сочетания встречаются и применительно к другим высшим командирам русского войска того времени. В царской грамоте от 18 августа 1689 г. П. Гордон именуется «генерал наш и полковник»¹⁷³. Таким образом, такого рода именование применительно к В.А. Змеёву было вполне обычным. В таком двойном воинском «звании» не содержалось противоречия.

Примечательную и красноречивую запись в своем дневнике сделал 11 апреля 1663 г. подполковник (будущий генерал) П. Гордон. «После кончины в Смоленске генерала Лесли, – записал он, всегда точный в своих записях и в сообщаемых фактах, – был послан приказ генерал-лейтенанту Дальеллу в Полоцк о производстве его в генералы и переводе в Смоленск, дабы занять место покойного. По другому приказу генерал-майор Драммонд стал генерал-лейтенантом»¹⁷⁴. Из этого сообщения следует, что указанные выше высшие воинские чины жаловались не просто за заслуги, но и при наличии вакансии. Следовательно, должность «генерала (т. е. полный генерал)» с соответствующим чином в «полках нового строя» была только одна. А вот должностей «генерал-поручика» было две: в 1656 г. этот чин был пожалован Т. Дальеллу, а в 1660 г. – полковнику Н. Бауману (за отличия в арьергардных боях русского войска, отступавшего из-под Конотопа)¹⁷⁵. Судя по приведенному выше свидетельству П. Гордона, к 1663 г. была лишь одна должность «генерал-майора». Поэтому, как только на нее открылась вакансия (с переводом на должность «генерал-лейтенанта» У. Драммонда), она была передана полковнику Д. Краферту (Кроффорду) (ум. 1673), пожалованному в июле 1663 г. в чин «генерал-майора»¹⁷⁶. Такая ситуация оставалась до осени 1668 г., когда в чин генерал-майора был пожалован также возвратившийся из плена полковник Ф.-А. Фанбуковен (ум. в декабре 1678)¹⁷⁷. Связано ли было это как-то с судьбой генерал-майора Д. Кроффорда, сказать трудно. Но, во всяком случае, сведения о его деятельности начиная со второй половины 60-х гг. отсутствуют. Возможно, он находился с этого времени, так сказать, «на пенсии» по возрасту. Поэтому, сохраняя чин «генерал-майора», фактически уже не служил. Это обстоятельство и открывало фактическую вакансию на должность «генерал-майора», переданную в 1667 г. Фанбуковену. Последний раз в своем дневнике П. Гордон упоминает генерал-майора Д. Краферта (Кроффорда) как служащего в Смоленске 25 декабря 1665 г.¹⁷⁸

Примечательно, что в английских документах от 1 мая 1633 г. упомянутый выше «старший полковник» А. Лесли именовался «генерал-полковником иноземных войск русского императора»¹⁷⁹. Вполне вероятно, что звание «старший полковник» в русских «полках нового строя» и было эквивалентом западноевропейского звания «генерал-полковник», а в российских условиях – «генерал-полковник иноземных войск» или «полков нового строя». Примечательно, что в ранее цитированном документе от 26 декабря 1655 г. генерал Лесли именуется как «солдатского строя генерал Авраам Лесли»¹⁸⁰, т. е. в качестве «старшего полковника» именно для русских регулярных частей «солдатского строя».

Поскольку звания «генерал-майор», «генерал-поручик» в основном все еще оставались названиями «генеральских должностей», а не обозначением персонального чина, то и практика «выслуги» в определенном чине еще не укоренилась в русском войске XVII в. Совсем необязательно русский «служилый человек» или «служилый иноземец» должен был постепенно подниматься по чиновной лестнице от «генерал-полковника», через «генерал-майора», «генерал-поручика» к «полному генералу». «Полковник», пожалованный в чин «генерала», мог получить должность и звание в «генерал-поручика», минуя «генерал-майора». Так, в частности, полковник Николай Бауман за отличия, проявленные во время отступлении русского войска из-под Конотопа в августе 1659 г., был в 1660 г. пожалован царем Алексеем Михайловичем прямо в чин «генерал-поручика», минуя чин «генерал-майора». Аналогичным образом «генерал и полковник» Змеёв также был пожалован сразу в должность «генерал-поручика», минуя «генерал-майора». При этом следует отметить, что должностное различие, как и разница между размерами ежемесячного денежного жалованья «генерала» и «генерал-поручика», подчас отсутствовали. Согласно «Смете вооруженных сил Московского государства 1661–1663 гг.» генерал Т. Даллйел и генерал-поручик У. Драммонд получали одинаковое по размеру жалованье – 100 рублей каждый ежемесячно¹⁸¹.

С учетом всего сказанного выше следует, однако, отметить, что во второй половине XVII в. чин «генерала» для русского служилого человека еще не имел такого значения, какое он приобрел со времен Петра I, тем более что он первоначально считался ниже дворцового чина «стольника». Поэтому при указании чина «служилого положения» В.А. Змеёва в официальных документах для «приказного» чиновника значение имел его «дворцовый чин», а не воинский в системе чинов «начальных людей» в полках нового строя». Поэтому в данном случае было важно назвать Змеёва «стольником», а его воинский чин имел уже второстепенное значение. В «приказных» документах обращение с «регулярными» воинскими чинами было небрежным, как с чем-то не очень значительным, если речь шла о «служилом человеке», имевшем определенный «дворцовый чин» или тем более «думский чин». Так, впервые упоминаемый в чине «генерала» 19 декабря 1674 г. В.А. Змеёв обозначается в следующей чиновной последовательности: «столник, и енарал, и полковник»¹⁸². Однако во второй половине 70-х гг. XVII в. «регулярное» звание «генерал-поручика» было выше дворцового чина «стольника». Примечательно также, что, утверждая своей росписью списочный состав своего рейтарского полка 19 сентября 1676 г., будучи в звании генерал-поручика», Змеёв, расписываясь, сам себя называет лишь «генерал-поручиком», не употребляя дворцовый чин «стольника». «Служилый человек», получая права самостоятельного или автономного (воеводского) командования, становился уже «полным» «генералом» в смысле полноты командования. В таком случае его «регулярный» воинский чин «генерала» был бесспорно выше чина «стольника». В своем донесении из-под Чигирина 23 сентября 1677 г. воевода, боярин и князь Г.Г. Ромодановский именует Змеёва «сходной генерал и воевода Веденихт Змеёв»¹⁸³. Как видим, «главнокомандующий» Г.Г. Ромодановский не указывает «дворцовый чин» Змеёва. В то же время он его «титулует» «сходным генералом». Такое понятие вообще не совсем обычное для должностного положения русских военачальников того времени. Звание и должность «сходный воевода» было вполне привычным и обозначало помощника, заместителя «главного воеводы» и в то же время командующего автономными резервными частями войска. Видимо, Ромодановский просто использовал словосочетание «сходный генерал» по аналогии с обозначением должности «сходный воевода». Указав одновременно на воеводскую должность Змеёва и на его «европейский» воинский чин «генерала», Ромодановский таким образом указал Змеёва в должности «воеводы» как командующего автономным войсковым соединением, в то же время в этом качестве как своего помощника («главного воеводы»). Однако поскольку это автономное, но подчиненное главному воеводе войсковое соединение было сформировано из регулярных «полков нового строя», а Змеёв имел «регулярный» чин «генерала», то Ромодановский и обозначил его как «сходного генерала». Во всяком случае, «сходный воевода» или «сходный генерал и воевода» являлся уже командующим самостоятельным воинским соединением, хотя и подчиненным «главному воеводе» или «главнокомандующему».

Особого внимания заслуживает исключительно российский воинский чин «думного генерала». В справочной литературе утверждается, что в 1678–1679 гг. «думным генералом» был В.А. Змеёв¹⁸⁴, а чуть позже в этот чин был пожалован и другой русский генерал – А.А Шепелев¹⁸⁵. Правда, в официальных документах Змеёв назван «думным генералом» лишь однажды – в январе – феврале 1678 г. (между 10 января и мартом)¹⁸⁶, однако с 21 марта 1678 г. в официальных документах он уже именуется «думный дворянин и генерал»¹⁸⁷, а с января 1679 г. В.А Змеёв в официальной государевой грамоте именуется «думный дворянин генерал»¹⁸⁸. Это был не полноценный «думный дворянин», но «думный дворянин», полномочия которого ограничивались лишь военными вопросами, решавшимся в Боярской думе. Аналогичным образом двойной чин «стольник и полковник» означало, что лицо, удостоенное этого чина, обладает полномочиями «стольника» лишь в узко-военной сфере. Изначально же и главным образом чин «стольника» был чином «дворцовым, и человек в этом чине мог исполнять различные функции и должности: дворцовые, придворные, административные, в том числе военные, воеводские. Такое двойное титулование – «думный дворянин и генерал» – было, с другой стороны, подобно словосочетанию «генерал-майор», «генерал-поручик», «генерал-полковник».

Скорее всего, словосочетание «думный генерал» сложилось в результате упрощения при именовании Змеёва «думным дворянином и генералом» – «думный» (естественно подразумевалось, что «думный дворянин») и «генерал». 15 января 1680 г. царь Федор Алексеевич пожаловал В.А. Змеёва за выдающиеся заслуги в чин, так сказать, «полного» «думного дворянина», без добавления «генерал».

Очевидно, чин «думного генерала» появился благодаря обычной бюрократической привычке тех лет. В повседневной практике «думного дворянина», сокращая, называли просто «думный». Поэтому в приказной повседневности произошло сначала упрощение этого двойного чина «думный дворянин и генерал», вследствие его сокращения, до «думного генерала». А затем это новый чин был введен официально в иерархический перечень «думских чинов». Однако важно было другое: начиная с февраля 1678 г. впервые в состав думских чинов, в состав Боярской думы, т. е. в состав российского правительства, вводится профессиональный военный, генерал «регулярных полков» русского войска.

Сам по себе факт учреждения этого нового Дворцового чина, «думного генерала», и пожалование этого чина высшему офицеру «регулярной» части русского войска генералу Змеёву уже является свидетельством повышения роли армии в целом и ее «регулярных полков» в частности в структуре и системе государственного управления России в конце 70-х гг. XVII в.

Царь Федор Алексеевич

В справочной литературе утверждается, что в чин «думного генерала» одновременно со Змеёвым в 1678 г. был пожалован и генерал А.А. Шепелев¹⁸⁹. Однако, согласно официальным документам, Шепелев был, как отмечалось выше, в конце 1678 г. был пожалован в «полные генералы»¹⁹⁰. А.В. Малов со ссылкой на архивные документы утверждает, что в этом чине Шепелев впервые упоминается в сентябре 1682 г.¹⁹¹ Однако в Русском биографическом словаре 8 июня того же (1682) года Шепелев был уже пожалован в думные дворяне с оставлением в звании думного генерала, причем «было велено писать его прямо под окольничими, выше всех прочих думных дворян»¹⁹². Следовательно, в «думные генералы» он был пожалован до июня 1682 г. Но 12 января 1682 г., которым датировано «Соборное решение об отмене местничества», А.А Шепелев еще именуется «генералом»¹⁹³. Следовательно, он был пожалован в «думные генералы» между 12 января и 8 июня 1682 г.

С. Медведев в своем «Созерцании кратком…» записал: «И в той же 18 день (сентября 1682 г.) в. ц. г. и в. кн. Иоанн Алексеевич, Петр Алексеевич ради обережения их государского здравия в своем царского величества походе указали быти в дворовых воеводах, боярину, князю Василью Васильевичу Голицыну, да с ним в товарыщах: боярину князю Михайлу Ивановичу Лыкову, думному дворянину Алексею Ивановичу Ржевскому да генералу думному Агею Алексеевичу Шепелеву»¹⁹⁴.

В цитированном выше свидетельстве он именуется «думным генералом», а не «думным дворянином», хотя, согласно ранее приведенным сведениям, его должны были бы назвать «думным дворянином и думным генералом». Кроме того, в указанном выше перечислении Шепелев назван последним, после думного дворянина А.И. Ржевского. А в приведенном выше свидетельстве Русского биографического словаря отмечается, что его должны были «писать прямо под окольничими, выше всех думных дворян». Следовательно, Медведев должен был его записать после боярина князя М.И. Лыкова и перед думным дворянином А.И. Ржевским. Конечно, это можно объяснить тем, что А.И. Ржевский был лично близким к В.В. Голицыну человеком, поэтому в соответствующем приказе и была его фамилия поставлена раньше фамилии А.А. Шепелева.

Вообще, место этого нового дворцового чина – «думного генерала» – первоначально было неопределенным. Сначала этот чин в думской иерархии шел сразу же за чином «думного дворянина». Это подтверждается повышением в чине того Змеёва: 15 января 1680 г. из чина «думного генерала» он был пожалован в «думные дворяне»¹⁹⁵. Затем, как отмечалось выше в Русском биографическом словаре, после пожалования Шепелева «в думные дворяне с оставлением в звании думного генерала, причем было велено писать его прямо под окольничими, выше всех прочих думных дворян». Во всяком случае, в своей челобитной марта 1684 г. Шепелев постоянно именует себя «думным генералом», не упоминая о том, что он еще и «думный дворянин». Это значит, что действительно к этому времени чин «думного генерала» в иерархии дворцовых чинов был уже выше чина обычного «думного дворянина».

Князь Василий Васильевич Голицын

Похоже, что к 1684 г. чин «думного генерала» был уже особым чином в Боярской думе и был отнесен к составу или группе «думных дворян». Точнее, это был, так сказать, «1-й думный дворянин». Во всяком случае, в иерархии Дворцовых (или думских) чинов «думный дворянин» был перенесен из места за «думными дворянами», на место за «окольничими». Это было несомненное свидетельство повышения роли данного единственного специального военного «думского чина» с 4-го на 3-е место в системе государственного управления.

Северские города и Севский полк генерала Змеёва

Новая война с Турцией, теперь уже за Правобережную Украину, за ее главную крепость Чигирин, а фактически за Киев, началась, по существу, уже в 1672 г. В связи с этими обстоятельствами рейтарский полковник Змеёв был возвращен на свою прежнюю должность командира 1-го Московского рейтарского полка. Боевые действия, начавшиеся в январе 1674 г., не принесли успехов русской армии под командованием воеводы, боярина и князя Г.Г. Ромодановского, поэтому Царь Алексей Михайлович решил принять меры по усилению своих вооруженных сил на Украине. 4 сентября 1674 г. для похода на Украины было решено сформировать «Большой полк» (основной корпус) под командованием самого царя Алексея Михайловича и его заместителя, воеводы, боярина, князя Ю.А. Долгорукого, в состав которого были включены «московские регулярные полки» (расквартированные в Москве и ее окрестностях): рейтарские и Московские выборные полки солдатского строя¹⁹⁶. Впрочем, сам царь намерен был выступить в поход лично лишь весной 1675 г., а боярину Ю.А. Долгорукому указал двинуться на юг уже по первому санному пути, т. е. в октябре – ноябре 1674 г. Этот корпус Долгорукого должен был весной 1675 г. отправиться к Курску для усиления армии воеводы Ромодановского. В качестве особой воинской части в октябре 1674 г. «в большой полк под начальством князя Юрия Алексеевича Долгорукова»¹⁹⁷ был направлен 1-й Московский рейтарский полк генерала-полковника (к 19 декабря 1674 г.) В.А. Змеёва¹⁹⁸. Однако, несмотря на то что Змеёв вместе с четырьмя другими рейтарскими полковниками 8 сентября 1674 г. был «на отпуске» у царя, т. е. на встрече царя с полковниками перед их отправлением в поход, Змеёв, однако, царским распоряжением был оставлен в Москве. Остальные же рейтарские полковники, которые были «на отпуске» у царя 8 сентября 1674 г., отправились в поход под предводительством боярина князя Ю.А. Долгорукова и остановились в Севске, готовые двинуться на помощь Г.Г. Ромодановскому в случае обострения военно-политической ситуации¹⁹⁹.

Ситуация на Правобережной Украине обострилась к маю 1675 г. Обострение было вызвано провозглашением Петра Дорошенко самостоятельным ее гетманом и его заявлением о ее независимости от украинского гетмана и вступлением под покровительство Крымского хана и Турции. Это уже была прямая угроза Киеву. По царскому указу Белгородский полк начал готовиться к походу на Чигирин.

В контексте рассмотрения этого вопроса целесообразно обратить внимание на то, что в исторической литературе устоялось представление о двух Чигиринских походах – 1677 и 1678 гг. Однако, полагаю, что имеет смысл рассуждать о трех Чигиринских походах: 1-й Чигиринский поход 1676 г., 2-й Чигиринский поход 1677 г. и 3-й Чигиринский поход 1678 г. Такого рода корректировка обусловлена тем, что, как выше уже отмечено, свой первый поход на Чигирин воевода Белгородского полка боярин и князь Г.Г. Ромодановский предпринял в 1676 г., а готовится к нему он начал в конце декабря 1675 г. 22 декабря 1675 г. он обратился с большим посланием к царю Алексею Михайловичу, в котором просил войсковые подкрепления, для того чтобы предпринять этот поход, в необходимости которого он не сомневался ввиду турецко-татарской опасности не только для Чигирина, но и для Киева. В частности и в особенности Ромодановский настаивал на том, чтобы царь распорядился направить в его распоряжение, в Белгородский полк, рейтарский полк В.А. Змеёва²⁰⁰. Рейтарский полк Змеёва рассматривался всегда как особая, отдельная тактическая единица. Царь в своем ответе 30 декабря 1675 г. на письмо Г.Г. Ромодановского дал согласие.

Точные данные о пожаловании Змеёва в чин генерал-поручика отсутствуют. Источники свидетельствуют о том, что он со своим рейтарским полком был направлен из Москвы для усиления войск воеводы Белгородского полка боярина князя Г.Г. Ромодановского и находился в их составе под Чигирином к 9 сентября 1676 г.²⁰¹ Ромодановский, «штаб» которого находился в Курске, был готов к походу под Чигирин 6 августа 1676 г., когда войсковые подкрепления из Москвы, в том числе рейтарский полк Змеёва, уже прибыли в Курск, т. е. к 6 августа²⁰², и отправился к Днепру, под Чигирин, 11 августа²⁰³. Царская грамота, повелевавшая Ромодановскому идти к Днепру под Чигирин, была отправлена из Москвы 19 июля 1676 г. ²⁰⁴ и пришла в Курск 24 июля²⁰⁵. Все распоряжения царя Федора Алексеевича о направлении дополнительных войск к Ромодановскому, в том числе рейтарских полков, и для укрепления южных границ были отданы еще в начале мая 1676 г.²⁰⁶ В связи с этим был пожалован в бояре и назначен воеводой в Путивль князь В.В. Голицын, отправившийся туда с полками. В июне (до 27 июня) в Путивль прибыли и рейтарские полки²⁰⁷. Можно ли считать, что пожалование Змеёва в генерал-поручики произошло при активном содействии В.В. Голицына, который таким образом стремился приблизить к себе авторитетного военачальника, обладавшего профессиональными навыками в организации и командовании «регулярными полками», однако человека не родовитого, медленно продвигавшегося в чинах? Новому царю Федору Алексеевичу в это время было всего 14 лет. Его «ближний круг» в это время составляли члены семейства его матери, Милославские, прежде всего Иван Михайлович Милославский. Кроме того, на несовершеннолетнего царя в это время влияли его воспитатели Языков и Лихачев. Возвышение князя В.В. Голицына начинается несколько позднее. В это время В.В. Голицын еще не пользовался таким влиянием на молодого царя, как 4–5 лет спустя, чтобы успешно протежировать в продвижении в чинах кому-либо из своих любимцев или друзей. Сам Голицын лишь в мае или июне был пожалован из стольников в бояре. К тому же есть сведения о том, что уже в это время между Змеёвым и князем В.В. Голицыным сложились близкие дружеские отношения. Поэтому, скорее всего, пожалование В.А. Змеёва произошло по воле еще прежнего царя Алексея Михайловича, вскоре после его согласия на просьбы боярина князя Ромодановского, которое он дал 30 декабря 1675 г. Следовательно, само пожалование В.А. Змеёва в генерал-поручики состоялось приблизительно в январе 1676 г., поскольку в начале февраля Алексей Михайлович умер, а несовершеннолетний Федор Алексеевич в силу многих причин вряд ли мог принять такое решение. Сомнительно также, чтобы ближайшее же окружение молодого царя в первые месяцы после его воцарения было готово проявлять свои инициативы во внешней политике, равно как и заботиться о карьере Змеёва. Весной 1676 г. были приняты к исполнению решения, принятые еще царем Алексеем Михайловичем. Итак, пожалованный в январе 1676 г. в генерал-поручики В.А. Змеёв принял участие в 1-м походе боярина князя Г.Г. Ромодановского под Чигирин.

Подготовка к указанному назначению генерала Змеёва планировалась еще в конце 1676 г. Видимо, тогда и планировалось сформировать под его «воеводством» (командованием) Севский «походный» полк.

Самое первое упоминание о Севских и Комарицких драгунах в составе рейтарского полка В.А. Змеёва относятся к 1658 г., когда его полк уже нес службу в составе Белгородского полка Г.Г. Ромодановского²⁰⁸. Следующие сведения о службе генерала Змеёва в Севском полку относятся к октябрю 1676 г., когда по возвращении его из «чигиринского похода» под его командование кроме его рейтарского полка был передан Комарицкий солдатско-драгунский полк полковника Ю. Инглиса, точнее комарицкие драгуны, до этого числившиеся в полку Инглиса²⁰⁹.

Уже со времен Ивана III большие или малые татарские отряды и орды, почти ежегодно совершавшие набеги на русские земли, разоряя их и угоняя в рабство молодежь, проходили по территории будущей Орловщины, проложив многочисленные «татарские шляхи». Многие из них превратились в дороги, существующие и ныне. Ежегодно Московская Русь с населением приблизительно в 3–4 млн человек в результате разорительных татарских набегов теряла по нескольку тысяч своих молодых жителей и работников.

Для отражения и сдерживания крымско-татарского натиска было решено создавать «засечные» линии или «засечные черты». Они представляли собой систему небольших крепостей (острогов), завалов из рубленых деревьев, частоколов, вбивавшихся в дно рек в местах речных бродов и т. п. Большая засечная черта, опиравшаяся на Тулу, Каширу, Рязань, была завершена в 60–90-е гг. XVI в. Уже к 70-м гг. XVI в. появились крепости Козельск, Белев, Болхов. Пограничная засечная стража насчитывала во второй половине XVI в. 30–35 тыс. чел.

В 1635–1638 гг. эта засечная линия была обновлена и реконструирована. В 1635–1653 гг. была построена Белгородская засечная черта (798 км, 24 боевых участка). Она включала 5 земляных валов по 25–30 км (Карповско-Белгородский, Яблоновский, Новооскольский, Усманский, Козловский). Ее командный центр находился сначала в Белгороде, а затем в Курске.

В продолжение Белгородской черты с 50-х гг. XVII в. была создана Тамбовская засечная черта, доходившая до Шацка. От Шацка до Волги была построена Симбирская засечная черта, а в 1652–1655 гг. в Заволжье – Закамская засечная черта длинною в 450 км. В 1675–1680 гг. была возведена Пензенская засечная черта, которую продолжила Сызранская засечная черта. На запад Белгородская черта в 1679–1681 гг. была продолжена Изюмской засечной чертой до г. Усерд, защищавшая Слободскую Украину. Засечные линии продолжали играть свою важную оборонительную роль и в XVIII в.

Разрядная военно-территориальная система, предтеча и прообраз будущих военных округов, сложившихся как система и структура территориальной организации и размещения вооруженных сил России (и СССР) в XIX – начале XXI вв. и существующая ныне, начала формироваться во второй половине XVII в. До этого в документах указывается не всегда четкое и не всегда определенное деление территории российского государства на «земли». Так, в 1649 г. перечисляются московские, мещерские, понизовые, украинные, северские, замосковные, новгородские, заокские города²¹⁰; замосковные, украинные города²¹¹.В том же 1649 г. уже в другом документе упоминаются «Украинные города»: Тула, Кашира, Таруса, Серпухов, Алексин, Коломна²¹². Весьма устойчивым оказывается обозначение «Немецкая украина», организующим центром которой считался Новгород (1648 г.)²¹³. В ноябре-декабре 1648 г. выделяются «Польские города» (т. е. построенные в «Поле», как называлась отнятая у крымских татар и освоенная в оборонительном отношении часть так называемого «Дикого поля») с перечислением входивших в их число «служилых городов»: Валуйки, Царев-Алексеев, Верхнесосенск, Талицк, Яблонов, Короча, Белгород, Ольшанск, Коротояк, Валки, Болховец, Хотмышск, Вольный, Курск²¹⁴.

Разрядная военно-территориальная организация русского войска как система формируется во второй половине XVII в. в связи с обострившейся опасностью со стороны южных (Крымские татары), а затем (с 50-х гг. XVII в.) и западных соседей России, хотя еще в 1636 г. в документах упоминается «Украинный разряд»²¹⁵. На южном и юго-западном направлениях в пределах Белгородской засечной черты в 1658 г. учреждается Белгородский разряд. 17 февраля 1668 г.²¹⁶ «полковым и осадным» воеводой в Белгород, т. е. и городовым и полковым воеводой, был назначен боярин (к 14 июля 1665 г. еще окольничий²¹⁷) князь Григорий Григорьевич Ромодановский (ок. 1625 – 15.05.1682) с «товарищем» (помощником-заместителем) стольником Петром Дмитриевичем Скуратовым²¹⁸.

Названия-синонимы «Северы», «Северские места», «Северские города» встречаются в исторических источниках с 40–60-х гг. XVI в. Они происходили от названия территории, занимавшейся изначально восточнославянским племенем северян, племенным центром которых, как известно, в IX–X вв. был Чернигов, а территорией – Черниговское княжество.

В 1542 г. в этом территориальном пространстве упоминаются Путивль, Стародуб Северский, Новгород Северский²¹⁹. Северские города упоминаются в 1561 г.²²⁰ В 1563–1564 гг. в летописи говорится о «Северских местах», упоминаются в этом пространстве «волости Черниговские и Стародубские и Ноугороцкие и Почапские… и Радогощ»²²¹.

В «Новом Летописце» неоднократно говорится о Северских и Украинных городах²²². Повествуя о событиях Смуты, о периоде восстания Ивана Болотникова в 1606 г., автор пишет о «Путимле (Путивле) ж и …иных Сиверских городах»²²³. В 1605–1612 гг. неоднократно упоминается Стародуб Северский²²⁴, Новгород Северский²²⁵, Трубчевск²²⁶, Брянск («на Северу»), Карачев²²⁷, Комарицкая волость, Челимский острожек (в Комарицкой волости)²²⁸, Северский острожок (Севск)²²⁹, в 1635 г. – Стародуб Северский²³⁰.

В 1628 г. в документах уже дается частичный перечень «северских городов»: Брянск, Рыльск, Карачев, Кромы, Путивль, Комаричи и Комарицкая волость, Новгород-Северский²³¹. В 1636 г. – Северские города: Брянск, Севск, Рыльск, Путивль²³². В ноябре – декабре 1648 г. в составе «северских городов» перечисляются: Брянск, Севск, Рыльск, Путивль, Трубчевск²³³. 10 февраля 1661 г. в числе Северских городов называются Путивль, Недрыгайлов, Каменное²³⁴. В 1664 г. указаны «северские города» Брянск, Болхов, Каменной, Красный Кут, Недрыгайлов, Путивль, Севск, Рыльск²³⁵. Тогда же, 15 ноября 1664 г., указывается, что к

Севск во второй половине XVII в.

Севску «ведомы» города Новой Чети: Путивль, Рыльск, Брянск, Белев, Болхов, Лихвин, (Севск)²³⁶. В июле 1665 г. в составе «северских городов» названы Новгород-Северский²³⁷, Орел²³⁸, Карачев²³⁹, в августе 1665 г. – Брянск и Стародуб²⁴⁰. В 1667 г. отмечаются Севск, и «города, ему ведомые»: Комаричи (Комарицкая волость), Кромы, Орел, Рыльск, Белев, Болхов, Лихвин²⁴¹. Итак, в 1665–1667 гг. в состав Северских городов устойчиво вошли «служилые города»: Белев, Болхов, Брянск, Каменной, Карачев, Красный Кут, Кромы, Лихвин, Недрыгайлов, Новгород-Северский, Орел, Путивль, Рыльск, Севск, Стародуб, Трубчевск.

С середины XVII в. ситуация на порубежных, «украинных» землях Московского государства значительно осложнилась. Как известно, во второй половине XVII в. Россия одновременно воевала на западе и юго-западе против Речи Посполитой в 1654–1667 гг., на северо-западе против Швеции в 1656–1660 гг. и на юге – юго-западе против Крыма и Турции, фактически с конца 50-х гг. и до 1700 г. (с небольшими перерывами). В этой оперативно-стратегической обстановке обеспокоенность крымско-татарскими набегами на южные и юго-западные рубежи Московского государства усилилась в 60–70-е гг. XVII в.²⁴² Севск, судя по данной записи, играл роль одного из основных опорных стратегических укрепленных пунктов на пути крымско-татарских отрядов. Из данных дневниковых записей следует подтверждение тому, что Севск – один из основных стратегических опорных пунктов обороны, в данном случае против нападения польско-литовских войск. Записи эти позволяют оценить и важную роль других опорных оборонительных крепостей, Болхова в частности.

Таким образом, город-крепость Севск и в 60-е гг. XVII в. играл весьма важную стратегическую роль на южных и юго-западных рубежах и направлениях обороны России, едва ли меньшую, чем Смоленск на западных ее границах. И, как уже отмечалось, функции Севска были двойные: против крымско-татарской и польско-литовской угрозы. Через Болхов и Калугу этот город-крепость был связан со Смоленском. Таковые коммуникационные стратегические функции Болхова превращали и этот город в один из важнейших пунктов обороны России в этом регионе.

Самое раннее упоминание Севского разряда в официальных документах относится к 5 июня 1664 г., когда воеводе в Севский разряд было послано знамя²⁴³. Вручение разрядного знамени воеводе Севского разряда можно полагать косвенным указанием на дату официального учреждения Севского разряда. Таким образом, можно считать, что Севский разряд был учрежден 5 июня 1664 года.

Впрочем, после этого события на долгое время само понятие Севский разряд исчезает из документов и вновь появляется достаточно часто только с 1681/1682 г.²⁴⁴ При этом не совсем ясны функциональные свойства понятия Севский разряд. В документах обычно упоминаются Севский полк во главе со своим воеводой и город Севск с уездом, тоже с воеводой, как военно-административная и административно-хозяйственная (в том числе и финансовая) база Севского полка. Функциональная характеристика понятия «Севский полк» также нуждается в прояснении, поскольку в литературе, насколько это можно себе представить, нет достаточной ясности в том, что такое «Севский разряд» и «Севский полк». В функциональном отношении представления о них исследователей достаточно расплывчаты.

Территориальные масштабы Севского полка можно представить на основе документальной информации о его «служилых городах», т. е., как сказано в одном из документов, о «городах, ведомых» Севску²⁴⁵.

Название города «Севск» в документах XVII в. чаще всего писалось и произносилось как «Севеск» и восходит к первоначальному «Северск». В начале XVII в., что уже выше отмечалось, этот населенный пункт назывался Северский острожок, а потом уже более кратко – Северск и далее Севеск-Севск. Таким образом, название города прямо указывало на его принадлежность к так называемым Северским городам, Северским землям, Северским местам.

Согласно совокупным свидетельствам документов 1665–1682 гг., в составе «Севского (Северского) полка – Севского (Северского) разряда» находились «служилые города»: Белев, Болхов, Брянск, Калуга (иногда), Каменной, Карачев, Козельск, Кромы, Лихвин, Недрыгайлов, Новгород-Северский, Орел, Перемышль, Почеп, Путивль, Рославль (Рослов), Рыльск, Севск, Стародуб, Трубчевск, Тула (иногда), Чернигов. Это территории дореволюционных (частично) Калужской, Орловской, Курской, Черниговской, Новгород-Северской губерний и нынешних (частично) Калужской, Орловской, Брянской, Курской областей России, Черниговской, Новгород-Северской областей Украины²⁴⁶.

Значительно возросла роль Севска после окончания русско-польской войны 1654–1667 гг. После Андрусовского перемирия с Польшей в 1667 г. западное направление перестало быть для российской обороны наиболее тревожным. Зато на юге и юго-западе наблюдалось резкое возрастание военной активности Турции и Крыма, особенно с начала 70-х гг. XVII в., переросшее в 1676 г. в открытую русско-турецкую войну. В это время Севск становится, в сущности, главной стратегической базой оборонительно-наступательных действиях русских войск.

«Севский полк» как военно-оперативная единица не представлял собой постоянно действующую структуру. Он формировался в зависимости от «фронтовой ситуации». Поэтому были годы, когда таковой «Севский полк» не формировался. Свое название он получил, поскольку формировался из воинских частей, дислоцированных в Севском или северском разряде и укомплектованных служилыми людьми, проживавшими в указанных выше «служилых городах».

На 14 декабря 1675 воеводой Севского полка был стольник князь М.Г. Ромодановский²⁴⁷. Он оставался в этой должности, видимо, до начала 1677 г. В начале 1677 г. воеводой Севского полка (разряда) становится боярин князь Василий Васильевич Голицын²⁴⁸. Однако в кампанию 1677 г. севский полк фактически был разделен на две части. К 29 марта 1677 г. В.В. Голицын – осадный (городовой) и полковой воевода в Путивле и наместник Черниговский²⁴⁹, но 24 августа 1677 г. в Путивле воеводой был уже стольник Федор Григорьевич Хрущев²⁵⁰, В.В. Голицын же именуется уже 3 августа просто наместником черниговским и воеводой²⁵¹. Собственно Севский полк был передан под командование генерала Венедикта Андреевича Змеёва, назначенного 10 января 1677 г. «сходным воеводой» к воеводе Белгородского полка Г.Г. Ромодановскому.

Имеющиеся в официальных документах сведения позволяют составить представление о воинских частях, дислоцированных в Севском полку-разряде.

В 1675–1677 гг. в составе Севского разряда находились:

Рейтарский полк полковника И. Гулица.

Рейтарский полк полковника Я. Тура.

Рейтарский полк генерал-майора А.Ф. Трауернихта.

Драгунский полк полковника П. Гордона.

Драгунский полк полковника А.А. Гамильтона.

Драгунский полк полковника Ю. Инглиса.

Драгунский полк полковника К. Фан-Буковена.

Солдатский полк полковника Я. Ронорта.

Солдатский полк полковника Т.А. Фан-дер-Видена.

В 1677 г. в состав Севского разряда входили:

Рейтарский полк полковника И. Гулица.

Рейтарский полк полковника Я. Тура.

Рейтарский полк полковника А. Цея (переведенный из Курска на место рейтарского полка генерал-майора А.Ф. Трауернихта, переведенного в Новгородский разряд).

Драгунский полк полковника П. Гордона.

Драгунский полк полковника А.А. Гамильтона.

Драгунский полк полковника Ю. Инглиса.

Драгунский полк полковника К. Фан-Буковена.

Солдатский полк полковника Я. Ронорта.

Солдатский полк полковника Т.А. Фан-дер-Видена.

Кроме перечисленных в Севский полк входили также рейтарские полки, расположенные в Путивльском уезде. Под началом путивльского воеводы боярина князя В.В. Голицына в кампанию 1677 г. находились:

1. Рейтарский полк полковника А. Чубарова²⁵².

2. Рейтарский полк полковника С.Е. Уварова.

3. Рейтарский полк полковника Ф.А. Зыкова.

4. Рейтарский полк полковника М.А. Зыкова.