Read the book: «Великий Сталин»

Часть первая
Гений у власти

«Исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно со своими предшественниками».

В.И. Ленин. Полное собрание сочинений, издание 5-е, т. 2, стр. 178

Глава первая
Абсолютно первый…

Слова Ленина о том, что заслуги исторических деятелей судятся по тому, что они дали нового сравнительно со своими предшественниками, впервые увидели свет в 1897 году, когда в журнале «легальных марксистов» «Новое слово» была опубликована ленинская работа «К характеристике экономического романтизма». Даже до возраста Христа Ленину было тогда далеко, а Сталин тогда пребывал вообще в юношеском возрасте. И поскольку гениальность в сфере социальной истории человечества выявляется лишь с годами, после того как влияние гения на общество становится очевидным, ни Ленин, ни Сталин обществом как гении не воспринимались.

Однако мысль Ленин высказал верную, и если судить исторические заслуги выдающихся исторических фигур по тому, что они дали нового по сравнению со своими предшественниками, Сталин оказывается здесь в первой «четвёрке» наиболее значительных реформаторов общества в мировой истории.

Как социальный мыслитель он, правда, замыкает эту «четвёрку», пропуская вперёд Маркса, Энгельса и Ленина, зато как практический преобразователь жизни человечества он её возглавляет, обходя даже Ленина. Ленин, в полном соответствии со своей формулой, дал миру новый тип общества, но Ленин успел лишь обозначить его контуры, а Сталин его создал. Он был продолжателем дела Ленина, но при этом Сталину пришлось столкнуться с такими небывалыми ранее социальными задачами, что их решение было невозможно без самобытного и масштабного социального новаторства ведущего политического лидера нации, то есть – Сталина.

В великой «четвёрке» Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин каждый твёрдо и последовательно стоял на стороне неимущего трудящегося большинства и считал, что интересы этого большинства может обеспечить лишь такой коренной политический переворот, который уничтожит источник эксплуатации человека человеком – частный капитал, частную собственность. Но мировой рейтинг политических гениев власти включает в себя также тех, кто мыслил противоположно, но был всё же гениальным властителем или, по крайней мере, таковым считался или считается.

К тому же реформатор реформатору рознь. Есть великие реформаторы, не испытавшие бремени реальной государственной власти. Так, удачливый гениальный реформатор религии и средневековой жизни Мартин Лютер никогда не обладал властными полномочиями. В то же время неудачливый гениальный реформатор религии и средневековой жизни Джироламо Савонарола одно (пусть и недолгое) время был не только властителем умов и сердец сограждан, но и фактическим правителем Флорентийской республики.

Есть государственные деятели, традиционно относимые к разряду гениев – тот же Черчилль, которые, по большому счёту, не были самостоятельны в своих действиях, а лишь обслуживали интересы имущих, подлинную власть. Встречаются промежуточные варианты, как, например, Наполеон. Его действия далеко не всегда программировались интересами французской элиты, его породившей, и часто император поступал так, как считал нужным сам, даже если это шло Франции или её элите во вред. А вот Пётр Великий действовал всегда в интересах, как он их понимал, «Отечества, ему вручённого». Зато действия Александра Македонского имели своим исходным импульсом почти исключительно его личные желания и устремления.

Но по каким бы признакам мы ни определяли гениального властителя, Сталин не уступает никому, в том числе и как гений власти в её, так сказать, химически чистом виде. Все остальные известные в мировой истории крупные лидеры наций и государств, включая Александра, Цезаря, Октавиана Августа, французского Генриха IV, Наполеона, Бисмарка, Франклина Делано Рузвельта, Черчилля, де Голля, Ганди, Мао Цзэдуна, Дэн Сяопина, Эрхарда и т. д., не выдерживают со Сталиным никакого сравнения. Он – не просто гений власти, но абсолютно первый гений власти, сумевший на протяжении всего своего возвышения наращивать не только личное величие, но и величие того общества, которым он руководил.

Что дал нового по сравнению со своими предшественниками на посту президента США Франклин Делано Рузвельт? Он дал «новый курс». Но это была хотя и выдающаяся, спасшая капитализм мера, однако мера вынужденная, без русского Октября 1917 года невозможная. Рузвельт мог бы стать действительно великой исторической фигурой, если бы остался жить после войны и обеспечил дружественное развитие отношений с СССР. Однако именно поэтому он так скоропостижно и «неожиданно» умер в самом конце войны. Имущей наднациональной элите Рузвельт более был не нужен, как не нужен был ей прочный мир в мире. Ей нужна была подготовка к новой войне или как минимум сохранение прибылей военного производства.

Что дал нового по сравнению со своими предшественниками в английской политике Черчилль? По сути – лишь «новые, «особые», отношения» Британии с Соединёнными Штатами Америки, означавшие переход Англии на положение то ли младшего партнёра, то ли старшего слуги США. Внешняя и внутренняя политика Черчилля ослабляла Британию. Недаром сразу же после окончания войны Черчилля отстранили от руля высшей власти сами английские избиратели.

А Сталин дал миру новую, полностью самобытную мировую державу и тем самым дал миру абсолютно новую эпоху! И влияние великого «русского грузина» на ход мировой истории оказалось так велико, что об эпохе, связанной с его именем, можно говорить как о длящейся поныне.

Сказать так – не значит преувеличить! В год 130-летия Сталина еженедельник «Коммерсантъ ВЛАСТЬ» привёл первую десятку лиц, чаще других упоминавшихся во «Власти» в 2009 году. По состоянию на ноябрь положение было таково: Путин – 163 раза, Медведев – 127, Обама – 68, Лужков – 41, Ходорковский – 35, Сталин – 34, Кудрин – 28, Р. Кадыров – 26, Буш – 24, Грызлов – 24.

Как видим, Сталин и сегодня реально участвует в текущем политическом процессе. При этом ставить ему в главную заслугу лишь индустриализацию и Победу так же глупо, как глупо ставить ему в вину репрессии 30-х годов или начало войны, которое, к слову, прошляпил кто угодно, но только не Сталин.

Со дня смерти Сталина прошло уже более полувека, но и сейчас вокруг его имени закипают отнюдь не академические страсти. «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» – сказал Маяковский тогда, когда Ленина уже не было, а Сталин лишь начинал свой трудный путь гения-реформатора. Но сегодня блестящую оценку поэтом значения Владимира Ленина для мира можно в полной мере перенести и на его единственного гениального соратника и ученика – Иосифа Сталина. При этом даже на Ленина сегодня не клевещут так злобно, как на Сталина. И это лучше чего-либо другого доказывает, что Сталин был, остаётся и будет вечно живой фигурой в бытии России.

Кто-то его проклинает, кто-то защищает, но Сталин не нуждается в защите. Он нуждается всего лишь в объективной, аргументированной, а не эмоциональной оценке. И объективный исследователь эпохи неизбежно придёт к практически полному историческому оправданию всех действий как лично Сталина, так и государственной власти, им возглавлявшейся, потому что Сталин как историческая фигура оказался – как никто другой в мировой истории, кроме, разве что, Петра Великого, – воплощением исторической необходимости.

Широко известны слова Сталина о том, что мы отстали от передовых стран на пятьдесят-сто лет и должны пробежать их за десяток лет, иначе мы погибнем. Это была не просто крылатая фраза, а точное определение того положения, в котором оказалась Россия после всех исторических передряг первой четверти ХХ века.

А развитая эпоха Сталина – период с 1939-го по начало 1953 года – стала временем наибольшего выявления и проявления творческих сил и возможностей тысячелетней России. При этом грандиозные последующие успехи России во всех сферах жизни в 50-е годы и даже в 60-е годы системно вытекали из предыдущих усилий СССР Сталина и самого Сталина как лидера СССР.

Фигура Сталина настолько объёмна, что даже в толстой книге невозможно охватить всё, что он сумел совершить. И совершить в настолько различающихся областях деятельности, что это выглядит для одного человека невероятным. Скажем, Сталин – при том, что он был компетентен как организатор экономики, науки и техники, как Верховный Главнокомандующий – оказался также крупным реформатором культуры. При его непосредственном идейном участии формировалась новая культура не факта, а поступка, причём поступка яркого, созидательного. Чтобы понять это, достаточно прочесть записи ныне опубликованных его бесед с литераторами, кинематографистами.

Впрочем, Сталин оказался оплотом не только умного новаторства, но и умной традиции – даже в мелочах, вернув, например, в русский алфавит ту звонкую букву «Ё», которая появилась в русской грамматике ещё в екатерининские времена.

А решение Сталина вернуть в жизнь страны русский офицерский мундир с его самыми широкими в мире погонами, делающими их носителя сразу статным?! Это ведь тоже элемент национальной культуры, в отличие от нынешнего антинационального «кича» уродливых генеральских и офицерских фуражек-«аэродромов»!

В этой книге о Сталине мне не хотелось бы сколько-нибудь подробно анализировать и опровергать приевшиеся любому мало-мальски нормальному человеку россказни о ГУЛАГе и т. д. Надоело, ибо тема «репрессий» ныне густо залеплена не столько кровью, сколько грязью. Но останавливаться на этой теме нам далее придётся, как и ещё на одном деянии, инкриминируемом Сталину в качестве преступного, а на самом деле – великого и для России спасительного. Это, конечно, коллективизация. И она имела в своей основе не произвол Сталина, а точное научное обоснование, сделанное выдающимся представителем классической русской экономической школы Василием Сергеевичем Немчиновым (1894–1964).

Специалист в области экономики сельского хозяйства и аграрных отношений, Немчинов был не политиком, а учёным и в конце 20-х годов входил в коллегию ЦСУ СССР. Тогда уже было ясно, что без форсированной индустриализации Россия окажется сметённой с исторической арены приближающимися глобальными бурями. Немчинов же показал, что некооперированное село прокормить индустриализованную страну не сможет. Иными словами, форсированная индустриализация была невозможна без форсированной коллективизации сельского хозяйства. И преступлением перед будущим страны был бы отказ от коллективизации, а не проведение её.

Правда обо всём этом всё чаще прорывается в массовое общественное сознание, и, как ни старались нынешние «влазтители во власть» и фальсификаторы истории, правда Сталина и о Сталине не убита. В последнее время это проявилось в серии телевизионных «Судов истории», «вчистую» проигранных «властью», а чуть ранее – в скандальном для «власти» ходе телевизионного же конкурса «Имя России», проводившегося телеканалом «Россия» при подключении к проекту Института российской истории РАН и фонда «Общественное мнение». Напомню, что гражданам России необходимо было выбрать одно – самое недюжинное, самое выдающееся, самое прославленное имя, которое наиболее точно олицетворяет собой Россию всех времён и которым Россия может гордиться и хвалиться перед всем миром.

Проект был объявлен, и вскоре начались конфузы: первые места в рейтинге устойчиво заняли Ленин и Сталин. И позиции Сталина всё укреплялись…

Замять скандал в «благородном семействе» до конца так и не удалось. А первым в итоге фактически стал ненавистный «власти» Сталин.

Текущие «тоталитарные» результаты голосования обсуждал конгресс США, о них толковали в Европе… Еженедельник «Аргументы и факты» устами Вячеслава Костикова ехидно сообщал о том, что элитная-де российская общественность в шоке: мол, что подумают о нас в Париже, Лондоне, Вашингтоне?.. Впрочем, тот же Костиков заявлял, что «высочайшие рейтинги Сталина – это откровенная народная пощёчина нынешней элите, вотум недоверия её морали и дееспособности».

Что ж, пощёчину от народа «россиянская» «элита» давно заслужила – за всё, совершённое ею во зло Отечеству в большом и малом. Заслужила не только за украденную мощь Державы, но и за украденную ныне у русского языка букву «Ё». Эту, самую молодую в русском алфавите букву ввела в оборот Екатерина II Великая по предложению своей подруги графини Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой, президента Российской академии.

После Октябрьской революции звонкая буква «Ё» была незаслуженно изъята из алфавита вместе с действительно утяжеляющими письменную речь старославянской буквой «Ять», твёрдым знаком в конце слов, оканчивающихся на согласную букву, и буквой «Фита». Последняя была заимствована старославянским алфавитом – по оценке Даля, «без нужды» – из греческого унциала для передачи греческого же межзубного звука («тэта»).

Но в декабре 1942 года Сталин, просматривая материалы, подготовленные для публикации в «Правде», проставил в них точки над всеми буквами «ё», и на следующий день, 7 декабря 1942 года, передовица «Правды» вышла с дважды екатерининской буквой «ё» в заголовке и в тексте.

В тот день, как и каждый день до этого, начиная с 19 ноября 1942 года, над русской зимней степью под Сталинградом ревели реактивные снаряды русских гвардейских миномётов со знаменитым названием «Катюша». Так – на первый взгляд причудливо, а в действительности глубоко закономерно, – в маленькой, но вовсе не мелкой детали жизни России Сталина переплелись тогда богатство русской речи, судьбы двух выдающихся русских Екатерин, имя русского грозного оружия и деятельность Председателя Государственного Комитета Обороны, Верховного Главнокомандующего, Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, Народного Комиссара обороны СССР и Генерального секретаря Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)…

Сталин стоял у кормила государственного корабля Российского государства почти тридцать лет. Почти четыре года из этих тридцати – с осени 1941 года по весну 1945 года – Сталин входил в состав «Большой Тройки» мировых лидеров, но как бледно выглядят на фоне личности, дел, обязанностей и задач Сталина два остальных члена этой «Тройки» – президент США Рузвельт и британский премьер Черчилль. А ведь они считаются, и не без оснований, двумя наиболее яркими и значительными политическими гениями Запада в ХХ веке.

Что ж, может, это и так.

Но Сталин всё равно – абсолютно первый!

Глава вторая
Воплощение исторической необходимости

Без Сталина и Ленина могучей России просто не существовало бы! Если бы Россия после Первой мировой войны осталась в мировой капиталистической системе, она была бы превращена в задворки Запада уже в силу огромной внешней задолженности. А расплачиваться России было бы нечем, кроме своих недр, лесов и прочих ресурсов.

Тем не менее имена Ленина и Сталина в России оклеветаны. Но это предвидел сам Сталин, когда в разговоре с Александрой Михайловной Коллонтай, тогдашним послом СССР в Швеции и старым своим товарищем по партии, он сказал осенью 1939 года: «Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплёваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже… И моё имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний».

Между прочим, как вспоминала Александра Михайловна, Сталин тогда, размышляя о роли личности в истории, выстроил собственный рейтинг славных имён России. Начал он с киевских князей, затем перечислил Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Калиту, Ивана Грозного, Петра Первого, Александра Суворова, Михаила Кутузова, а закончил – как нетрудно догадаться – Лениным.

А ныне объективному и знающему всю историю своей Родины гражданину России, выбирая имя России, непросто выбрать между Лениным и Сталиным.

Я приведу сейчас цитату, выделив её отдельно, а читатель пусть попробует отгадать, кто и когда это сказал.

Итак:

«…«По-видимому, «союзники» собираются превратить Россию в британскую колонию», – писал Троцкий в одной из своих прокламаций в Красной Армии. И разве на этот раз он не был прав? Инспирируемое сэром Генрихом Детердингом (международный «нефтяной» король, лишившийся в Баку немалого количества нефтяных скважин. – С.К.) или же следуя просто старой программе Дизраэли-Биконсфильда (британский лорд из евреев, самый деятельный ненавистник России во второй половине XIX века. – С.К.), британское министерство иностранных дел обнаружило дерзкое намерение нанести России смертельный удар… Вершители европейских судеб… надеялись одним ударом убить… возможность возрождения сильной России… С… другой стороны – на страже русских интересов стоял не кто иной, как… Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи».

Ну, кто оценил большевика Ленина так высоко? И когда?

Верный ответ: великий князь Александр Михайлович написал это в эпилоге своей «Книги воспоминаний» в Париже в 1933 году, незадолго до своей кончины.

И дядя императора – того самого Николая II, знал, что писал. Его племянничек к 1917 году довёл Россию до положения если не колонии, то будущей полуколонии Запада уже потому, что, вляпав Россию в абсолютно ненужную ей войну с немцами, он довёл внешний долг России, и до этого более чем немалый, до умопомрачительных размеров. Только краткосрочных обязательств у международных банкиров типа Ротшильда Николай набрал на сумму, равную трём довоенным годовым государственным бюджетам России.

То есть к 1917 году Николай II, которого ныне усиленно нахваливают, запродал Россию Западу три раза! Хорош «великий россиянин», нечего сказать!

И Запад прекрасно знал, чем станет для него Россия Николая ли Второго, Михаила ли Первого или Россия профессоров Милюковых и заводчиков Рябушинских. «То, что мы наблюдаем в России, является началом великой борьбы за её неизмеримые ресурсы сырья», – сообщал в мае 1918 года журнал англо-русских финансовых кругов «Россия».

А вот оценка «London finansial news» в ноябре 1918 года:

«События всё более принимают характер, свидетельствующий о тенденции к установлению над Россией международного протектората по образу и подобию британского плана для Египта. Такой поворот событий сразу превратил бы русские ценные бумаги в сливки международного рынка».

О том же 4 января 1920 года знаменитый кадет профессор П.Н. Милюков писал из Лондона на «белый» Дон графине Паниной:

«Теперь выдвигается (на Западе. – С.К.) в более грубой и откровенной форме идея эксплуатации России как колонии (выделение Милюкова. – С.К.) ради её богатств и необходимости для Европы сырых материалов…»

Это ничего не напоминает уважаемому читателю?

Подобных откровений того и более позднего времени можно было бы набрать на целую книгу, но и этих, пожалуй, хватит! Стоит ли разбавлять крепкий спирт исторической правды водопадом даже самых убийственных цитат?

В начале ХХ века «сливки надежд» Запада на разграбление России скисли – благодаря Ленину. И уже этим Владимир Ильич вошёл в число самых выдающихся русских людей за всю тысячелетнюю историю России. Но он ведь ещё и дал Ивану да Марье шанс избежать судьбы Ванек и Манек, живших в России испокон веку и испокон веку её не знавших, а значит, и не ценивших. Великий русский патриот, он сказал:

«…Учиться работать – эту задачу Советская власть должна поставить перед народом во всем её объеме. У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция, – чтобы создать действительно могучую и обильную Русь.

Русь станет таковой, если отбросит прочь всякое уныние и всякую фразу, если, стиснув зубы, соберёт все свои силы, если напряжёт каждый нерв, натянет каждый мускул… Идти вперёд, собирать камень за камушком прочный фундамент социалистического общества, работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил – таков путь к созданию мощи… Нам истерические порывы не нужны. Нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата».

Ленин дал великому народу великий социальный шанс.

Но реализовал его Сталин.

Ленин дал России много и мог дать неизмеримо больше. Но он погиб в 1924 году, и невыполненную им работу по преображению России выполнил Сталин. И она оказалась огромной даже по сравнению с той работой, которую Ленин выполнить успел. За свою государственную жизнь Сталин сделал для России так много, что здесь с ним можно сравнивать лишь русского же Петра Великого, но даже Пётр не выдерживает сравнения со Сталиным по масштабу и смыслу великих созидательных дел.

Так, один из российских экономистов десять лет назад писал: «Далеко не все поняли социально-экономический смысл сталинского периода российской экономики. Жесточайшими, часто варварскими методами (подобно эпохе Петра I) в кратчайшие сроки совершился переход от аграрной цивилизации к индустриальной. То, чего не успел сделать российский капитализм, сделала командная экономика».

Однако сталинская экономика, во-первых, не была ни варварской, ни командной – её подкреплял постоянно совершенствующийся механизм планирования и управления. Если же иметь в виду, например, знаменитый предвоенный Указ о запрещении самовольного оставления работы с установлением уголовной (к слову, очень мягкой) ответственности за трудовые нарушения, то он был вызван необходимостью укрепить расшатавшуюся трудовую дисциплину. Из-за прогулов и из-за «летунов» наша экономика даже в конце тридцатых годов не использовала по некоторым отраслям до трети своего потенциала!

Во-вторых, экономика сталинского СССР сделала то, чего российский капитализм не «не успел» сделать, а не сумел бы сделать, поскольку после Первой мировой войны России, опутанной внешними и внутренними долгами, была уготована судьба полуколонии Запада.

В-третьих, в сталинском СССР совершился переход не от «аграрной» цивилизации к «индустриальной», а переход от цивилизации полуфеодально-полубуржуазной к основам цивилизации социалистической. И уже поэтому сравнение Сталина с Петром, а петровской России – со сталинским СССР неверно. Ведь здесь различно всё: движущие силы, приоритетные интересы, конечные цели и методы их реализации.

Лично Петром двигали интересы государства, Отечества, но в своих реформах он был ограничен тем, что исполнителями его реформ могли быть и были представители и выразители воли и интересов имущих слоёв России. Целью Петра было развитие и укрепление экономического, военно-политического и технологического потенциала государства. Социальные реформы не были даже отдалённой его целью.

Сталин же проводил преобразование России с вполне ясной целью: создание общества, организуемого и управляемого в интересах массы выборными представителями этой массы. Уже в силу этого различались и методы. Пётр не мог широко действовать методом убеждения, потому что это – в его случае – ни к чему не привело бы. Как и чем можно было убеждать крепостных людишек фельдмаршала Шереметева или работных людей Демидова?

Для Сталина же методы убеждения, агитации, пропаганды, культурного строительства и просвещения являлись основополагающими. Принуждение же во всех его формах было вынужденной – крайней и временной – мерой.

А протаскиваемый ныне в «национальные герои» царь Николай Второй?

Что ж, в день Ходынской катастрофы, когда по больницам Москвы стонали тысячи людей, а в московских моргах лежали тысячи трупов, Николай отправился на коронационный бал в чужеземное посольство, за что и получил сразу прозвище «Николай Кровавый».

В день 9 января 1905 года Николай Кровавый устроил русскому народу Кровавое воскресенье, и пусть нынешние «россиянские» историки не сваливают вину на его генералов. «Приход» всегда и везде таков, каков у него «поп»…

Ленин же в 1918 году «за други своя», за рабочих русских людей, пролил кровь, раненный отравленными пулями Фанни Каплан.

Николая Второго прозвали ещё и «Царскосельским сусликом», потому что на протяжении всей своей императорской «карьеры» он прятался за оградой штыков в Царскосельском дворце.

А Ленин бесстрашно шёл к народу со словами правды и ранен был тогда, когда говорил с народом, не боясь его и презирая угрозы врагов народа.

«Царскосельский суслик» не верил в творческие силы собственного народа. И этому коронованному «суслику», в свою очередь, отказывали в праве на доверие все честные и развитые русские люди даже из «верхов» царского общества. Скажем, Владимир Ефимович Грум-Гржимайло – крупнейший учёный-металлург России.

Родился он в 1864 году, умер в 1928-м… А в 1924 году отправил за границу частное письмо. Как же видел жизнь своей Родины человек, проживший пятьдесят три года своей жизни в благополучии при царях и семь – в тяжёлых испытаниях при Советской власти? А вот как:

«Позвольте познакомить вас с тем, что такое русский народ и Россия сейчас… Главы революции… медленно, но неуклонно жмут и жмут публику, заставляя лодырей работать. Трудна их задача, так трудна, что надо удивляться их терпению и выдержке. Процесс длительный, мучительный, но необходимый. От благополучного его разрешения зависит, останется ли Россия самодержавным государством или сделается, к восторгу наших «друзей», колонией и цветной расой, навозом для процветания культурных народов.

Я потерял во время революции буквально всё, что имел. В войсках Колчака я потерял сына и племянника. Тем не менее я ни на минуту не сомневаюсь, что победа красных и провал Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля и проч., и проч. есть благо. Больна была вся нация, от подёнщика до министра, от нищего до миллионера – и, пожалуй, интеллигенция была в большей мере заражена, чем простой народ. Она была распространительницей этой заразы лени и лодырничества…

Я считаю современный строй исторически необходимым для России. Империя Романовых воспитала в русском народе болезнь, которая кончилась взрывом – революцией. Современное правительство медленно, но неуклонно ведёт русский народ к выздоровлению. Лечение всегда мучительно, лекарство всегда горько, но надо его принимать и делать то, что приказывает доктор.

Я всегда боялся, боюсь и сейчас, что иностранное вмешательство помешает русскому народу исцелиться от той болезни, которою заболел русский народ под глупым управлением последних Романовых. Как ни горько нам приходится, я вполне уверен в том, что переживаемые нами бедствия сделают нас великим и смелым, культурным народом-тружеником».

Интересно, как оценил бы Владимир Ефимович, один из выдающихся – на все времена – русских людей, состояние мозгов тех его потомков, которые в начале XXI века призывают голосовать или голосуют за «последнего Романова» как за олицетворение тысячелетней России?

Сам Владимир Ефимович не сомневался, как видим, в величии исторической миссии Ленина и его соратников даже тогда, когда эта миссия лишь начиналась. Но великий Ленин, повторяю, лишь дал России шанс на обновление. А создал новую Россию великий ученик Ленина – Сталин. И если бы металлург Грум-Гржимайло был перенесён некоей машиной времени в наши дни и узнал, как поднял Россию под руководством Сталина великий и смелый, культурный советский народ-труженик, то в нашумевшем конкурсе «Имя России» он бы без колебаний отдал свой интернет-голос за самого выдающегося сына России – Иосифа Сталина.

И вряд ли даже такой своеобразный наш современник, как Александр Минкин, из такого своеобразного издания, как московская газета «МК», смог бы по этому поводу что-то злобно съязвить.

Ведь «железного Грума» никак не запишешь ни в «красные», ни в «красно-коричневые».

Глава третья
Минкин, Млечин и Гитлер

О Минкины, о нравы! Или, вернее, «о Млечины, о нравы»!

Впрочем, один чёрт!

Понять ход мысли минкиных-млечиных вряд ли возможно хотя бы потому, что он явно шизофреничен. Ну, в самом-то деле, взять того же Минкина! Патологически ненавидя свою Родину и её советскую историю, быть то ли «золотым пером», то ли – «пером золотарским» в издании с названием «Московский комсомолец»! Ненавидеть комсомол и своё комсомольское прошлое и постоянно печататься в газете с таким названием? Такого раздвоения сознания никакая психика не выдержит! Волей-неволей, а чем-нибудь эдаким да заболеешь…

И вот, пытаясь заразить своей больной ненавистью всю нацию, от подёнщика до министра, от нищего до миллионера, «интеллигент» Минкин пишет о Сталине как о «недоучке», о «смолоду бандите», о «палаче», который якобы привёл к власти Гитлера и «уничтожил сельское хозяйство России»…

Николай Кровавый, между прочим, Минкину тоже не по нраву, и он – ценное признание – пишет, что «последний Романов был заурядный, слабовольный, недалекий господин» и «вообще ничего не сделал для России».

Тут спорить не с чем.

Зато Александр Минкин, имея в виду конкурс «Имя России», не прочь поставить на первое место в русской истории Александра Пушкина или Владимира Высоцкого, вопрошая: «А почему не эти Личности – первые?»

Мол, оба «гениально выразили характер и дух русского человека».

Что тут сказать? Судя по всему, у Минкина – надо же, тёзки светлого русского гения Александра Пушкина – не всё в порядке не только со знанием истории (даже самые злобные ненавистники Сталина не рискнули бы приписывать Сталину привод к власти Гитлера), но и с чувством юмора.

Зато с этим чувством всё и всегда было в порядке у самого Александра Сергеевича. И он – особенно если бы познакомился с «гениальным» творчеством Владимира Высоцкого – не оскорбился бы сравнению себя с хрипловатым певцом, а всего лишь искренне, по-пушкински, рассмеялся бы…

Причём он посмеялся бы над напыщенной глупостью Минкина не только по поводу сравнения себя с Высоцким, но и из-за минкинской попытки подольститься к памяти Пушкина, поставив его на первое место в пантеоне русской истории… Пушкин был не только поэтом, но также – мыслителем и философом, и он прекрасно сознавал свой исторический масштаб. Скажем, он был лишь певцом Полтавы, а Пётр – её творцом! Пётр говорил под Полтавой своим усачам: «Не за Петра, а за Отечество, Петру вручённое…»

Такого национального лидера Пушкин мог лишь воспеть. Но пытаться равняться с ним – увольте! В отличие от Александра Минкина, Александр Пушкин понимал суть исторических процессов.

Увы, Минкин не знает не только собственной истории и не разбирается не только в российской словесности, но ещё и слаб в знании нормативных для любого квалифицированного журналиста трудов современных европейских исследователей. Скажем, Минкин заявляет: «Самый известный немец на планете – Гитлер. Но у немцев сегодня ни в коем случае он не получил бы первое место. Его даже в список не включили бы. Для немцев отвратительна сама мысль, что у их страны может быть такое имя»…

Минкин здесь намекает, что и для него, мол, отвратительна сама мысль, что символом России может быть Сталин. В опровержение этого удивительного по злобе и несправедливости «намёка» по части Сталина я мог бы привести множество мнений даже не соотечественников Сталина, а иностранцев самых разных политических взглядов. Однако и по части оценок в Германии Гитлера – даже вполне респектабельными немцами – Минкин нахально невежественен. Возьмём, например, такого известного автора, как Иоахим Фест.

В 1973 году он, редактор одной из авторитетнейших германских газет «Франкфуртер альгемайне цайтунг», лауреат многих премий за деятельность в области науки и культуры, в том числе – премии имени Томаса Манна, опубликовал тысячестраничную биографию Гитлера, быстро переведённую на 15 языков и изданную в разных странах миллионными тиражами.

И в своём «Предваряющем размышлении» к биографии Гитлера этот буржуазный либерал и интеллектуал написал вот что:

«…Если бы в конце 1938 года Гитлер оказался жертвой покушения, то лишь немногие усомнились бы в том, что его следует назвать одним из величайших государственных деятелей среди немцев, может быть, даже завершителем их истории. Его агрессивные речи… и его планы мирового господства канули бы, вероятно, в забытьё как творение фантазии его ранних лет и лишь от случая к случаю вспоминались бы, к негодованию нации, её критиками».

Здесь налицо сожаление Феста о том, что Гитлер не ограничился возвратом в рейх Саара, Рейнской области, аншлюсом Австрии и включением в состав Германии этнически немецких Судет, а сломал себе голову на той самой России Сталина, глава которой – в интерпретации мировой истории А. Минкиным – якобы привёл фюрера к власти.

Любая попытка как-то сопоставить Сталина и Гитлера, уравнивая их, не только безнравственна, но и антиисторична. Они несопоставимы даже психологически! Сталин уже с молодости жил такой жизнью, которая закалила его нравственно раз и навсегда. Гитлер же формировался в среде даже не богемы, а полулюмпенов. В результате Гитлер оказался человеком стойкой внутренней идеи, но – без прочного нравственного стержня.

Сталин был могучим утёсом, о который разбивались любые бури. Гитлер же – бурной рекой, течение которой определяет не столько она сама, сколько обстоятельства.

Вот почему Сталина Золотой Запад всегда ненавидел и ненавидит.

Гитлера же этот Запад Золотой Элиты лишь недолюбливает, да и то в основном за то, что фюрер не смог одолеть Россию Сталина.

Вот и подтверждение сказанному…

В 1997 году «Нью-Йорк таймс» составила рейтинг ста наиболее выдающихся военных лидеров всех эпох. Не упомню сейчас, кто там оказался первым – то ли фельдмаршал Монтгомери, то ли – генерал Макартур, но Адольф Гитлер шёл в рейтинге «Нью-Йорк таймс» номером 14-м.

Во втором десятке присутствовал Пётр Великий. Где-то в задах – Иван Конев и Георгий Жуков.

А вот для того, кто пять лет управлял величайшей в мире войной, кто разгромил Гитлера и руководил Коневым и Жуковым, места в этом «рейтинге» не нашлось вовсе.

Почему?

Да как раз потому, что убеждённый, выдающийся большевик Сталин и есть военный лидер всех времён и народов номер один!

Никому другому в истории мира и близко не доводилось организовывать гигантские военные усилия громадной державы и её войск, взаимодействовать с союзниками, принимать стратегические решения в условиях постоянного дефицита времени, в быстро меняющейся обстановке и одновременно не упускать из рук политическое и хозяйственное руководство великой страной.

И при этом думать не только о её будущем, но даже не забыть о возврате в русскую литературу звонкой и одновременно очаровательно женственной буквы «Ё»…

Даже у Ленина, повторяю, были задачи скромнее! Не говоря уже о, например, Наполеоне…

Однако в рейтинг «Нью-Йорк таймс» попал не только Наполеон, но даже его маршал Мармон. Хотя Мармон в масштабах современной войны болтался бы где-то между уровнями командира корпуса и командующего армией. А у Сталина одних фронтов было более десятка, а число армий переваливало за полсотни!

Только один человек – его оппонент Гитлер – вынужден был решать задачи равного масштаба и характера, но он их в конечном счёте не решил. А Сталин – решил!

Александр Минкин сообщает, что в английском опросе, подобном затеянному телеканалом «Россия», а точнее – ставшему для телеканала «Россия» прототипом, первое место занял Черчилль, и заявляет, что это – «очень понятное решение».

Вообще-то для знающего новейшую мировую историю это решение не так уж и очевидно. Черчилль был одним из тех, кто сознательно, в интересах США, втянул Англию вначале в Первую мировую войну, в результате которой Англия из мирового кредитора превратилась в должника Америки, а затем – и во Вторую мировую войну, в результате которой рухнула Британская империя, а сам британский лев оказался на положении дворняжки на заднем дворе у Вашингтона.

Но чёрт с ним – с сэром Уинстоном! Он даже во время войны, будучи премьер-министром, до полудня не вылезал из постели – пил чай, читал письма, принимал клерков и министров. Даже не в халате «рулил» воюющей Англией, а в ночной рубашке, из постели!

Да если бы на него в одночасье свалилась хотя бы десятая часть военных проблем Сталина, то «англичанин № 1» в этой самой «руководящей» постели тут же, пардон, и описался бы!

А Сталин? Сегодня его облик фальсифицирован донельзя! Вот, например, книга двух не только генетических, но и «духовных» – если здесь можно говорить о духовности – близнецов Жореса и Роя Медведевых «Неизвестный Сталин». Издана без указания тиража в 2001 году неким издательством «Права человека»… Два её автора, два шустрых брата-«историка», издавна играют в объективность, и в своей книге они даже признают, что Сталин был «несомненным патриотом исторической российской государственности», что он имел «огромную волю, большое трудолюбие и немалый (н-да! – С.К.) интеллект»…

Однако это – фарисейские «хвалы». Братья Медведевы – занятная, к слову, в истории России фамилия – уже в предисловии определяют Сталина как «вождя, диктатора и тирана». Что ж, вождём Сталин действительно был, зато в его натуре не было черт ни диктатора, ни уж тем более – тирана. Хотя, вообще-то, реальный Сталин поднялся выше любых привычных оценок в большей мере, чем кто-либо другой.

Сталин, безусловно, отвечал всем требованиям политического гения – начиная с незаурядной памяти и способности быстро и точно входить в новые для него вопросы. Однако он был не просто великим политиком, а социальным реформатором. А от социального реформатора не требуется ярко выраженной гениальности сродни бетховенской или ньютоновской. Он должен быть своего рода «многоборцем», и тут Сталин оказался силён так, как никто до него!

Правда, и соревноваться в этой категории ему было почти не с кем, потому что выдающиеся реформаторы, движимые исключительно интересами трудящегося большинства человечества, почти неизвестны истории. Маркс, Энгельс, Ленин, ну, может быть, Махатма Ганди…

И Сталин.

Интересна его характеристика, оставленная нам Александрой Львовной Толстой. Дочь «зеркала русской революции» уехала из Советской России в 1929 году. По бумагам – в Японию, временно, с циклом лекций. По душевным же склонностям – навсегда, прихватив с собой (тоже «временно») коллекционную гитару работы Красощёкова 1828 года.

Толстая отнеслась к Советской России злобно. В этом смысле можно говорить об Александре Толстой как о «зеркале русской интеллигенции». Стоя посреди своей Ясной Поляны, она за поваленными старыми «деревьями» не увидела и тупо не хотела видеть молодого подроста нового советского «леса». Она была более лояльна даже к царизму, когда – как она заявила в книге воспоминаний – книги её отца издавались для простого народа якобы в миллионах экземпляров.

И как раз в силу антисоветизма Толстой то, что она написала о своей единственной встрече со Сталиным, ценно психологической подлинностью:

«По внешности Сталин мне напомнил унтера из бывших гвардейцев или жандармского офицера. Густые, как носили только такого типа военные, усы, правильные черты лица, узкий лоб, упрямый, энергичный подбородок, могучее сложение и совершенно не большевистская любезность. Когда я уходила, он опять встал и проводил меня до двери».

И я вот думаю: «А как бы голосовала в проекте телеканала «Россия» она – после всего, что произошло в России и с Россией с момента её «временного» из России отъезда?»

Попыткам извратить роль Сталина в русской истории много лет. Начал Троцкий, продолжают другие… Скажем, в предисловии к книге «Кто стоял за спиной Сталина?» её автор, историк Александр Островский, пишет:

«Если… вас интересует истина и вы действительно хотите понять, что представлял собою И.В. Сталин до 1917 г., как именно он, революционер, стал «могильщиком революции», давайте обратимся к фактам. Только на их основе может быть вынесен обвинительный или оправдательный приговор любому историческому деятелю. Только на основе реальных фактов можно понять трагедию русской революции, истоки советского термидора».

Увы, самого автора книги, изданной под названием, которое уже само по себе – провокация, истина интересует, похоже, постольку поскольку. И дело даже не в его непонимании того, что факты, вообще-то, всегда реальны, поскольку факт – это нечто бывшее в действительности, в реальности. Хуже то, что Островский и ему подобные вслед за Львом Троцким и ему подобными твердят о каком-то сталинском «термидоре» и т. д., не имея на то ни малейших оснований.

А ведь Лев Давидович Троцкий, заявив, что Сталин-де «ведет к термидору», сморозил одну из величайших глупостей в своей жизни. К тому же ещё и плохое знание истории обнаружил. Если уж вспоминать времена Французской революции, то надо было бы говорить (Троцкому) о некоем «18 брюмера» Сталина – по аналогии с переворотом Бонапарта, положившим конец полностью разложившемуся режиму Директории. Но «брюмер» Троцкому не подходил уже потому, что последняя фаза массового террора Французской революции приходится как раз на время сразу после «термидора», а после «брюмера» никаких массовых репрессий не последовало.

Вспомним, что это такое – «термидор»? Собственно, это название одиннадцатого месяца по республиканскому календарю, введённому Великой французской революцией. Он соответствовал периоду с 19/20 июля по 17/18 августа.

27/28 июля 1794 года (9-го термидора 2-го года республики) во Франции произошел переворот. Он привел к падению революционной якобинской диктатуры и поставил у власти крупную буржуазию. Термидорианский переворот поднял наверх самые растительные слои буржуазных политиков, ориентированных на удовлетворение своих самых низменных, примитивных, животных интересов, и не более того. Была образована Директория, которая в считаные годы довела Францию «до ручки», после чего в 1799 году ей, как уже сказано, дал по шапке Наполеон Бонапарт. Академик Евгений Викторович Тарле писал об этих временах так:

«Разбойничьи шайки… приобрели характер огромного социального бедствия… Развал и беспорядок в полицейском аппарате к концу правления Директории делали эти шайки почти неуязвимыми и подвиги их безнаказанными. Первый консул… (Бонапарт. – С.К.) переходил от одного неотложного дела к другому: от разбойников к Вандее, от Вандеи к финансам, а денег в казначействе (настоящих, металлических денег) не оказалось вовсе – хозяйничанье Директории привело к полному безденежью казны…»

Эта картина, замечу в скобках, характеризует не только прошлое Франции, но и весьма возможное будущее России – при сохранении в ней нынешнего положения вещей.

Так о каком сталинском «термидоре» может быть речь? В результате деятельности Сталина и его соратников было в считаные годы изжито даже минимальное влияние на жизнь страны остатков буржуазии – нэпманов и началось впечатляющее созидание нового общества. Позднее даже такой не имеющий особых поводов любить Сталина деятель, как Александр Керенский, сказал: «Сталин поднял Россию из пепла, сделал великой державой». А относительно «презренного металла» можно вспомнить, что в 70-е годы Молотов говорил поэту Феликсу Чуеву о том, что при Сталине в стране был накоплен такой огромный золотой запас, что платину «не показывали на мировом рынке, боясь обесценить».

Хорош «термидор»! Дай Бог такого «термидора» любой стране мира.

Вообще же в случае Сталина никакие исторические аналогии не работают, даром что Сталина порой сравнивали с Иваном Грозным.

Сталин абсолютно самобытен и уникален. Он являет собой тип гениального вождя в чистом виде. А пытающиеся облаять его неизбежно разоблачают себя как моську. Ту самую крыловскую Моську, лаявшую на Слона для того, чтобы выглядеть ему равной.

Глава четвёртая
Русская история, русские вожди, «вожди» и Вождь…

Конкурс «Имя России» в основе своей – пример обезьянничанья с Запада. Но его значение для России оказалось намного более важным, чем аналогичные «рейтинговые» конкурсы на Западе. И поэтому я буду ещё не раз возвращаться к этому конкурсу. Так, не лишним было бы, пожалуй, задуматься: «А что, если бы после знакомства с историей России за последние, скажем, триста лет в голосовании в рамках проекта телеканала «Россия» приняли бы участие все поколения русского и всех других народов, связанных с Россией общей исторической судьбой? Каким был бы итог такого голосования?»

Что ж, чтобы ответить на этот вопрос, надо сказать о самом русском народе.

Русский народ – великий народ, и лишний раз он доказал это тем, что, не ведя крупных завоевательных походов, почти мирно распространился от Заполярья до Памира, от Карпат, от Балтийского и Чёрного морей до Восточной Сибири и Дальнего Востока, и даже имел свою – Русскую! – Америку. Причём русские не просто распространились, а сумели отразить все внешние нашествия, да так, что с ходом веков Россия лишь усиливалась.

Но все выдающиеся события, все периоды в нашей истории показывают и доказывают, что для России особенно значимо то, что представляет собой верховная власть в России и чем эта власть руководствуется.

Если во главе России стоят умные патриоты, она обретает силу и перспективу.

Если у власти оказываются бездари и «Иваны, не помнящие родства», страна слабеет и дряхлеет.

Увы, в России чаще случалось второе. И очень часто её верховная власть была недостойна того народа, который был ей подвластен. Но даже в такие периоды разброда и шатаний Россия была сильна инициативой и жизненными силами наиболее славной части её народной массы.

Англичане говорят, что есть как бы два английских народа, отличающихся один от другого даже внешне – приземистое, несдержанное простонародье и стройная, сухощавая аристократия.

Так вот, и в русском народе – но во всём народе, как в самой толще его народной массы, так и в верхних его слоях, есть два принципиально отличающихся один от другого народа – народ Ивана да Марьи и народишко Ванек и Манек.

Причём подчёркиваю: Ванек и Манек всегда хватало и в самых «верхах» российского общества. Более того, в этих кругах они всегда преобладали.

Первый народ бил чужеземцев, второй народишко лизал им пятки.

Первый создавал певучие, берущие за душу песни, второй – похабные частушки.

Первый в тяжёлую годину хмурил лоб, подтягивал пояс и засучивал рукава, второй – юродствовал.

Второй жил абы как, не очень интересуясь даже тем, что там есть за дальним лесом. Второй норовил отлежаться на печи, а первый…

А первый шёл за тридевять земель – не завоёвывая их, а органически вбирая их в круг русского дела.

Это было именно движение нации… Запад посылал в заморские владения вначале хищных авантюристов, затем – миссионеров, а затем уж – администраторов, колонистов.

А русский Иван, сын Ивана да Марьи, шёл в новые земли Западной, Средней, Восточной Сибири сразу как выразитель общей русской воли – в силу широты характера. И даже если он шёл вроде бы за ясаком и «мягкой рухлядью», то – в итоге – он шёл за судьбой Русской земли.

Это и по сей день поняли не все, и издавна понимали не все. Скажем, очень неглупый русский человек, Николай Александрович Бердяев, писал в своё время:

«Размеры русского государства ставили русскому народу почти непосильные задачи… И это наложило безрадостную печать на жизнь русского человека… Нет у русских людей творческой игры сил. Русская душа подавлена необъятными русскими полями… Необъятные пространства России тяжёлым гнетом легли на душу русского народа… Огромность русских пространств не способствовала выработке в русском человеке самодисциплины и самодеятельности… Русская душа ушиблена ширью…»

Вот так! Кто-то смотрел на мир из петровского «окна в Европу» и видел из него будущую могучую Россию. А кто-то, как видим, поглядывал на Россию из «окошка» своих интеллигентских раздумий и не понимал, что сама огромность русских пространств стала итогом активной самодеятельности лучшей части русского народа, результатом его спокойного движения в мир!

Сказали бы Ярославу Мудрому, Святому Владимиру, Илье Муромцу с Добрыней Никитичем и Алёшей Поповичем, Александру Невскому с Дмитрием Донским, Ивану IV Грозному с Ермаком Тимофеевичем, Афанасию Никитину, Семёну Дежнёву, Ерофею Хабарову, Харитону Лаптеву, «бомбардиру» Петру Великому, Михайле Ломоносову, Александру Суворову, Ивану Крузенштерну с Юрием Лисянским, Фердинанду Врангелю, Николаю Муравьеву-Амурскому, Геннадию Невельскому, Дмитрию Менделееву и миллионам Иванов да Марий, что русская душа ушиблена (!) ширью…

Думаю, что они вначале бы просто не поняли, что это говорится об их душах, а когда поняли бы, то спросили бы – возможно, с гневом, а возможно – и со смехом: «А тебя, мил-человек, самого в детстве мамка случайно не ушибла?»

И если уж чем до кровавых синяков и ушибали русскую душу – так это идиотизмом правителей, абсолютно недостойных этой русской души. Как вот в наши дни.

Тысячу лет назад Россию в тёмной и бедной тогда Европе называли Гардарик – страна городов. И было их на Руси больше четырёх сотен!! Городов богатых, весёлых и праздничных, с людьми работящими и умелыми.

Говорят, что наши предки не смогли управлять и призвали на царство заезжих варягов… Это – ложь! Да, варяг Рюрик пришёл к нам из полуголодной Скандинавии на богатые русские меды и хлеба, но пришёл наниматься на службу, как нанимались несколько столетий спустя в Италии полководцы-кондотьеры… И, надо сказать, Рюрик и его потомки честно отрабатывали свой хлеб, служа новой Родине не за страх, а за совесть…

И Рюрикович, русский великий князь Ярослав Мудрый, выдавал дочерей за европейских королей: Анну – за французского Генриха, Елизавету – за норвежского и шведского Гаральда, Настасью – за венгерского Андрея. И те за честь считали русских княжон взять за себя.

Прошло шестьсот лет, великий русский царь Пётр оказался во Франции. И там ему показали Реймсский собор, где короновались французские монархи, и святые реликвии, используемые при коронации. Была среди них и старинная священная книга, написанная на неизвестном языке, на которой исстари присягали французские королевы.

Пётр книгу взял и начал… свободно читать старорусскую «Псалтирь», которую французская королева Анна Ярославна привезла с собой во Францию, где правил её неграмотный муж, из русского стольного города Киева…

Ярослав Мудрый, к слову, в те же поры основал в земле эстов русский город Юрьев – нынешний университетский город «суверенной» Эстонии Тарту.

Были, однако, на Руси вожди и глупые, жадные, охочие до междоусобиц и ссор. В 1097 году на съезде в Любече внуки Ярослава Мудрого разделили между собой Киевскую Русь на отдельные вотчины. Как видим, у горбачёвых, ельциных и последующих ельциноидов «идейные» предшественники отыскиваются в весьма далёком прошлом – на 1997 год пришёлся уже 900-летний юбилей древней «Белой Вежи».

А вскоре Русская земля попала на триста лет под татаро-монгольский сапог. История, которую не мешало бы помнить и нам.

Но и в то время, если становился над русскими людьми настоящий вождь, дела шли неплохо. И на льду Чудского озера под русским мечом русского князя Александра Невского шли на дно европейские псы-рыцари.

Пришло время, благословлённый святым Сергием Радонежским, под знаменем Димитрия Донского русский народ на поле Куликовом начал ломать Мамаеву рать и постылое иго.

С Ивана Калиты, с Ивана III, началось не просто расширение Российского государства до его естественных границ, но расширение, сознательно инициируемое на высшем государственном уровне, то есть – инициируемое и поощряемое главой государства.

Самодержцем же, «царём всея Руси», впервые назвался Иван Грозный в 1547 году… Как подлинный русский патриот, он был оболган и при жизни, и за гробом. Но когда в конце жизни по его приказу дьяки составили мартиролог всех, по приказу Ивана же убиенных, чтобы отмолить грехи царя, то в итоговом списке не набралось и пяти тысяч человек. А ведь в пору правления Грозного одна Варфоломеевская ночь 1572 года в одном лишь Париже стоила французам десятков тысяч жизней.

Расширился при Грозном русский удел, собирались русские земли под руку Москвы. Но вновь пошла у нас Смута и боярские раздоры.

И опять зашаталась Русская земля. В 1610 году в Московский Кремль вошёл на постой польский гарнизон: не одни Иваны Сусанины были у нас в предках, были и предатели.

История, которую не мешало бы помнить и нам.

Однако не предателями своими сильны народы, а героями. Козьма Минин поднял Нижний Новгород, а там поднялась вся Россия. И заоке… пардон – польские ставленники вылетели из Кремля вслед за своими хозяевами.

Не прошло ста лет, и в 1709 году петровские орлы вместе с первым воителем новой России – великим Петром разбили под Полтавой шведского короля Карла ХII.

И случилась с Петром ещё одна занятная история: взял он в трофей шпагу Карла, которую подарил шведу король польский Август. А Август получил её тоже в подарок, и тоже – от своего союзника, царя… Петра.

Предатель Август за несколько лет до Полтавы заключил за нашей спиной в Альтранштадте тайный союз с Карлом, а в знак своей «преданности» (или предательства?) отдал Карлу дарёную петровскую шпагу. Вскоре после Полтавы Пётр и Август встретились вновь, и русский царь, простив неверного короля польского, как бы невзначай осведомился: а где, мол, мой подарок? И преподнёс заюлившему было Августу «новую» шпагу, взятую с боя у шведов.

Вот такая бывала у нас, русских, история – при таких-то вождях!

Русское железо уральских заводов с сибирским собольком на клейме ценилось по Европе выше шведского.

Русский флотоводец Фёдор Ушаков применял такие тактические построения, что и адмиралу Нельсону не снились.

Русские солдаты били Фридриха Великого и входили в Берлин.

Наш Суворов побеждал того самого Моро, которому завидовал сам Наполеон.

Французские путешественники удивлялись чистоплотности русских крестьян…

Удивлялись, конечно, и другому.

Во время Первой мировой войны представители французской артиллерии, металлургической и химической промышленности говорили: «Мы удивляемся, что вы обращаетесь к нам за содействием. Одни ваши петроградские заводы по своей мощности намного превосходят весь парижский район. Если бы вы приняли хоть какие-нибудь меры по использованию ваших промышленных ресурсов, вы бы нас оставили далеко позади себя».

Об этом написал бывший русский военный агент во Франции, бывший камер-паж последней российской императрицы, граф Игнатьев, генерал-лейтенант Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Писал он и такое:

«Россия издавна дорого платила за свою техническую отсталость, представляя лакомый кусочек для иностранной промышленности: без затраты капиталов, одной продажей патентов на новейшие методы производства и технические чертежи, что и носило громкое название «техническая помощь», можно было снимать любые барыши с русских заводов… «Техническая помощь» являлась одним из самых надежных средств для обращения России в колонию»…

Слова, которые не мешало бы знать и помнить нам и сегодня.

Сталин прекрасно знал русскую историю. И когда он однажды сказал, что царскую Россию то и дело били, то не имел в виду унизить русских. Сталин всего лишь напоминал командирам Красной Армии и всей стране, что старая Россия раз за разом дорого платила за свою техническую отсталость, на неумение мобилизовать свои ресурсы, за неверие власти в силы народа.

Сталин прекрасно знал и народ – он сам вышел из него и уже в молодости начал руководить борьбой масс, а три последних года перед революцией провёл в глухих сибирских «станках», где, при всей немногочисленности жителей, пищи для наблюдений над народным характером в его как привлекательных, так и отвратительных чертах хватало.

Я ещё скажу об этих годах и о молодом Сталине, но чтобы закончить с темой старой, доленинской и досталинской России, забежим далеко вперёд.

9 мая 1945 года закончилась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. И можно было сравнить ход и итоги двух мировых войн, которые выпали на долю России.

Первая мировая война… Во главе России – один из претендентов на первое место в рейтинге телеканала «Россия» император Николай Второй.

Я уже не говорю о том, что этот «россиянин» поддался на все провокации антирусских сил и позволил стравить Россию с Германией – естественным партнером России на арене мировой политики и экономики. Так или иначе, война началась. И началась для России вроде бы успешно – армия Самсонова сильно потрепала «немца» в Восточной Пруссии.

Высшее руководство страны, включая императора, психологического шока от начала войны не испытало, потому что ничего неожиданного в происходящем не было – Россия даже первой объявила мобилизацию!

Промышленность начавшей войну России имела все возможности работать без перебоев в полную силу – за всю войну ни одна германская или австро-венгерская бомба или снаряд не упали ни на один из стратегически важных промышленных или военных объектов России. И все они всю войну сохранялись в неприкосновенности. Полностью – всю войну – сохраняется (за малыми потерями в Польше) вообще весь экономический потенциал России.

Причём с самого начала войны немцы вынуждены воевать на два фронта, ибо с самого начала войны у той России были могучие союзники.

А потом…

А потом, когда война получила дальнейшее развитие, Россия так и топталась на своих рубежах, постепенно сдавая свою пусть и окраинную, но всё же свою территорию: Варшаву, Ригу…

При этом Россия всё более разваливалась, всё более влезала во внешние долги. И ей всё более не хватало ресурсов.

А главное, не хватало того морального духа, который, по точной оценке Наполеона, соотносится с материальным фактором как три к одному. Показательно то, что за годы той войны не было создано ни одного значительного произведения искусства – одни «Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском…»

И в итоге войны царская Россия Николая Второго рухнула – позорно и бесславно!

Посмотрим теперь на Россию Советскую, на СССР Сталина… По уверениям вечно чем-то недовольных «россиянских» «интеллигентов», это была не страна, а мрачный концентрационный лагерь, «комендантом» которого был «палач» Сталин.

И вот коварный и сильный враг наносит по этому «колоссу на глиняных ногах» мощный, по территориальному и материальному размаху ранее в истории небывалый военный удар.

Фронт разваливается, в плен сдаются целые соединения. Враг быстро занимает миллионы квадратных километров территории страны. Многие представители власти позорно бегут на восток, бросив всё на произвол судьбы. В некоторых местах немцев встречают хлебом-солью…

«Тиран» Сталин и его «сатрапы» – на грани краха. Управление потеряно. Помощь извне мала, деятельных союзников нет, Второго фронта нет. Значительная часть страны оккупирована, часть – под бомбежками…

Бомбят даже столицу, а вторая столица попадает в блокаду.

Тысячи важнейших промышленных предприятий или потеряны из-за оккупации, или разрушены, или эвакуируются на восток. Добыча угля упала со 165,9 миллиона тонн в 1941 году до 75,5 миллиона тонн в 1942 году. Выплавка стали упала с почти 15 миллионов тонн в 1940 году до 4,8 миллиона тонн в том же 1942-м, чугуна – с 18 миллионов тонн до 8…

А потом…

А уж потом – когда война получила дальнейшее развитие, Россия мощно пошла вперёд, отбирая назад вначале пяди, крохи, а потом…

А потом уже и до «европ» дойдя!

Эта, новая, Советская Россия смогла в ходе войны воссоздать такую мощную экономику, которая дала армии десятки тысяч танков, самоходных артиллерийских установок, сотни тысяч самолетов, артиллерийских орудий!

И каких танков!

Каких орудий!

Эта Россия стала единым военным лагерем. Не на словах, а на деле она жила призывом «Всё для фронта, всё для Победы!». Эта Россия создала в ходе войны выдающиеся произведения искусства: симфонии и подлинно народные песни, романы и повести, поэмы и пьесы…

Эта Россия даже новые линии и станции метро строила!

И какие станции!

Она во время войны даже екатерининскую букву «Ё» восстановила.

Она разгромила врага и пришла в Берлин, отлив из ратной бронзы медаль и за его взятие, и за взятие Будапешта и Вены, и за освобождение Варшавы, Праги, Белграда.

В результате Второй мировой войны, ставшей для России второй Отечественной, Россия окончательно оформилась как великая сверхдержава.

Какая слава!

Какой итог!

И какой контраст по сравнению с итогами той, первой, «царской» войны…

Зная всё это, проголосовал ли бы за Николая Второго Пётр Первый? Или даже Екатерина Вторая? Она ведь тоже была патриотом России, она называла её «Вселенной».

Кому отдали бы свои голоса Александр Невский, Александр Суворов и Александр Пушкин, Димитрий Донской и Дмитрий Менделеев, Иван Суриков и Иван Грозный, Пётр Багратион и Пётр Чайковский, Михаил Ломоносов, Михаил Кутузов, Михаил Лермонтов, Николай Гоголь и Николай Лобачевский?

Монарху Романову или большевику Сталину?

Барду Высоцкому или Генералиссимусу Советского Союза?

Хрущёву, который в приступе откровенности как-то признался участникам пленума ЦК, что все они вместе с ним сталинского г… не стоят, или тому, кого Хрущёв предал и оклеветал, приписав ему руководство войной по глобусу?

И за кого, интересно, проголосовал бы сам последний венценосный Романов? Он был слабовольным человеком, но и последней сволочью его назвать всё же нельзя. Как-то по-своему, уродливо, но он ведь тоже Россию любил…

В 1944 году на Урале, в сталинском «Танкограде», 74-летний академик Патон написал заявление о приёме в ВКП(б).

Вот что он писал:

«Когда Советская власть взяла в свои руки управление нашей страной, мне было уже 47 лет. Проработав много лет в условиях капиталистического строя, я усвоил его мировоззрение… Начинания новой власти я считал нежизненными… Когда я познакомился с планом первой пятилетки, я не увидел возможностей для его выполнения. Время шло, развернулась работа по Днепрострою, которая никак не давалась прежней власти. Я начал понимать свою ошибку по мере того, как осуществлялись новые стройки… Всё больше менялось мое мировоззрение. Я стал понимать, что к Советской власти меня приближает то, что труд, который является основой моей жизни, Советская власть ставит выше всего. В этом я убедился на деле… Начавшаяся Великая Отечественная война явилась блестящим подтверждением мощности и стойкости советского строя. Перед моими глазами прошли две последние войны – японская и империалистическая. Я имел возможность сравнить положение тогда с тем, что происходит сейчас, во время Отечественной войны. Меня поражают выдержка и героизм, с какими советский народ борется на фронтах и в тылу под твёрдым руководством партии и Советского правительства»…

А вот оценка России Сталина и самого Сталина со стороны…

Генерал-майор Фридрих Вильгельм фон Меллентин был врагом, но врагом умным и опытным: воевал в Польше, во Франции, на Балканах, в Африке, на Восточном фронте, а затем опять во Франции, в Арденнах и в самой Германии… Закончил войну начальником штаба 5-й танковой армии в Рурском «котле». В 1956 году в Лондоне вышла его книга «Panzer battles 1939–1945», изданная у нас в 1957 году («Танковые сражения 1939–1945 гг.»), где он писал:

«Русский солдат любит свою «матушку Россию», и поэтому он дерётся за коммунистический режим, хотя, вообще говоря, он не является политическим фанатиком. Однако следует учитывать, что партия и её органы обладают в Красной Армии огромным влиянием. Почти все комиссары являются жителями городов и выходцами из рабочего класса. Их отвага граничит с безрассудством; это люди очень умные и решительные. Им удалось создать в русской армии то, чего ей недоставало в Первую мировую войну – железную дисциплину… Дисциплина – главный козырь коммунизма, движущая сила армии. Она также явилась решающим фактором и в достижении огромных политических и военных успехов Сталина…

…Умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом. Не может быть сомнений, что у русского всё больше развивается навык самостоятельных действий, а уровень его образования постоянно растёт…»

Генерал Меллентин писал, что русская пехота «полностью сохранила великие традиции Суворова и Скобелева», что русская артиллерия «является очень грозным родом войск и целиком заслуживает той высокой оценки, какую ей дал Сталин»…

Что танкисты Красной Армии «закалились в горниле войны», что «их мастерство неизмеримо возросло» и что «такое превращение должно было потребовать исключительно высокой организации и необычайно искусного планирования и руководства»…

При этом Меллентин констатировал: «Русское высшее командование знает своё дело лучше, чем командование любой другой армии».

Это ведь сказано прежде всего о Сталине! Стоит ли удивляться тому глубокому уважению к полководческому таланту Сталина, которое всегда выказывал рыцарственный Константин Константинович Рокоссовский – кристально честный и лучший советский полководец времён Великой Отечественной войны?

Причём Сталин руководил войной не только на фронте, но и в тылу. А каким был этот тыл новой России, можно судить, например, по признаниям знаменитого немецкого авиапредпринимателя и конструктора Хейнкеля. Советский авиаконструктор А.С. Яковлев писал, что выполнение советских заказов в начале 30-х годов заставило Хейнкеля резко улучшить технологическую дисциплину и методы заводского контроля. «Я думал, – удивлялся Хейнкель, – что у меня отличный завод, но большевики работают лучше».

«Россиянские» «демократы» ставят свечки перед образами «невинно убиенного злодеями-большевиками» «святого» Николая Второго…

Но величие Русской Державе обеспечила эпоха Сталина. И обеспечила не за счет ГУЛАГа, заградительных отрядов и страха, а за счет созидательных, творческих сил народа, во главе которого тридцать лет стоял Сталин.

Русская история знала великих вождей, но лишь Сталин, как до него Ленин, стал для народов России Вождём с не отменяемой большой буквы.

Глава пятая
Личность, в культе личности не нуждающаяся…

Передо мной – фотокопия письма Сталина дочери. Почерк, при яркой индивидуальности, настолько разборчив, что без всякой натуги читаешь:

«Моей хозяюшке-Сетанке – привет!

Все твои письма получил. Спасибо за письма! Не отвечал на письма потому, что был очень занят. Как проводишь время, как твой английский, хорошо ли себя чувствуешь? Я здоров и весел, как всегда. Скучновато без тебя, но что поделаешь, – терплю. Целую крепко-накрепко.

Твой секретаришка

Папка-Сталин.

Целую мою хозяюшку.

22/VII 39».

Так может писать не просто любящий отец, но и предельно несебялюбивый человек. Ведь тот, кто, как мажордом церемониальную трость, несёт перед собой своё «величие», ни за что не напишет ничего подобного! Выпяченное брюхо не позволит!

А ведь это написано уже многолетним главой мировой державы, одним из лидеров мировой политики – что тогда не все в мире признавали вслух, но не могли не признавать в реальных политических планах и расчётах! Это написано «товарищем Сталиным»!

И это же написано очень добрым, неспесивым человеком. Способным на самоиронию и…

И, кроме прочего, обладающего фактически идеальным душевным и духовным здоровьем. Ко временам «катастройки» относится гнусная акция, главным действующим лицом которой стала ныне уже покойная внучка академика Бехтерева – тоже академик Наталья Бехтерева. Тогда широко тиражировалось её заявление о том, что Сталин-де, по словам её деда, был параноиком. А уже в «россиянские» времена Бехтерева простодушно призналась, что ничего такого дед не говорил, а её просто «попросили» так сказать…

Случай для клеветы на Сталина не рядовой. Но – типичный. И тут невольно вспоминаются горькие слова Пьера Огюста Карона де Бомарше, который очень хорошо знал, что такое наветы клеветников: «Прежде оклевещем его, а уж затем вменим ему в вину дурную славу, которую сами и создали…»

Типичными примерами социального (в данном случае точнее будет сказать – антисоциального) заказа в чистом (или – в грязном?) виде являются и «биографии» Сталина, написанные авторами типа генерала «от идеологии» Волкогонова, Эдварда Радзинского, братьев Медведевых и им подобных. Возьмём «Взлет и падение Сталина» Федора Волкова – в 70–80-е годы заурядного «советско-агитпроповского» историка. Несмотря на антагонизм фамилий, Волков и Волкогонов оказались в одной «стае» – фальсификаторской. Так, ещё в 1989 году доктор исторических наук Волков вместе с другим доктором наук Арутюновым сообщил, что знаком-де с документом, подтверждающим сотрудничество Сталина с царской охранкой, а подлинник, мол, хранится в Центральном государственном архиве Октябрьской революции в фонде Департамента полиции Енисейского губернского жандармского управления.

При этом доктора наук цитируют заведомую фальшивку – так называемое «письмо жандармского полковника Ерёмина», запущенное в оборот американцем Левиным и сработанное весьма топорно, начиная от неверной формы углового штампа и его орфографии, продолжая ошибками текста и заканчивая явной подделкой подписи Ерёмина, хорошо известной архивистам по подлинным документам Департамента полиции.

Но что показательно! Волкову хочется остаться в рамках исторического исследования, а не пасквиля, и поэтому в его книге хватает не только злобы, но и фактов, цифр из жизни СССР сталинской эпохи. И при вдумчивом чтении результат оказывается противоположным авторскому замыслу. Перед нами предстаёт не злобная, а великая фигура Сталина в его многотрудных борениях за мощь и величие страны.

Пожалуй, было бы полезно и поучительно взять одну из антисталинских книг – ну, например, классическую по объёму лжи и концептуальной подлости книгу Эдварда Радзинского «Сталин», и проанализировать её, строка за строкой и страница за страницей.

Это было бы, повторяю, очень полезно, потому что после такого детального анализа вряд ли бы кто-то взял опусы, подобные книгам Волкова, Волкогонова и Радзинского, в руки – даже с целью предельно утилитарной и специфической. Но построчный анализ всегда утомителен как для автора, так и для читателя, да к тому же занимает печатного места примерно в три раза больше, чем анализируемый текст – его ведь тоже надо довести до сведения читателя, перед тем как анализировать… Так что вряд ли это было бы интересное чтение.

Поэтому для того, чтобы показать – как порой всесторонне искажается облик Сталина, мне придётся ограничиваться отдельными примерами…

Ну, скажем, в 1995 году в издательстве «Новая книга» вышел сборник «Сталин: в воспоминаниях современников и документах эпохи». Составитель и автор комментариев – Михаил Лобанов. В издательском предисловии было сказано, что книга может считаться первым вкладом в серьёзное изучение эпохи, что она далека от восхвалений Сталина, но также далека и от очернительства и т. п.

М. Лобанов действительно потрудился немало, и на фоне тогдашней «волкогоновской» антисталинской волны его труд был объективно неплох – если бы не… многие комментарии составителя. Да и позиция издательства оказалась странной – читателя сразу же уведомляли, о том, что книга-де «энциклопедическим» образом охватывает «образ поистине демонической (? – С.К.) фигуры, на счету которой сплетено без числа (странная для документального труда оценка. – С.К.) как злодеяний, так и спасительных дел для Российского государства».

Чепуха какая-то, но как часто и бездумно повторяемая чепуха! И дело даже не в пушкинском «гений и злодейство – вещи несовместные»… Сегодня многие мифы о якобы «злодействах» Сталина уже сильно подточены документами, но и в 1995 году можно было понять, что это – не более чем злонамеренные мифы. Увы, составитель очень интересного – в своей документальной и мемуарной основе – сборника так этого и не понял. А нередко подбавил кое-чего, ни в какие ворота не лезущего, ещё и от себя.

Например, М. Лобанов приводит отрывок из статьи Троцкого «Термидор и антисемитизм» и заявляет, что подобные обвинения Сталина – миф. Однако тут же сам в духе худшего антисталинского мифотворчества утверждает, что «в тех же тридцатых годах в литературе главный удар репрессий пришёлся не по космополитическим интернациональным литераторам, а по русским писателям, связанным органически с традициями русской культуры…».

Тогда, мол, «были уничтожены поэты «есенинского круга» (Клюев, Клычков, П. Васильев, Орешин и др.)».

Твардовский, Исаковский, Прокофьев, Тихонов, Толстой, Федин, Леонов, Соболев, Шолохов в миф Лобанова не вписываются. И о них он не говорит ни слова. Но разве сравним масштаб небесталанного, но духовно неряшливого, разболтанного в поведении Васильева с талантом того же Твардовского?

Или вот в той же книге М. Лобанова приведены «воспоминания» В. Бережкова – бывшего переводчика Сталина. Фигура это малодостойная уже потому, что Бережков под старость предпочёл сытные Штаты России, которую уже вовсю грабили духовные его собратья. Среди прочего, Бережков на странице 477 «вспоминает», что когда он впервые увидел Сталина вблизи, то был якобы близок к шоку, в том числе и от вида лица Сталина, «изрытого оспой».

«Изрыть» – глагол сильный. Словарь Ожегова сообщает, что он означает «всюду наделать ям, рытвин». Всюду!

А теперь открываем страницу 558, где помещены воспоминания Андрея Громыко, причём о тех же временах, о которых «вспоминает» Бережков, и читаем: «Мне случалось, и не раз, уже после смерти Сталина, слышать и читать, что, дескать, у него виднелись следы оспы. Этого я не помню, хотя много раз с близкого расстояния смотрел на него. Что же, коль эти следы имелись, то, вероятно, настолько незначительные, что я, глядевший на это лицо, ничего подобного не замечал».

Можно ли после этого верить таким вот «свидетельствам» Бережкова о Сталине: «Наигранной бодростью он прикрывал своё неверие в народ, презрительно обзывая аплодировавшую ему толпу (? – С.К.) «дураками» и «болванами». Но именно этот нелюбимый и пугавший его народ…», и т. д.?

Бережков не замечает, что это он относится к народу презрительно, именуя его толпой. Но как часто тот же Бережков некритически воспринимается даже «историками» как серьёзный источник… ещё бы: личный переводчик Сталина!

И ведь действительно – переводчик!

Конечно, о Сталине теми, кто был к нему в той или иной мере близок, написано и много хорошего. Собственно, случай Бережкова здесь фактически единичен, что характеризует не только Сталина, но и самого Бережкова. Но особенно впечатляют, как на мой вкус, свидетельства о Сталине бывшего командующего авиацией дальнего действия Главного маршала авиации Александра Евгеньевича Голованова. Сам высококлассный летчик, он всегда был человеком чести, не юлил, не лебезил. Достоверность его мемуаров если и не абсолютна (этим качеством, увы, не всегда обладают даже документы), то очень высока.

До личного знакомства со Сталиным Голованов – тогда шеф-пилот Аэрофлота – воспринимал его великим человеком без души и сердца. К тому же у Голованова были ещё свежи в памяти не самые приятные для него и ряда его ближайших родственников воспоминания о 1937 годе. Однако, начав сотрудничать со Сталиным с зимы 1941 года, он в конце концов проникся к нему чем-то вроде любви сына к строгому и мудрому отцу – иными словами я не могу определить тот тон, которым Голованов всегда рассказывает о Сталине. Он не раз подчеркивает сдержанность и воспитанность Сталина, его высокую внутреннюю культуру и как особо характерную черту выделяет поразительную требовательность Сталина не только к другим, но и прежде всего к себе.

Однажды во время войны, когда оба были измотаны какой-то особо сложной и срочной проблемой, Голованов сгоряча сказал Сталину: мол, чего вы от меня хотите, я простой летчик… И Сталин тут же отпарировал: «А я – простой бакинский пропагандист». А потом прибавил: «Это вы так только со мной можете говорить. С другими вы так не поговорите»…

Лишь с годами Голованов понял, как Сталин был прав.

А как часто приходится читать ложь о поощрении Сталиным собственного восхваления. Возможны и иные варианты «воспоминаний»: мол, для проформы возмущался, а на деле без фимиама жить-де не мог.

Но уже после смерти Сталина Анастас Микоян на июльском 1953 года Пленуме ЦК – том, где политически казнили Берию, говорил (цитирую по неправленой стенограмме):

«… о культе личности. Мы понимали, что были перегибы в этом вопросе и при жизни товарища Сталина. Товарищ Сталин круто критиковал нас. То, что создают культ вокруг меня, говорил товарищ Сталин, это создают эсеры. Мы не могли тогда поправить это дело, и оно так шло…»

Для верного представления об отношении Сталина к прославлению в его лучшие, боевые годы полезно познакомиться с историей о несостоявшемся посвящении Сталину некоей книги…

Старый партиец Б.Е. Бибинейшвили написал книгу «Камо» о знаменитом кавказском большевике-боевике Тер-Петросяне (Камо). 20 апреля 1933 года председатель правления и заведующий издательством Всесоюзного общества старых большевиков Илья Ионович Ионов-Бернштейн (1887–1942) обратился к секретарю Сталина Поскребышеву с просьбой. Бибинейшвили и сестра Камо просили показать Сталину посвящение с тем, чтобы получить его согласие на помещение в книге.

Текст посвящения был следующим:

«Тому

Кто первый вдохновил Камо на беззаветную героическую революционную борьбу,

Кто первый назвал его именем «Камо».

Кто стальной рукой выковал большевистские организации Грузии и Закавказья,

Кто вместе с гениальным вождем международного пролетариата Лениным руководил освободительной борьбой пролетариата и победой Великого Октября,

Кто после смерти Великого Ленина продолжает и развивает дальше учение Маркса-Ленина, теорию и практику основоположников марксизма-ленинизма, стратегию и тактику революционной пролетарской борьбы,

Тому, под непосредственным руководством которого партия осуществляет великую задачу построения бесклассового социалистического общества на одной шестой части мира.

Великому вождю Ленинской Коммунистической партии и Коминтерна, Гениальному организатору и стратегу международной пролетарской революции

Тов. СТАЛИНУ

посвящает автор эту книгу.

Б. Бибинейшвили»

На следующий день Сталин направил Ионову записку:

«Тов Ионов!

Я против «посвящения». Я вообще против «посвящений» с воспеванием. Я тем более против предложенного текста «посвящения», так как он насилует факты и полон ложноклассического пафоса воспевания. Не нужно доказывать, что никакой я не «теоретик» и тем более – «гениальный организатор» или «стратег международной революции». Прошу успокоить не на шутку разволновавшегося автора и сообщить ему, что я решительно против «посвящения».

Привет!

И. Сталин».

Тон этой записки, не лишённый иронии, абсолютно естественен и Сталину свойствен с самых его молодых лет как в частных и деловых письмах, так и статьях. Но я погрешил бы против собственного впечатления, если не сказал бы, что ближе к концу 30-х годов, и особенно позднее, эмоциональный настрой сталинских текстов претерпевает изменения. Уходят молодая задиристость и весёлая ирония. И их сменяет спокойная уверенность в значительности того, что пишет и говорит Сталин.

Но это не значит, что Сталин начинал почивать на лаврах. Просто конец 30-х годов – это время, когда авторитет Сталина окончательно окреп и стал ведущей силой в партийно-государственном руководстве. И дело не в подавлении «инакомыслия» в стране, а в том, что к концу 30-х годов все яснее и убедительнее стала выявляться правота Сталина и тех, кто шел за ним. Его правоту доказывали изменения во всех сферах общественной жизни. И это всё лучше видели объективно настроенные люди не только в России, но и вне её. В 1933 году, сидя в английской тюрьме, выстроенной на индийской территории, будущий глава свободной Индии 44-летний Джавахарлал Неру написал очерки мировой истории для своей дочери Индиры Ганди. Писал он там и о России, о Сталине:

«В прошлом случалось, что страны концентрировали все свои силы на решении какой-то важной задачи, но это бывало только в военное время. Советская Россия впервые в истории сконцентрировала всю энергию народа на мирном созидании, а не на разрушении. Но лишения были велики, и часто казалось, что весь грандиозный план рухнет. Многие видные большевики полагали, что напряжение и лишения должны быть смягчены. Не так думал Сталин. Непреклонно и молчаливо продолжал он проводить намеченную линию. Он казался железным воплощением неотвратимого рока, движущегося вперёд к предначертанной цели».

Да, тогда появилось выражение «железный сталинский нарком». И если уж толковые наркомы у Сталина имели железную волю, то у самого Сталина она была без преувеличений стальной.

Впрочем, в частной жизни Сталин оставался прежним, способным на шутку, на улыбку. До самого начала войны он забавлялся игрой в шутливые приказы, которые ему должна была писать дочь Светлана, которую отец называл в письмах «Сетанка-хозяйка» и «воробушка», подписываясь: «Секретаришка Сетанки-хозяйки бедняк И. Сталин»…

Но Сталин был так же естественно шутлив и с Кировым. Пожалуй, уникальными можно считать свидетельства Артёма Фёдоровича Сергеева, сына знаменитого «Артёма» (Сергеева), члена ВЦИК, погибшего 24 июля 1921 года во время испытания аэровагона на Московско-Курской железной дороге. После гибели мужа мать малыша, родившегося 5 марта 1921 года, серьёзно заболела, и его взял в семью Сталин.

Между прочим, когда старший Сергеев погиб и Будённый сетовал – мол, какая нелепая случайность, Сталин ответил: «Если случайность имеет политические последствия, то к такой случайности нужно присмотреться». Принцип, применимый и к «неожиданной» смерти самого Сталина.

38-летний «Артём» был яркой личностью: в партии с 1901 года, прямой соратник Ленина, в 1910 году бежал из ссылки вначале в Корею, затем переехал в Шанхай, а оттуда в Австралию, где вёл активную революционную работу. В 1917 году он вернулся в Россию, и нет никаких сомнений в том, что если бы не погиб, то вошел бы в сталинскую когорту очень сильным её членом.

Сын «Артёма», Артём Сергеев, прожил достойную жизнь, и его воспоминания можно считать фотографичными. В изданной издательством «Крымский мост-9Д» в 2006 году небольшой книге «Беседы о Сталине» он говорит:

«С самого начала, как я себя помню осознанно, я помню и его, и к нему самое высокое уважение. Казалось, что это самый умный, самый справедливый, самый интересный и даже самый добрый, хотя в каких-то вопросах строгий, но добрый и ласковый человек…»

Так или иначе, не упомянуть эти воспоминания в книге о Сталине сегодня просто невозможно – если ты хочешь написать о Сталине не только правдиво, но и объёмно. Но сейчас я вспомнил о Сергееве в связи с темой о чувстве юмора у Сталина и его якобы склонности к возвеличиванию. На вопрос, любил ли Сталин юмор, его приёмный сын ответил так:

«Всегда, что бы ни было, в любой ситуации, он всегда говорил образно, много цитировал Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Лескова, Зощенко, ещё какие-то забавные вещи. И он, и Киров хорошо знали писателей-сатириков, классиков этого жанра. Зощенко Сталин с Кировым часто цитировали, поскольку это был злободневный автор… высмеивавший пороки тогдашнего общества. Но никогда не цитировалась забавная история ради самой истории. Всегда это было к слову…

Между собой всегда у них с Кировым был юмор. Киров называл его «великий вождь всех народов, всех времён». Говорил: «Слушай! Ты не подскажешь, ты образованней меня, чей ты ещё великий вождь? Кроме времён и народов что ещё на свете бывает?»

А Сталин его называл «любимый вождь ленинградского пролетариата». И тоже подтрунивал: «Ага, кажется, не только ленинградского, а ещё и бакинского пролетариата, наверное всего северо-кавказского. Подожди, напомни, чей ты ещё любимый вождь? Ты что, думаешь, у меня семь пядей во лбу? У меня голова – не дом Совнаркома, чтобы знать всё, чьим ты был любимым вождем»…»

Так могут шутить абсолютно нечванные и абсолютно духовно здоровые люди. Какими, собственно, Сталин с Кировым и были.

Да и в самом-то деле! Мог ли ханжа и любящий – по нынешней модной присказке – «себя любимого» человек так ответить 26 октября 1936 года на запрос Чарльза Наттера, заведующего бюро Ассошиэйтед Пресс, по поводу сообщений западной печати о тяжёлом заболевании и даже смерти Сталина:

«Милостивый государь!

Насколько мне известно из сообщений иностранной прессы, я давно уже оставил сей грешный мир и переселился на тот свет. Так как к сообщениям иностранной прессы нельзя не относиться с доверием, если Вы не хотите быть вычеркнутым из списка цивилизованных людей, то прошу верить этим сообщениям и не нарушать моего покоя в тишине потустороннего мира.

С уважением

И. Сталин».

Классический юмор этой записки превосходит по своей силе, пожалуй, лишь классический же ответ Марка Твена: «Слухи о моей смерти чрезвычайно преувеличены». Причём это был не первый подобный случай. ещё 3 апреля 1932 года «Правда» опубликовала такой ответ Сталина на письмо представителя Ассошиэйтед Пресс Ричардсона:

«Ложные слухи о моей болезни распространяются в буржуазной печати не впервые. Есть, очевидно, люди, заинтересованные в том, чтобы я заболел всерьез и надолго, если не хуже. Может быть, это и не совсем деликатно, но у меня нет, к сожалению, данных, могущих порадовать этих господ. Как это ни печально, а против фактов ничего не поделаешь: я вполне здоров…»

Нет, Сталин был не только выдающейся личностью, он был ещё и просто по-человечески привлекательной личностью, умеющей без натуги драпировать свое естественное величие в естественный же для неё юмор.

Сопоставляя судьбы приемного сына Сталина Артёма Сергеева и родной сталинской дочери Светланы, можно уверенно сказать, что Светлана оказалась не лучшей дочерью, но не Сталин был в том виноват. Он Светлану любил, а она его – не очень-то, личностно походя скорее на мать, чем на отца, и зачастую его огорчая, особенно – уже во взрослой своей жизни.

К слову, её воспоминания нередко недостоверны не только психологически (в негативных оценках Берии, например), но и фактически. Так, она утверждает, что отец летом 1946 года уехал на юг впервые после 1937 года, но это была вторая такая дальняя поездка Сталина – первая пришлась на апрель 1944 года, о чем свидетельствует и генерал-майор Михаил Докучаев, бывший заместитель начальника 9-го Управления КГБ, ответственного за охрану правительства.

Во время обеих поездок Сталин очень нервничал, видя разруху, людей, живущих в землянках. А во вторую поездку на дороге от Симферополя до Ялты произошел описанный тем же М. Докучаевым случай, тоже характеризующий внутренний мир Сталина и его натуру очень ярко. Докучаев пишет об этом так:

«Как раз на перевале в его (Сталина. – С.К.) машину с полного хода врезалась старая полуторка. Естественно, бронированный «паккард» выдержал столкновение, а полуторка вся развалилась. Каково же было удивление, когда из неё вылезла женщина-водитель лет сорока пяти. Вышел тогда из машины и Сталин. Женщина, не разобравшись в ситуации, с наивной прямотой сказала: «Как же вы дальше поедете?» Сталин, увидев её жалкий вид и разбитую машину, поняв, что инцидент произошёл из-за дождливой погоды, ответил ей: «Мы-то поедем. А вот как вы поедете?»

Сталин сказал тогда министру госбезопасности Абакумову, следовавшему в кортеже, чтобы эту женщину не привлекали к ответственности…»

Ну, и где же здесь «кровожадность», «подозрительность» Сталина? И это при том, что Сталин всегда знал, что враги у новой России имелись. Но и эту проблему он видел объёмно. Вот психологический аспект вопроса, о котором Сталин хорошо говорил 9 сентября 1940 года на совещании в ЦК ВКП(б), разбиравшем кинофильм «Закон жизни», снятый по сценарию молодого, но быстро зазнавшегося писателя А. Авдеенко.

Знакомство с многостраничной стенограммой этого совещания, в котором вместе с членами Политбюро приняли участие Фадеев, Федин, Соболев, Асеев, Катаев, Лебедев-Кумач, Столпер, сам Авдеенко, способно развеять не один гнусный миф о Сталине и его эпохе. Но я ограничусь лишь фрагментом выступления Сталина:

«…Я бы предпочел, чтобы нам давали врагов не как извергов, а как людей, враждебных нашему обществу, но не лишённых некоторых человеческих черт. У самого последнего подлеца есть человеческие черты, он кого-то любит, кого-то уважает, ради кого-то хочет жертвовать… Я бы предложил, чтобы в таком виде врагов давать, врагов сильных. Какой же будет плюс, когда мы шумели, – была классвая борьба капитализма с социализмом, и вдруг замухрышку разбили… Разве не было сильных людей? Почему Бухарина не изобразить, каким бы он ни был чудовищем, – а у него есть какие-то человеческие черты. Троцкий – враг, но он был способный человек, – бесспорно, – изобразить его как врага, имеющего отрицательные черты, но и имеющего хорошие качества, потому что они у него были, бесспорно…»

Здесь Сталин говорил о врагах политических… А ведь за двадцать лет после 1917 года – к 1937 году в новой России не ушли в прошлое и её враги нравственные, которые были врагами не в силу некоей своей организованной борьбы против Советской власти, а в силу того, что были её духовными антиподами. Вот что писал 18 января 1938 года в пространном письме в Комиссию партконтроля при ЦК ВКП(б) консультант Главного управления кинематографии некто Г.В. Зельдович:

«Партия в 1937 году провела огромную очистительную работу в стране. Слабее всего расчищена среда работников искусства… Морально-бытовые устои здесь наименее слабы… Огромно безделье… Глубокие, тонкие и сложные корни имеют подхалимство, семейственность и пр. <…> Политический маразм – среди работников искусства, в большом ходу сексуальные и порнографические вещи… «Забавляются» всем этим весьма и весьма.

Любовь к «Западу» огромна. Мечтают о заграничных поездках. <…> Среди киноработников много политических сплетен об орденонаграждениях и др.».

Надо сказать, что Зельдович в своём письме, откровенном и толковом, выкладывал правду не по внутреннему убеждению, а с перепугу. Вот его официальная характеристика тех дней: «Зельдович Г.В., консультант – редактор по Мосфильму. Рождения 1906 года. Беспартийный, родился в гор. Тульчине. Образование среднее. Отец – сын богатых родителей. Один брат отца – в Польше, другой в Риге (тогда, как и сейчас, это была «заграница». – С.К.), а родственники матери в Америке. Подхалим. Пользовался особым доверием Шумяцкого (бывшего председателя Кинокомитета, о котором Зельдович написал в своём письме немало отрицательного и явно имевшего место быть. – С.К.). Проявлял внешнюю активность, по политическим вопросам не выявляет своего лица».

Зельдовича, несмотря на его отнюдь не дутые, но запоздавшие разоблачения, с Мосфильма уволили. Не знаю – возможно, он позднее тоже попал в «жертвы репрессий». Но был ли он виноватым без вины?

Ведь репрессии были обусловлены объективно. Скажем, если бы во главе РККА в 1941 году командовал тот «цвет» армии, олицетворением которого были Тухачевский и Якир и который «уничтожил» «тиран» Сталин, то всё в 1941 году и закончилось бы. Но закончилось бы не знаменем Победы над Берлином, а парадом вермахта на Красной площади, который принимал бы с трибуны Мавзолея Гитлер. Причём я имею в виду даже не несомненно предательскую роль «тухачевских», а полководческую и военную бездарность их и «выпестованных» ими «кадров».

Нет, в своей основе то, что было предпринято Сталиным в 1937–1938 годах, было даже не репрессиями в точном смысле этого слова, а чистками – тоже в точном смысле этого слова. И не имело никакого отношения к абсолютизации личности Сталина, к которой он якобы стремился.

Я уже предупреждал, что не буду заниматься здесь развёрнутым анализом проблемы 37-го года. Поэтому, не вдаваясь в оценку достоверности хрущёвско-горбачёвских цифровых данных о масштабах репрессий, скажу лишь, что они, судя по всему, завышены в несколько раз. Приведу на сей счёт два свидетельства, прозвучавших в разное (но одинаково послесталинское) время с разных «этажей» социальной лестницы…

В сборнике документов «Георгий Жуков», изданном под научной редакцией В. Наумова Международным фондом «Демократия» в 2001 году, приведены воспоминания маршала Жукова, датированные 1963–1964 годами, и на стр. 622 читаем:

«Партия ценила заслуги СТАЛИНА и верила ему. Тогда ещё не знали о размерах того зла, которое причинил СТАЛИН в 1937–1938 годах советскому народу».

А вот признание известного разработчика ядерных вооружений, профессора Н.З. Тремасова, автора мемуаров «Назначение отменяется, позвоните по телефону… (записки Главного конструктора радиоэлектронных систем ядерного оружия)», изданных в Нижнем Новгороде в 2000 году. На странице 72 он мимоходом сообщает:

«Видимо, репрессии носили избирательный, не массовый характер (я, во всяком случае, о них до смерти Сталина и не слыхал)»…

Жукову в 1937 году был сорок один год, и он уже занимал должность командира 3-го кавалерийского корпуса. Тремасов родился в центре России, в селе Репное Балашовского района Саратовской области, в 1926 году, и о временах 37–38-го годов уже мог иметь вполне сознательное представление. Но вот же – ни в его детском восприятии, ни в восприятии вполне взрослого Жукова «репрессии» тогда не отпечатались. Не такими уж, выходит, «массовыми» они были на деле.

И лишь после смерти Сталина Жуков, Тремасов и многие другие «вспомнили» о репрессиях, судя о них при этом вкривь и вкось.

Президент США Рузвельт собирал марки, маршал Тухачевский делал скрипки, а у Сталина с его молодых лет и до октября 1917 года было одно «хобби» – борьба за установление в России власти, озабоченной построением лучшей жизни для трудящихся. С осени 1917 года он сменяет его уже на другое «увлечение» – отстаивание этой, уже установленной, власти от посягательств внешних и внутренних врагов… К середине 20-х годов к этому новому «хобби» прибавилось ещё одно: построение в России развитого социализма.

И занимался всем этим Сталин без угрюмости, а даже как-то весело. 4 августа 1918 года он пишет Ленину из Царицына о критическом положении на Юге, но пишет без надрыва и истерики. Он как бы говорит: дела невесёлые, но если унывать, они не улучшатся… Да, положение на Юге не из лёгких, товарищ Ленин, но я же здесь, и со мной хорошие товарищи. И дело наше правое. А раз так – мы не печалимся, а работаем…

Формально подобных слов в письме Сталина нет – оно конкретно, предметно, информативно, и эмоции в нём не проявляются. Но подтекст этого и других писем Ленину с фронтов гражданской войны именно таков.

Лишь иногда юмор Сталина и его неумение унывать прорываются в признаниях типа следующего:

«В Астрахани скота не меньше, чем в Котельникове (где скопилось 40 тысяч голов крупного рогатого скота. – С.К.), но местный продкомиссариат ничего не делает. Представители Заготселя спят непробудным сном, и можно с уверенностью сказать, что мяса они не заготовят».

Однако это – не позиция крыловского Повара по отношению к коту Ваське. Просто к слову пришлось: вот, мол, Владимир Ильич, как живём, бестолочи и саботажа хватает, но мы и с этим справимся, мы ведь – большевики.

17 декабря 1936 года уже признанный лидер страны Сталин пишет письмо главным редакторам «Правды» Мехлису и «Известий» Талю, устроившим газетную перепалку Шумяцкого и Керженцева вокруг вопроса об использовании джаза в советском искусстве:

«Т-щу Мехлису, т-щу Талю.

Читал в «Правде» в номере от 17 декабря 1936 года статью «Обывательский зуд». Считаю, что тон критики, взятый «Правдой» в этой статье, неправилен и в корне противоречит товарищеским отношениям между двумя коммунистическими газетами.

Более того, мне кажется, что тон критики в указанной статье является выражением литературного хулиганства…

Предлагаю редакции «Правды» прекратить возню с вопросом о «джазе» и больше не повторять ошибок в деле товарищеской критики родственной коммунистической газеты.

И. Сталин».

Приходится ли удивляться, что за Сталиным, жившим всегда соображениями дела, а не амбициями, легко и уверенно шли люди дела же?!

И он этого, конечно, заслуживал. Теми, кто в разное время был рядом со Сталиным, написано о нём много такого, что само по себе опровергает антисталинскую клевету. Однако из множества таких свидетельств я в заключение этой главы опять выберу свидетельство Артёма Сергеева:

«Он умел вовлечь в разговор и в этом разговоре не допускал, чтобы ребенок чувствовал себя несмышлёнышем. Он задавал взрослые вопросы… он очень просто, доступно, ненавязчиво, не по-менторски вёл разговор и давал понять суть.

Один разговор, относящийся к 1929 году, я помню. Сталин меня спросил: «Что ты думаешь о кризисе в Америке?» Что-то мы (Сергеев имел в виду своего названного брата Василия Сталина. – С.К.) слышали: буржуи, мол, выбрасывают кофе с пароходов в море. «А почему это делается?» – спрашивает Сталин. Ну, а я в том смысле говорю, что они нехорошие, лучше бы нам, нашим рабочим и крестьянам, отдали, если им не нужно, если у них так много.

«Нет, – говорит он, – на то и буржуи, что они нам не дадут. Почему они выбрасывают? Потому что заботятся о себе, как бы побольше заработать. Они выбрасывают потому, что остаются излишки, их люди не могут купить… Чтобы держать высокую цену, он выбрасывает. Капиталист всегда так будет делать, потому что его главная забота – чтобы было больше денег.

Наша главная забота – чтобы людям было хорошо, чтобы им лучше жилось, потому ты и говоришь: лучше бы нам дали, потому что ты думаешь, что у них забота, как и у нас, – как сделать лучше людям»…»

Восьмилетний мальчишка не спрашивал у Сталина – зачем Сталин живёт? Подобный вопрос из уст маленького Артёма был, конечно, ещё невозможен – он был выше детского чувствования. А когда Артём Сергеев повзрослел, этот вопрос по отношению к Сталину тоже был невозможен – приёмный отец сантиментов не любил и приёмного сына к ним не приучил. Да и природная закваска у Артёма Сергеева была не та, чтобы терзаться чувствительными «умными» вопросами, – это и по его фото разных лет видно.

Однако Сталин сам – в разговоре с ребёнком, но в разговоре о взрослых, серьёзных вещах, дал ответ на этот вопрос. Дал он ответ и своей жизнью – жизнью личности, в культе личности не нуждающейся.

Глава шестая
Сравним ещё раз!

Проведём ещё одно сравнение… Возьмём периоды в два десятилетия, приходящиеся на времена, когда во главе России стояли такие исторические фигуры, как, например, Пётр Первый, Николай Первый, Александр Второй, Николай Второй и…

И, естественно, Сталин.

Итак…

Россия Петра..

1700 год… Позор первой Нарвы, ухмылки Европы, полное отсутствие современной науки и промышленности…

К 1710 году: основан Петербург, взята Нарва, одержана Полтавская победа… Россия имеет европейское значение, выходит первая русская газета «Ведомости», бурно развивается промышленность… Навигацкая школа готовит русские национальные кадры…

К 1720 году: Россия – морская держава с собственным судостроением, выигравшая в 1714 году славный Гангутский бой, а в 1720 году – Гренгамское сражение… Русские десанты доходили до Стокгольма, ставя предпоследние победные точки в Северной войне… Россия уже имеет весьма мощную промышленность. Созданы предпосылки для учреждения в 1724 году Петербургской академии наук…

Россия Николая Первого…

1834 год: крестьянство – в «крепости»… Николай неумно вмешивается в «восточный вопрос», однако всё же заключён выгодный для России Ункиар-Искелесский русско-турецкий договор… Наука и промышленность развиваются медленно… В 1836 году император – по воспоминаниям инженера Дельвига – произнёс своё знаменитое: «Мне учёные не нужны. Мне нужны исполнители»…

К 1844 году: крестьянство – в «крепости»… Николай продолжает вмешиваться в «восточный вопрос», промышленность развивается медленно… Внешняя политика в руках Нессельроде, Россия погрязает в трясине внешних долгов, готовится продать свои калифорнийские владения в Америке… Выдающийся русский химик Николай Зинин в 1842 году синтезировал анилин восстановлением нитробензола, однако серьёзной государственной поддержки не имеет…

К 1854 году: ценой ещё больших внешних долгов Россия подавила европейскую революцию 1848–1849 годов… Крестьянство – в «крепости», промышленность развивается медленно, пренебрежение к строительству железных дорог приобрело преступный характер и во многом запрограммировало позор Крымской войны.

Россия Александра Второго…

1860 год: Россия недопустимо медленно и малоуспешно пытается преодолеть всесторонний кризис, вызванный Крымской войной, и готовится к «освобождению» крестьян в 1861 году сверху ввиду угрозы проведения этой реформы низами…

К 1870 году: по-прежнему недостаточно развивая науку и промышленность, Россия утрачивает фантастические геополитические перспективы, бездарно продав свои огромные владения в Северной Америке… Относительно успешной можно назвать лишь туркестанскую политику закрепления за Россией Средней Азии… Барон Лайонелл Натан Ротшильд стал финансовым агентом правительства Александра…

К 1880 году: проведя избыточную с точки зрения национальных интересов России Балканскую кампанию 1877–1878 годов, Россия окончательно увязает во внешних долгах, увеличив их за несколько лет втрое! Промышленность, наука, техника развиваются удручающе недостаточно… Благосостояние народа абсолютно не соответствует ресурсам и возможностям России. Технический уровень армии, и особенно флота, в целом всё ещё низок.

Россия Николая Второго…

1894 год: начало царствования… Россию «дрейфуют» в сторону англо-французов в видах последующего стравливания её с Германией. Проникновение иностранного капитала в Россию принимает массовый характер, русские нефтеносные районы прибирают к рукам Нобели…

К 1904 году: в ближней перспективе – позор Цусимы и поражения в русско-японской войне; «столыпинские галстуки» – удавки виселиц; потеря половины Сахалина… Атмосфера во всём обществе накалена несправедливостью и бездарностью власти снизу доверху… Уровень экономического развития по-прежнему катастрофически отстаёт от уровня ведущих держав, хотя по валовым показателям Россия входит в их первую пятёрку. Половина населения страны неграмотна, система государственного народного образования фактически отсутствует.

К 1914 году: внешние долги приобрели характер кабалы, а влияние иностранного капитала носит уже почти колониальный характер… Россия Николая Второго – накануне ненужной ей войны, которая приведёт её к тотальной катастрофе.

В послепетровской истории царской России можно выделить лишь четверть века, пришедшиеся на развитую петровскую эпоху, когда жизненные цели, установки и усилия высшего национального лидера высоко совпадали с жизненно насущными, коренными национальными интересами…

«Дщерь Петрова», «весёлая Елизавет», больше развлекалась, хотя и не препятствовала своим подданным служить России, изредка даже поощряя их. Но – не более того…

Екатерина Вторая – немка, ставшая русской, возвеличившая Россию, а с ней и себя, была в своём служении России непоследовательной… Стареющая самодержица, она под конец жизни окончательно запуталась в интригах любовников-прощелыг.

Её сын Павел – отнюдь не полусумасшедший и не изверг, как его часто представляют, был убит тогдашними «перестройщиками» по заказу англичан, не успев сделать многого из задуманного. Но и успев, не сравнился бы, конечно же, даже с Петром…

Об остальных, не упомянутых здесь, российских монархах после Петра нечего и говорить.

Но что обидно – и в послепетровской России XVIII века, и в России XIX – начала XX века, то есть во времена трёх Александров и двух Николаев, народ созидателей, народ Иванов да Марий, не исчезал… Он жил в верхах общества, жил и в низах…

Так, было немало людей в привилегированных или образованных слоях, которые и тогда служили России верно, умно и успешно… Военачальники Румянцев, Суворов, Кутузов, Багратион, Скобелев, администраторы Мордвинов, Ермолов, Инзов, Головнин, Муравьёв-Амурский, химики Бутлеров, Марковников, Менделеев, Бородин (последний был ещё и выдающимся композитором), металлурги Соболевский, Аносов, Чернов, инженеры Вышнеградский, Журавский, Лодыгин, Славянов, Шиллинг, Шухов, Яблочков, мореплаватели Крузенштерн, Лисянский, Беллинсгаузен, Лазарев, флотоводцы Корнилов, Нахимов, Макаров, оружейники Гадолин и Мосин, исследователи новых земель Врангель и Невельской – это лишь малая часть представителей человечески и профессионально состоятельных верхов российского общества времён только пяти последних русских императоров.

Имена их человечески и профессионально состоятельных современников из народа в истории почти не сохранились… Даша Севастопольская, матрос Кошка, ещё несколько имён, и, пожалуй, всё… Но они были, эти безымянные великие сыны и дочери России – герои освоения Дальнего Востока и Русской Америки, обороны Севастополя и Петропавловска-Камчатского, мастеровые «Русского дизеля» и Сормова, пролетарии Путиловского и Балтийского заводов…

Однако России Александров и Николаев народ Иванов да Марий не очень-то был и нужен – ей более подходил народишко Ванек и Манек, как подходит он и «элите» нынешней «Россиянии».

А вот Россия Сталина была бы без опоры на великий народ Ивана-да-Марьи просто невозможной!

И поэтому посмотрим на два десятилетия из истории сталинской России…

1930 год: начата первая пятилетка, но многие проекты почти срываются, типичны поломки ценного оборудования уже в период пуска… «Великий перелом» на селе привёл к тому, что половину скота и лошадей крестьяне в одночасье пустили «под нож». Россия в очередной раз на распутье…

К 1940 году: СССР – вторая индустриальная держава мира с небывало динамичной экономикой и мощно набирающим обороты крупно товарным кооперированным сельским хозяйством. Национальная система образования обеспечила быстрое развитие национальной науки и техники, Россия превращается в страну учащихся… В состав России возвращены Западные Украина и Белоруссия, Прибалтика, Бессарабия…

И ещё одно сталинское десятилетие – первое послевоенное…

1946 год: Россия победила в тяжкой войне, возвратила себе весь Сахалин и Курилы… Однако вся европейская её часть – в развалинах, и хотя за время войны экономический потенциал России в некоторых отношениях даже возрос, положение страны крайне сложно, уровень благосостояния народа низок, в ряде регионов немало людей живёт под угрозой голодной смерти… России грозит ядерное уничтожение…

К 1956 году: страна преобразилась и внешне, и по своим социально-экономическим показателям! Голод и разруха забыты… Могущество державы растёт год от года… Хотя основная масса населения живёт ещё скромно, все честные, работящие люди смотрят в завтрашний день с уверенностью и обоснованным оптимизмом. Престиж образования и тяга к нему огромны, а возможности для образования у всех граждан – при желании и способностях – реальны. Россия – термоядерная и ракетная держава, которая через год пошлёт в космос первый искусственный спутник Земли…

Вот что могла совершать Россия под руководством первой фигуры русской истории – товарища Сталина.

Да, формально последние три года этого десятилетия Россия жила уже без Сталина, а на последний год десятилетия пришлось начало его хрущёвского шельмования… Однако рискнёт ли даже Александр-Леонид Минкин-Млечин утверждать, что успехи России в 1954–1956 годах не были подготовлены эпохой Сталина?

Глава седьмая
У истоков судьбы и эпохи

А когда началась эпоха Сталина? Пожалуй, она началась вместе с сознательной жизнью самого Сталина. Но раз так, нам надо обратиться к годам его становления.

Ведь все мы действительно родом из детства.

Передо мной – книга в строгом темно-вишнёвом переплёте с вытесненным потускневшей позолотой названием: «Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография». Второе издание, исправленное и дополненное… Книга подписана к печати 16 января 1947 года, тираж – 1 000 000 экземпляров.

Это – единственная прилично изданная в СССР биография Сталина, которую открывает лучший, пожалуй, из всех фотопортретов ещё молодого Сталина. В нём нет ничего парадного, официального – стоячий воротник знаменитого френча расстёгнут… И лицо…

Глядя на него, я однажды написал:

 
В этом взгляде – эпоха,
До последнего вздоха.
И она – не мелка…
Смотрит издалека
Он —
Эпохи той суть,
Говоря:
«Что же, в путь!»
 

О начале эпохи, много позднее названной эпохой Сталина, его официальная биография сообщает так:

«СТАЛИН (Джугашвили) Иосиф Виссарионович, родился 21 декабря 1879 года в городе Гори, Тифлисской губернии. Отец его – Виссарион Иванович, по национальности грузин, происходил из крестьян села Диди-Лило Тифлисской губернии, по профессии сапожник, впоследствии рабочий обувной фабрики Адельханова в Тифлисе. Мать – Екатерина Георгиевна – из семьи крепостного крестьянина Геладзе села Гамбареули.

Осенью 1888 года Сталин поступил в Горийское духовное училище. В 1894 году Сталин окончил училище и поступил в том же году в Тифлисскую православную семинарию».

Моя книга, уважаемый читатель, не относится к биографическому жанру. Но можно ли понять исторический масштаб даже известной всем исторической личности, если мы пребываем в неведении относительно её молодых лет?.. Кто-то из великих однажды заметил, что писатель-романист наделяет своего главного героя значительностью, умом, талантом, яркой незаурядностью, а история в этом отношении неразборчивей – она берёт того, кто оказывается под рукой. Сказано остроумно, а в отношении многих «исторических» фигур типа Гришки Отрепьева, Мишки Горбачёва, Тьера, Керенского, Трумэна, Ельцина и его ельциноидных последышей – верно.

Однако вышеприведённая мысль верна лишь в отношении истории, но не в отношении Истории с большой буквы… Эта Большая История выдвигает в выдающиеся исторические эпохи на первый план такие реальные фигуры, облику и судьбе которых позавидует фантазия самого талантливого романиста! Македонский и Цезарь, Карл Великий и Ярослав Мудрый, Людовик XI и Иван Грозный, Генрих IV и Пётр I с Екатериной II, Наполеон и Бисмарк, Махатма Ганди и Кастро – о каждом из них можно написать увлекательный роман, главный герой которого будет интересен и значителен прежде всего как личность, как человек, а не как исторический персонаж…

Что уж говорить о Ленине, о Сталине! Их верные и полные психологические портреты – при всей цельности и целеустремлённости натур обоих – должны содержать множество тонов, полутонов и сложное, диалектическое смешение различных красок и оттенков.

Но в мою задачу не входит намерение дать развёрнутый психологический портрет Сталина. И если я буду касаться этой стороны вопроса, то тоже – в связи с основной целью: показать не просто выдающуюся роль Сталина в русской истории, а роль не отменяемо первую – даже по сравнению с Лениным. Однако как тут обойтись вообще без «психологии»? А она тоже начинается с детства…

О детских годах тех, кто вошёл в Историю, придя на её «бельэтаж» с социального «чердака», всегда имеется много вымыслов и домыслов, но мало точной информации. И побасёнок о детских годах Сталина при желании можно начитаться в достатке. Тем не менее не приходится сомневаться, что детство у юного Сосо Джугашвили лёгким не было уже потому, что он родился в семье небогатой. Но первые годы его жизни не были наверняка и нищими, потому что – по позднейшему публичному свидетельству самого Сталина – его отец был не просто отличным сапожником, а владельцем мелкой сапожной мастерской. Разорившись, он вернулся работать на обувную фабрику Адельханова, однако мечтал о возврате из пролетарского в мелкобуржуазное состояние…

Американский политолог, профессиональный дипломат Роберт Такер написал в 1973 году одно из наиболее, пожалуй, интересных зарубежных исследований о Сталине. При этом Такер, так сказать, «честно» не понял ни сути эпохи Сталина, ни роли Сталина в ней, даром что со второй половины 40-х и почти до середины 50-х годов жил в Москве и даже женился в 1946 году на русской. И вполне типично то, что Такер излагает сведения о горийских годах юного Сосо по книге некоего тёзки Сталина – Иосифа Иремашвили «Сталин и трагедия грузин», изданной в 1932 году на немецком языке в Берлине. Иремашвили учился вместе с Сосо Джугашвили в Горийском духовном училище, позднее стал меньшевиком, а с установлением в Грузии Советской власти – эмигрантом. Пренебрегать его положительными сведениями о Сталине нельзя – Иремашвили действительно хорошо знал Сталина в детстве. Но вряд ли разумно будет воспринимать как достоверные практически все негативные сведения о жизни и натуре Сосо, исходящие от Иремашвили. Слишком уж специфическими оказались и судьба тёзки Сталина, и время и место выхода его книги, чтобы верить тому плохому, что эмигрант-меньшевик написал о Генеральном секретаре партии большевиков.

Ну, в самом-то деле! С одной стороны, Иремашвили утверждает, что квартира Сосо стала его вторым домом. С другой же стороны, он пишет, что дома у Сосо вечно были пьяные скандалы отца, сопровождавшиеся избиениями жены и сына. Но вряд ли один Сосо оставался бы охотно в гостях у другого Сосо, если бы это было так на деле. Сам Сталин в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом сказал коротко: «Мои родители были необразованные люди, но обращались со мной вполне неплохо…»

И что уж говорить о «сведениях» Эдварда Радзинского, который ссылается на «воспоминания» некоей Ханы Мошиашвили – 112-летней (!) грузинской еврейки, в 1972 году переехавшей в Израиль, которая якобы знала мать Сталина и «поведала» о якобы «жуткой семейной жизни» своей «подруги»?!

О подлинном же Сосо достоверно свидетельствует такой источник, как «Духовный вестник Грузинского экзархата», где в перечне учеников Горийского духовного училища, переходивших из класса в класс «по первому разряду», из года в год фамилия Джугашвили стояла первой. Юрий Васильевич Емельянов, автор отличного исследования о Сталине, справедливо замечает по этому поводу, что похвальные листы выдавали лишь при наличии отличной отметки по поведению, и это никак не укладывается в облик угрюмого строптивца и т. д.

Зато портрет худого, но крепкого мальчика с упорным безбоязненным взглядом живых темных глаз и с гордо откинутой головой, данный Иремашвили, явно точен. А место для становления характера будущего гения власти судьба выбрала умно.

Грузинский город Гори расположен у слияния горных рек Куры, Большой Лиахви и Меджуды в 76 километрах от Тифлиса (Тбилиси). «Стрелки» рек – это всегда, как сейчас говорят, энергетически благоприятные точки земного шара. Но слияние трёх горных рек – это нечто особое. Причём бурное течение ледяной воды не очень-то располагает к обучению плаванию. Возможно, поэтому, а также потому, что в детстве Сталин получил травму руки, плавать он так и не научился. Но жизнь на берегу Куры и созерцание Куры не могло не отпечататься в его сознании и подсознании глубоко.

Любая крупная река – это судьба и самой реки, и людей, на ней живущих. У полуторатысячекилометровой Куры – тоже своя судьба. Начавшись в горах Турции, она стекает на русский горный Кавказ, протекает через Гори, Тбилиси и далее спускается в низменную зону Азербайджана, а там питает болотистые Ширванскую, Мильскую, Муганскую степи, принимает в себя в нижнем течении Аракс и около Байрамлы не прорывается напрямую к Каспию, а резко спадает вниз, чтобы впасть в него в ста с лишним километрах к югу от Баку.

Конечно, Сталин, изучая географию, узнал об этом рано, а имея пытливый ум, он – как я понимаю – не раз устремлялся мыслью за течением Куры, и это течение мысли уводило его далеко.

Гори – это ещё и горы. Собственно, название города и означает по-грузински «холм, гора»…

А горы – это тоже особая судьба, особый строй мысли и чувств. Недаром Сталин, говоря о Ленине после его смерти, раз за разом сравнивал его с горным орлом. И это – явно образ из детства Сталина.

Сталин сам был орлиной породы, и то, что в его мальчишечьем восприятии символом яркой жизни стал именно орёл, говорит о нём, как о человеке, на мой взгляд, много больше, чем различные «воспоминания».

Сегодня о Гори тех лет, когда по его улицам ходил юный Сосо, узнать что-то не так просто, если, например, не заглянуть в 17-й том Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона за 1893 год, где мы можем прочесть…

Но перед тем как сообщать о том, что я там прочёл, хотелось бы уведомить читателя о следующем… Открыв этот том, я с удивлением обнаружил, что – во всяком случае в нём – буква «Ё» тоже отсутствует. В издании-то 1893 года! А все источники относят время её упразднения к послереволюционной реформе правописания 1917–1918 годов. Тёмная всё же история получается со звонкой русской буквой «Ё»… Скажем, современный «россиянский» историк Геннадий Костырченко, автор монографии «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм», изданной в 2001 году при финансовой поддержке Российского Еврейского Конгресса, излагая историю восстановления в правах буквы «Ё» Сталиным, почему-то намекает на «завуалированный личный антисемитизм» Сталина… Странно, господа-с, странно…

Вернёмся, впрочем, к сведениям о Гори конца позапрошлого века:

«Гори… у[ездный]. г[ород]. Горийского у[езда]., Тифлисской губ[ернии]., расположен при впадении (текст приведён в современном написании, включая отсутствие буквы «Ё»; у Брокгауза – «впаденiи» и т. д. – С.К.) рр. Лиахвы и Меджуды в Куру, в 72 в[ерстах]. от Тифлиса, на Закавказской жел[езной]. дор[оге]., на высоте около 2000 фут[ов]. н[ад]. ур[овнем]. м[оря]., у подошвы горы, увенчанной развалинами древней крепости Горисцихе, которая, по преданию, основана ещё византийскими императорами, во время войны с Персией… Время основания Г[ори]. в точности неизвестно; во всяком случае, крепость существовала раньше города…»

Брокгауз же сообщает, что в грузинской летописи Гори упоминается, по одним данным, в VII веке, а по другим – впервые в царствование Тамары. По армянским источникам, город был основан в 1123 году Давидом Возобновителем и населён армянами, искавшими в Грузии убежища. В XVI веке городом и крепостью овладели турки. В 1599 году царь Симон отвоевал Гори обратно, а когда царь Ростом пошёл под руку персов, шах Сейф поставил в Горисцихе персидский гарнизон. В 1710 году, при Вахтанге VI, здесь снова были турки, а позднее шах Надир, отняв Грузию у турок, разрушил Гори, и лишь в 1801 году, после присоединения Грузии к России, Гори стал весьма процветающим живописным уездным городом с грузино-армяно-русским населением около 8 тысяч.

В конце XIX века Максим Горький, путешествуя по Грузии, заглянул и в Гори.

26 ноября 1896 года газета «Нижегородской листок» опубликовала его очерк, где были и такие строки: «Знойное небо над городом, буйные и мутные волны Куры около него, неподалёку горы, в них какие-то правильно расположенные дыры – это пещерный город, – и ещё дальше, на горизонте, вечно неподвижные белые облака – это горы главного хребта, осыпанные серебряным, никогда не тающим снегом».

Надеюсь, читатель не будет на меня в претензии за такую подробную справку по старому Гори. Мало того, что она небезынтересна сама по себе, она к тому же позволяет нам лучше понять ту атмосферу, в которой рос Сталин. Ему – при его-то творческой, незаурядной натуре – не надо было читать толстые фолианты, чтобы проникнуться духом Истории и её великих событий…

Мысль и душа мальчика парили в горних высях, свободно перемещаясь из одной бурной эпохи в другую, но телу приходилось жить реальностями царской национальной окраины. И они оставляли Сосо единственный путь к образованию: то самое Горийское духовное училище, в которое он поступил осенью 1888 года. К слову, Брокгауз указывает среди учебных заведений в Гори конца XIX века лишь женскую прогимназию и Закавказскую учительскую семинарию с татарским отделением, о духовном училище умалчивая.

Ни в первое, ни во второе из этих заведений Сталин поступить не мог (во второе – по причине отсутствия начального образования), так что для девятилетнего грузина из обедневшей грузинской семьи выбора не было. Духовное училище – это был шанс на будущее. Это понимала прежде всего мать – её натура на формировании характера сына явно сказалась, и сказалась благотворно. Екатерина Геладзе несомненно желала для сына карьеры священника, однако нельзя исключать, впрочем, и того, что впечатлительный и охваченный высоким порывом мальчик переступил порог училища в той или иной мере сознательно, взыскуя духовных истин…

Имеет ли кто-либо право ухмыльнуться на такое предположение? Сосо Джугашвили было всего девять лет, и, в конце концов, он ведь не в купеческую лавку пошёл, будучи и до поступления в училище безусловно грамотным, а в обиталище Высшего – как ему тогда представлялось – Духа… Важно то, что он смолоду желал жить жизнью, наполненной служением высокой идее, и именно так он свою жизнь и прожил.

Как я уже сказал, я пишу не биографию. И поэтому далее сообщу кратко лишь следующее… В четырёхклассном Горийском духовном училище Иосиф Джугашвили проучился шесть лет – сказалась попытка отца сделать из сына сапожника, для чего он временно забирал его с собой в Тифлис.

А 2 сентября 1894 года Иосиф поступает в первый класс Тифлисской духовной семинарии, чтобы блестяще проучиться в ней почти пять лет и быть исключённым из неё 29 мая 1899 года за пропаганду марксизма.

Кобе – двадцать лет, но он уже почти сформировавшийся профессиональный революционер, причём явно большевистского толка, хотя в то время ещё и понятия «большевик» не существовало.

Сам Сталин в предисловии к первому тому своего Собрания сочинений писал в январе 1946 года, что его ранний период деятельности (1901–1907) пришёлся на период, «когда выработка идеологии и политики ленинизма не была ещё закончена…» Однако Сталин шёл к ленинизму и большевизму в немалой степени даже помимо Ленина – самостоятельно. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть передовую статью, опубликованную Кобой в сентябре 1901 года в первом номере газеты «Брдзола» («Борьба») от имени редакции. Газета вышла в Баку, а 11 ноября 1901 года Сталин, ещё с марта перешедший на нелегальное положение, избирается в состав первого Тифлисского комитета РСДРП и в конце ноября направляется в Батум для создания там социал-демократической организации.

5 апреля 1902 года его впервые арестовывают, и он полтора года отсиживает вначале в батумской, потом в кутаисской, а затем – опять в батумской тюрьме, откуда его 27 ноября 1903 года высылают по этапу в первую сибирскую ссылку, в село Новая Уда Балаганского уезда Иркутской губернии.

5 января 1904 года Сталин совершает свой первый в жизни побег, в феврале приезжает в Тифлис, и начинается активнейший период его нелегальной организаторской деятельности в Закавказье, прервавшийся лишь 25 марта 1908 года, когда Сталин под именем Гайоза Нижарадзе был арестован в Баку и заключен в Баиловскую тюрьму.

К этому времени он уже прочно входит в ленинское ядро партии, на I Всероссийской конференции большевиков в Финляндии, в Таммерфорсе, знакомится с Лениным, в апреле 1906 года участвует в работе IV «Объединительного» съезда в Стокгольме, а через год – в работе V Лондонского съезда. Замечу, что позднее Сталину приходилось бывать за границей ещё не раз, жить, например, в Вене, в Берлине, однако нередко приходится сталкиваться с ложью злонамеренных «биографов» насчёт того, что Сталин якобы никогда за границей не был и зарубежной жизни не знал…

Знал! И весьма неплохо.

Знал «Коба Иванович» (или – просто «Иванович») неплохо и царские тюрьмы. А как он там себя показал, можно судить хотя бы по свидетельству Семена Верещака, бывшего эсера, а в двадцатые годы – эмигранта. В парижской газете Керенского «Дни», в номерах за 22 и 24 января 1928 года, Верещак опубликовал о Сталине два фельетона.

Что мог, казалось бы, написать о Сталине его политический враг? А вот что…

«Я был ещё совсем молодым, когда в 1908 году Бакинское жандармское управление посадило меня в бакинскую Баиловскую тюрьму. Тюрьма, рассчитанная на 400 человек, содержала тогда более 1500 заключённых.

Однажды в камере большевиков появился новичок. И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это Коба» (Сталину было тогда тридцать лет. – С.К.).

Живя в общих камерах, поневоле сживаешься с людьми и нравами. Тюремная обстановка накладывает свой отпечаток на людей, особенно на молодых, берущих примеры со старших. Бакинская же тюрьма имела огромное влияние на новичков. Редкий молодой рабочий, выйдя из этой тюрьмы, не делался профессионалом-революционером. Это была пропагандистская и боевая революционная школа. Среди руководителей собраний и кружков выделялся и Коба как марксист. В синей косоворотке, с открытым воротом, всегда с книжкой…»

Верещак имел революционное прошлое, и, очевидно, поэтому у него не нашлось моральных сил клеветать на собственную молодость. Очевидно, поэтому и его портрет молодого Сталина вышел на удивление впечатляющим.

Я продолжаю цитирование:

«В личных спорах Коба участия не принимал и всегда вызывал каждого на «организованную дискуссию». Эти «организованные дискуссии» носили перманентный характер.

Марксизм был его стихией, в нём он был непобедим. Не было такой силы, которая выбила бы его из раз занятого положения. На молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Отсюда его совершенно особая ненависть к меньшевикам. По его мнению, всякий, называющий себя марксистом, но толкующий Маркса не по-большевистски – прохвост.

Он всегда активно поддерживал зачинщиков. Это делало его в глазах тюремной публики хорошим товарищем. Когда в 1909 году, на первый день пасхи, 1-я рота Сальянского полка пропускала сквозь строй, избивая, весь политический корпус, Коба шёл, не сгибая головы под ударами прикладов, с книжкой в руках»…

Вот так!

К слову, если всмотреться в помещаемую иногда в книги о Сталине сыскную карточку И.В. Джугашвили из архивов царской охранки (фото сбоку, анфас, стоя), где мелкими буквами набрано: «рост 1 метръ ___ сант.», то можно разобрать, что перед типографским «сант.» от руки проставлено «74».

Вполне средний рост. А сколько раз приходилось читать и слышать о «карлике» Сталине ростом в 155 и даже ниже сантиметров!

9 ноября 1908 года Сталина высылают из Баку в Вологодскую губернию под гласный надзор полиции сроком на два года. Далее работает испытанная схема: 24 июня 1909 года он нелегально покидает Сольвычегодск и вскоре опять оказывается в Закавказье.

С 1910 года Коба – уполномоченный ЦК, «агент ЦК». Однако 23 марта этого года его арестовывают под именем Захара Григоряна Меликянца и после полугодовой отсидки в Баилове опять высылают в Сольвычегодск.

Оттуда он через Вологду нелегально выезжает в Петербург, где его 9 сентября 1911 года арестовывают и заключают в Петербургский дом предварительного заключения, после чего следует высылка в Вологду сроком на три года.

А в январе 1912 года Сталин на шестой Пражской общепартийной конференции заочно избирается членом Центрального комитета РСДРП(б) и параллельно – руководителем Русского бюро ЦК для практического руководства революционной работой в России.

Это даже формально делало Сталина, пожалуй, вторым человеком в партии после Ленина. Для личной информации о решениях Пражской конференции к Сталину в Вологду приезжает Орджоникидзе, и 29 февраля 1912 года Сталин в очередной раз переходит на нелегальное положение. И вновь: Баку, Тифлис, Москва, Петербург…

Глава восьмая
Мастер революции и борьбы

22 апреля 1912 года вышел первый номер «Правды» со статьёй Сталина «Наши цели». Сталин писал: «…мы отнюдь не намерены замазывать разногласий, имеющихся среди социал-демократических рабочих. Более того, мы думаем, что мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий, – только на кладбище осуществимо «полное тождество взглядов»…»

Знающие эпоху Сталина поверхностно по прочтении этих слов могут ухмыльнуться – мол, вот для того, чтобы осуществить «полное тождество взглядов» в СССР, Генсек и превратил-де впоследствии всю страну в подобие кладбища.

Но зубоскалить подобным образом могут лишь те, кто пробавляется мифами о Сталине и его делах, не имея документальной информации или злостно игнорируя её. На самом же деле Сталин был в полном смысле этого слова толерантен (то есть терпим) по отношению к чужим заблуждениям, но – лишь к, так сказать, искренним заблуждениям. Современное понятие «толерантность» происходит от латинского «tolerantia» – «терпение». И Сталин – я готов это повторять и повторять – был в высшей степени терпелив по отношению к Троцкому, Томскому, Зиновьеву, Каменеву, Рыкову, Бухарину и прочим, им подобным…

Лишь неоднократно убедившись в их дальнейшей неспособности к лояльному сотрудничеству в интересах державы, в их предательстве, двоедушии и двурушничестве, он шёл на их устранение – не в силу мстительности, а в силу исторической необходимости.

Вот пример: 17 апреля 1923 года открывался XII съезд РКП(б). Когда в зале появился Лев Троцкий в сопровождении Карла Радека, Клим Ворошилов крикнул: «Вот идёт Лев, а за ним его хвост!»

Радек тогда в неумеренном печатном восхвалении Троцкого доходил до прямого лакейства – прошу читателя поверить мне на слово. Так что горячий и острый на язык Ворошилов (в молодости он взял себе партийную кличку «Антимеков», что означало «Против «меков», меньшевиков) был прав, хотя выразил свои чувства и грубовато.

А вот как ответил – письменно, что уже исключало запальчивость, – Радек. Он распространил среди делегатов съезда следующее неостроумное, но злобное четверостишие:

 
У Ворошилова тупая голова.
Все мысли в кучу свалены.
И лучше быть хвостом у льва,
Чем ж… у Сталина.
 

Сталин тогда заметил, что у Радека не язык подчинён ему, а он – языку.

Тем дело и ограничилось, и Радек-Собельсон долгое время находился в высшем руководстве, отправившись в 1936 году в тюремную камеру отнюдь не за те давние стишки… В 1934 году он, между прочим, писал о Сталине: «К сжатой, спокойной, как утёс, фигуре нашего вождя шли волны любви и доверия…» и т. д.

Вернёмся, впрочем, в день 22 апреля 1912 года. В этот день выхода первого номера «Правды» Сталина арестовывают и 2 июля высылают в Нарымский край сроком на три года.

И опять он бежит – почти сразу. Добравшись до невской столицы, всю осень 1912 года ведёт активную работу, а в ноябре Ленин вызывает его в Краков – тогда австро-венгерский. Вернувшись в Петербург, Сталин вскоре – опять по вызову Ленина – едет в Краков и Вену, а по возвращении в Россию вместе со Свердловым реорганизует «Правду».

Но 23 февраля 1913 года Кобу арестовывают в очередной и последний раз.

2 июля 1913 года он высылается по этапу в Туруханский край, а в марте 1914 года его переводят ещё дальше – за полярный круг в «станок» (посёлок) Курейка.

В Россию его вернула лишь Февральская революция в Петрограде.

Как жил Сталин в Сибири? Вот письмо молодого Кобы из туруханской ссылки, написанное им весной 1914 года Григорию Зиновьеву – тогда соратнику Ленина:

«20 мая. Дорогой друг! Горячий привет вам, В. Фрею (один из псевдонимов Ленина. – С.К). Сообщаю ещё раз, что письмо получил. Получили ли мои письма? ещё раз прошу прислать книжки Штрассера, Панекука и К.К. Очень прошу прислать какой-либо (общественный) английский журнал (старый, новый, все равно – для чтения, а то здесь нет ничего английского и боюсь растерять без упражнения уже приобретенное по части английского языка). Присылку «Правды» почему-то прекратили, – нет ли у вас знакомых, через которых можно было бы добиться её регулярного получения… Привет супруге Вашей и Н. (Крупской. – С.К.). Крепко жму руку… Я теперь здоров…»

А вот ещё письмо того же периода, направленное в ноябре 1915 года в заграничный большевистский центр:

«Дорогой друг! Наконец-то получил ваше письмо. Думал было, что совсем забыли раба божьего, – нет, оказывается, помните еще. Как живу? Чем занимаюсь? Живу неважно. Почти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном отсутствии или почти полном отсутствии серьёзных книг? Что касается национального вопроса, не только «научных трудов» по этому вопросу не имею (не считая Бауэра и пр.), но даже выходящих в Москве паршивых «Национальных проблем» не могу выписать из-за недостатка денег. Вопросов и тем много в голове, а материалу – ни зги. Руки чешутся, а делать нечего. Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли у вас случайно денежки и не думаете ли поделиться ими со мной? Что ж, валяйте! Клянусь собакой, это было бы как нельзя более кстати…

А как вам нравится выходка Бельтова (Г. Плеханова. – С.К.) о «лягушках» (Плеханов сравнил с ними большевиков. – С.К.)? Не правда ли: старая, выжившая из ума баба, болтающая вздор о вещах для неё совершенно непостижимых.

Видел я летом Градова (Л.Б. Каменева. – С.К.) с компанией. Все они немножечко похожи на мокрых куриц. Ну и «орлы»!..

Не пришлёте ли чего-либо интересного на французском или на английском языке? Хотя бы по тому же национальному вопросу. Был бы очень благодарен.

На том кончаю. Желаю вам всего-всего хорошего.

Ваш Джугашвили».

Но перед сибирской ссылкой были и другие… 16 июля 1911 года Сталин, арестованный 23 июня в Сольвычегодске и 27 июня освобождённый, приезжает на жительство в относительно близкую к Петербургу Вологду, поскольку ему было запрещено проживание на Кавказе, в столицах и фабрично-заводских центрах.

К «вологодскому» периоду относится его знакомство с 17-летней гимназисткой Пелагеей Онуфриевой, невестой друга и соратника Кобы по революционной борьбе Петра Чижикова, родом из крестьян Орловской губернии. Ученица седьмого класса Тотемской гимназии, она 23 августа приехала к жениху в гости.

6 сентября Сталин негласно выехал в Петербург и прописался там по паспорту П.А. Чижикова. На следующий день он встретился с большевиками С. Тодрия и С. Аллилуевым, а 9 сентября был арестован, помещён в Петербургский дом предварительного заключения, откуда 14 декабря был выслан опять в Вологду сроком на три года под гласный надзор полиции.

Я не останавливался бы так подробно на одной из многочисленных коллизий жизни Сталина-революционера, если бы не некоторые детали, характеризующие натуру Сталина, связанные с тем периодом.

Когда он уезжал в Петербург, Онуфриева подарила ему свой нательный крестик с цепочкой и попросила на память фотографию. Фотографии Кобы красавица-крестьянка (ее отец был состоятельным крестьянином из Сольвычегодского уезда) по понятным причинам не получила, зато Сталин подарил ей книгу «Очерки западноевропейской литературы» с надписью: «Умной, скверной Поле от чудака Иосифа».

Вернувшись из Северной столицы в Вологду не по своей воле, Сталин сразу же появился у Чижикова и в тот же день отправил Онуфриевой в Тотьму открытку с изображением Афродиты, где писал:

«24 декабря. Ну-с, «скверная» Поля, я в Вологде и целуюсь с «дорогим», «хорошим» «Петенькой». Сидим за столом и пьём за здоровье «умной» Поли. Выпейте же и вы за здоровье известного Вам «чудака» Иосифа».

Но пробыл в Вологде Сталин недолго. В январе 1912 года на VI (Пражской) партийной конференции 33-летний Сталин заочно избирается членом ЦК партии большевиков, а в середине февраля к нему в Вологду по поручению Ленина приезжает член Русского бюро ЦК Орджоникидзе – для личной информации Сталина о решениях, принятых в Праге.

И 29 февраля 1912 года Сталин бежит из ссылки. Незадолго до этого он посылает Пелагее Онуфриевой в Тотьму открытку:

«Уваж-мая П.Г.! Ваше письмо передали мне сегодня, и я тотчас направил его по адресу, т. е. на станцию Лугтомга Северной ж.д. (там служит Петька). По старому адресу больше не пишите… Если понадобится мой адрес, можете получить у Петьки. За мной числится поцелуй, переданный мне через Петьку. Целую Вас ответно, да не просто целую, а горячо (просто целовать не стоит). Иосиф».

Говорят: «Стиль – это человек»… Мысль очень уж рафинированная и не очень-то верная. Человек – прежде всего поступок. Недаром в известной формуле «Посеешь поступок – пожнёшь привычку, посеешь привычку…» и т. д. именно поступок является тем «зерном», из которого произрастает вся судьба человека. Однако стиль действительно многое способен сказать о характере человека и всей его натуре. И из стиля писем раннего Сталина, да и позднего тоже видна натура живая, немного ироничная по отношению как к другим, так и к себе, абсолютно лишённая позы и тревоги насчёт того, какое впечатление остаётся о тебе у других… Возможно, «записные» литературоведы и взъедятся на меня, но я бы назвал стиль писем (именно писем!) Сталина схожим в чем-то со стилем пушкинских писем. Но – только писем! Их роднит естественность, самоирония без самоуничижения и несомненное духовное здоровье.

Если вернуться к моменту побега Сталина из вологодской ссылки, то далее его жизнь разворачивалась весной 1912 года так…

В марте он был в Тифлисе и Баку, где провёл ряд совещаний, а 1 апреля выезжает из Баку в Петербург, куда приезжает 10 апреля. Находясь на нелегальном положении, он редактирует большевистскую газету «Звезда» и пишет для неё много статей («Новая полоса», «Жизнь побеждает!», «Они хорошо работают…», «Тронулась!..»).

А 22 апреля 1912 года, как читатель уже знает, выходит первый номер ежедневной рабочей газеты «Правда», подготовленный Сталиным вместе с членами социал-демократической фракции III Государственной думы Полетаевым и Покровским и с большевиками-литераторами Ольминским и Батуриным.

В тот же день Сталина арестовывают и помещают в уже хорошо знакомый ему дом предварительного заключения, откуда он 2 июля высылается в Нарымский край под гласный надзор полиции на три года.

Но вся рабочая Россия уже знает его статью «Наши цели», анонимно (без подписи) опубликованную как передовая № 1 «Правды».

В этой короткой блестящей статье есть слова, характерные не для фальсифицированного, а для реального Сталина на протяжении всей его жизни. Я ещё раз напомню их, они того стоят! Сталин писал, что целью «Правды» будет «освещать путь русского рабочего движения светом международной социал-демократии», «сеять правду среди рабочих о друзьях и врагах рабочего класса», и продолжал:

«Ставя такие цели, мы отнюдь не намерены замазывать разногласий, имеющихся среди социал-демократических рабочих. Более того, мы думаем, что мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий, – только на кладбище осуществимо «полное тождество взглядов»!..».

Здесь в полной мере проявлялся уже не эпистолярный, а публицистический и партийный литературный стиль Сталина – лишённый красот, но доходчивый и четкий. Причём стиль Сталина как политика сложился очень быстро! Первое серьёзное печатное выступление Кобы – редакционная статья первого номера нелегальной газеты левого крыла грузинских марксистов «Брдзола» («Борьба»), увидевшего свет в сентябре 1901 года. И уже эта статья была боевой и чисто большевистской – за год до появления самого понятия «большевик».

Да, как натура цельная Сталин сложился рано, а то, чем был он уже в ранней юности, хорошо показывает стихотворение 16-летнего семинариста из Тифлисской духовной семинарии Сосо Джугашвили.

Оно было опубликовано в грузинской газете «Иверия» в номере за 25 декабря 1895 года:

 
Ходил он от дома к дому,
Стучась у чужих дверей,
Со старым дубовым пандури,
С нехитрою песней своей.
 
 
А в песне его, а в песне,
Как солнечный блеск, чиста,
Звучала великая правда,
Возвышенная мечта.
 
 
Сердца, превращённые в камень,
Заставить биться сумел,
У многих будил он разум,
Дремавший в глубокой тьме.
 
 
Но вместо величья и славы
Люди его земли
Отверженному отраву
В чаше преподнесли.
 
 
Сказали ему: «Проклятый,
Пей, осуши до дна…
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!»…
 

Строки горькие, но пророческие… Клевета и ложь преследовали Сталина всю его жизнь, не говоря уже о лжи о нём после его смерти. Впрочем, удивительным было бы обратное, ведь у Сталина и у дела Сталина всегда хватало врагов.

Но хватало ведь и боевых друзей, и верных учеников. Обретал он их в борьбе, а уж борьбы в жизни Сталина хватало! Борьбы за революцию, за победы в войнах, борьбы за страну, за её будущее и мощь.

Одна из глав дилогии Ю. Емельянова о Сталине называется «Мастер революции»… Безусловно – мастер. Но не просто мастер революции, а её признанный – уже до революции – вождь!

Причём с одним существенным дополнением: Сталин вёл борьбу за подготовку революции в России всегда непосредственно в России. В этом его отличие от всех остальных признанных вождей, кроме Якова Свердлова.

Лишь последний имел очень схожую со Сталиным дореволюционную биографию профессионального революционера. Моложе Сталина на шесть лет, Свердлов был арестован впервые в 16 лет. А потом, как и у Сталина, до 1913 года: нелегальное положение, революционная работа, тюрьмы, ссылки, побеги, тюрьмы, ссылки, побеги, нелегальная работа…

Все остальные вожди революции бывали в России наездами – как наездами бывал за границей Сталин.

Троцкий – одногодок Сталина, в августе 1902 года бежал из первой ссылки за границу. Арестованный в России в период первой русской революции и приговорённый в 1906 году к вечному поселению в Сибири, он тогда же бежал и уехал за границу окончательно.

Бухарин эмигрировал в 23 года, Зиновьев (моложе Сталина на четыре года) – окончательно в 1908-м, Рыков (моложе Сталина на два года) – в 1910 году.

Каменев, будучи моложе Сталина на четыре года и одно время входя вместе со Сталиным в состав Кавказского комитета РСДРП, эмигрировал в 1908 году. В 1914 году он, правда, был направлен Лениным в Россию для руководства думской фракцией большевиков. В Петрограде Каменева арестовали, однако он согласился осудить антивоенную агитацию большевиков и был сослан в Енисейскую губернию. Освобождённый Февралём 1917 года, Каменев прибыл в Петроград вместе со Сталиным 12 (25) марта 1917 года.

То есть Сталин знал не только заграницу, но прежде всего прекрасно знал Россию – от Балтики до Енисея и от Вологды до Закавказья.

Необходимость постоянного нахождения за границей Ленина была очевидна, а вот остальных лидеров большевиков…

Ленин был не только теоретиком партии, её «мозгом», но и – если продолжить сравнение с человеческим телом – «средостением» партии. Рисковать им было нельзя ни в коем случае! Но ведь кому-то из первых лиц большевиков надо было «тянуть» на месте повседневный «воз» внутрироссийской партийной работы!

Так вот, его всё более и более «тянул» прежде всего «Коба Иванович» Джугашвили… И если мы посмотрим на роль и значение Сталина в партии до 1917 года, то они оказываются уступающими однозначно лишь Ленину. Только после вынужденного отстранения от активной борьбы Сталин с лета 1913 года до 1917 года отходит в тень – как и Свердлов.

Причём изменить ситуацию побегом на этот раз не удавалось и не могло удаться для обоих. Дело в том, что из той, последней, их ссылки успешно бежать было просто невозможно – весь начальный маршрут полностью и эффективно контролировался полицией, поскольку другого маршрута не было в силу географических особенностей местности. Вот почему из Туруханского края не пытались бежать даже такие асы побегов, как Сталин и Свердлов – при всей потребности в их присутствии в центре назревавших событий.

Но Ленин помнил о Сталине…

23 июля 1915 года он спрашивает вначале Зиновьева: «Не помните ли фамилии Кобы?» Затем 9 ноября повторяет этот вопрос Карпинскому: «Большая просьба: узнайте (от Степко (Н.Д. Кикнадзе. – С.К.) или Михи (М.Г. Цхакая. – С.К.) и т. п.) фамилию «Кобы» (Иосиф Дж…..?? мы забыли). Очень важно!!»

До этого он сообщает тому же В.А. Карпинскому: «Коба прислал привет и сообщение, что здоров».

То, что в Швейцарии запамятовали фамилию Кобы, говорит об одном – уровне эффективной конспирации в партии большевиков. Ведь Ленин не жил вместе со Сталиным годами и лично виделся с ним нечасто – преимущественно на крупных партийных совещаниях и съездах.

И можно предполагать, что Ленин имел на Кобу серьёзные виды в расчёте на его побег из ссылки. Но побег, как я уже говорил, был нереален.

Лишь после свержения царя стала возможна телеграмма, ушедшая в Цюрих Ленину и Зиновьеву из Перми: «Salut fraternal Ulianow, Zinowief. Aujourdhui partons Petrograd…» («Братский привет Ульянову, Зиновьеву. Сегодня выезжаем в Петроград») с подписями: Каменев, Муранов, Сталин…

Глава девятая
На государственных высотах…

В апреле 1917 года в Петроград приезжает Ленин. Сталин – уже здесь. Утром 4 (17) апреля Ленин выступает в Таврическом дворце и провозглашает лозунг: «Вся власть Советам!» Начинается более чем полугодовая эпопея подготовки к Октябрю.

Сталин, введённый сразу после возвращения в Петроград в Бюро ЦК РСДРП(б) и в редакцию «Правды», на 7-й (Апрельской) партийной конференции избирается в ЦК и входит затем в Политическое бюро ЦК и в ВРК – партийный Военно-революционный комитет по подготовке вооружённого восстания. Это восстание, положившее начало Великой Октябрьской социалистической революции, стало реальностью 25 октября (7 ноября) 1917 года.

С этого дня Сталин – один из высших государственных лидеров новой России, намеренной стать социалистической не только по названию, а и по существу.

Некий Пшимаф Аскорбиевич Шевоцуков в издании, рекомендованном в качестве учебного пособия для «россиянских» преподавателей истории (в том числе и вузовских), пишет:

«В краткой биографии Сталина, изданной в 1950 году, говорилось: «Непосредственным вдохновителем и организатором важнейших побед Красной Армии был Сталин. Он был творцом важнейших стратегических планов. С именем Сталина связаны самые славные победы нашей Красной Армии». У современного читателя все это может вызвать лишь улыбку…»

Утверждение насчёт «улыбки» настолько же нагло и злобно, насколько и невежественно…

Во-первых, в 1950 году с именем Сталина сам народ связывал самые славные свои победы. А во-вторых, уже в гражданскую войну роль Сталина была исключительной. Кроме Троцкого, никто другой не помотался по всем фронтам так, как Сталин. Но Троцкий был официально председателем Революционного Военного Совета Республики и наркомвоенмором. Да и его пребывание на фронтах имело характер наездов. А Сталин и здесь выполнял огромный объём повседневной черновой работы.

В состав первого Совета Народных Комиссаров он вошёл как нарком по делам национальностей, а с 1919 года – ещё и как нарком государственного контроля.

Однако уже с мая 1918 года (то есть – с самого начала гражданской войны) Сталин бывает в Москве лишь наездами – как Троцкий наездами на фронте. В некотором смысле повторяется ситуация до 1917 года, когда вожди работали в эмиграции, а Сталин – в России. Теперь вожди – в столицах, а Сталин – на фронтах.

В мае 1918 года он назначается руководителем продовольственного дела на Юге России с диктаторскими полномочиями и 6 июня убывает в Царицын с отрядом особого назначения в 400 человек. У него две задачи: заготовка и вывоз хлеба с Северного Кавказа в промышленные центры и – как вскоре стало понятно – оборона Царицына от войск генерала Краснова.

Оборона Царицына – ключевой момент первого военного лета в гражданской войне. «Красные» назвали его «красным Верденом», а «белые» – например, генерал Врангель – с этим определением соглашались. Верденское же сражение в районе города и крепости Верден на северо-востоке Франции было ключевым моментом Первой мировой войны – общие потери сторон составили там около миллиона человек.

Сдача Царицына в гражданскую войну была бы равнозначна по военно-политическому и военному ущербу сдаче Сталинграда в Великую Отечественную войну. Вот что значил Царицын!

Прибыв туда, Сталин застал в Царицыне невесёлую картину, и 19 июля 1918 года был создан Военный совет Северо-Кавказского военного округа во главе со Сталиным. Членом Военного совета вскоре был назначен Ворошилов.

Успешная оборона Царицына – первый крупнейший успех Сталина в возникающей сталинской эпопее.

«Необыкновенное лето» 1918 года закончилось. В сентябре возник Южный фронт, и член уже его Военного совета Сталин борется с Троцким, который хотел насытить руководство фронта своими ставленниками (из-за этого мы имели ряд провалов, и дела наладились только после появления на Юге Сталина в качестве члена Военного совета Южного фронта).

А до этого Сталин ликвидирует катастрофические провалы на Восточном фронте. А после Юга Сталин входит в комиссию ЦК по расследованию причин падения Перми.

Весной 1919 года с мандатом уполномоченного ЦК он прибывает в зиновьевский Петроград, где не «вождь» Зиновьев, а «солдат ЦК» Сталин организует оборону Питера от наступающего Юденича.

В октябре 1919 года – январе 1920 года Сталин организует разгром Деникина – последней смертельной угрозы для Советской России. Но Деникин был угрозой и для России как таковой, потому что он, как и все остальные «белые» «лидеры», был лишь ставленником тех или иных внешних сил. «Белые» и сами не скрывали того, что весь вопрос в том – кто какой «ориентации»… Колчака, например, создали янки, однако он вынужден был считаться и с японцами, тем более что они поддерживали формально подчинённого Колчаку атамана Семёнова.

Деникин же был преимущественно англо-французской «ориентации». Так что, разгромив «белых», Россия Ленина и Сталина совершала исторически важнейшее общерусское дело – сохраняла страну как суверенную державу. Лозунг «Единой и неделимой России» был написан на «белых» знамёнах, а в жизни его реализовала – в тяжелейшей борьбе против иностранных интервентов и внутренних предателей – «красная» Россия. И масштаб заслуг Сталина в том был без преувеличения историческим.

Надо заметить также, что во время гражданской войны Сталин, кроме решения важнейших политических задач, занимался тем, чем позже – во время Великой Отечественной войны – занимались уже его, сталинские, особо уполномоченные представители Ставки Верховного Главнокомандования, в том числе Жуков и Василевский.

Возможно, и сам институт представителей Ставки ВГК возник как переосмысление личного полководческого опыта Сталина времён гражданской войны.

Пожалуй, надо пару слов сказать и о роли Сталина в советско-польской войне 1920 года… Эта война была неизбежна постольку, поскольку: а) «новодельная» Польша желала простираться «от моря до моря», то есть – от берегов Балтики до берегов Чёрного моря, и ещё в 1919 году оккупировала часть украинских и белорусских земель; б) Польшу подстрекала и вооружала против России Антанта, в расчёте на поляков как на антисоветский таран. Франция предоставила Пилсудскому кредит в миллиард франков, Америка – ещё более весомый кредит в сумме около 160 миллионов тогдашних долларов.

Однако начавшись, эта война в представлении Троцкого и леваков, сторонников немедленной «мировой революции», должна была принести эту революцию на концах сабель красных конников через Польшу в Европу. Командующий же Западным фронтом Тухачевский был креатурой Троцкого, имел непомерные амбиции и самомнение, но не умел мыслить системно. Он рвался и рвался к Варшаве, а точнее – сидя далеко от линии фронта, гнал и гнал к Варшаве всё более устающие советские войска.

Член Военного совета Юго-Западного фронта Сталин мыслил системно всегда. И поэтому хорошо понимал, что успех красные конники будут иметь лишь до того предела, пока они освобождают родные земли от польских панов. Киев они освободили на «ура»… А вот так же взять Варшаву?..

На этом Сталин с Тухачевским и разошлись… Сталин не хотел поддерживать Конармией Будённого троцко-тухачевские авантюры, откуда и пошёл позднее «звон» о конфликте Сталина и Тухачевского в польскую войну. Мол, завистник и военный невежда Сталин сорвал блестящие стратегические планы умницы Тухачевского, не дал последнему вовремя Первой Конной и т. д.

Увы, мало кем и по сей день понято, что Сталин поддерживал верное, реалистическое направление удара – на Львов. Львов – это Украина, это – законная часть западного края русской земли. Это – поддержка населения.

А Тухачевский шёл через чисто польские земли и уже видел себя воином Троцкого на просторах «революционной Европы». Именно воином Троцкого, потому что Ленин в конце августа 1920 года подписал такое постановление Политбюро: «Политбюро постановляет выразить самое суровое осуждение поступку тт. Тухачевского и Смилги, которые изда́ли, не имея на то никакого права, свой хуже чем бестактный приказ, подрывающий политику партии и правительства». Речь здесь о приказе Реввоенсовета Западного фронта № 1847 от 20 августа, где заявлялось, что польская мирная делегация сплошь состоит из шпионов и контрразведчиков и что мир может быть заключен только «на развалинах белой Польши».

В этом приказе – весь Тухачевский: троцкистские амбиции и спесь, склонность к самостоятельной политической роли, игнорирование директив, своеволие.

Не останавливаясь на этой истории подробнее, просто скажу, что правоту Сталина в стратегической оценке ситуации на польском фронте и неправоту ЦК, включая собственную неправоту, позже признал сам Ленин.

Сталин же после польской войны был направлен уполномоченным Политбюро ЦК РКП(б) на Кавказ и сыграл выдающуюся роль в возврате Закавказья в состав России.

Это ведь тоже было общерусское дело, необходимое одновременно и народам самого Кавказа. То, что происходит в Закавказье сегодня, у всех на глазах. Но и девяносто лет назад там происходило нечто подобное – откол от России, активные попытки установления влияния США, Англии, Германии, Турции при откровенно предательском по отношению к интересам грузин, армян и азербайджанцев поведении буржуазной политической «верхушки»: грузинских меньшевиков, армянских дашнаков, азербайджанских мусаватистов.

Но Сталин сохранил для России Закавказье… Безусловно, он был лишь выдающимся организатором кавказских масс в условиях, когда процесс советизации Закавказья был неизбежен объективно. Но всегда ли политические лидеры идут в ногу с историческим процессом? Скажем, сегодня объективно необходимо скорейшее воссоединение с Россией Абхазии, Южной Осетии, Приднестровья… Но бездарные ельциноиды в упор не видят этой объективной реальности и преступно упускают историческое время и исторический шанс – причём в ситуации, ещё более выгодной для России, чем девяносто лет назад.

В такие моменты и выявляется – кто является кем в русской истории и каково в ней место тех или иных исторических фигур и «фигур»…

Возвращаясь же в двадцатые годы, мы видим, что в апреле 1922 года Сталин на Пленуме ЦК РКП(б) был избран Генеральным секретарём ЦК.

Впереди были тридцать лет борьбы и труда, названных ещё при жизни Сталина эпохой Сталина. Но, возможно, при определённом развитии событий она могла бы стать эпохой, например, Троцкого?

Нет и ещё раз нет! Любой вариант, кроме сталинского, был для России проигрышным.

Если бы Россия не стала Советской, то она оказалась бы полуколонией Запада сразу же после окончания Первой мировой войны. Это ответ на вопрос: «Что было бы, если бы Россия стала в 1917 году не Советской, а буржуазной парламентской республикой или конституционной монархией?»

А что было бы, если бы после смерти Ленина во главе Советской России оказался не Сталин, а его главный оппонент Троцкий?

В 1918 году Троцкий и Сталин смотрели на развитие событий примерно одинаково. Оба они: один – изысканно, по-барски, другой – просто, по-мужицки, работали для мировой социалистической республики. Новой России отводилась в ней роль передового отряда. Роль почётная, да не очень-то штабная.

Впрочем, Троцкий при удачном развитии событий себя иначе чем в штабе мировых потрясений не мыслил. Он соглашался лишь на роль партийного «барина» – как когда-то Плеханов. Троцкий органически не был способен на жертвы, если речь шла о личных жертвах. Он охотно жертвовал другими – как политически, так и физически… Но собой… Такого не мог представить себе ни он, ни кто-либо из его окружения…

Сталин же был тем, что точно называли «солдат партии». Он знал, что каждый солдат носит в своём ранце маршальский жезл, но знал и то, что солдат должен быть готов лечь костьми в любую минуту, не дослужившись и до капрала. И, даже став уже «маршалом», Сталин сохранил в себе эту вечную готовность истинного солдата к жертве во имя долга, вплоть до жертвы своей жизнью.

Кончилась гражданская война, образовался в 1922 году СССР. Для Троцкого и большинства тогдашней большевистской элиты это означало лишь «мирную передышку» перед новыми мировыми боями.

Сталин же и его соратники слово «передышка» в такой формуле всё чаще и охотнее заменяли словом «строительство». С обязательным прибавлением – «социалистическое».

Вот по этой разнице и начали пролегать вначале трещины различных «оппозиций» и «уклонов», а потом – пропасть, разделяющая уже два противоположно различающихся мировоззрения.

Одно мировоззрение – сталинское, осознавшее: «Начинается Земля от советского Кремля». Это мироощущение формировалось как новый уровень самобытного русского чувства – уже свободного от первоначальной петровской наивности, от провинциального киреевского «славянофильства» и от кадетской, светящей отраженно-европейским светом, «милюковщины».

Русский монарх Александр Третий говорил хорошо: мол, у России есть лишь два надёжных союзника – «ея армия и флот». Однако на деле, а не на словах он вогнал Россию в гибельный для неё франко-русский союз, уже при его сыне преобразованный в ещё более гибельную для России тройственную Антанту.

Русский монарх Александр Третий оставил истории крылатую фразу: «Когда русский монарх удит рыбку, Европа может и подождать…» Но уже при его сыне – Николае Втором Кровавом Европа предоставляла русскому монарху право невозбранно избивать зубров и оленей в Беловежской пуще да стрелять ворон в Царском Селе, а к серьёзной европейской и мировой политике его не подпускала.

Генералиссимус Суворов не только делал всё с толком, но и говорил хорошо. Он говорил: «Где олень пройдёт, там русский солдат пройдёт. Где олень не пройдёт, и там русский солдат пройдёт!» Когда австрийский гофкригсрат (высший военный совет) решил отчеканить медаль в честь суворовского перехода через Альпы, Суворов в ответ на шутливый вопрос адъютанта – как он представляет себе такую медаль – ответил, что на аверсе медали изобразил бы русского солдата и написал: «Бог с нами!», а на реверсе (обратной стороне медали) он изобразил бы гофкригсрат и написал бы: «Бог с ними…»

Этими же чувствами и мыслями жил и Сталин – как великий патриот России. И такое мышление – даже само о том не зная – могло бы вести свой отсчёт от идей, например, выдающегося русского геополитика Данилевского. Первое издание его книги «Россия и Европа» вышло через год после рождения Ленина, а за два года до Октября Владимир Ильич в своих феноменально интересных «Тетрадях по империализму» (в тетради «ни») записал: «Данилевский доказывал, что России выгоден разгром Франции в интересах ссоры и вражды Франции и Германии для господства России».

Интересная всё-таки штука – история! Она протягивает тонкую нить от Николая Яковлевича Данилевского к внимательно читавшему его Ленину. А от Ленина, с его пониманием значения для России Германии, – к Сталину, уже с его пониманием значения Германии для нас, с его противодействием попыткам Троцкого и Радека поссорить Российское и Германское государства с начала 20-х годов.

Впрочем, я отвлёкся… Дело не в предтечах политики Сталина, а в сути дела! Впервые в своей истории новая, то есть сталинская, Россия не созерцала собственный пуп, как Россия боярская, не смотрела в прорубленное Петром окно на завидную европейскую жизнь, не подсматривала в замочную скважину парижских борделей…

Россия впервые посмотрелась в зеркало и… начала приводить себя в порядок.

Себя! И для себя!

Писаная, но только-только отмывающаяся от грязи красавица, она поглядывала то на людей, то – в зеркало, чтобы видеть там, опять-таки, себя.

Эта Россия все яснее сознавала свою красоту и верила в собственные судьбу и звезду.

Вот чем уже в первые годы своей самостоятельной политики был велик Сталин, вот чем он зарабатывал себе первое место в истории России – выработкой у русских чувства национальной полноценности! Лишь в России Сталина поэт мог сказать: «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока!» В том числе и поэтому Сталин уже после смерти этого поэта сказал: «Маяковский был и остаётся лучшим поэтом нашей пролетарской эпохи…»

Второе мировоззрение, пытавшееся после окончания гражданской войны утвердиться в России, было троцкистским. Враждебное первому, сталинскому, оно было пропитано неверием в самоценность России и в её личный творческий путь.

Наиболее ярким представителем такого мышления был даже не сам Троцкий, а его ближайший сподвижник Христиан Раковский – революционный космополит по всей своей биографии (он даже родился в Румынии). Фигура ныне почти забытая, а в двадцатые годы – знаменитая. Председатель Совнаркома и нарком иностранных дел Украины, секретный эмиссар в Европе и собеседник основателя веймарской Германии Вальтера Ратенау в 1922 году, посол СССР в Англии в 1923–1924 годах, посол во Франции в 1925–1927 годах!

Заслуги Раковского во внешнеполитическом становлении СССР без преувеличения можно определить как выдающиеся. Но он был предан не России как России, а СССР как базе для организации «мирового пожара». Утром 5 декабря 1927 года, на XV съезде ВКП(б), он обратился к собравшимся в Кремле делегатам с речью, которая стала его последним публичным появлением в роли крупного государственного деятеля. Слово ему предоставил председательствующий Рыков, а закончить выступление Раковский не смог. Под бушевавшую в зале бурю и крики «Долой! Исключить его из партии!» он ушёл в политическое небытие.

Почему?

В 1927 году Раковский с трибуны съезда чётко выявил как свою позицию, так и позицию своего оппонента Сталина. Раковский – «глашатай непримиримых», как его называли, – обвинил Сталина в том, что он не просто берёт курс на «закрепление и расширение мирной передышки», но более того – уверовал в возможность «мирного сожительства СССР с капиталистическими странами».

Раковский же, как убеждённый троцкист, считал, что победу социализма обеспечит только «священная революционная война». Только так можно-де «разжать тиски, которые душат первое пролетарское государство», и перевести в лагерь социализма крупные промышленные страны Западной Европы, затем их колонии и в конечном счете – весь мир.

Раковский заявил, что создалась трагическая (его собственная оценка!) ситуация: СССР «перестал быть идеологической опасностью для капиталистических правительств».

То, что СССР Сталина готовился к первой пятилетке, Раковского не ободряло. Наоборот – в этом (конкретно в этом!) он видел доказательство «контрреволюционности сталинского ЦК».

И выходило, что со сталинским Советским Союзом, превращавшимся из пролетарской базы мировой революции в социалистическую Россию, ни Раковскому, ни Троцкому, ни десяткам и сотням тысяч их сторонников было не по пути!

Тогда не все в России осознали это до конца, с полной ясностью. А вот опытный Мировой Капитал сразу разобрался в смысле деятельности Троцкого, и не иронией истории, а точным расчётом надо объяснять то, что в период, когда Троцкий, находясь внутри Союза, хотел свалить Сталина, буржуазные газеты вроде бы поддерживали… Сталина.

Скажем, «Нью-Йорк таймс» перед XV съездом заявляла: «Не уничтожить (политически. – С.К.) оппозицию (то есть троцкистов. – С.К.) означало сохранить то взрывчатое вещество, которое было подложено под капиталистический мир».

Выходило, что Сталин уничтожал в лице Троцкого «мину», подложенную под Капитал. Но если Сталин оказывался чуть ли не агентом капитала, надо ли было «Нью-Йорк таймс» заявлять об этом так громогласно, разоблачая перед русскими коммунистами «капиталистического приспешника» Сталина? Зачем было усиливать позиции в СССР Троцкого, так якобы опасного для Капитала? Тем не менее крупнейшая газета Капитала сама давала козыри в руки Раковского, и он предъявлял их с трибуны съезда!

Странно?

Нет!

«Нет» потому, что это была умная поддержка Троцкого Западом по принципу «от противного». Капитал уже понял тогда, что не так страшен советский штык, как советские серп и молот.

Революционный «штык» – это Троцкий. Это – изнуряющая Россию внешняя распря со всем миром.

А за Сталиным – укрепляющие Россию «серп и молот».

Троцкий – это красивая идея для сотен тысяч увлекающихся идеалистов.

А Сталин – если он прочно окажется во главе мощной и богатой страны, где не властен Капитал, – это убедительный пример для миллиардов простых людей.

Считать же Капитал умел.

А когда Троцкий был изгнан, буржуазные газеты сочувственно отзывались об изгнанном из СССР Троцком и клеветали на Сталина. Теперь нужнее было это, потому что Сталин и СССР Сталина приобретали в глазах всех честных людей всё более привлекательный облик.

Да ведь Сталин того и заслуживал! Он ведь – вспомним свидетельство мадам Толстой – обладал, кроме всё ярче проявляющейся политической гениальности, ещё и несомненным человеческим обаянием.

Глава десятая
«Но был же ГУЛАГ?»

«Большой террор» – это, пожалуй, последний крупный антисталинский «козырь» «демократов»… В ответ на любые цифры роста, примеры энтузиазма и героизма, в ответ на упоминание всех былых фантастических наших успехов от млечинопитающихся «россиян» даже сегодня, на фоне растущего в России капиталистического тоталитаризма, раз за разом слышишь одно: «Но был же ГУЛАГ!»

Был, был…

Вопрос: какой и почему?

Есть, скажем, сравнительное жизнеописание Сталина и Гитлера, принадлежащее перу знаменитого английского историка сэра Алана Буллока. Его «Гитлер и Сталин. Жизнь и власть» – книга известная, в разных странах мира изданная и переизданная.

Два тома могут вместить многое, и сэр Алан многое в них вмещает. Но чего? Казалось бы, такая книга – если это труд историка, написанный для широкой публики, – просто обязана быть не только популярной, но и историчной, то есть точной в фактах и аккуратной в концепциях.

Однако можно ли всерьёз принимать историка, который ссылается на цифровые оценки, касающиеся репрессированных в СССР, сделанные физиком Сахаровым? Крупнейший специалист в своей области, физик Сахаров в истории и политике разбирался чуть лучше, чем в палеонтологии, и источником исторической истины быть, конечно же, не может.

Но это так, мелочи. Чтобы понять уровень «историчности» и «основательности» сэра Алана, достаточно открыть наугад почти любую из страниц его «сталинско-гитлеровской» эпопеи и сравнить утверждения, там имеющиеся, с историческими данными. Скажем, Буллок может написать так:

«Хотя рабский (?!. – С.К.) труд в лагерях был и не очень производителен, всё же он составлял часть советской экономики: миллионы трудились в шахтах, полтора миллиона на стройках, прокладывали железнодорожные пути».

Это написано не фантастом или бульварным писакой. Это написано историком, который может не приводить цифр, но обязан их знать, а не зная, не имеет права какими-то цифровыми данными оперировать.

Так вот, по Буллоку, в сталинском СССР только на шахтах трудились миллионы «рабов-шахтеров». Что ж, сверимся с цифрами…

В 1913 году в России имелось 643 745 горнозаводских и горнорудных рабочих. Это всего – не только на шахтах. На шахтах работало 194 тысячи человек. Число врубовых машин не достигало тогда 100 (ста), а удельный вес механизированной добычи угля не достигал и двух процентов (1,7 %). Практически вручную добывалось 29 117 тысяч тонн угля.

Ко временам, описываемым Буллоком, добыча угля в СССР возросла до 64 миллионов тонн в 1932 году и 128 миллионов тонн в 1937 году. При этом одних лишь тяжёлых врубовых машин в СССР имелось 1278. Отбойных молотков – почти семь тысяч! А механизированная выемка угля достигла к 1937 году 89,6 % (в Германии тогда – 84,7 %, в США – 77 %, в Англии сэра Алана – 51 %). Правда, катали добытый уголь ещё больше чем наполовину вручную.

По сравнению с 1913 годом число шахтёров в стране увеличилось к 1935 году до 425 тысяч человек… Немало, однако «миллионами» «рабов», «отысканными» где-то Буллоком, на шахтах и не пахло. К тому же каменноугольная промышленность СССР тогда была чуть ли не самой передовой в мире, и иначе быть не могло! Это ведь не шутка – увеличив число работающих вдвое, увеличить добычу более чем вчетверо. Это могут обеспечить не «рабы», а новейшая механизация производства, что в СССР и произошло, и весьма квалифицированные работники.

Увы, «объективность» в кавычках Буллока типична для всех антисталинских «исследований». Так, уже доморощенные клеветники братья Медведевы (один из которых, Жорес, уже давно, правда, пробавляется британской овсянкой) в книге «Неизвестный Сталин» ничтоже сумняшеся утверждали, что «главную роль в быстроте практического решения» всех задач советского Атомного проекта «в форме реакторов, заводов, полигонов и всей инфраструктуры играл безусловно гулаг (именно так, строчными буквами. – С.К.), уникальный гигантский резерв высокомобильной и, по существу, рабской, но квалифицированной рабочей силы»…

В системе Главгорстроя СССР МВД СССР, ответственной за строительные – не более того – работы в Атомном проекте, действительно работало в некоторые периоды до ста и более тысяч заключённых, находившихся, к слову, в достаточно удовлетворительных – для заключённых – условиях.

Но, во-первых, заключённые работали на крупных стройках и в 60-е, и в 70-е годы, что, вообще-то, вполне объяснимо. При этом все стройки могли бы быть успешно завершены и без них.

Во-вторых, ни о каком интеллектуальном участии заключённых в создании реакторов, заводов, полигонов и прочей инфраструктуры атомной отрасли говорить не приходится (участие немецких специалистов в атомных работах – это отдельная статья, к тому же они жили и работали, не будучи заключёнными, в местах хотя и изолированных, но курортных в точном смысле этого слова).

В-третьих, за сведениями, опровергающими «гулаговские» инсинуации Медведевых, я отсылаю читателя даже не к своей книге «Берия: лучший менеджер ХХ века», а к официальному многотомному изданию документов «Советский атомный проект» под редакцией Л.Д. Рябева, над которым уже много лет работают два таких опытных ветерана атомной отрасли, как Г.А. Гончаров и П.П. Максименко. Там, к слову, имеются любопытные данные о тех «художествах», которые творили на «объектах» освобождённые по окончании срока «жертвы сталинизма»… Из-за них научные и инженерные работники и члены их семей одно время вечером нос на улицу боялись высунуть.

Так обстояли дела с «миллионами рабов» Буллока на шахтах Советского Союза и прочими «рабами», включая «атомных»… А как там было в СССР Сталина вообще с «рабским трудом» – как категорией социальной и нравственной?

Репрессии и система ГУЛАГа в СССР тридцатых годов – сложное явление, и настоящий (то есть честный) историк должен подходить к ней особенно тщательно.

Например, сегодня «продвинутые» журналисты охотно иллюстрируют свои статьи о «Большом терроре» фотографией, где на переднем плане замурзанный парень в ватнике и ушанке держит в руках большое долото, поставленное на валун, а второй парень в ватнике готовится ударить по нему кувалдой. И это – на фоне каменных склонов, групп других заключённых, занятых кто чем, чекистов в шинелях и кожанках…

Начало того, что «демократы» называют «Большим террором» и о чём я в своё время ещё скажу, относится к августу 1937 года, а излюбленное «демократами» фото сделано не позднее 1933 года, потому что запечатлело эпизод строительства знаменитого Беломорканала, который вступил в строй в 1934 году.

Но не это даже главное… Замечательно то, что фото взято из официальной фактически книги об истории строительства Беломорско-Балтийского канала имени Сталина, написанной коллективом советских писателей по предложению Горького, который её и редактировал.

Эта книга поражает своей психологической достоверностью не из-за такой уж сверхталантливости её профессиональных авторов, среди которых были Е. Габрилович, М. Зощенко, В. Инбер, В. Катаев, В. Шкловский, а из-за помещённых в ней исповедей ряда «каналоармейцев» из числа бывших вредителей-инженеров, которые и на Беломорканале работали инженерами, а также – из числа бывших уголовников.

В книге была описана, например, жизнь бывшего дельца-инженера, бывшего начальника обороны Зимнего дворца полковника Ананьева… И там же был помещён портрет инженера К.А. Вержбицкого с подписью: «Бывший вредитель, а затем один из авторов проекта Беломорстроя. Награжден орденом Ленина».

Это были судьбы, действительно перекованные трудом и эпохой Сталина. И это поражало тогда и ещё более поражает сегодня!

Чтобы показать неоднозначность той эпохи, я остановлюсь лишь на одной из её трагических судеб…

Георгий Иванович Поршнев, в своё время – весьма известный книговед… Работал, ездил в Германию. А в начале 30-х стал заключённым как раз на Беломорканалстрое. Его письма к дочери, изданные в 1990 году, показывают, как тогда всё было непросто…

Вот письмо от 3 апреля 1932 года: «Устремлений никаких… Я разучился размышлять, сознание не озаряется мечтой… Я по-прежнему верю в прогрессивный ход исторического процесса, восхищаюсь соцстроительством и сам по мере сил и разумения участвовал в нём, но меня давит обрушившийся на меня позор и полное игнорирование личности, человека…»

Казалось бы, вот он, приговор «рабскому труду» устами самого «раба». Но тон письма от 1 мая уже иной: «Мир хорош! Май – праздник не хуже Пасхи. Природа его ещё ласковее, а смысла неизмеримо больше. Сегодня меня не смущают даже гримасы истории и превратности судьбы. Я слушаю прибой общественного возбуждения Москвы, Ленинграда, Харькова (у «рабов» Беломорстроя было не только радио, но и свои газеты, журналы. – С.К.), завидую идущим в колоннах и созерцающим их и радуюсь. Да, мир хорош, дочка! Умирать ещё рано, тем более, что в наши беспокойные годы и покойникам покоя нет…»

А уж письмо от 4 июля вообще рисует очень странный для «сталинского раба» образ жизни: «Вновь, милая, роюсь в книжной пыли, купаюсь в легендарном Онего и брожу по медвежьим горам. Погода прекрасная, столь же очаровательно озеро (и пляжи, как в Евпатории)».

Прошёл год.

И «рабские» письма приобретают вообще невероятный вид: «От книжной повинности, дорогая, ты совсем освобождаешься. Премного сыт. В очереди стоят Роллан, Гёте, Блок, Тынянов («Восковая персона»). Рука тянется к журналам («Кр. Новь», «Нов. Мир», «Звезда», «Октябрь» и проч.), к Реформатскому («Техническая редакция книги»), Кугелю, Боборыкину… Жду и ищу Белого «Маски». «Поэзия и правда» Гёте разочаровала…»

Как это понимать? Это зачем же «рабам» (а речь – о рабочей библиотеке для заключённых и вольнонаёмных) Тынянов?

Ну, писал бы «раб» о том, что его разочаровала баланда – тут бы всё было на месте. А Гёте?..

Ну, искал бы он лишний чёрный сухарь, так нет – подай ему Белого! Да не хлеба, а поэта…

Через три дня новое сообщение – о некоем «открытии». Что могло обрадовать «раба» на этот раз – дыра в колючей проволоке или в стене продовольственной кладовой? Нет: «Калевалу» открыл!…»

Н-да…

В «рабскую» концепцию это всё втискивается едва ли. Хотя трагедию не отменяет. Но что до наших болей сэру Алану Буллоку. Ему сподручней довольствоваться фальшивками типа солженицынских. Уж они-то в его «историческую» концепцию вписываются идеально.

Как и многочисленные фальшивки и клевета о сталинской коллективизации сельского хозяйства.

Глава одиннадцатая
Коллективизация…

Суть реального Сталина лучше, чем в любых его делах при жизни, выявилась в первые дни после его смерти: страна плакала. Что значат по сравнению с этим все опусы стаи волкогоновых с волковыми и радзинскими? Когда умер Брежнев, страна ухмыльнулась. Смерти Ельцина она не заметила. Смерти Горбачёва наверняка обрадуется. А по Сталину она рыдала. Между прочим, 5 марта 1953 года величайший богослов двадцатого века Карл Барт говорил, что он годами молился за Сталина… Не грехи его отмаливая, а желая ему здравия.

А ведь даже в тот, 1953, год более половины населения России жило на селе. Ко времени же года «великого перелома», к 1930 году, Россия была сельской более чем на три четверти.

Плакала ли бы Россия по Сталину, если бы коллективизация сельского хозяйства не была насущной необходимостью, которую Сталин осознал раньше других, но, к слову, и не первым.

Впрочем, обо всём – по порядку…

В 1929 году в СССР начиналась первая пятилетка. Её успех или неуспех определял всё – и положение России в мире, и судьбу России.

19 ноября 1928 года Сталин выступал на пленуме ЦК:

«…Вопрос о быстром темпе развития индустрии не стоял бы у нас так остро, как стоит он теперь, если бы мы имели такую же развитую промышленность и такую же развитую технику, как, скажем, в Германии, если бы удельный вес индустрии во всём народном хозяйстве стоял у нас так же высоко, как, например, в Германии. В том-то и дело, что мы стоим в этом отношении позади Германии и мы далеко ещё не догнали её в технико-экономическом отношении.

Вопрос о быстром темпе развития индустрии не стоял бы так остро, если бы мы представляли не единственную страну диктатуры пролетариата, а одну из стран пролетарской диктатуры. При этом условии вопрос об экономической самостоятельности нашей страны, естественно, отошел бы на задний план, мы могли бы включиться в систему более развитых пролетарских государств, мы могли бы получать от них машины для оплодотворения нашей промышленности и сельского хозяйства, снабжая их сырьем и продовольственными продуктами. Но вы знаете, что мы не имеем этого условия. Вот почему вопрос о том, чтобы догнать и перегнать экономически передовые страны, Ленин ставил как вопрос жизни и смерти нашего развития…»

Итак, вопрос индустриализации для России был вопросом жизни и смерти. Но чтобы работать, рабочему надо есть. А тогдашнее село хлеба городу не давало – даже на полуголодный паёк…

15 января 1928 года литерный поезд со Сталиным отправился на три недели в Сибирь.

Новосибирск, Барнаул, Рубцовск, Омск…

Разговоры выявляли ситуацию невесёлую: сельскохозяйственная проблема заходила в тупик. В 1926/27 году СССР вывез 2 миллиона 178 тысяч тонн зерна, а через год – только 344 тысячи, и 248 тысяч даже пришлось ввезти. Причина была не в неурожаях, а в том, что село не хотело отдавать зерно «задёшево». Кулаки саботировали хлебопоставки и выжидали повышения рыночных цен втрое (!).

Чем должна была Советская власть кормить тех, кто на заводах и фабриках должен был заложить основу новой индустриальной мощи России?

Чем она должна была кормить тех, кто должен был строить тысячи новых заводов и фабрик?

Ещё пятнадцать лет назад на среднего жителя Российской империи приходилась в день одна чайная ложечка сахара. Среднестатистический же крестьянин сахара не видел, по сути, вовсе. В докладе Пятому съезду уполномоченных объединённых дворянских обществ 1909 года его автор В. Гурко писал:

«Вывоз хлеба происходит не от достатка, а от нужды, происходит за счет питания населения. Наш народ, как известно, вынужденный вегетарианец, то есть мяса почти никогда не видит».

Советская власть дала мужику землю и сытость – во второй половине двадцатых годов, при восстановлении дореволюционного производства зерна, его вывозилось в четыре-пять раз меньше, чем раньше!

В наследство же от столетий царизма остался у села кругозор не дальше воробьиного носа. Заканчивалась первая треть двадцатого века, а психология среднего крестьянина недалеко ушла от века этак восемнадцатого. В обстановке тех лет такой разрыв грозил уже не отсталостью, а гибелью страны. Россия не смогла бы ни развиваться, ни защищаться.

К тому же могло ли тогдашнее село Россию прокормить – даже при желании?

При «демократическом» кандидате на право олицетворять собой в XXI веке всю историю России – царе Николае – хлеба вывозили много за счёт голодного брюха крестьянина, а не за счёт крупного товарного производства зерна, о чём, как видим, беспокоились даже дворяне на своих съездах. Когда началась Первая мировая война, эта слабость русского сельского хозяйства проявилась очень быстро. И не большевики, а царское правительство 29 ноября 1916 года впервые ввело понятие «принудительная продразвёрстка», выпустив постановление «О развёрстке зерновых хлебов и фуража».

Всё это вполне определённо показал профессор Кондратьев в своей книге «Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции». В 1922 году её издали тиражом в две тысячи экземпляров, и один из них был в личной кремлёвской библиотеке Ленина. Второе издание, 1991 года, тоже массовым не назовёшь: четыре тысячи экземпляров.

Из данных Кондратьева сразу было видно, что хлебный экспорт царя держался на недоедании мужика без всякой пользы для последнего, зато с большой выгодой для первого. Не было бы заплат на заду у Ивана, и любовница царя и великих князей, балерина «Малечка» Кшесинская, не имела бы ни дворца, ни бриллиантовых гарнитуров.

Теперь, в конце двадцатых годов, надо было пойти даже на крайность, на «перелом», на заплаты для того, чтобы взамен у крестьянина появились трактор и свой, русский, ситец. Но главное – чтобы у России появились в необходимых для обороны количествах свои самолёты и танки!

Но для этого надо было накормить миллионы новых рабочих России…

Понимала ли необходимость этого деревня?

Нет.

Что оставалось? Только то, что предлагал…

А кто и что предлагал?

Читатель наверняка ответит: «Конечно, Сталин! Это ведь он предложил немедленно обобществить крестьянские хозяйства!»

Однако, ответив так, читатель ошибётся!

И тут я должен сообщить, что форсированную коллективизацию российского сельского хозяйства предложил не Сталин и вообще не член партии, а беспартийный – выдающийся русский экономист Василий Сергеевич Немчинов.

Родившийся в 1894 году (умер в 1964-м), он был представителем той же русской экономической школы, из которой вышел один из крупнейших экономистов мира Василий Леонтьев и которая сложилась в конце XIX – начале XX века. Специалист в области экономики сельского хозяйства и аграрных отношений, к середине 50-х годов автор более 40 научных трудов, среди которых был удостоенный в 1946 году Сталинской премии учебник «Сельскохозяйственная статистика с основами общей теории», и кавалер двух орденов Ленина, Немчинов был не политиком, а учёным и в конце 20-х годов входил в коллегию Центрального статистического управления СССР.

Немчинов и написал историческую, без преувеличений, докладную записку, собственно – исследование, в котором были не декларации, а цифры. И они показывали, что до 1917 года более 70 % товарного (то есть на продажу) хлеба давали крупные хозяйства капиталистического типа, использовавшие в 1913 году четыре с половиной миллиона наёмных работников! Что к 1928 году в сельском хозяйстве СССР преобладал середняк, не способный обеспечить страну хлебом при всём желании… Что село конца 20-х годов, хотя и обеспечивало общее производство хлеба на 40 % больше, чем дореволюционное крестьянство в целом, почти всё потребляло само, отправляя на продажу только 11,2 % производимого зерна!

Для Сталина знакомство с исследованием Немчинова означало, без преувеличения, коренной переворот в сознании! Ещё 13 февраля 1928 года, сразу после сибирской поездки, Сталин направил обращение ко всем организациям ВКП(б) под названием «Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии». И там он объяснял неудачи в заготовках, во-первых, ошибками центральных и местных властей и, во-вторых, тем, что крестьянам не было обеспечено потребное количество промышленных товаров в обмен на зерно, а точнее – в обмен на деньги, выплаченные им за хлебопоставки.

И вдруг Немчинов строго научно, с цифрами в руках, доказал, что даже если бы село завалили граммофонами, бальными платьями и сарафанами, штиблетами и бочками с «карасином», то всё равно тогдашнее село с его структурой производства не смогло бы дать стране необходимого ей для развития продовольствия!

Слишком отсталым было сельское хозяйство даже Советской России в конце 20-х годов. И «благодарить» за это надо было прежде всего «демократического» кандидата на право олицетворять собой в XXI веке всю историю России – царя Николая Второго… А также его отца, царя Александра Третьего, а также деда Николая – царя Александра Второго, а также прадеда царя Николая Второго – царя Николая Первого…

Это они, вместо того чтобы отдавать делу государственного управления и развития вверенного им государства – как это делал Сталин – все свои силы и всё свое время, тешили гордыню, устраивали смотры, ублажали элиту, закатывали балы, строили любовницам хоромы, попустительствовали казнокрадам… А Россией занимались так – между делом. И даже когда занимались ею, делали это до преступного бездарно!

Что оставалось делать Сталину после того, как он ознакомился с докладной Немчинова?

Ещё 13 февраля Сталин заявлял:

«Разговоры о том, что мы будто бы отменяем нэп, вводим продразвёрстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовнёй, против которой необходима решительная борьба…»

Теперь же он узнал из записки Немчинова, что в урожайном 1926 году село произвело 65,5 миллиона тонн зерна – на 25 миллионов тонн больше, чем в хороший год до революции, а продано было всего 7,4 миллиона тонн. Собственно, саму цифру Сталин знал и до этого, но общую картину и её анализ мог дать лишь умный и хорошо знающий проблему профессионал. Выдающийся профессионал Немчинов общий анализ проблемы и дал.

Решение же проблемы должен был дать политик, глава государства. То есть – Сталин. Через год начиналась первая пятилетка с её неизбежным увеличением городского населения… Да и без этого к концу 1928 года в городах пришлось ввести хлебные карточки.

Что оставалось Сталину, да и вообще любому ответственному перед прошлым и будущим России государственному деятелю?

Отказаться от форсированной индустриализации? Это означало скорее всего безнаказанную оккупацию России в перспективе ближайших пяти-десяти лет.

Восстановить те хозяйства, которые давали до 1917 года почти весь товарный хлеб? Это означало, по сути, возврат к капитализму, то есть возврат к ситуации, когда кто-то жрал устрицы в Париже, а кто-то не имел к столу даже чайной ложечки сахара. Этого Россия, пережившая три революции и две войны, позволить себе уже не могла и не позволила бы этого Сталину.

Да и он сам на это не пошёл бы – он что, за это харкал кровью на сорокаградусном морозе в Туруханском крае?

Так что же оставалось Сталину и России?

А то, что Сталин и народ Ивана да Марьи и сделали: преодолевая сопротивление Ванек и Манек всех уровней, они в кратчайшие сроки создали такое сельское хозяйство, которое смогло накормить и село, и город…

Причём Сталин – это коллективизация. А волкогоновы и радзинские того времени – это её намеренные «перегибы». Хотя хватало перегибов и ненамеренных, потому что наиболее «виновной» в эксцессах коллективизации, а точнее – без вины виноватой, оказалась извечная темнота крестьянской массы – как части тех, кто одобрил коллективизацию и активно в ней участвовал, так и тех, кто её вначале не принял и ей противодействовал.

Скажем, в 1929 году – в году, по точному выражению Сталина, «великого перелома» – в стране было (между прочим, все сведения взяты из массового календаря-справочника на 1941 год) почти тридцать пять миллионов лошадей.

А в 1932 году – всего двадцать миллионов.

Овец с козами стало за два года меньше на две трети, свиней – наполовину, коров – на треть. Их вырезали сами крестьяне!

Но резал-то их не Сталин, а мужик, сбитый с толку кулацкой пропагандой тогдашних волкогоновых, местечковой спесью тогдашних радзинских и собственным куцым: «Не съем, так надкушу».

Вдумайся, читатель! Десятки миллионов зарезанных в одночасье, то есть, по сути, загубленных голов скота! Вот цена упрямой «единоличности» середняка и классового сопротивления кулака. И это же – одна из причин скудного народного стола в тридцатые годы, одна из причин голода 1933 года…

А вот ещё цифры.

Частные, относящиеся к одной лишь местности, но – красноречивые.

Несколько лет в селе Новики Рязанского уезда оперировала банда в 35 человек. 38 краж, 28 поджогов, 13 убийств, 11 избиений, 3 вооружённых налёта. «Кроме того, – писала «Вечерняя Москва» 17 ноября 1928 года, – бандиты преследовали и избивали комсомольцев, загнав ячейку в подполье. Запуганное население молчало».

Неумение народа думать, его неспособность верно оценить ситуацию и видеть перспективу – страшные вещи, страшные прежде всего для самого народа.

Скажем, в 1991 году это неумение привело к реализации самых злых замыслов врагов России и дало начало тем гибельным процессам, которые развиваются в пределах границ СССР и вне их по сей день. Причём страшный для народов СССР «момент истины» ещё впереди – когда начнут вымирать профессионалы, когда начнут быстро распадаться уже сегодня распадающиеся общественные связи, когда углеводородную энергетику (на нефти) сменит водородная энергетика (на водороде) и дутое «нефтяное» «благополучие» «россиян» в считаные годы лопнет…

Так ведь и будет – если народы СССР не одумаются хотя бы на краю пропасти.

Для тогдашних крестьян «момент истины» – но благодетельный – был тоже впереди, и потом они будут говорить: «Перед войной мы начали жить…»

А в реальном масштабе времени было всякое…

Историк Вадим Валерианович Кожинов в своих оценках, на мой вкус, точен далеко не всегда. Однако его книги содержат много интересных фактов. Относятся к ним и данные, которые В.В. Кожинов приводит со ссылкой на крайне малотиражную книгу современного тюменского писателя К.Я. Лагунова о Тобольском крестьянском восстании 1921 года.

Далее я цитирую книгу Лагунова по книге В.В. Кожинова «Правда сталинских репрессий»:

«Дикая ярость, невиданные зверства и жестокость – вот что отличало крестьянское восстание 1921 года… Коммунистов не расстреливают, а распиливают пилами или обливают холодной водой и замораживают. А ещё разбивали дубинами черепа; заживо сжигали; вспарывали животы, набивая в брюшную полость зерно и мякину; волочили за скачущей лошадью; протыкали кольями, вилами, раскалёнными пиками; разбивали молотками половые органы; топили в прорубях и колодцах. Трудно представить и описать все те нечеловеческие муки и пытки, через которые по пути к смерти прошли коммунисты и все те, кто хоть как-то проявлял благожелательное отношение к Советской власти…»

Вот он – народ Манек и Ванек в своём логически, психологически и исторически завершённом виде. Даже читать это непросто… Но знать это надо – для верной оценки значения Ленина и Сталина для России, для понимания того, от чего они уводили Россию.

А чем всё закончилось? Что ж, Лагунов – надо отдать ему, при его явном, хотя и вялом антикоммунизме, должное – этого не скрывает. Он хотя и лаконично, но сообщает, что сибиряки быстро разочаровались «в созданной в ходе восстания власти» и «не только спешили покинуть повстанческие полки, но и помогали Красной Армии поскорее затушить пламя восстания… Народ запалил восстание, народ его и гасил…»

Лагунов, как и сам, пожалуй, Кожинов, – вялый антикоммунист, что для россиянствующих интеллигентов достаточно типично. И он, похоже, искренне не понимает, что гасил-то зверский, бессмысленный русский бунт против Советской власти народ вместе с Советской властью…

А вот «запаливал» его отнюдь не народ. Сам Лагунов описывает одного из истинных поджигателей (точнее, конечно, агента истинных поджигателей) – сельского священника Булатникова. Этот «служитель Божий» приговаривал к мучительным казням людей даже тогда, когда к ним были снисходительны сами «повстанцы»… Лагунов сообщает:

«Приговорённых Булатниковым учителей, избачей, коммунистов убивали специальным молотком с напаянными зубьями и вилами с зазубренными концами…»

А ведь это – не только реальная историческая деталь из нашей истории, уважаемый читатель!

Это ещё и «знаковая» деталь, обобщённая суть противостояния того времени!

С одной стороны – Ленин и Сталин, Советская власть и коммунисты, пришедшие к власти в России для того, чтобы сплотить и просветить её народ, а значит, сделать его истинно свободным. И на их стороне – учителя и просветители…

С другой стороны – жадные собственники, любой ценой желающие сохранить старую, тёмную, невежественную, разобщённую Россию и не останавливающиеся для этого перед любыми, самыми зверскими способами. И на их стороне – мракобесы и изуверы.

Стоит ли удивляться, что сегодняшние «россиянские» церковники призывают начать новый Крестовый поход против коммунизма? Ведь прозревший народ всегда смертельно опасен для режима олигархов, щедро «отстёгивающих» «батюшкам» неправедные «пожертвования».

Нечто подобное тому, что совершали провокация и невежество в начале двадцатых годов и что описал К. Лагунов, повторится и в период коллективизации на переломе двадцатых и тридцатых годов.

И я об этом сейчас расскажу.

Увы, не только в 1921 году и не в одном Тобольске хватало жестокого и жадного кулацкого желания сохранить свою неформальную власть и жестокого мужицкого невежества.

Шёл февраль 1930 года. В Пителинском районе Рязанского округа Московской области начиналась коллективизация. Председатель окружного исполкома троцкист Штродах поставил во главе района трёх бездарных, но ретивых «начальников» Федяева, Субботина и Олькина, и они принялись «коллективизировать» район без всякой предварительной подготовки. Зато к такому повороту дела заранее хорошо подготовилась другая сторона.

В сёлах района появились «странники» и «предсказатели», которые рассказывали о колхозах дикие вещи, пугали обобществлением жён и детей по приказу Сталина. Зрело восстание, а штабная «пятёрка» была готова давно: эсер, кулак, поп села Веряево, бывший белый офицер и бывшая уголовница «Алёна-богатырь».

2 марта из семи сёл и четырёх деревень вышла толпа под три тысячи человек, в основном – женщин. Кулаки знали, что делали… Знаток русской деревни, народник Александр Николаевич Энгельгардт, о котором читатель позднее узнает подробнее, тонко заметил в своё время: «У баб гораздо больше инициативы, чем у мужиков. Бабы как-то мелочно жадны, без всякого расчёта на будущее. Кулакам это всегда на руку, и они всегда стремятся зануздать баб, и раз это сделано, деревня в руках деревенского кулака, который тогда уже всем вертит и крутит».

Это было сказано о деревне 70-х годов XIX века, но было верно и для деревни XX века.

Из села Веряево шли на Пителино. Шли с топорами, вилами и берданками, с иконами и хоругвями, с пением «Боже, царя храни», под набат колоколов.

Толпа росла, а вела её хмельная Алёна с двумя наганами в карманах и гранатами за поясом.

Современник этой смуты пишет так:

«Навстречу обезумевшей от злобы толпе из Пителина вышли милиционер Горюнов с агрономом, чтобы уговорить разойтись по домам, но не успели они открыть рты, как со всех сторон раздались выкрики: «Бей их! Долой!.. Дави!.. Дави!» И после этого послышались глухие удары колов, треск черепных коробок, и не стало милиционера и агронома. Они были убиты мятежниками, которые, двигаясь дальше, продолжали сметать всё ненавистное им на своём пути».

Районный центр Пителино окружали…

Со стороны Сасово подошёл отряд в триста красноармейцев, впереди которого были командир и Штродах с «наганом».

– А, ты приехал нас стращать и в колхозы загонять? Не пойдём! Долой колхозы! – ревела толпа, подбираясь к Штродаху, чтобы разорвать его.

Крепкая Алёна повернулась к Штродаху спиной, взорам красноармейцев открылся громадный голый зад, и его обладательница заорала под улюлюканья толпы:

– Вот тебе колхоз! Погляди!

Штродах выстрелил, Алёна упала.

Новый рёв:

– Бей! Смерть коммунистам!

И командир отряда приказывает дать первый залп поверх голов, но только после третьего, всё так же поверх, толпа начала разбегаться…

Тем не менее в тот же день были убиты три председателя колхоза, коммунисты, комсомольцы и некоторые колхозники.

С 5 по 11 мая 1930 года в Пителине шёл суд. За превышение власти разные сроки с последующим запрещением занимать руководящие должности получили председатель райисполкома Субботин, его заместитель Олькин, судья Родин, начальник районного административного отдела Юрков, районный уполномоченный по коллективизации Косырев, секретарь райкома партии Васильченко и ещё несколько человек.

Был снят и Штродах.

А пителинцы, как когда-то и тобольцы, опомнились.

Но никто из них так и не узнал, что о «героических рыцарях борьбы с коммунизмом под Москвой» уже вовсю писали газеты Лондона, Парижа, Нью-Йорка…

Такое вот было это «стихийное» народное волнение.

Много шума на Западе наделала тогда и история внешне совсем другого рода. Почти тысяча колонистов-шведов из села Старошведское Херсонского округа Украинской ССР решила возвратиться в Швецию под влиянием антисоветской пропаганды.

Шведы уехали, но газеты Запада уже не писали о том, что на «исторической родине» у переселенцев сразу возникли сложности с землёй, с работой. Приходилось наниматься в батраки.

И херсонские шведы потянулись обратно. Надо отдать должное шведскому правительству – оно не препятствовало им, как и Советское правительство.

В 1931–1932 годах большинство вернулось.

Коллективизация проходила по-разному. Уполномоченный по организации колхоза, военный комиссар Павлоградского округа на той же Украине, бывший чапаевец Сидор Ковпак перед тем, как созвать собрание селян, две недели жил в селе и ходил по хатам.

И уж тут с колхозного пути людей не смогла бы сбить никакая Алёна с выпуклостями любого размера и в любом месте.

Сталин обо всём этом знал. Точная информация о положении на селе ложилась ему на стол в виде сводок ОГПУ. И ответом Сталина были вначале секретные директивы и телеграммы, рекомендующие снизить темпы коллективизации. Но ожесточение штродахов, нетерпение шолоховских нагульновых, подстрекательство кулаков и тёмное исступление крестьянства уже сплелись в один колючий клубок. Телеграммы не помогали.

И тогда появилась статья Сталина «Головокружение от успехов». Вздыбленная страна начинала приходить в себя. И много позже елецкий крестьянин Димитрий Егорович Моргачёв признавался в своей статье в крестьянскую газету: «Да, уважаемый читатель, трудно и очень трудно отказаться от личной собственности природному крестьянину».

Зато легко отказаться от личной ответственности «природному интеллигенту». Скажем, философ Михайлов и экономист Тепцов через шестьдесят лет после «переломного» 1929 года, в 1989-м «перестроечном» году заявили, что якобы даже в 1940 году колхозные поля давали лишь 88 % зерна, хотя занимали 99,1 % посевной площади. Выходило, что урожайность на личной делянке превышала колхозную в 13 раз? Конечно, это глупая и злобная чепуха.

Правдой, впрочем, было то, что в конце тридцатых годов личное стадо колхозников превышало колхозное, однако росло оно намного быстрее, чем в доколхозные годы. Количество свиней с 1923 по 1929 год увеличилось на девять миллионов, а с 1932 года по 1938-й – на пятнадцать миллионов.

Но ведь и это – не по щучьему велению… Пленум ЦК ВКП(б) в июне 1934 года постановил «в кратчайший срок ликвидировать бескоровность колхозников». Выражение корявое, однако смысл искупал все литературные изъяны.

А вскоре улучшился и сам словарь коллективизации. VII Съезд Советов СССР в феврале 1935 года решил повести дело так, чтобы «к концу второй пятилетки не осталось ни одного колхозника, который не имел бы в личном пользовании коровы и мелкого скота».

Но до этого стране пришлось пережить трагический 1933 год. Год голода.

Тогда в одно сплелось многое… Под ножом провокации недавно полегли миллионы голов скота. Привычка к коллективному труду укреплялась не очень-то. Профессор-народник Энгельгардт когда-то написал известную книгу писем «Из деревни», где в письме седьмом описал типичный крестьянский двор из нескольких родственных семей так:

«Все отлично умеют работать и действительно работают отлично, когда работают не на двор, а на себя. Каждая баба смотрит, чтобы не переработать, не сделать больше, чем другая. Каждая моет свою дольку стола (выделение моё. – С.К.), за которым обедают».

Дольку, читатель!

Многие сыновья и дочери (вдумайся, читатель, – всего лишь сыновья и дочери!) энгельгардтовских «баб» работали в колхозе ни шатко ни валко – «боясь, как бы не переработать за соседа, даже если работали с утра до вечера». Это – не моя выдумка, читатель, а цитата из седьмого номера журнала «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства» как раз за 1933 год.

К слову сообщу, что Сталин 31 декабря 1928 года на заседании Политбюро по вопросу «Доклад Донугля и ЦК горняков о работе Донугля» говорил:

– Факт является фактом, что прогулы растут. Факт является фактом, что профсоюзы прямой открытой борьбы с прогулами не ведут, не выступают открыто. Недавно было сообщение из Шахтинского района, что есть рабочие, которые 25 дней в месяц ходят к врачу. На предприятии их считают героями…

Это ведь тоже – от крестьянской темноты, от психологии «дольки» народишка Ванек и Манек… В 1921 году обрусевший немец М.М. Гаккебуш, уехавший в Германию, издал в Берлине под псевдонимом «М. Горелов» книгу с заглавием «На реках Вавилонских: заметки беженца», где было написано:

«…«Богоносец» выявил свои политические идеалы: он не признаёт никакой власти, не желает платить податей и не согласен давать рекрутов. Остальное его не касается…»

Практически в то же время – 11 сентября 1922 года – и писатель Михаил Пришвин, живший в деревне, записал в своём дневнике:

«…Крестьянин потому идёт против коммуны, что он идёт против власти…»

Имелось в виду – вообще против «власти»!

Любой…

Ни Гаккебуш-Горелов, ни Пришвин не были социально активными людьми, занятыми вместе с Лениным и Сталиным делом преобразования России. И писали они не об Иванах да Марьях, а о Ваньках и Маньках… Но ведь таких было большинство!

И вот тут пришла засуха. Недород… Особенно на Украине стихии помогли тогдашние волкогоновы и радзинские – это был удобный повод вызвать недовольство Сталиным. Всё, что ослабляло Сталина, было выгодно Троцкому, даже если это ослабляло СССР.

А кроме троцкистов были выжидающие своего шанса эсеры, монархисты, белогвардейцы, националисты, просто саботажники и, как ни странно, действительно агенты иностранных разведок.

Монархическая газета «Возрождение» писала 28 марта 1930 года:

«Необходимо подумать, как отомстить этой сволочи, да отомстить так, чтобы не только завыли, но чтобы земной шар лопнул надвое, услышав стоны большевиков. Месть, месть и месть, на истребление! И не здесь, за границей… Там, в самом гнезде этой сволочи».

18 апреля эта же «газета» повторила: «Нужно что-то делать сейчас, не откладывая, желать хоть конца мира, только чтобы уничтожить большевиков».

Такое вот «возрождение» готовила нам эмиграция. А в самой России хватало её единомышленников и прямых порученцев.

Стервятники по натуре, они тут же слетались на поле смерти. Ведь ещё во времена голода в Поволжье 1921 года член кадетского «Всероссийского комитета помощи голодающим» (известного и как «Прокукиш», от фамилий его сопредседателей Прокоповича, Кусковой и Кишкина) Булгаков в своём дневнике писал: «И мы, и голод – это средство политической борьбы».

Тогда им удавалось действовать открыто, теперь они действовали тайно.

Но действовали.

Однако основная причина была всё же в недороде. Люди пухли, ели лебеду и умирали. Умерли тогда миллионы.

И тут опять не обошлось без природной безнравственности «природных интеллигентов». Трагедией спекулировали тогда, спекулируют и поныне. Английский ученый Виткрофт изучил эти годы пристально и пришёл к выводу: просчёты коллективизации и голод 33-го унесли около трёх миллионов жизней. Это – уже очень много. И это, очевидно, и есть истинная цена, заплаченная напоследок русским народом за былую социальную инертность, за темноту и отсталость.

Увы, «тельцы мнози тучны», помянутые Сталиным однажды в 1917 году, окружают историческую правду, перемалывают её своими крепкими зубами в труху, и цифры растут: 9 миллионов, 18 миллионов, 20 миллионов «загубленных и репрессированных».

Вначале – Стивен Розфилд, потом – Роберт Конквест… За ними – волкогоновы и радзинские всех сортов…

И чёрт ли для русского интеллигента в том, что по «статистике» Конквеста получается, что к концу 1937 года в СССР за решёткой, не считая уголовников, был якобы каждый четвёртый мужчина, а в городах – каждый второй.

Так кто же тогда срывал распустившиеся «в парке Чаир» розы для юных и не очень юных подруг? Кто обеспечивал постоянно растущую рождаемость?

Бирмингемец Виткрофт назвал свою работу «Ещё одна (! – С.К.) клюква Стивена Розфилда», а отечественное интеллигентское «болото», которое высмеивал молодой русский грузин в серой шинели в 1917 году, жадно набрасывается на эту развесистую «клюкву» и заглатывает её, не морщась. И объявляет раскулаченного (справедливо ли, несправедливо) – фигурой с «типичной для нашего народа судьбой».

Хотя для простого человека всё более типичной становилась судьба уверенная, осмысленная.

Большая…

Интеллигенция высокомерно объявляла сама себя совестью народа, но на самом деле та её часть, которая была враждебна новой власти, оказывалась лишь сгустком народного политического невежества. Русский народ – народ крестьянский. А русского крестьянина веками отучали быть хозяином своей судьбы. И вот теперь, когда Сталин и большевики эту привычку ломали, слишком многие держались за неё по привычке к привычному.

Хотя за старым стояли невежество, голод, иностранная кабала, гибель и смерть…

У мужицкой серости и кулацкой злобы оказалась и ещё одна высокая человеческая цена: четверть миллиона кулацких и середняцких семей отправились в ссылку. Это – немало, потому что это – трагедия полутора миллионов человек. Но это и немного, если знать, что ломкой одного процента было оплачено будущее остальных девяноста девяти процентов. Да и многих из этого же одного процента.

Среди воспоминаний современников тех событий можно найти показательные свидетельства. Потомок древнего княжеского рода Гедиминовичей Сергей Голицын после революции мальчиком остался с семьёй в России, скончался в 1989 году и оставил «Записки уцелевшего». За всю свою долгую жизнь Голицын, похоже, так и не понял сути происходившего с его Родиной – он и не хотел её понимать, и судил об эпохе как обыватель. Но именно искренней непосредственностью восприятия и ценны такие вот его строки:

«Для крестьянства самыми страшными временами были последние три месяца 1929 года и первые три месяца 1930-го, когда, точно под ударами топоров, рушились вековые устои, обычаи, привычки жителей села. Брат Владимир высказывал мысль о группе садистов, захвативших власть, которые довели страну до такого состояния, что казалось, она покатилась в пропасть. И нет таких сил, чтобы её удержать…»

Голицын, к слову, признаёт и то, что началось массовое уничтожение скота самими крестьянами.

Итак, в восприятии русских дворян князей Голицыных, большевики – это «группа садистов», а их политика – «пропасть».

А вот немецкий дворянин, генерал Фридрих фон Меллентин, битый большевиками, оценивал ту эпоху по её результатам иначе.

Напомню, он писал: «…Дисциплина – главный козырь коммунизма. Она явилась решающим фактором в достижении огромных политических и военных успехов Сталина… Умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом. Не может быть сомнений, что у русского всё больше развивается навык самостоятельных действий…»

Впрочем, нельзя упускать из виду то, что в первый период коллективизации, как и в более поздний период массовых репрессий, на объективные процессы, историческая необходимость которых для обеспечения будущего России была несомненной, враждебные России силы наложили ряд сознательно негативных факторов.

Сталин об этом знал. Вот, например, типичный для того времени документ – совершенно секретная записка, направленная Сталину заместителем председателя ОГПУ Ягодой и начальником Секретно-Оперативного Управления ОГПУ Евдокимовым 20 марта 1930 года… В этой объёмной, содержащей как конкретные факты, так и верные обобщения записке, в частности, говорилось:

«Массовые перегибы и извращения в ходе коллективизации и раскулачивания по многим округам Сибири приняли угрожающие размеры. Непрекращающиеся извращения вызывают серьёзные колебания в настроении середняцко-бедняцких масс, что создает благоприятную почву для развертывания кулацкой к[онтр].-р[еволюционной] агитации и для распространения кулацкого влияния на часть середняков и даже бедноты. <…>

Необходимо отметить, что в ряде районов (Ачинского, Славгородского окр[угов]. и др.) массовые перегибы и грубейшие извращения не были только результатом непонимания и искажения директив вышестоящих организаций низовыми аппаратами, но являлись в значительной мере следствием неправильных директив, преподаваемых районными организациями (РИКи и райкомы) и уполномоченными окружных организаций. <…>

Приводим ряд фактов, иллюстрирующих грубые ошибки руководства. <…>

Крутинский Райком ВКП(б) Канского окр. дал такую директиву:

«Конфискации (у кулаков. – С.К.) подлежит всё имущество, с оставлением необходимой одежды и посуды, исключая ценную посуду»…

<…>

В с. Ярском Томского окр. секретарь ячейки ВКП(б) арестовал двух бедняков за то, что они выступали на общем собрании против коммуны и высказались за организацию с.х. артели…»,

и т. д. и т. п.

А вот три конкретные фигуры, чьи имена прочно связаны с эксцессами коллективизации.

Иосиф Варейкис – сын рабочего, в то время первый секретарь обкома Центрально-Черноземной области…

Карл Бауман, сын крестьянина, окончивший в 1916 году Киевский коммерческий институт…

Мендель Хатаевич, сын торговца, в 1930 году первый секретарь Средне-Волжского крайкома.

Все трое – большевики с дореволюционным стажем, активные участники революции и гражданской войны. И все трое – активные, жестокие «перегибщики» в деле коллективизации, лично виновные в том, что в их регионах она была связана с ненужным насилием, погоней за процентами и прочим подобным…

Что двигало ими?

Троцкистские взгляды и планы? Возможно.

Вульгарное моральное разложение и самомнение? Очевидно, и не без того.

Несогласие со Сталиным и сознательный подрыв его авторитета и его политики? Пожалуй, было и такое…

Но требовалось время, чтобы со всем этим разобраться – ведь это были не явные враги, а старые члены партии, профессиональные её кадры. В 1937 году всех троих расстреляли. Но в 1930 году их Сталин всего лишь одёрнул – за неумную ретивость.

Князья Голицыны воспринимали происходящее как гибель, но их опровергает уже статистика быстрого роста колхозных валовых сборов хлеба при меньшем количестве занятых на селе. России ещё предстояло пережить голод 1933 года, но это был последний в российской истории массовый голод – послевоенный голодный 1946 год уже не был отмечен таким ужасающим количеством голодных смертей, как это было в 1933-м…

Во второй половине тридцатых годов в России была создана база кооперированного крупного товарного производства всех видов продовольствия с хорошими перспективами развития этой базы. Но уже в отягощённом эксцессами 1930 году, в октябре, ОГПУ перехватило и направило Сталину донесение английского дипломата Вильяма Стрэнга в Лондон, где он сообщал, кроме прочего, следующее:

«…Народу тяжелее теперь, чем было год тому назад, и вероятно, ему придётся перенести весьма тяжелую зиму… В некоторых отношениях многим теперь живётся лучше, чем жилось до революции, или, по крайней мере, имеют представление о лучшей жизни. В то время как до революции их стол состоял главным образом из чёрного хлеба, капусты и огурцов, теперь они считают себя вправе есть мясо и масло и по возможности достают эти продукты. Многие теперь носят кожаную обувь, чего раньше не было <…>

Не похоже, что пятилетний план рухнет, хотя на основании информации самой советской прессы можно нарисовать самую печальную картину его выполнения… Конечно, постоянно что-то где-то не ладилось благодаря высоким темпам… Но, обыкновенно, в конце концов ошибки исправляются. Налицо имеется очень много путаницы, но, с другой стороны, очень много достижений.

У русских есть умение добиваться осуществления огромных планов исключительно благодаря своему упорству…»

Ещё недавно тон донесений английских дипломатов был иным – злобно-снисходительным.

Теперь же Западу приходилось задумываться: какой станет Россия под руководством Сталина уже в ближайшие годы?

Глава двенадцатая
Среди врагов и друзей

Новая страна – это новый человек, её создающий и осваивающий. Встав во главе страны, Сталин и большевики с самого начала понимали, что без формирования массового слоя сознательных строителей социализма социализм строить невозможно. Однако на пути к новому человеку Сталин сталкивался с противодействием старого в умах и душах многих своих соотечественников. И чтобы лучше понять психологическую сторону жизни некоторых тогдашних общественных кругов, вернёмся к известному читателю князю Голицыну…

В 1929 году он жил в Москве и развлекался со своими сверстниками вечеринками с фокстротом. Молодой, здоровый, достаточно образованный парень. Как «классового чуждого», его арестовали, но вскоре выпустили. А перед этим следователь с искренним, по словам самого Голицына, участием сказал ему:

– Я хочу вам дать совет от себя лично. Сейчас по всей стране началось грандиозное строительство. А вы фокстроты танцуете. Вам следует включиться в общенародный созидательный процесс. Мой вам совет: уезжайте из Москвы на одну из строек, усердным трудом вы докажете свою приверженность Советской власти.

Голицыну не хотелось уезжать из Москвы, и он начал отговариваться:

– Но меня не примут, я лишенец, да ещё с таким социальным происхождением.

– В избирательных правах вы будете восстановлены, – убеждённо ответил следователь.

Но разве мог такой честный совет дойти до души Голицына из старинного рода Гедиминовичей, если он и его приятели на вечеринках с фокстротами забавлялись в 1929 году разгадкой таких вот «предметных» шарад: под потолок нагромождали башню из стульев, а потом она рушилась.

Отгадывали замысел все: «Это социализм строится».

Да, ломали не только судьбы, но и гибельную для страны психологию. Ломали и спесь князей древнего рода, и серость их бывших смердов.

«Психологию» сломали, а Россия получила крупную индустрию, надёжную базу производства товарного зерна и новое село. Мужик – при «божьей помощи» дождями – мог порой дать в двадцатые годы рекордный урожай получше колхозного середины тридцатых. Но только колхозник обеспечивал устойчивый рост производства.

Через десять лет после переломного 29-го года Советская Россия уже имела такое сельское хозяйство и сельскохозяйственное машиностроение, что смертный голод её народам больше не грозил при любой погоде. Впервые за всю историю России.

И только колхоз и Советская власть в считаные годы вычищали из села многовековой навоз темноты и выводили крестьянскую молодежь на просторы двадцатого века. В 1917 году шестнадцатилетний Иван Чистяков – будущий генерал-полковник, Герой Советского Союза – приехал в Питер из тверской деревеньки Отрубенёво, чтобы помогать дяде мести двор дома 33 по Вознесенскому проспекту.

А через десять лет молодой краском уже изучал книгу Шапошникова «Мозг армии».

В то время кадровый военный не мог жениться без разрешения командира полка. Товарищ Чистякова Лобачёв такое разрешение получил без проблем: его симпатичная избранница Таня была из крестьянок-беднячек. Втроём друзья пошли в ЗАГС, где улыбающаяся женщина протянула книгу регистрации браков вначале жениху:

– Распишитесь.

Краском Лобачёв поставил лихой росчерк и протянул ручку невесте:

– Держи, Танюша…

А та лишь молчала и краснела.

– Распишитесь, гражданка, – нетерпеливо поторопила служащая, а Таня расплакалась:

– Я… Я неграмотная…

В тот день невеста поставила три креста не только на бумаге, но и на всей своей прошлой жизни. В конце тридцатых Чистяков вновь встретился со старыми друзьями Лобачёвыми. «Таня, – вспоминал он, – к тому времени уже имела высшее образование, закончила исторический факультет университета».

Ничего подобного в планах Троцкого не было и в помине. И это, читатель, не мнение, а факт. Заверил его сам Троцкий, заявляя в западной прессе: «Оппозиция никогда не бралась «в кратчайший срок догнать и перегнать капиталистический мир». Социалистическую переустройку крестьянских хозяйств мы мыслили не иначе, как в перспективе десятилетий. Это осуществимо лишь в рамках международной революции. Мы никогда не требовали ликвидации классов в рамках пятилетки Сталина – Кржижановского…»

Краском Чистяков пошёл за Сталиным и стал советским генералом. Крестьянка Таня пошла за ним же и стала историком. А вот такой их ровесник, как краском Бармин, пошёл за Троцким. И кончил тем, что из выпускника военной академии, разведчика и дипломата превратился в «невозвращенца» и очень скоро – в открытого агента спецслужб США. Ещё один их младший современник, князь Голицын, выбрал позицию стороннего наблюдателя, высокомерно посматривающего на то, как его народ ликвидирует последствия господства голицынских же предков. Чистопородный вроде бы русский, в переломный момент истории Родины он оказался ей духовно чуждым. До смертного конца он видел эпоху через её невзгоды и не принял её свершений. Но и ему пришлось-таки поработать на стройках пятилеток, пройти по войне инженером-геодезистом, получить ордена и медали, написать книги для детей…

В царской России Голицын прожил бы жизнь припеваючи – бездельником или полубездельником. В России Сталина ему пришлось, пусть и без особой охоты, стать тружеником.

И в этом тоже сказались сила и правота Сталина как народного вождя и строителя державы. И вот почему он не нуждается в приукрашивании.

Точная историческая правда, извлечённая не из сомнительных по нынешним «фальшиво-архивным» временам «фондов хранения», а из зримых дел сталинской эпохи… Правда факта и логики… Этого достаточно для того, чтобы Сталин предстал перед нами тем, кем был в действительности, то есть крупнейшим созидателем во главе миллионов созидателей, самым могущественным патриотом среди миллионов молодых советских патриотов.

Ещё в конце двадцатых годов враги Сталина начали обвинять его в подавлении инакомыслия. И действительно, в стране жёстко пресекалась такая «свобода мысли», которая не делала различия между насилием в интересах Капитала и насилием в интересах Труда. Инако мыслить в Советском Союзе Сталина было занятием небезопасным. Но это не значило, что не позволялось или не поощрялось стремление мыслить широко и оригинально. И как раз это было стилем Сталина. Он не прощал верхоглядства и недобросовестности, но всегда был готов уважать подлинную самобытность.

Хороший пример здесь – его инициатива по отношению к Михаилу Булгакову. В непростое для писателя время Сталин позвонил Булгакову сам и потом помог ему. А вот травили Булгакова как раз те московские интеллигенты, которые признавали единственный вид многообразия: мелочные мнения собственного круга.

Был среди гонителей Булгакова и Фёдор Раскольников – будущий посол-«невозвращенец» и автор знаменитого «Открытого письма к Сталину», а в 1929 году – «начальственно-снисходительный» (выражение жены Булгакова) председатель Худполитсовета при Главреперткоме, претендовавший, по свидетельству опять же Елены Сергеевны Булгаковой, на лавры Шекспира, Мольера и Софокла с Еврипидом, вместе взятых.

В интеллектуальном и духовном отношении этот слой, в котором процветали раскольниковы, чаще всего был литературным ответвлением троцкизма, в национальном же…

Вот критики знаменитого в двадцатые годы литературного журнала «Красная новь»: Лелевич, Авербах, Волин, Гельфанд, Гроссман-Рощин, Гурштейн, Сергиевская, Маца, Нельс, Пикель, Нахамкес, Стецкий, Осип Бецкин, Поляк, Гурвич, Брайнина, Тагер, Чарный, Рамм, Мейлах, Гоффеншефер…

В журналах «Печать и революция», «Литература и марксизм» подвизались Азарх, Гельфанд, Нусинов, Коган, Мац, Эйхенбаум, Фохт, Дынник.

Редакторами «Молодой гвардии» были Авербах и Киршон. В журнале «На посту» рецензировали стихи критики Г. Перекати-Поле (Г. Кальмансон) и Гербстман. Там же могла появиться статья о Горьком с названием «Бывший Главсокол, ныне Центроуж» или такие вот строки: «Бой беспощаден, патронов не жалко и пленные – излишни».

И там же некто Свердлова писала так: «Прилавки книжных магазинов услужливо предлагают дошкольнику книжку, насквозь пропитанную чуждой пролетариату идеологией». Это – о «Цирке» и «Чудесах» Маршака и «Муркиной книжке» с «Мойдодыром» Чуковского.

«На литературном посту» (в другом «журнале марксистской критики») стояли Авербах, Волин, Либединский и барственный Раскольников. А литературные разборы писали критики Гальперина, Исбах, Левин, Мессер, Поляк, Серебрянский, Машбиц-Веров, Коган, Запровская, Кор.

А вот актив журналов «РАПП» и «Литература и искусство»: Ральцевич, Гурштейн, Кронман, Аптекарь, Усиевич, Бочачер, Зивельчинская, Мессер, Альтман, Нусинов, Шупак…

Журнал «Огонёк» начинали Михаил Кольцов-Фридлянд, ещё один Фридлянд – фотограф и фотограф Шайхет.

Уже в 1928 году Габор даёт в журнале «Прожектор» очерк из Берлина с названием «В лагере врага»… А этот «враг» вот-вот начнёт поставлять в СССР оборудование для промышленных гигантов первой пятилетки.

И пишут о Западной Европе Иоффе, Юст, Кушнер, Альский.

Возможно, кого-то утомили эти перечни… Но как же утомляла многих в те годы эта комариная возня вокруг жизни и литературы, создаваемой талантом Маяковского, Шолохова, Твардовского, Тихонова, Булгакова, Федина, Толстого, Гайдара, Ильфа и Петрова, Леонида Соболева, Багрицкого…

Среди делегатов Первого Всесоюзного Съезда советских писателей из 582 делегатов русских было 243 человека… Из них великороссов – 201, украинцев – 25, белорусов – 17. Евреев насчитывалось 113 человек.

А Московская делегация выглядела вообще хоть куда: из 175 делегатов великороссов – 91, белорусов – 1, украинцев – 1, евреев – 57.

Белорус Франциск Скорина и великоросс Иван Фёдоров явно промахнулись, занимаясь первопечатным делом на русском языке. Вернее было бы сразу осваивать идиш… Ибо к тридцатым годам двадцатого века нация Пушкина и Шевченко статистически пасовала перед литературными наследниками Шолом-Алейхема в десятки раз.

Вот кто создавал атмосферу нетерпимости и местечковости, мелкой групповой возни и группового же, фракционного попустительства «своим». Вот тот слой, который мельтешил вокруг дела, а не делал его. В конце двадцатых и начале тридцатых годов так было не только в литературе, но и в политике. Травили не только Булгакова, но и Сталина. Позднее многие из тех, кто его травил, будут славословить его так, что даже направление кое-кого на лесоповал не умеряло иудиного «восхищения» оставшихся…

Заболевающий нарком иностранных дел Чичерин в 1929 году уже отошёл от дел, точнее – его от них оттеснили, даром что Сталин считал, что Чичерина надо оставить, даже если он будет работать по два часа.

22 марта 1929 года Чичерин пишет Сталину из-за границы:

«Когда я сейчас пишу вам, вспоминаю Ройземана (член Президиума ЦКК с 1924 года. – С.К.), Литвинова (будущий преемник Чичерина Меер Валлах. – С.К.), Мифа (деятель Коминтерна Фортус. – С.К.), у меня сразу обостряются боли. Если вместо хороших работников нам навяжут учеников Ломинадзе, Шацкина, Семенова (заведующий издательством «Правда». – С.К.), я могу быть лишь за тысячу верст…»

И весь этот последний перечень относится к молодой гвардии троцкизма. В 1927 году выражался Чичерин и так: «Что же это делается! Проституированный Наркоминдел! Хулиганизированный Коминтерн! Зиновьевцы руководят делами». Это – взгляд на ситуацию изнутри глазами знающего человека. Не Сталин, а Троцкий, Зиновьев и их ярые приверженцы делали невозможными нормальные рабочие дискуссии о том, как лучше строить страну, а не ввергать её во внешние и внутренние авантюры.

И не жажда власти, не нетерпимость, а законное чувство занятого по горло практической работой человека заставляло Сталина писать Молотову в июле 1929 года:

«Статьи Стэна и Шацкина – это либо глупость редакции «Комсомольской правды», либо прямой вызов Центральному Комитету партии. Называть подчинение комсомольцев (а значит, и членов партии) генеральной линии партии «службизмом» – значит призывать к пересмотру генеральной линии партии, к расшатке железной дисциплины, к превращению партии в дискуссионный клуб. С этого начал свою «работу» Троцкий. От этой же печки танцевал Зиновьев. Этот же путь избрал себе Бухарин. На этот путь становится и группа Шацкина – Авербаха – Стэна – Ломинадзе. Пора призвать к порядку эту группу, сбивающуюся на путь мелкобуржуазного (троцкистского) радикализма, так как только таким образом можно будет выправить этих молодых товарищей и сохранить их для партии».

А вот письмо находящемуся в отпуске Молотову от 5 декабря 1929 года:

«Молотштейну привет! Какого черта забрался как медведь в берлогу и молчишь? У нас дела идут пока неплохо. Сегодня решили увеличить неприкосновенный фонд продовольственных до 120 миллионов пудов. Подымаем нормы снабжения в промышленных городах вроде Иванова-Вознесенска, Харькова и т. п. О наших внешних делах должно быть уже известно тебе. Дела с Китаем должны пойти. Видно, здорово их попугали наши ребята из Дальневосточной (речь тут о конфликте на Китайской Восточной железной дороге, КВЖД. – С.К.). Только что получили от Чан Сюеляна телеграмму. Америку и Англию с Францией с их попыткой вмешательства довольно грубо отбрили. Мы не могли иначе поступить. Пусть знают большевиков. Думаю, китайские помещики тоже не забудут наших предметных уроков…»

Письмо человека – это его стиль, это сам человек. И человек, умевший писать такие письма, – хороший, духовно здоровый, энергичный, но очень занятой человек. Через три недели он пишет Молотову так:

«Привет Вячеславу! Я знаю, что в душе ругаешь меня за молчание. Нельзя отрицать, что имеешь на это полное право. Но войди в мое положение: перегружен до безобразия, спать некогда (буквально!)…»

В стране начинается обесценивание бумажных денег, потому что шустрые дельцы начинают скупать серебряную монету, спекулировать ею и припрятывать. Пятаков предлагает ввезти дополнительное серебро из Англии, но Сталин рекомендует другой метод – «проверочно-мордобойный».

Читатель, я не боюсь сообщить тебе эти слова Сталина, потому что применять такой метод к тем, кто ходит «весёлыми ногами» в часы народных трудностей, – это и есть высший гуманизм настоящего народного политического вождя. Ведь у труженика возможности скупать и припрятывать просто нет. Он деньги тратит на жизнь.

Не так ли?

Причём у Сталина всегда, всё время, которое он находился во главе государства, находилось время на всё… В том числе на литературу, театр, на искусство вообще и особенно на кинематограф.

Так, в том же 1929 году он просматривает программный для тогдашнего советского кинематографа фильм Эйзенштейна, Александрова и Тиссэ, вначале имевший название «Генеральная линия» и потом, по совету Сталина, названный скромнее – «Старое и новое»… К слову, Сталин «переименовывал» фильмы неоднократно и каждый раз – удачно, точно!

О «Старом» же и «новом» Григорий Александров вспоминал в 1939 году вот что:

«Как-то днем, когда Эйзенштейн и я проводили обычную лекцию со студентами ГИК, в аудиторию вбежал дежурный. Он сообщил, что нас спрашивает товарищ Сталин. Через мгновение мы были у телефона.

– Извините, что я оторвал вас от занятий, – сказал Иосиф Виссарионович. – Я бы хотел поговорить с вами, товарищи. Когда у вас есть свободное время? Вам удобно завтра в два часа дня?..»

Когда же назавтра режиссеры были в Кремле, Сталин сказал им:

– Вы – киноработники – даже сами не представляете, какое ответственное дело на вас возложено. Относитесь серьёзно к каждому поступку, к каждому слову вашего героя. Помните, что его будут судить миллионы людей. Нельзя выдумывать образы и события, сидя у себя в кабинете. Надо брать их из жизни – изучайте жизнь…

Под конец разговора Сталин предложил изменить финал и заметил: «Вам нужно поездить по Советскому Союзу, всё пересмотреть, осмыслить, сделать обо всём свои собственные выводы…»

Авторы фильма «Старое и новое» ездили по путёвке Сталина по стране два месяца, и Александров признавался, что, когда он через несколько месяцев делал в Берлине, Париже и Лондоне доклады о пятилетнем плане Советского Союза, он «реально представлял себе грандиозные результаты, проглядывавшие уже в контурах строительства нашей страны»…

Во время просмотра окончательного варианта ленты, кто-то бросил реплику, что образы её недостаточно характерны… И Сталин на это возразил, что художник намечает типы и их образы не только простым перенесением их в своё произведение, но главным образом путём создания.

«Мог же Гоголь, – заметил Сталин, – создавать ставшие ныне классическими образы и типы – бровь, нос, походка, привычки одного, поступок или характерные внешние черты другого – и путём смешения этих черт, путём комбинации наиболее типических создавать свои ныне ставшие уже классическими образы»…

В таком замечании Сталина видно не только хорошее знание истории литературы, но и тонкое понимание природы и методологии художественного творчества.

Впрочем, эти сталинские качества крупные мастера культуры отмечали не раз… Он умел не только понять суть произведения, но и дать точный творческий совет.

И это всегда был совет, а не приказ, хотя случалось и так, что тот, кто к нему не прислушивался, получал трёпку. Но и она не была барственным капризом – Сталин был жёсток (но не жесток!) с деятелями искусства тогда, когда они изображали жизнь политически неверно – что, надо сказать, влекло за собой, как правило, и творческие просчёты.

В этом смысле характерен случай кинорежиссёра Александра Довженко и его фильма «Щорс». Лента украинского кинематографиста стала классической и того заслуживала. Но мало кто знает, что саму идею фильма об «украинском Чапаеве» подсказал Довженко Сталин.

Впервые Довженко встретился со Сталиным 14 апреля 1934 года в его кремлёвском кабинете. 5 ноября 1936 года в «Известиях» он вспоминал об этом так:

«Меня побудила обратиться непосредственно к товарищу Сталину сумма обстоятельств, сложившихся перед постановкой фильма «Аэроград». Мне было очень трудно. И я подумал: один раз в трудную минуту моей жизни художника я уже обращался письменно к товарищу Сталину, и он спас мне творческую жизнь и обеспечил дальнейшее творчество; несомненно, он поможет мне и теперь. И я не ошибся. Товарищ Сталин принял меня ровно через двадцать два часа после того, как письмо было опущено в почтовый ящик.

Товарищ Сталин так тепло и хорошо, по-отечески представил меня товарищам Молотову, Ворошилову и Кирову, что мне показалось, будто он уже давно и хорошо меня знает. И мне стало легко…»

Однако надо сказать, что «Щорс» дался Довженко не очень-то легко, в том числе и потому, что Сталин весьма тщательно и критически изучил сценарий фильма и добивался от его автора максимально широкого политического взгляда на события. Тему о Щорсе Сталин предложил Довженко после «Аэрограда», но сказал:

– Мои слова ни к чему вас не обязывают. Вы – человек свободный. Хотите делать «Щорса» – делайте, но если у вас имеются иные планы – делайте другое. Не стесняйтесь. Я вызвал вас для того, чтобы вы это знали…

Довженко вспоминал:

«Иосиф Виссарионович сказал мне это тихо и уже без улыбки, но с какой-то особенной внимательностью и заботой. Среди трудов огромной государственной важности товарищ Сталин нашел время вспомнить о художнике, проверить его душевное состояние, снять с него чувство хотя бы воображаемой несвободы (выделение моё. – С.К.) и предоставить ему полную свободу выбора…»

Вот такой вот «тиран»…

Этот же «тиран» стал инициатором разработки и принятия новой Конституции СССР. При этом, раздумывая над её обликом, он писал Лазарю Кагановичу:

«У меня такой предварительный план. Конституция должна состоять из (приблизительно) семи разделов: 1) Общественное устройство (о Советах, о социалистической собственности, о социалистическом хозяйстве и т. п.); 2) Государственное устройство (о союзных и автономных республиках, о союзе республик, о равенстве наций, рас и т. п.); 3) Органы высшей власти (ЦИК или заменяющий его орган, две палаты, их права, президиум, его права, СНК СССР и т. п.); 4) Органы управления (наркоматы и т. п.); 5) Органы суда; 6) Права и обязанности граждан (гражданские свободы, свобода союзов и обществ, церковь и т. п.); 7) Избирательная система…»

Характерно то, что Сталин прибавлял: «Я думаю, что нужно ввести референдум».

Принцип референдума в Конституцию ввели, и мнение Сталина о необходимости референдумов доказывало, что он не только не боялся возможности прямого совета власти с народом, но считал такую практику в будущем просто необходимой.

Сегодня в конституции РФ пункт 3 статьи 3 главы 1 «Основы конституционного строя» тоже гласит:

«Высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы»…

Однако насчёт «свободных выборов» нынешний «россиянский» «электорат» оскомину уже набил. Относительно же референдума могу сообщить, что действующего федерального закона о референдуме, определяющего его порядок, в «Россиянии» нет. А тот законопроект, который одно время рассматривали, начинается с того, что там перечисляются вопросы, которые на референдум выносить не разрешается.

Вот такая вот «свобода»!

Сталин же…

11 декабря 1937 года, накануне первых выборов в Верховный Совет СССР, он выступил на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа Москвы. На следующий день его речь была опубликована в «Правде», и для современного, сытого картинами «россиянских» предвыборных кампаний читателя познакомиться с одним фрагментом этой речи будет, пожалуй, ещё более интересно, чем тогдашним слушателям и читателям Сталина.

Он говорил тогда так:

«Я хотел бы, товарищи, дать вам совет, совет кандидата в депутаты своим избирателям… Если взять капиталистические страны, то там между депутатами и избирателями существуют некоторые своеобразные, я бы сказал, довольно странные отношения. Пока идут выборы, депутаты заигрывают с избирателями, лебезят перед ними, клянутся в верности, дают кучу всяких обещаний. Выходит, что зависимость депутатов от избирателей полная. Как только выборы состоялись и кандидаты превратились в депутатов, отношения меняются в корне. Вместо зависимости от избирателей получается полная их независимость. На протяжении четырёх или пяти лет, то есть до новых выборов, депутат чувствует себя совершенно свободным, независимым от народа, от своих избирателей. Он может перейти из одного лагеря в другой, он может свернуть с правильной дороги на неправильную, он может запутаться в некоторых махинациях не совсем потребного характера, он может кувыркаться как ему угодно – он независим».

Не напоминает ли это уважаемому читателю нечто, знакомое до отвращения?

Но это ещё не все!

Сталин сказал и следующее:

«Можно ли считать такие отношения нормальными? Ни в коем случае, товарищи! Это обстоятельство учла наша Конституция, и она провела закон, в силу которого избиратели имеют право досрочно отозвать своих депутатов, если они начинают финтить, если они свертывают с дороги, если они забывают о своей зависимости от народа, от избирателей».

Вот бы такой закон, да «электорату» «демократической» «Россиянии» – если уж на нынешних «народных избранников» нет товарища Сталина…

Глава тринадцатая
Строительство Державы

На XVI съезде ВКП(б) Сталин говорил: «Мы отстали от передовых держав на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние за 10 лет, или нас сомнут».

XVI съезд – это 1930 год, это съезд «развёрнутого наступления социализма по всему фронту».

1930 год минус сто лет – это 1830 год… Чуть ли не наполеоновская эпоха… Может, Сталин тут перебрал через край?

Что ж, пусть читатель судит сам, учтя, что даже в Австрии промышленных рабочих было в сороковые годы девятнадцатого века больше, чем в Российской империи в наиболее «пиковом» для её экономики 1913 году.

В начале двадцатого века расходы по народному просвещению на душу населения в России были в двенадцать раз меньше, чем в Англии… Длина железных дорог на ту же душу – почти в пятнадцать раз меньше, чем в США.

Причём российские железные дороги в отличие от европейских были сплошь однопутными, а половина паровозов приходилась чуть ли не младшими братьями паровозу Черепановых (два из трёх были построены до 1880 года).

Уже знакомый нам В. Гурко докладывал на дворянском съезде уполномоченным объединенных дворянских обществ:

«Все без исключения страны опередили нас в несколько десятков раз. Годовая производительность одного жителя составляла в России в 1904 г. всего 58 руб., в то время как в Соединенных Штатах она достигла за пятнадцать лет до того 346 рублей».

Неглупый, хотя нередко и ограниченный исследователь советской науки, профессор Лорен Грэхэм из США писал:

«Революции 1917 г. произошли в стране, находившейся в критическом положении. В общем, Советский Союз был отсталой и слаборазвитой страной, для которой скорейшее решение основных экономических проблем было жизненно необходимым. Как это часто бывает в слаборазвитых странах, которые всё же располагают небольшим слоем высокообразованных специалистов, предыдущая научная традиция России имела преимущественно теоретический характер».

Грэхэм попал здесь, что называется, «в точку». В 1913 году российские вузы выпустили 2624 юриста, 236 священнослужителей и всего 65 инженеров связи, 208 инженеров путей сообщения, 166 горных инженеров, сотню строителей вместе с архитекторами.

И даже инженеров фабрично-заводского производства прибавилось в тогдашней России всего на 1277 человек.

Нынешняя ельциноидная «Россияния» усиленно идеализирует то прошлое… Не для того ли, чтобы обеспечить народам России подобные «впечатляющие» цифры в будущем?

Среди членов-корреспондентов Императорской академии наук по разряду физических наук на 10 отечественных имён приходилось 38 (!) зарубежных.

Зато по разряду историко-филологических наук «свои» преобладали: 16 на 14. Что ж, разводить псевдоисторические и окололитературные турусы на колёсах российские интеллигенты всегда были горазды…

Вот каковыми оказываются цифровые дополнения к мнению американца Грэхэма.

Однако этот профессор обнаружил способности не только учёного, а ещё и карточного шулера, когда заявил, что такую особенность советской науки, как необычайно большая роль центральной власти, советское правительство якобы унаследовало от своего царского предшественника. Чуть позднее мы увидим, как центральная царская власть «поддерживала» русскую науку, а что касается молодой советской науки, то надо сказать, что в первые годы Советской власти внимания к науке было больше на словах, чем на деле, потому что на иное не всегда хватало средств.

И хотя уже в двадцатые годы наука в СССР находилась в лучшем положении, чем в царское время, на её серьёзное развитие сил тогда не было. Тем не менее ниже я приведу характерное свидетельство крупного советского оптика, потомка обрусевших шведов Сергея Фриша – между прочим, никогда не ущемлявшегося при Советской власти сына и внука сенаторов и внучатого племянника Председателя Государственного Совета Российской империи!

Учитель Фриша, профессор Бурсиан, сразу после революции ворчал: «Наши комиссары – вчерашние полуграмотные рабочие. Они думают, что всякий наш учёный, если он из прежних, перекинется к буржуям. Нет, нас никогда не пустят за границу. Мы обречены на полный отрыв от мировой науки». Однако с начала двадцатых годов начались длительные научные командировки за границу.

Пример любимца Резерфорда Петра Капицы лишь наиболее известен, но более чем не единичен. Фриш пишет:

«Во второй половине 20-х годов советская физика быстро продвинулась вперёд и во многих направлениях получила мировое признание. Эти успехи были вызваны не только возникновением большого числа щедро финансируемых институтов, но и широким общением советских учёных со всей мировой наукой».

Фриш уже двадцатые годы оценивает как бурный рост. Но на самом деле качественный скачок пришёлся как раз на те годы, которые сиятельные братья Голицыны воспринимали как гибель России. Если в 1929 году научно-исследовательских институтов и их филиалов было в СССР 438, то к концу 1932 года – уже 1028.

Но это был лишь разбег. В 1929 году страна имела двадцать тысяч научных работников, а через десять лет – почти сто тысяч.

Уже в 1928 году «папа советских физиков» Абрам Фёдорович Иоффе, пользовавшийся у Сталина большим авторитетом, организует Первый Всесоюзный съезд физиков. В Москву приехало и много иностранцев, среди которых блистали Дирак, Бриллюэн, Борн, Дебай…

После недели московских заседаний съезд переехал по железной дороге в Горький, а оттуда на специально зафрахтованном пароходе доехал до Сталинграда.

Заседания продолжались на пароходе и в больших университетских городах Казани и Саратове.

Из Сталинграда поездом перебрались в Орджоникидзе, а оттуда автомобилями – в Тбилиси.

В Тбилиси съезд официально закрылся, но большинство ещё поехало на море, в Батуми, и уж оттуда стали разъезжаться по домам.

И в таком воистину празднике мысли проявлялось действительно заинтересованное внимание центральной власти к нуждам и проблемам русской науки и учёных России. То есть лишь в России Сталина высшая власть – впервые с петровских времён – начала относиться к науке и учёным как к национальному достоянию.

Но вот двое «учёных», Жорес и Рой Медведевы, заявляют, что наука-де в СССР «не стала… главным двигателем технического и экономического прогресса» и что она якобы всё время лишь «возрождалась», а развитие техники шло путём копирования того, что было достигнуто в других странах.

Что ж, во-первых, чтобы что-то с толком скопировать, и самому надо много знать и уметь.

Во-вторых, если пользоваться не «испорченными телефонами» медведевых, а знать историю развития науки и техники, то можно понять, что в истории России Сталина имеется лишь один масштабный пример технического копирования, который был обусловлен не соображениями исторического цейтнота (как в Атомной проблеме), а действительно прорывными достижениями другой державы. Я имею в виду «ракетный» отрыв от остальных развитых стран Третьего рейха, где Вернер фон Браун с сотрудниками уже во время войны добился выдающегося научно-технического успеха, создав баллистическую ракету Фау-2. Но здесь от немцев катастрофически отстали все, включая Америку. Причём США не только пошли по пути копирования немецкой техники, но и вообще не смогли обойтись без таланта фон Брауна.

Россию же в космос вывел со своими сотрудниками – воспитанниками эпохи Сталина – русский инженер Сергей Королёв. Да и аббревиатуру, относящуюся к первой советской атомной бомбе РДС-1, её создатели расшифровывали как «Россия делает сама», хотя имела хождение и другая неофициальная расшифровка: «Реактивный двигатель Сталина».

А вот в науке и технике России досталинской – царской положение было совершенно иным.

За одиннадцать с половиной лет до Первого Всесоюзного съезда физиков, в январе 1917 года, профессор Богданович на заседании Комиссии по изучению производительных сил России, созданной при Императорской академии наук стараниями академика Вернадского, делал доклад «О месторождениях вольфрама в Туркестане и на Алтае».

Шла война… Вольфрам – это быстрорежущая сталь и, значит, возможность удвоенного выпуска шрапнели.

Богданович закончил сообщением:

– Итак, господа, для изучения туркестанских руд необходимы 500 рублей.

– А наш запрос в правительство? – поинтересовался профессор Ферсман.

– Недавно получен очередной ответ – денег в казне нет. Собственно, господа, как вы знаете, правительство отказывает нам вот уже два года.

Читатель! Богданович не оговорился, и здесь нет описки. У царизма не находилось ПЯТИСОТ РУБЛЕЙ на экспедицию. А по росписи государственного бюджета на 1913 год последний царь России Николай II получал 16 миллионов на нужды Министерства Императорского двора, да ещё 4 миллиона 286 тысяч 895 рублей «на известное его императорскому величеству употребление».

И это – не считая его доходов от личных земель и прочего.

И это – только царь! А ведь была ещё и свора великих князей и прочих бездельников из «августейшей фамилии».

Таким вот был кандидат телеканала «Россия» на первое место в русской истории…

Богданович уныло поблёскивал очками, и тогда встал академик Крылов, математик и кораблестроитель. Тоном твёрдым и раздраженным одновременно он сказал:

– Что касается Туркестана, тут всё просто – вот пятьсот рублей. Для спасения армии, погибающей от отсутствия снарядов.

– А Алтай? – не унимался Ферсман.

– С Алтаем сложнее… – Крылов задумался, потом ответил: – Карл Иванович не указал, что рудники находятся на землях великих князей Владимировичей…

И вдруг взорвался:

– Это чёрт-те что! Царская семья захватила в свои руки ещё и вольфрамовые месторождения Забайкалья! Вот где уместна реквизиция или экспроприация…

Неловко протиснулась в заседание комиссии тишина, но тут же перешли, впрочем, к другому вопросу. Насчёт пятисот рублей было занесено в протокол, а вот насчёт династии…

Эта ситуация полностью документальна вплоть до диалога… Так что вольно было американцу Грэхэму обвинять Сталина в «безумных темпах» индустриализации и коллективизации.

Темпы определялись простым расчётом.

Вот 1929 год с его крестьянством уровня прошлого века и наукой – уже ушедшей от былой неприкаянности при царе, но ещё не ставшей крупной производительной силой.

А вон там – год 1939-й. Год, по трезвым оценкам, выводящий мир в эпоху нового серьёзного военного противостояния.

Разница – всего десять лет.

За этот срок надо было пройти путь от сохи до танка Т-34, штурмовика «Ил-2» и мобильных систем реактивной артиллерии БМ-13, более известных как «катюша».

А ещё надо было от подола рубахи вместо носового платка прийти к массовому владению этой техникой, к сотням тысяч лётчиков, танкистов, авиамехаников, радистов.

Так что глупости писал «скрупулёзный – как его кое-кто аттестует – исследователь истории советской науки» Грэхэм. Темпы-то были взяты с умом, да вот задачи такими темпами надо было решить безумно сложные!

Но – надо.

И можно лишь удивляться тому, насколько остро Сталин – с его всего-то духовной семинарией, прошлым боевика, профессионального ссыльного и бегуна из ссылок – понимал необходимость для страны мощной науки.

Не вообще понимал, а понимал практически, вот прямо сейчас.

Ведь не сами по себе начали расти в СССР научные центры всего спектра знаний! Они создавались по постановлениям Политбюро ЦК партии большевиков.

Тот же академик Крылов, ставший, как и Ферсман, и Вернадский, членом Академии наук СССР, знал, что говорил, когда говорил вот что:

«Русская наука в прошлом не пользовалась уважением царского правительства. Тогда учёный-одиночка работал в основном «на свою науку». Сейчас учёный работает на народ: он решает задачи гигантского строительства, он создаёт новую промышленность, новую технику. Впервые в нашей стране учёный стал подлинно государственным деятелем».

Но кому нужны были такие государственные деятели? Троцкому? Зиновьеву? Им были нужны деятели новой революции, революции как минимум в европейском масштабе, а не отечественные учёные в области фундаментальных и прикладных наук.

Нет, не стараниями троцкистов готовились те постановления Политбюро ЦК, которые давали начало академическим институтам: Энергетическому, Геологическому, Палеонтологическому, Зоологическому, Институту химической физики, Ботаническому, Институту генетики, Институту географии, Институту физиологии растений, Физическому, Институту общей и неорганической химии, Институту физических проблем, Институту органической химии, Математическому, Микробиологии, Институту горючих ископаемых, Институту биохимии, Коллоидно-электрохимическому, Институту эволюционной морфологии и палеозоологии…

Это только новые институты только Академии наук СССР только за пять лет, с 1930-го по 1934-й.

И за этим блестящим перечнем стоял именно сталинский – лично сталинский взгляд на то, чем должна заниматься страна: дискуссиями о строении партии или работой под партийным руководством.

Вот бы такой взгляд на отечественную науку – да нынешним «россиянским» «лидерам»!.. Но уж чего не дано – того не дано…

Пётр Капица пробыл в Кембридже у Резерфорда тринадцать лет. В 1934 году ему намекнули из дому: «Пора бы и честь знать». Отдадим Капице должное – он вернулся в СССР и сразу же стал крупной фигурой в теоретической и прикладной физике, директором Института физических проблем Академии наук.

Вот как писал он Сталину и Молотову о проблемах с материальной базой этих проблем: «Какое же Вы правительство, если не можете заставить построить?»

Тираны такой запальчивости не прощают, а Сталин против такой критики не возражал, потому что за ней стояло не мелочное самолюбие позёра, не брюзжание завистника и не злорадство скрытого врага, а деловое желание увидеть поскорее построенными новые лаборатории, установки, цеха. Желание делать новую науку новой державы.

И во имя этой же цели Сталин умел видеть разницу между, скажем, Львом Давидовичем Троцким и Львом Давидовичем Ландау. Первый показывал кукиши Сталину, а внешний мир видел кукиши в сторону СССР.

И это было не прощаемо.

Второй держал фигу Сталину и Советской власти в кармане. Однако при этом в Харькове, в Украинском физико-техническом институте, основанном в 1928 году, он был занят хотя и особого рода, но тоже строительством. Строительством нового знания.

И этого оказывалось достаточно для того, чтобы враждебный социализму Ландау мог продолжать работать.

В 1932 году из Харькова на имя Сталина, Молотова и Орджоникидзе ушла телеграмма директора Украинского физико-технического института (УФТИ) Обреимова:

«10 октября научным сотрудникам УФТИ первыми в СССР и вторыми в мире удалось осуществить разрушение ядра лития путём бомбардировки ядрами водорода, ускоренными в разряженной трубке».

Да, мы были вторыми, но после кого? Первый ускоритель протонов в том же 1932 году построила страна Ньютона, Максвелла, Фарадея, Кельвина, Резерфорда! В Англии умели ценить труд учёного издавна. Однако ни англосаксы Черчилль и Рузвельт, ни тем более череда тогдашних французских и германских парламентских политиканов не шли ни в какое сравнение со Сталиным в уровне осознания перспектив научного знания и его будущего места в прогрессе общества.

Политический лидер, он имел здесь точность взгляда организатора науки, соединённого с расчётом умного промышленного воротилы, знающего, что вложенное в науку всегда окупится с лихвой. Собственно, по хозяйскому и глубокому отношению к науке Иосифа Сталина нельзя сравнить ни с одной другой исторической фигурой в мировой истории, кроме Петра Великого и, естественно, Ленина.

Но Пётр жил во времена, когда Россия вынуждена была пользоваться плодами чужого научного поиска… Петру приходилось заботиться не столько о науке, сколько об элементарном образовании.

Ленин, сам обладая качествами блестящего учёного, успел лишь наметить подходы Советской России к науке.

А Сталин повседневно эти подходы конкретизировал, расширял и углублял, реально создавая научно-техническую базу строительства социализма.

Гедиминовичи-Голицыны «строили» в это время пирамиды из стульев…

Троцкий строил планы свержения Сталина…

Сталин и СССР Сталина просто строили.

Недаром Горький создал журнал с названием «СССР на стройке», где в редакционной статье первого номера заявлялось:

«Чтобы лишить наших врагов внутри и вне Советского Союза возможности искажать и порочить показания слов и цифр, мы решили обратиться к работе солнца – к фотографии. Солнце не обвинишь в искажениях, солнце освещает то, что есть, так, как оно есть…»

Однако вне СССР и в самом СССР было немало тех, кто не мог согласиться с местом под солнцем для первой державы, создаваемой не «героями», а народом. А точнее – создаваемой самым выдающимся в мировой истории строителем великой державы Сталиным, величие которого заключалось также и в том, что он прекрасно понимал: герой может иметь успех, лишь опираясь на лучшие силы народа и служа ему.

Могли ли согласиться с таким взглядом те, кто привык опираться лишь на собственный интерес или на интерес своих хозяев?

Нет, конечно.

А могли ли они не противодействовать Сталину?

Тоже, конечно, нет.

Они, как читатель увидит, и противодействовали.

Глава четырнадцатая
Откуда произрос ГУЛАГ

Говоря о Сталине, этим вопросом надо задаться уже потому, что тему ГУЛАГа сегодня рассматривают почти исключительно спекулятивно, причём методами не науки, а идеологической войны. Вся тема подло выдирается из конкретного исторического контекста, а потом начинается не менее подлое жонглирование цифрами – у кого в миллионы, а у кого и в десятки миллионов «жертв режима».

При этом полностью умалчивается о том, что могло бы быть с Российским государством, если бы не были подавлены внутренние его враги, ориентировавшиеся на врагов внешних. Умалчивается, каким мог бы быть вот уж действительно многомиллионный террор, если бы в конце 20-х или начале 30-х годов в России совершился успешный белогвардейский, троцкистский или бонапартистский переворот! Помалкивают «продвинутые историки» и о том, какую цену заплатила бы Россия за поддержку заговорщиков силами внешней агрессии, без чего успешный антисталинский переворот был бы невозможен.

А ведь этой ценой была бы утрата Россией её суверенитета и контроля над собственными национальными богатствами!

Октябрь 1917 года в России был вполне логичен, хотя он вряд ли стал бы возможен без энергии, напора и гения Ленина – он один обладал не только идеальным пониманием исторического момента, но и был непререкаемым авторитетом для революционных масс, для партии большевиков и для руководства партии.

Но Октябрь был всё же логичен уже потому, что лишь большевики-ленинцы неуклонно усиливали своё положение в сознательных массах! Манек и Ванек можно было обмануть, но Иваны да Марьи всё уверенней шли за большевиками. К осени 1917 года на всех выборах в Петрограде и Москве большевики ещё при Временном правительстве получали не менее половины голосов, а среди гарнизонов – и более двух третей!

Россия действительно выстрадала – по выражению Ленина – большевизм. Большевизм Ленина отстоял Россию от интервенции. Затем большевизм Сталина Россию возвеличил. И эту историческую задачу Россия могла решить под руководством только гениального большевика Сталина.

В начале марта 1920 года Ленин выступал на Всероссийском съезде трудовых казаков:

– Эсеры и меньшевики говорят, что большевики залили страну кровью в гражданской войне. Но разве эти господа не имели 8 месяцев для своего опыта? Разве с февраля до октября 1917 года они не были у власти вместе с Керенским, когда им помогали все кадеты, вся Антанта? Тогда их программой было социальное преобразование без гражданской войны…

Ленин остановился, окинул взглядом внимательно слушающий зал, а потом озорно улыбнулся и продолжил:

– Сегодня мы вправе сказать этим господам: «Нашёлся ли бы на свете хоть один дурак, который пошёл бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу?».

По залу пошел понимающий хохот, а Ленин отмахнул рукой, и во вновь наступившей тишине опять зазвучало:

– Почему же они этого не сделали? Потому, что их программа была пустой программой, была вздорным мечтанием. Потому что нельзя сговориться с капиталистами и мирно их себе подчинить, особенно после четырехлетней империалистической войны. Как можно согласиться с этим капитализмом, который 20 миллионов людей перекалечил и 10 миллионов убил?…

Ленин ошибся тогда в одном, потому что точной статистики потерь тогда ещё не было. Капитализм убил не 10, а 26 миллионов человек, из них 13 миллионов – гражданских лиц.

Ни в Европе, ни в самом СССР противники нового строя ЭТИХ цифр видеть не хотели. Кто-то просто показывал при этом фигу в кармане. Кто-то имел более серьёзные намерения.

«Промпартию» профессора Рамзина не раз объявляли выдумкой ОГПУ, а расстрелянного в 1929 году горного инженера Петра Пальчинского – «невинной жертвой сталинского террора» и всего лишь «идеологом технократии».

Именно так о нём пишет профессор из США Лорен Грэхэм. Однако кто мешал этому «идеологу» проводить свои якобы благодетельные для народа идеи в жизнь в 1917 году, когда Пальчинский был товарищем министра торговли и промышленности в правительстве Керенского? Да и ещё раньше – когда он руководил капиталистическим синдикатом «Продуголь» и был тесно связан с российскими и международными банковскими кругами.

Но вот как он «технократствовал» в 1917-м…

5 мая 1917 года создано коалиционное министерство, в которое входит Пальчинский. Оно обещает контроль и даже организацию производства.

16 мая меньшевистско-эсеровский Петроградский Совет требует немедленного государственного регулирования производства, и тут же министр Коновалов уходит в отставку, а Пальчинский начинает саботировать все меры контроля.

В Донбассе создаётся катастрофическая ситуация. Не большевистская, а проправительственная газета «Новая Жизнь» сообщала:

«Безвыходный круг – отсутствие угля, отсутствие металла, отсутствие паровозов и подвижного состава, приостановка производства. А тем временем уголь горит, на заводах накопляется металл, когда там, где он нужен, его не получишь».

Донецкий комитет через Советы солдатских и рабочих депутатов организует анкету (всего лишь анкету!) о количестве металла. Промышленники жалуются, и товарищ министра Пальчинский запрещает «самочинные контрольные комиссии». Правительственных же комиссий этот «технократ» не назначает, зато срывает все попытки учёта и регулирования. Возмущение настолько велико, что Пальчинского удаляют из правительства, обеспечив «хлебное» местечко губернатора Петрограда с доходом в 120 тысяч рублей. В качестве такового Пальчинский и организовал оборону Зимнего дворца, выставив вокруг него пушки, предлагая их народу вместо масла.

Этот-то Пальчинский и стал одним из ведущих первых организаторов «профессорского саботажа» и вредительства. В 1926 году это был «Союз инженерных организаций», позднее образовалась «Промышленная партия».

В начале 20-х годов чекисты провели блестящие операции «Трест» и «Синдикат-2» по внедрению своих людей в круги эмиграции. И как раз «Трест» обеспечил тайную поездку по СССР выдающегося деятеля «белого» движения Шульгина. Его не арестовали, позволили вернуться в Европу, и в Берлине он издал книгу «Три столицы» о впечатлениях от Москвы, Ленинграда и Киева. Шульгин ожидал увидеть умирающую страну, а увидел «несомненное её воскресение» и признался, что в Советской России «быстро теряешь отвращение к тамошней жизни, которое так характерно для эмигрантской психологии».

Однако многие «технократы» внутри России это отвращение скрывали с трудом и надеялись на возврат старого тем или иным, но обязательно насильственным образом. В 1921 году много шума наделала поездка в США деятелей так называемого Торгово-промышленного комитета, «Торгпрома», образовавшегося ещё при Временном правительстве, – Петра Рябушинского, Гукасова, Лианозова, Денисова. «Торгпром» и другие объединения промышленников пытались активно влиять на процессы в СССР. Методы при этом избирались, естественно, конспиративные, тайные. В середине 1918 года представители «Торгпрома» внедрились в учётные комитеты при Госбанке, в Главное управление текстильной промышленности ВСНХ – Центротекстиль.

Тогда ВЧК сработала оперативно, однако Пётр Рябушинский в мае 1921 года с трибуны торгово-промышленного съезда в Париже заявил:

– Мы смотрим отсюда на наши фабрики, а они нас ждут, они нас зовут. И мы вернёмся к ним, старые хозяева, и не допустим никакого контроля…

Пальчинский остался в стране как один из тех, кто должен был эту программу подготавливать «на местах». А с кадрами у Пальчинского с Рябушинским проблем не было. Вот сословный состав студентов российских университетов в 1914 году: детей дворян, чиновников и офицеров – более трети, детей почётных граждан и купцов – треть. Остальные – это дети мещан, цеховых, крестьян, казаков, духовенства (каждый десятый), иностранцев и «прочих».

В высших технических учебных заведениях «белоподкладочники» составляли четверть, дети почётных граждан и купцов – половину студентов.

Так обстояло дело с теми, кого учили.

А кто учил их ещё в 1917 году?

А вот кто: в университетах профессорско-преподавательский состав из потомственных и личных дворян, из чиновников и обер-офицеров составлял 56 процентов, а если сюда прибавить почётных граждан с купцами, то получится уже 64 процента.

Из крестьян и казаков происходило 2,8 процента, а сыновья врачей, юристов, художников, учителей и инженеров профессорствовали в размере всего 4,7 процента.

В технологических институтах, высших технических училищах и политехникумах выходцев из этой последней («инженерской») категории было среди преподавателей, как ни странно, ещё меньше – всего 4 процента. Зато «белых» профессоров насчитывалась примерно половина (ещё 15 процентов давало купечество с почётными гражданами и пятую часть – мещане и цеховые).

Многие из них не захотели сотрудничать с «быдлом» и вместо того, чтобы остаться в трудный час с Россией, эмигрировали. Хотя удалось это далеко не всем.

Своим благополучием их прадеды, деды, отцы и они сами были обязаны народу, его поту и крови. А когда пришло время отдавать долги, они высокомерно увильнули, лишив страну большой части её образованного слоя. Если до революции в одном лишь Лысьвенском горном округе работало 66 инженеров, то в 1924 году на всём Урале их было 91. Теперь от каждого инженера зависело намного больше, чем раньше. Он мог принести исключительную пользу, а мог и нанести серьёзный вред.

И здесь уж каждый выбирал своё.

Кстати, любителям мифов о «зверствах» ОГПУ не мешает напомнить мнение знаменитого нашего правоведа Анатолия Фёдоровича Кони. Кони царская власть терпела лишь постольку, поскольку он был выдающимся юристом. Родившись в 1844 году, к 1917 году он успел стать членом Государственного совета, сенатором и действительным тайным советником (чин II класса), то есть штатским генералом, кавалером орденов Анны и Станислава I степени, Владимира II степени, Белого орла и Александра Невского.

Это был высший класс чиновных заслуг, но после революции Кони ни минуты не сомневался в том, на чьей стороне его симпатии. И он предупреждал большевиков:

«Вам нужна железная власть и против врагов, и против эксцессов революции, которую постепенно нужно одевать в рамки законности, и против самих себя. А сколько будет болезненных ошибок! И всё же я чувствую, что у вас действительно огромные массы приходят к власти».

Увы, не все обладали таким безоговорочным чувством Родины, как Анатолий Фёдорович.

Были среди специалистов просто недалёкие, растерявшиеся люди. Горный техник Краснянский весной 1927 года писал в газету «Красный шахтёр» Шахтинского округа Северо-Кавказского края: «Мы не догоняем Америку, а наоборот – в противоположную сторону бежим с быстротой американского поезда, занимаемся самообманом».

Это была, так сказать, «честная паника». Хотя перед наступлением (а дело шло к первой пятилетке) паникёры – явление не лучше предателей.

Были, однако, и просто предатели…

В марте 1928 года Северо-Кавказский крайком партии обсуждал «Шахтинское дело» о вредительстве в угольной промышленности. Шахтинский процесс, прошедший парой месяцев позже, сразу же многие расценили как «очередную штуку большевиков», но председатель краевого исполкома Богданов не ошибался, когда делил старых специалистов на три группы: первый тип – связанные с буржуазией и враждебные Советской власти, второй – связавшие свою судьбу и работу с большевиками и третий – большинство, промежуточная масса, которая свои убеждения скрывает и работает из-за хлеба.

Что ж, оценка трезвая и без истерики. Главное же – оценка верная в том смысле, что первый тип, увы, существовал реально.

Никто на помянутом выше заседании крайкома не собирался сваливать на вредительство все грехи. Полномочный представитель ОГПУ по Северному Кавказу Евдокимов сообщил: «За 1926–1927 операционные годы несчастных случаев, происшедших на рудниках Шахтинского округа, 6213. Неполадок у нас зарегистрировано 1733 и проходит 500 вредительских актов».

Итого вредительством объяснялся лишь каждый двенадцатый случай. И он-то чаще всего выдумкой не был…

Ильф и Петров хорошо описали настроения «бывших» в то время. Интервенции ждали с часу на час в уверенности, что «Запад нам поможет». И это было не только литературным образом. Вот цитата из стенограммы всё того же заседания крайкома: «На последнем этапе они настолько обнаглели, настолько уверены, что интервенция на носу, что решили вести себя более активно по подготовке свержения Советской власти».

Что ж, и это звучало убедительно. Скажем, в Донбассе чекисты обнаружили у арестованного инженера Павленко записку хозяина каменноугольного рудника действительного статского советника Парамонова, помеченную… «июня 2-го дня 1919 года».

«Милостивый государь Василий Петрович! – писал Павленко хозяин. – В случае захвата рудника большевиками прошу Вас не оставлять предприятия, всеми мерами заботиться о сохранении шахт, машин и инвентаря…»

Статский советник в 1919 году, на втором году гражданской войны, явно рассчитывал на скорое возвращение, но ожидание затянулось. Оказалось, что прежде чем свергать «Советы», надо было их расшатать. И теперь актуальным стал вопрос не о сохранении, а о порче оборудования.

Но зачем хранил столько лет старую записку инженер Павленко? Конечно, он хранил её как своего рода пароль на случай успешной интервенции. Ну, действительно, не для коллекции же держал инженер Павленко этот небезопасный документ где-то в тайнике целых десять лет!

Да, по мере усложнения обстановки – а она усложнялась потому, что в стране назревали новые огромные перемены, – всё активнее действовали не только большевики, но и наши внутренние враги.

Тут могли быть частные ошибки, но в общем настроении многих «спецов» ошибиться было уже нельзя. И «настроениями» дело не ограничивалось! Так, с 25 ноября по 7 декабря 1930 года в Москве прошёл открытый судебный процесс «Промышленной партии».

Судили людей, в СССР видных. Профессора Калинников и Ларичев были членами президиума Госплана СССР, профессор Рамзин – директором Теплотехнического института. По «торгпромовской» традиции не обошлось без крупных руководителей из Оргтекстиля ВСНХ.

Подсудимые не раз бывали в заграничных командировках, и возможностей для контактов со старыми знакомыми из эмиграции у них хватало.

Главной на процессе была тема возможной интервенции. Профессор Рамзин говорил:

– Нашей основной ставкой была ставка на интервенцию против Советского Союза, ибо лишь интервенция признавалась верным и быстрым способом совершения контрреволюционного переворота…

Без интервенции рассчитывать на переворот не приходилось так же, как без внутреннего переворота внешняя интервенция была обречена ещё до её начала, потому что, хотя имущие классы Антанты и желали страстно падения Советской власти, народные массы Франции и Англии в поход на Москву не пошли бы.

Оставалось одно: действовать руками Польши, Румынии, прибалтийских «лимитрофов» и сил белой эмиграции. И вот такой вариант был вполне реален, потому что каждый возможный участник интервенции был у Антанты в кармане. Кроме того, у каждого из этих клиентов Антанты и США были в СССР свои планы.

Мировой экономический кризис 1929 года ударил по Польше очень больно, и война могла здесь «спустить пар» (не говоря уже о Киеве – сладкой мечте белополяков).

Румыны постоянно опасались утраты оккупированной ими Бессарабии и тоже поддержали бы интервенцию.

Лимитрофы большого значения не имели, но были бы не лишними.

О настроении же офицерской эмиграции можно и не говорить.

То есть шанс был. Но обязательно – при серьёзном внутреннем заговоре. Так что ОГПУ никак не могло выдумать его уже потому, что тут чекистов явно опережали спецслужбы Запада.

Рамзин признавался:

– От прямого технического вредительства центр быстро пошёл к «плановому» вредительству, которое сводилось к таким способам планирования отдельных отраслей народного хозяйства, которые искусственно замедляли бы темп экономического развития страны, создавали диспропорцию между отдельными участками народного хозяйства…

Это говорилось в конце 30-го года – всего через год после начала первой пятилетки. Ещё не время было подсчитывать её успехи и просчеты, и у Сталина не было необходимости объяснять неудачи вредительством. Совсем не с руки было Сталину и расхолаживать народ, «выдумывая» сообщения о том, что в пятилетний план уже при его создании были заложены «мины» планового вредительства. Ведь первой мыслью при этом было бы: «А надо ли выполнять такой план?»

То есть Рамзин говорил правду. И это подтверждается одним письмом Сталина, который – надо же! – «россиянские» фальсификаторы истории трактуют как доказательство того, что Сталин якобы придумывал «показания», которые следовало получать у арестованных по делу якобы несуществующей партии.

А ведь это письмо Сталина председателю ОГПУ Менжинскому от октября 1930 года доказывает обратное, а именно то, что Промпартия была реальностью и что показания её руководителей не изобретали в сталинском кабинете.

Письмо же Сталина было вызвано вот чем…

Описание деятельности Рамзина и его коллег (стенограмма процесса и материалы, приобщённые к делу) составило приличную книгу и было издано в Москве в 1931 году. А материалы следствия были вообще многотомными, и за этой массой показаний и деталей могло легко ускользнуть основное – политический момент.

Тянуть с процессом не позволяла обстановка, а следствие разрасталось. Чекистам были важнее конкретные детали внутреннего заговора, но Сталина – как политика, как ответственного вождя страны, интересовали, естественно, не столько явки, сколько общий замысел заговора, стержнем которого была внешняя интервенция.

С мыслью о необходимости такого – «внешнеполитического» – подхода к следствию Сталин и писал:

«Тов. Менжинский!

Письмо от 2/Х и материалы получил. Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях – это вопрос об интервенции вообще и особенно вопрос о сроке интервенции. Выходит, что предполагали интервенцию 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. <…> Может показаться, что ТКП (Трудовая крестьянская партия. – С.К.) или «Промпартия» представляет главную силу. Но это не верно. Главная сила – … «Торгпром». ТКП, «Промпартия», «партия» Милюкова – мальчики на побегушках у «Торгпрома». Тем более интересны сведения о сроке интервенции, исходящие от «Торгпрома». А вопрос об интервенции вообще, о сроке интервенции, в особенности, представляет, как известно, для нас первостепенный интерес…»

Как видим, выше идёт речь об уже имеющихся показаниях, о реальных планах интервенции… Но «россиянскими» «историками» ставится в вину Сталину следующая часть его письма:

«Отсюда мои предложения:

а) Сделать одним из важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, «Промпартии», и особенно РАМЗИНА, вопрос об интервенции и сроке интервенции (1. Почему отложили интервенцию в 1930 г.? 2. Не потому ли, что Польша ещё не готова? 3. Может быть потому, что Румыния ещё не готова? 4. Может быть потому, что лимитрофы ещё не сомкнулись с Польшей? 5. Почему отложили инт-цию на 1931 г.? 6. Почему «могут» отложить на 1932 г.? 7. И т. д. и т. п.)…

б) Привлечь к делу Ларичева и других членов ЦК «Промпартии» и допросить их строжайше о том же, дав им прочесть показания РАМЗИНА. <…>

Если показания РАМЗИНА получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых… то это будет серьёзным успехом ОГПУ, так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной форме достоянием секций КП и рабочих всех стран, поведём широчайшую кампанию против интервенционистов и добьёмся того, что парализуем, подорвём попытки к интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно.

Понятно?

Привет! И. Сталин».

Вот каково это письмо…

Но ведь из его контекста ясно, что предложение Сталина сделать одним из важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки Промпартии вопрос об интервенции и сроке интервенции является указанием не фальсифицировать такие показания (из письма Сталина видно, что показания об интервенции уже имелись), а всего лишь перенести акцент в следствии с оперативных вопросов на аспект интервенции…

Казалось бы – всё очевидно! Но вот же из этого письма, которое я привёл почти полностью, выпустив лишь те части, где Сталин говорит о группе Лианозова – Нобеля и руководстве ТКП, «россиянские» «историки» делают обвинительную для Сталина «улику».

Н-да…

Заговоры старых специалистов были, увы, реальностью, потому что были внешние силы, прямо заинтересованные в них. Рябушинские, Пальчинские и Рамзины ещё со времён «бывшей» жизни сидели за одними столами и дышали одной атмосферой. Было время – все они были единомышленниками. Прошло десять лет, и одни старые специалисты порвали былые связи, а другие их сохранили.

Известный книжный график Евгений Кибрик молодым парнем в 1936 году проиллюстрировал знаменитого «Кола Брюньона» Ромена Роллана. На Всемирной выставке в Париже в 1937 году эти иллюстрации получили серебряную медаль. А весной 1931 года Кибрик приехал с творческой агитационной бригадой ЦК ВЛКСМ на строительство Бобриковского химического комбината на Валдайской возвышенности.

Голая серая равнина, ветер, угрюмый пейзаж с недостроенными газгольдерами. Москвичей встретил комсомольский секретарь строительства – маленький весёлый чёрный парень с оторванными кистями рук. Раздвоенные кости предплечья – и для еды, и для письма, и для «рукопожатия».

Этот секретарь и рассказал, что проект комбината был составлен так, что заводы строятся, а электростанция для них уже сдана. Стройплощадку под Соцгородок химиков вырубили подчистую, и до ближайшего деревца – три километра. Да и руки он потерял в аварии, происхождение которой было явно вредительским.

Это и был метод работы коллег Рамзина. Они закладывали в проекты цехов дорогие мраморные полы, а в ответ на недоумение отвечали, что, мол, новый труженик должен работать в дворцах. Это был действительно «профессорский» класс подрывной работы.

Где-то хватало ума заменить мрамор на цемент, а кое-где и проходило.

Против новой России пошло меньшинство старых специалистов – примерно один из дюжины. Но под подозрением оказывались и остальные одиннадцать. Кто-то из них оказался и под несправедливым арестом. Но вот что писал из британской тюрьмы на индийской территории Джавахарлал Неру своей юной дочери Индире Ганди:

«Есть старая русская пословица: «У страха глаза велики». Она удивительно верна независимо от того, идет ли речь о младенцах или же о странах и обществах. Нервы у большевиков всегда напряжены, и глаза у них расширяются при малейшей провокации, ибо империалистические страны всячески стараются уничтожить коммунизм, затевая с этой целью всевозможные маневры и интриги. У большевиков достаточно часто имелись основания для беспокойства, и даже внутри страны им приходится сталкиваться с многочисленными попытками саботажа…»

Да, глухая, а то и открытая злоба буржуазных специалистов на Советскую власть родилась в один день с Советской Россией. И сразу же приняла формы прямой гнусности. Чего стоила одна забастовка, провозглашённая Пироговским обществом в 1917 году! Великий хирург в гробу, наверное, переворачивался, глядя, как порочат его имя те, кому сама профессия предписывала сострадать. А врачи Москвы и Петрограда забастовали уже 22 ноября 1917 года – через полмесяца после Октябрьской революции.

И врачами саботаж не ограничивался.

Осенью 1918 года видный кадет профессор Карташев говорил в Гельсингфорсе (Хельсинки): «Мы уже не те кадеты, которые раз выпустили власть. Мы сумеем быть жестокими».

Кто же собирался быть жестоким в составе, скажем, кадетского подпольного «Национального центра» на территории РСФСР? Вполне цивилизованные люди: инженер Штейнингер – совладелец патентной конторы «Фосс и Штейнингер», профессора Котляревский, Муравьёв, Устинов, Сергиевский, Муралевич, Каптерев, Фельдштейн, бывший попечитель Петроградского учебного округа Воронцов…

Профессора-экономисты Плетнёв, Букшпан, Кафенгауз были всего лишь «техническими экспертами» центра.

Этот «Национальный центр» готовил сдачу Петрограда Юденичу. И шанс у него был – в заговоре участвовали крупные военные, служившие в Красной Армии: адмирал Бахирев, начальник сухопутного отдела штаба Балтфлота полковник Медиокритский, начальник штаба 7-й армии полковник Люндеквист, начальник авиаотряда Ерёмин.

В министры-председатели правительства намечался профессор Технологического института Быков.

Директора Института экспериментальной биологии Кольцова мы знаем как генетика, «пострадавшего» в конце тридцатых годов. А в 1920 году он был казначеем «Национального центра», хозяином конспиративной квартиры и явки для курьеров Колчака и Деникина.

Инженер Жуков готовил взрывы на железной дороге Пенза – Рузаевка, чтобы не допустить переброски войск с Восточного фронта на Южный.

О научных премиях Альфреда Нобеля знает весь мир. Но в 1918 году существовали и ещё одни «нобелевские» премии. Их назначил перед отъездом из России член правления акционерного общества нефтяных предприятий «Нобель» Густав Нобель русским служащим фирмы за саботаж указаний Советской власти и экономический шпионаж. Среди «лауреатов» были профессор Тихвинский, лаборант «Главнефти» Казин, начальник технического управления «Главнефти» в Москве Истомин, председатель «Главнефти» в Петрограде Зиновьев.

Финансирование и «присуждение» премий было прервано лишь с раскрытием в 1921 году заговора «Петроградской боевой организации». Руководил ею, между прочим, профессор Таганцев – бывший член «Национального центра».

Так что у более поздних угольного «Шахтинского дела», рыбной «Астраханщины» и обширной «Промпартии» были глубокие, прочные корни.

Осенью 1929 года прошла чистка Академии наук СССР. Примерно сотню (из примерно полутора тысяч) сотрудников уволили, некоторых – арестовали. Среди уволенных далеко не все были учёными, и эту чистку никак нельзя было сравнить с увольнением более сотни университетских профессоров царским министром просвещения Кассо за семнадцать лет до этого – в 1911 году.

Но даже в 1936 году далеко не все академики голосовали за исключение из Академии эмигрировавших химиков Ипатьева и Чичибабина. Эти двое, став выдающимися мастерами своего дела, так и не стали русскими патриотами. Такие, как они, и представляли остатки того «белоподкладочного» слоя, который всегда помнил о своём дворянстве больше, чем о долге перед народом Родины.

Даже выдающийся русский математик Лузин, которому наука в СССР обязана многим, в тридцатые годы две трети своих работ публиковал на… французском языке. Кончилось тем, что ему мягко намекнули: мол, ваши идеи, академик, не станут менее привлекательными, если будут становиться известными миру на языке родных осин.

Да, каждый выбирал своё и получал своё. Но даже получая «путёвку ОГПУ» на, скажем, Беломорканалстрой как заключённый, инженер-вредитель к окончанию строительства канала мог стать не только свободным человеком, но и орденоносцем, вновь крупным руководителем.

Судьба многих такой и оказалась, в том числе – и судьба профессора Рамзина. Осуждённый на расстрел, он был помилован. Вначале занимался научной работой в заключении, потом его освободили.

Рамзин был действительно крупным учёным, получил орден Ленина и Сталинскую премию, но «промпартийные» страницы его жизни написал всё-таки он сам, а не Сталин.

Сталин же писал вместе с Россией её новую историю. На страницах этой истории было много ошибок, помарок, зачёркиваний, корявостей и клякс. Однако эти страницы, где летопись перемежали репортажи, где сиюминутное смешивалось с вечным, а наивное с новаторским, читал весь мир.

Равнодушных или снисходительных к началу тридцатых не осталось. И друзья и враги всё лучше понимали, что Россия Сталина – это, похоже, всерьёз.

И всё чаще и те и другие тревожились и задумывались, хотя и по разным причинам.

Не лучше прямого промышленного саботажа оказывался и саботаж нравственный. Бывший конногвардейский офицер Георгий Осоргин в «нэповские» годы занялся перекупкой. Принимал у знакомых – «бывших людей» – драгоценности, золото и перепродавал маклерам-евреям.

Знакомые считали его «безупречно честным» человеком: брал «определённый процент» и «не обманывал». Когда его спрашивали, почему он – офицер, дворянин – занимается маклачеством, Осоргин с гордостью отвечал:

– Я присягал государю-императору и Советской власти служить не хочу.

В конце двадцатых и начале тридцатых годов таких осоргиных хватало. Считали они себя русскими, но вместо того, чтобы помочь новой России стать на ноги, тупо и мелочно предпочитали холуйствовать «на подхвате» у тёмных еврейских дельцов.

И у тех, кто эту Россию строил и обязан был думать о её безопасности, всё чаще возникала резонная мысль: «А если завтра запахнет порохом? Как поведут себя эти бывшие конногвардейцы? Ведь никаких моральных обязательств перед СССР они за собой не числят, Родиной его не считают».

20 марта 1935 года было опубликовано постановление НКВД:

«В Ленинграде арестованы и высылаются в восточные области СССР: бывших князей 41, бывших графов 32, бывших баронов 76, бывших крупных фабрикантов 35, бывших помещиков 68, бывших крупных торговцев 19, бывших царских сановников 142, бывших генералов и офицеров царской и белой армий 547, бывших жандармов 113. Часть их обвинена в шпионаже».

Высылали тысячу человек. Кого – в Казахстан, кого – всего лишь в Саратов и Самару.

Жестоко?

Что ж – по отношению к этим «тысячникам» и тем трём тысячам членов их семей, что уезжали вместе с ними, действительно не очень-то милосердно. Но ведь правомерен и такой вопрос: «А как насчёт тех десятков миллионов, с которыми эти тысячи не ощущали себя в национальном и духовном родстве?» Ведь из этих четырёх тысяч вряд ли кто-то искренне считал себя гражданином Советского Союза.

Как и конногвардеец Осоргин, эти тысячи бывших русских считали себя согражданами не десятков миллионов русских, живущих в России, а тех, тоже – бывших русских, кто в тридцатые годы утюжил за рулём парижского такси асфальт рю Ришельё и пляс Пигаль или преподавал в эмигрантских кадетских корпусах военную науку тем детям бывших русских, которым предстояло пойти войной на Россию, чтобы отвоевать у миллионов утраченные привилегии для тысяч…

Высылаемые, их «безупречно честные» родственники и приятели всегда считали само собой разумеющимся наследственный блеск меньшинства и наследственное же прозябание остальных. А ведь на достойную жизнь имели право и эти «остальные», то есть то большинство, которому царская Россия отказывала в таком праве из поколения в поколение.

Но, может, на восемнадцатом году Советской власти «бывшие» тысячи уже не представляли опасности для «остальных» ста семидесяти с лишком миллионов граждан СССР?

Увы, очень многие из этих «бывших» имущих таили глухую злобу и думали о будущем с надеждой на возврат прошлого. А если они даже не стремились к возврату, то всё равно были вредны для страны своими претензиями на избранность, на особое понимание жизни. Хотя они так ничего и не поняли – по обе стороны границы России. Родственника конногвардейца Осоргина – писателя Михаила Осоргина выслали из России весной 1922 года с советским паспортом. С ним он и жил, писал книги, переписывался с Горьким, просился обратно.

А зачем?

В 1936 году, через год после ленинградского «исхода бывших», Горький пишет старому (с 1897 года) другу в Париж:

«Время сейчас боевое, а на войне как на войне надо занимать место по ту или иную сторону баррикады».

Осоргин отвечал:

«Против фашизма, положительно захватывающего прямо или косвенно всю Европу, можно бороться только проповедью настоящего гуманизма… Моё место неизменно по ту сторону баррикады, где личная и свободная общественность борется против насилия над ними, чем бы это насилие ни прикрывалось, какими бы хорошими словами ни оправдывало себя. Мой гуманизм готов драться за человека. Собой я готов пожертвовать, но жертвовать человеком не хочу. Лучше пускай идет к чёрту будущее».

Однако ни Сталин, ни Россия посылать своё будущее к чёрту не собирались и не были намерены кому-либо это позволить.

Осоргин упрямо не хотел видеть, что его «баррикада» стоит поперёк жизни и борьбы за человека. Но было ли это так уж безобидно? Если бы он вернулся в СССР, то вначале путался бы под ногами. А потом?

А потом…

Нет, не стоило испытывать ещё одного путаника-интеллигента на верность идее реального социалистического строительства. Осоргин ведь и в 1936 году писал надменно:

«Вы нашли истину. Ту самую, которую ищут тысячи лет мыслители. Вы её нашли, записали, выучили наизусть, возвели в догму и воспретили кому-либо в ней сомневаться.

Она удобная, тёпленькая, годная для мещанского благополучия. Рай с оговорочками, на воротах икона чудотворца с усами».

Писал Осоргин и так:

«Поражает ваша научная отсталость. Русские учёные – типичные гимназисты. Я просматриваю академические издания и поражаюсь их малости и наивности».

Во-первых, уж не знаю, что мог понять литератор Осоргин, листая «Успехи физических наук» или иной специализированный научный журнал. Во-вторых же…

Во-вторых, нужен ли был новой России этот «кадровый» литературный «борец за человека», уверявший Горького, что не менее его «верует в советскую молодежь и многого от неё ждёт»?

Парижанин-эмигрант Осоргин строил свою баррикаду поперёк жизни… А молодой москвич, авиаконструктор Саша Яковлев, взволнованный одобрением своего первого «настоящего» самолета «УТ-2», в это время улыбался и смотрел в объектив фотографа, уткнувшего треногу аппарата в дёрн Тушинского аэродрома.

А на плече Яковлева лежала рука стоящего сзади…

Кого?

По мнению Осоргина – «чудотворца с усами».

А по мнению Саши – товарища Сталина.

Старшего его товарища…

И этот товарищ не просто ждал многого от советской молодёжи. Он её растил, воспитывал и поддерживал её державные начинания.

Поэтому товарищем Сталина считал не один Яковлев и не только те, кто – полный молодого задора – окружал Сталина в тот немного пасмурный, но всё равно радостный и весёлый день. Своим товарищем Сталина называли и искренне считали его таковым миллионы людей в России.

При этом из года в год число этих миллионов не уменьшалось, а росло и росло.

Глава пятнадцатая
Ученик, превзошедший учителя…

В очерке «В.И. Ленин» Максим Горький писал: «Должность честных вождей народа – нечеловечески трудна». А ведь Ленин и Сталин были всего лишь людьми. Добровольно исполнявшими, однако, должность нечеловеческую.

Имена Ленина и Сталина давно стали синонимами фундаментальных понятий мировой истории. Однако друг для друга они были живыми людьми, соратниками и – хотя для дружбы в обычном смысле биографии обоих не очень подходили – друзьями. Ленин, родившийся в 1870 году, был старшим. Сталин, родившийся в 1879 году, – младшим как по возрасту, так и по положению в общем их деле.

Сейчас нередко пытаются оторвать Сталина от Ленина и даже противопоставить их. И нет ничего странного в том, что эти попытки исходят как из «националистического», так и либерального лагеря. Всё верно: «Пойдёшь налево – придёшь направо», как говаривали и Ленин, и Сталин.

В действительности Сталин был единственным, о ком можно было после смерти Ленина по праву сказать: «Это – Ленин сегодня».

Сталин называл себя всего лишь учеником Ленина, и это не было позой уже потому, что Сталин и поза всегда были вещами несовместными. Сталин действительно и ощущал себя учеником Ленина, и был им по существу. Чтобы понять это, достаточно вчитаться в ленинские труды и в сталинские труды. Литературные стили двух партийных литераторов и социальных мыслителей Ленина и Сталина внешне различны, причём у Ленина эмоциональный накал текстов выше, стиль же Сталина суше и даже тяжеловеснее. Однако умные текстологи давно заметили, что как Ленину, так и Сталину был свойственен приём, которым пользовались ещё в Древнем Риме. Оба выдвигали какой-то тезис, обосновывали его, двигались дальше, но с какого-то момента вновь возвращались к этому основному тезису и обосновывали его уже иными аргументами. Этим же были характерны и публичные речи обоих. В результате то, что Ленин и Сталин хотели донести до аудитории, удерживалось в головах слушателей и читателей так же прочно, как умело вбитый гвоздь в доске.

И еще одно…

Есть такой анекдот… Когда Цицерон выступал перед римлянами, аудитория восхищалась: «Как красиво говорит Марк Туллий!» А когда свои речи перед афинянами произносил Демосфен, афинская агора ревела: «Вперед, на Спарту!»

Так вот, речи и печатные работы Ленина тоже были рассчитаны не на эффект, а на эффективность, на реальный результат. И результат был, как правило, налицо! Однако у Сталина этот же подход был доведён почти до совершенства. Не исключено при этом, что при выработке литературного стиля Сталин учёл и тот опыт, который он приобрёл в духовной семинарии – теологи тоже умели добиваться эффективности, а не эффектности. Так или иначе, он спокойно, уверенно и методично раз за разом бил в одну точку – как неподатливый чурбан клином колол… И так раскалывал самые крепкие проблемы – от вскрытия несостоятельности оппозиции до вопросов языкознания.

К слову, насчёт последнего… Как уж в последние десятилетия изгалялись все кому не лень над сталинскими работами по этому вопросу. Мол, «невежественный вождь» самоуверенно возжелал и тут «отметиться». А несчастные «рабы-подданные» должны были его «галиматью» изучать и восхищаться…

Но несколько лет назад я оказался случайным свидетелем разговора крупного обществоведа-марксиста Ричарда Ивановича Косолапова, издателя дополнительных томов Собрания сочинений Сталина и известного профессора-лингвиста. И этот профессор сообщил, что коллектив исследователей в одном из академических институтов проанализировал работы Сталина по языку с современных позиций и пришёл к выводу, что в основных своих положениях они научно корректны, что грубых ошибок там нет, зато есть ряд интересных, самобытных мыслей, которые ещё предстоит осмыслить. Вот так!

Но это – к слову. Вернёмся к тому, чем был Ленин для Сталина… В сталинском кабинете лежала посмертная маска Ленина. И это тоже не было деталью «на публику», тем более что публика в сталинском кабинете собиралась не впечатлительная и на дешевые эффекты не «ловилась». Нет, Сталину действительно нужен был Ленин – нужен для его внутренней напряжённой жизни духа. Маяковский заметил точно: «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше…» Думаю, и поэтому именно Сталин после смерти Маяковского прекратил недостойную крысиную возню вокруг судьбы самого талантливого русского поэта ХХ века, сказав, как припечатав: «Маяковский был и остается лучшим поэтом нашей пролетарской эпохи».

У меня нет сомнений в том, что Сталин внутри себя постоянно советовался с Лениным. И ему нужен был рядом с ним не скульптурный или живописный портрет – пусть даже самый распрекрасный и талантливый, а именно маска, фотографически точно передающая знакомые черты лица так, чтобы можно было всматриваться в них и всматриваться…

Не сомневаюсь, что и легенды о Сталине, периодически приходящем по ночам в Мавзолей, имеют под собой реальную основу. Глядя на знакомые черты, Сталин мог лучше вспомнить голос, те или иные ситуации, те или иные повороты ленинской мысли, свидетелем которых он был… Он мог вспоминать всё это и в ночной тишине думать о своём…

А точнее – о том же, о чём думал и Ленин… Кажется, меньшевик Дан, имея в виду Ленина, однажды в сердцах бросил: «Да разве можно тягаться с человеком, который двадцать четыре часа в сутки думает об одном и том же – о пролетарской революции!».

Сталин не был бы учеником Ленина, если бы не думал те же двадцать четыре часа о том же, что и учитель. Но ученик был достоин учителя, и поэтому он пошел дальше него.

Учитель заложил фундамент.

Ученик строил уже здание и поэтому не мог не превзойти Учителя – если был его достоин.

А Сталин был достоин.

Ленин сказал: «Из России нэповской будет Россия социалистическая»…

А Сталин её социалистической сделал.

Ленин был для Сталина учителем и остался им после смерти. Сталин постоянно подчёркивал это публично, но так он считал и внутри себя. Однако верно сказано: «Учитель! Воспитай ученика, чтоб было у кого учиться…» Думаю, если бы Ленин мог ознакомиться с державной работой Сталина за те почти сорок лет, которые Сталин стоял во главе России без Ленина, Владимир Ильич понял бы и одобрил бы все основные политические и управленческие решения Сталина.

Да и, надо полагать, признал бы, что ученик оказался достоин учителя, а в результатах работы по укреплению и развитию России даже превзошёл его… Даже Ленину было бы чему поучиться у Сталина в деле созидания новой великой России.

Вот это последнее обстоятельство как раз и позволяет ставить на первое место в истории России рядом с Лениным именно Сталина. И даже отдавать первенство всё же ему, ученику Ленина.

Ленин мог бы вывести Россию во вторую в мире великую державу с отличными перспективами на первое место не просто по всему спектру традиционных показателей, но главное – по безусловно ведущему нравственному влиянию в мире.

Ленин, проживи он ещё лет двадцать, мог бы обеспечить России не спесивое, а товарищеское лидерство в мире – как первой среди равных.

Ленин мог бы…

Сталин – смог.

И не вина Сталина, что эти его усилия послесталинская Россия не только не подкрепила всесторонним, включая нравственное, развитием, но и позволила врагам России их обесценить и оболгать.

Ленин и Сталин…

Сталин и Ленин…

Ленин сказал: «Лишь та революция чего-нибудь да стоит, которая умеет защищаться…»

Сталин создал и могучую научно-техническую и индустриальную базу защиты социалистического Отечества, и прямой инструмент этой защиты – ракетно-ядерную Советскую Армию.

Ленин поставил задачу: «учиться работать»… Он знал, что у нас «есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция», чтобы «создать действительно могучую и обильную Русь…»

При этом Ленин заявлял, что «нам истерические порывы не нужны», и призывал «работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил…»

А Сталин решил задачу воспитания нового русского человека так блестяще, что германский генерал фон Меллентин вынужден был признать, что «умелая и настойчивая работа коммунистов привела к тому, что с 1917 года Россия изменилась самым удивительным образом», что «у русского всё больше развивается навык самостоятельных действий, а уровень его образования постоянно растёт…»

При этом Сталин, как я понимаю, после смерти Ленина постоянно сверялся с теми ленинскими оценками, которые касались непосредственно его, Сталина. В первую очередь я имею здесь в виду, конечно же, ленинское «Письмо к съезду».

24 декабря 1922 года уже болевший Ленин продиктовал этот знаменитый текст, где были и следующие слова:

«Наша партия опирается на два класса и поэтому возможна её неустойчивость и неизбежно её падение, если бы между этими двумя классами не могло состояться соглашение… На этот случай принимать те или иные меры, вообще рассуждать об устойчивости нашего ЦК бесполезно. Никакие меры в этом случае не окажутся способными предупредить раскол <…>

Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий.

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью».

Через некоторое время – уже 4 января 1923 года – Ленин продиктовал ещё более знаменитое дополнение к предыдущей диктовке, где о Сталине было сказано так:

«Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места (Генерального секретаря ЦК. – С.К.) и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличался бы от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.».

Пожалуй, Ленин тут был к Сталину не очень справедлив – на позицию Владимира Ильича повлиял, надо полагать, известный конфликт, когда Сталин сделал выговор Крупской за нарушения утвержденного в ЦК режима лечения Ленина, исключающего его ознакомление с политическими документами и т. п. Но для Сталина вряд ли было очень существенным то, насколько Ленин был к нему справедлив или несправедлив. Как любой самокритичный человек, Сталин вряд ли задавался этим вопросом. Скорее его могло волновать иное: «Что же такое есть у меня в характере, что Ильич счел возможным сказать об этом публично?» И, как я догадываюсь, эта мысль, укоренившись в душе Сталина, год за годом помогала ему быть сдержанным и некапризным в самых острых ситуациях.

Если ориентироваться не на антисталинские мифы, а на объективные мемуарные свидетельства и на документы, в том числе и на стенограммы, фиксирующие реакцию Сталина на те или иные речи, и т. д., то не так уж и сложно понять, что Сталин был не нетерпим, как в этом уверяют его недоброжелатели, а, напротив, терпим. Да, представьте себе, он был явно терпим к проступкам и даже серьёзным грехам товарищей, если надеялся на то, что товарищи выправятся. Бил он только неисправимых, и то не сразу. Но уж если бил, то – крепко.

Однако без унижения человеческого достоинства тех, кого приходилось бить. Причиной была несомненная высокая внутренняя культура и самодисциплина. Малоизвестная деталь: одна из дочерей Льва Толстого уже в эмиграции (уехала из СССР на время, осталась за границей навсегда) написала мемуары. И в них, рассказывая о своей встрече со Сталиным, она отмечала его «совершенно небольшевистскую вежливость». Впрочем, о вежливости и сдержанности Сталина писали многие.

Не влиянию ли ленинской критики обязан был Сталин этой своей почти безграничной сдержанностью, которую лишь в редких случаях опрокидывал его кавказский темперамент? Весьма вероятно – да! Ведь, вскипая, Сталину достаточно было вспомнить слова Ленина, чтобы удержать себя в руках.

Походить на Ленина – не копируя его, конечно, а развивая лучшие в себе свойства, присущие Ленину, – это для Сталина, вне сомнений, было рабочим правилом всю его жизнь после смерти Ленина.

Да и могло ли быть для Сталина иначе?

Однажды мне попался на глаза некий очерк эсера Виктора Чернова, политического оппонента Ленина и Сталина, об одном из них. Я приведу цитату из этого очерка, а к кому из двух она относится, пусть читатель пока догадывается сам:

«Счастливая целостность его натуры и сильный жизненный инстинкт… делали из него какого-то духовного «Ваньку-Встаньку». После всех неудач, ударов судьбы, поражений, даже… позора он умел духовно выпрямляться… Его волевой темперамент был как стальная пружина, которая тем сильнее «отдает», чем сильнее на неё нажимают. Это был сильный и крепкий политический боец…

Он никогда не был блестящим фейерверком слов и образов… говорил он всегда не красно. Он бывал и неуклюж, и грубоват… он часто повторялся… но в этих повторениях, и в грубоватости, и в простоте была своя система и своя сила. Сквозь разжевывания… пробивалась живая, неугомонная волевая стихия, твёрдо шедшая к намеченной цели…

Его… считали честолюбцем и властолюбцем; но он был лишь естественно, органически властен, он не мог не навязывать своей воли, потому что был сам «заряжен двойным зарядом» ее, и потому, что подчинять себе других для него было столь же естественно, как центральному светилу естественно притягивать в свою орбиту и заставлять вращаться вокруг себя меньшие по размеру планеты… Но… пышность и парадность не радовали его глаз; плебей по привычкам… он оставался прост и натурален в своём быту…

Он был профессиональным борцом, он был политическим боксёром на арене социальных распрей и в этом смысле знал «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть»: этой страстью была сама его профессия, сама борьба, само переливание своей воли в формы политических событий…»

О ком это? Характеристика настолько подходит и Ленину, и Сталину, что, не раз предлагая собеседникам угадать, о ком это было сказано, я слышал в ответ: «О Сталине, конечно!»

Но это – отрывок из очерка Чернова «Ленин», опубликованного в эмигрантском журнале «Воля России» в марте 1924 года – сразу после смерти Ленина. И в конце этого очерка бывший министр земледелия во Временном правительстве и бывший председатель однодневного Учредительного собрания писал:

«Он умер. Его партия, возглавляемая людьми, которых он долго формовал по своему образу и подобию, людьми, которым легко быть его подражателями и столь же трудно – его продолжателями, уже в последнее время повторяла в своей коллективной судьбе его личную судьбу: становилась живым трупом…

На свежей могиле учителя и вождя… она… произнесёт обеты верности… завещанию учителя. А затем – погрузится в будни и подпадет опять под власть неумолимых законов размагничивания и распада».

Так закончил свой очерк о Ленине эмигрант Чернов, и, говоря об «обетах верности», он имел в виду, вне сомнений, клятву Сталина над гробом Ленина. Однако жизнь ещё раз опровергла Чернова – Сталин стал именно продолжателем Ленина, и вместо погружения в будни и распад Россия под руководством Сталина начала грандиозную, никогда ранее ей неведомую в подобных масштабах работу созидания.

Причём Сталин, как и Ленин, был в этой работе универсален и вездесущ. Он продолжал Ленина и шёл дальше, постоянно углубляя и совершенствуя свой управленческий универсализм. В подтверждение сказанного приведу лишь два примера…

Горький оставил интересное свидетельство об уровне понимания Лениным специальных вопросов. В своём известном очерке 1924 года он писал:

«Я предложил съездить ему (Ленину. – С.К.) в Главное артиллерийское управление посмотреть изобретённый одним большевиком, бывшим артиллеристом, аппарат, корректирующий стрельбу по аэропланам.

– А что я в этом понимаю? – спросил он, но поехал. В сумрачной комнате… собралось человек семь хмурых генералов, все седые, усатые старики, учёные люди… Изобретатель начал объяснять… Ленин послушал его минуты… три… и начал спрашивать изобретателя так же свободно, как будто экзаменовал его по вопросам политики…

Изобретатель и генералы оживлённо объясняли ему, а на другой день изобретатель рассказывал мне:

– Я сообщил моим генералам, что вы придёте с товарищем. Но умолчал, кто товарищ. Они не узнали Ильича, да, вероятно, и не могли себе представить, что он явится без шума, без помпы, охраны. Спрашивают: это техник, профессор? Ленин? Страшно удивились – как? Не похоже! И – позвольте! – откуда он знает наши премудрости? Он ставил вопросы как человек технически сведущий! Мистификация! – Кажется, так и не поверили, что у них был именно Ленин…»

Изобретателем, удивившим профессоров-артиллеристов, был, между прочим, Александр Михайлович Игнатьев (1879–1936). Большевик с 1903 года, он окончил Петербургский университет, после революции занимался изобретательской и научной работой, его самозатачивающийся резец был запатентован в США, Англии, Франции, Германии, Италии и Бельгии…

Итак, Ленин был государственным деятелем нового типа ещё и потому, что не только хорошо понимал значение научно-технической базы для развития общества, но и умел видеть ключевые чисто специальные моменты, а также и поддержать «техников».

Сталин был его продолжателем и в этом, и продолжателем выдающимся. Он оказался и единственным из всех большевистских деятелей первого ряда с дореволюционным стажем, который приложил огромные усилия по самообразованию себя как технократа.

Его базовое образование было чисто гуманитарным, да ещё и с теологическим уклоном – духовная семинария. Затем он рос как революционер-интеллектуал, занимаясь, опять-таки, социальными, а не техническими проблемами. И так было до революции, которую Сталин встретил 38-летним, так было и в первые годы после революции – во время гражданской войны и сразу после неё, когда почти всё время Сталина было занято политической борьбой с троцкизмом и разного рода другими оппозициями.

Тем не менее с началом технической реконструкции страны, с началом первых пятилеток, Сталин всё более уверенно заявляет о себе как об универсальном руководителе, способном разбираться и в чисто технических вопросах на том уровне, на каком в них обязан разбираться компетентный деятель социалистического государства.

С металлургами, с геологами, со строителями и машиностроителями он говорит на их языке и не просто понимает их, но нередко видит проблему лучше многих профессионалов.

Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и в этом отношении отличались от Сталина в глубоко худшую сторону. После 1917 года они оказались во главе огромной державы с огромным комплексным потенциалом, державы, перед которой стояли грандиозные задачи научно-технического и технологического развития. Но даже после этого Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и те, кто к ним примыкал, исповедовали принципы подхода к специальным знаниям, мало отличающиеся от философии фонвизинского «недоросля» Митрофанушки, убеждённого, что географию-де учить незачем, ибо извозчики и так куда надо довезут.

Бухарин мог часами обсуждать со своей женой Лариной тонкости художественной манеры Кнута Гамсуна…

А Сталин в это время осваивал учебник электротехники для монтёров. Хотя и в литературе разбирался – в той мере, в какой это требуется компетентному государственному лидеру.

В итоге он удивлял конструкторов танков тем, что с ходу отсекал тупиковые варианты развития отечественных танков, а авиационных конструкторов восхищал тем, что поддерживал перспективные технические решения и – что ещё более важно – тех, кто способен их выдвигать.

Примеров здесь можно привести немало, начиная с классических воспоминаний авиаконструктора Яковлева, однако я обращусь к воспоминаниям лишь одного специалиста – конструктора артиллерийских систем Грабина. Герой Социалистического Труда, кавалер четырёх орденов Ленина и лауреат четырёх Сталинский премий, Василий Гаврилович Грабин – это целая эпоха в развитии советской артиллерии. Но, весьма вероятно, могло быть так, что Грабин не смог бы подняться, если бы не внимательное отношение Сталина к молодому конструктору.

36-летний Грабин познакомился со Сталиным 14 июня 1935 года – на артиллерийском полигоне в ходе показа новой артиллерийской техники. Тогдашний законодатель мод в подходах к вооружениям Тухачевский ствольную артиллерию жаловал не очень и носился с глупейшей (если не сказать больше) идеей перевода всей (!!!) артиллерии на диномореактивный принцип. Будущие «безвинные жертвы сталинизма» из военного ведомства ему не возражали, а даже поддакивали.

Однако новые ствольные системы создавались, и с ними захотел познакомиться Сталин, приехавший на полигон вместе с Молотовым, Ворошиловым, Орджоникидзе и другими.

Была выставлена и новая пушка Грабина Ф-22. Но вышло так, что Грабин не получил возможности доложить о ней подробно, и вот как описывает дальнейшее сам Грабин:

«Не было никакой возможности исправить положение, хоть уходи. В общем, горькие мысли прямо роились в моей усталой голове. Вдруг вижу, Сталин отделился от всей группы и направился в мою сторону…

Сталин подошел к дощечке, на которой были выписаны данные о нашей «жёлтенькой» (пушка была окрашена в жёлтый цвет. – С.К.), остановился и стал внимательно знакомиться с ними.

Я всё ещё стоял в стороне, затем подошёл. Сталин обратился ко мне и стал задавать вопросы. Его интересовала дальность стрельбы, действие всех типов снарядов по цели, бронепробиваемость, подвижность, вес пушки, численность орудийного расчета, справится ли расчёт с пушкой на огневой позиции и многое другое. Я отвечал. Долго длилась наша беседа, под конец Сталин сказал:

– Красивая пушка, в неё можно влюбиться. Хорошо, что она и мощная и легкая…»

Вскоре на совещании в Кремле судьба грабинской дивизионной пушки специального назначения была решена положительно. Сталин, вопреки мнению большинства военных, многие из которых были тогда «тухачевского» образца, лично дал ей «добро». Но более того – Сталин отверг тогда же негодный принцип универсализма и, по сути, определил тот концептуальный подход к развитию отечественных артиллерийских систем, который блестяще оправдал себя в ходе войны.

Вот лишь один из чисто военных результатов сталинского решения 1935 года… День артиллериста (ныне – День ракетных войск и артиллерии) страна празднует 19 ноября. И празднует потому, что именно в этот день в 1942 году мощной артиллерийской подготовкой с участием более 15 тысяч орудий и миномё-тов началось контрнаступление советских войск под Сталинградом.

Для проведения этой переломной в ходе войны стратегической операции Ставка Верховного Главнокомандования передала под Сталинград 75 артиллерийских и миномётных полков. «Точка» была поставлена в конце операции, когда 1 февраля 1943 года на головы окружённых немцев обрушился заключительный огневой русский тайфун… Синоптики тогда не дали ему никакого имени, но если бы необходимость в том возникла, то с учётом того, что тайфунам дают ласковые женские имена, этот «тайфун» по праву надо было бы назвать «Катюшей».

Маршал Василий Иванович Казаков (тогда генерал-лейтенант), командовавший артиллерией Донского фронта, позднее вспоминал:

«Ровно в 8 часов 30 минут заговорили тысячи наших орудий, минометов и «катюш»… Земля дрожала под ногами так, что наблюдать (! – С.К.) за полем боя в бинокль было совершенно невозможно: всё плясало перед объективом. Пришлось без помощи приборов обозревать местность, кипевшую в море огня. 15 минут длился огневой налёт, и этого было достаточно… Враг не выдержал…»

Как только огонь утих, к нашей передней линии потянулись сдающиеся немцы и румыны. Они твердили, что их «взяла артиллерия». Казаков писал:

«Первый допрошенный пленный, ещё не оправившийся от потрясения, сказал, что «во время огневого налёта целые батальоны опускались на колени и молились Богу, прося о спасении от огня русской артиллерии»…»

Артиллерия войны – это многолетний труд оружейников-артиллеристов до войны. И в том, что советская артиллерия была во время войны лучшей в мире, есть, как видим, и прямая заслуга Сталина не только как политического руководителя и организатора государственной работы, но и тонкого знатока специальных артиллерийских проблем!

Как ему это удавалось? Что ж, однажды он сказал об этом сам – в узком товарищеском кругу на обеде после праздничной демонстрации 7 ноября 1940 года. В тот день Георгий Димитров сделал в своём дневнике запись, в которой зафиксировал и такие слова Сталина:

«…Только при равных материальных силах мы можем победить, потому что опираемся на народ, народ с нами. Но для этого надо учиться, надо знать, надо уметь….

С этим я сейчас каждый день занимаюсь, принимаю конструкторов и других специалистов…

Но я один занимаюсь со всеми этими вопросами. Никто из вас об этом и не думает. Я стою один.

Ведь я могу учиться, читать, следить каждый день; почему вы это не можете делать? Не любите учиться, самодовольно живёте себе. Растрачиваете наследство Ленина…»

В отличие от тех, кто проматывал наследие Ленина или пренебрегал им, Сталин показал себя достойным учеником Ленина. Достойным в том числе и потому, что превзошёл учителя в деле практического руководства самыми различными сторонами жизни огромной социалистической страны. Но при этом постоянно сверялся с Лениным, в том числе и публично.

9 сентября 1940 года, на уже упоминавшемся мной ранее совещании в ЦК ВКП(б) о кинофильме «Закон жизни», Сталин говорил:

«Как Ленин ковал кадры? Если бы он видел только таких, которые лет 10–15 просидели в партийной среде на руководящих постах и проч., и не замечал тех молодых, которые растут как грибы,… если бы он этого не замечал и не ломал традиций стажа, пропал бы. Литература, партия, армия – всё это организм, у которого некоторые клетки надо обновлять, не дожидаясь, пока старые отомрут…»

Это была, конечно, не апология репрессий, в том числе и потому, что перед этим Сталин напоминал об умении ломать устои, имея в виду «лучшего, – как он сказал, – полководца нашей страны» Суворова:

«Он монархист был, феодал… сам граф, но практика ему подсказала, что нужно некоторые устои ломать, и он выдвигал людей, отличившихся в боях. И только в результате этого он создал вокруг себя группу, которая ломала всё… Его недолюбливали… а он двигал малоизвестных людей… создал вокруг себя группу способных людей, полководцев. То же самое, если взять Ленина. Как Ленин ковал кадры?..»

Нет, это была не апология репрессий, а призыв к естественному обновлению, в том числе – и самообновлению. И поэтому со Сталиным присутствующие тут же вступали в дискуссию, и Асеев, например, запальчиво заявлял: «Я ничего не боюсь, я верю, что здесь всё будет учтено и взвешено, но иногда получается так: «Как же, Сталин сказал!» Конечно, это надо учесть, но… не значит, что делать повторение, триста тысяч раз повторять это произведение…» А Сталин тут же откликался: «Не значит».