Read the book: «Опричнина Ивана Грозного. Что это было?»

Серия «Русская история»

© ООО «Издательство Родина», 2025

С.В. Бахрушин
Опричнина

Введение

Личность Ивана Грозного всегда привлекала внимание как ученых, так и художников. И тех и других увлекало сочетание в его натуре самых противоположных свойств, яркость и трагизм событий, которые связаны с его именем.

Больше всего поражала воображение жестокость Ивана IV: наиболее яркий представитель историографии первой четверти XIX века Н.М. Карамзин представлял Ивана Грозного «героем добродетели в юности», а в последующий период жизни – «неистовым кровопийцею», упивавшимся «кровью агнцев». В конечном итоге Карамзин признал его одним из тех «ужасающих метеоров… блудящих огней страстей необузданных», которые «озаряют для нас в пространстве веков бездну возможного человеческого разврата, да видя содрогаемся».

Точку зрения Карамзина защищал и развивал Н.И. Костомаров. Он не отрицал, что Иван IV «много сделал для утверждения самодержавия на Руси», но категорически заявлял, что для этого «не нужно было царю Ивану большого ума; достаточно было самодурства – цель достигалась лучше, чем могла быть достигнута умом». Он видел в Грозном «сумасбродного тирана».

В.О. Ключевский, один из самых талантливых представителей исторической науки, отказывался видеть в Иване IV «государственного дельца» и почти целиком отрицал положительное значение его царствования. «Вражде и произволу, – писал он, – царь жертвовал и собой, и своей династией, и государственным благом. Его можно сравнить с тем ветхозаветным слепым богатырем, который, чтобы погубить своих врагов, на самого себя повалил здание, на крыше которого сидели его враги». Объяснение деятельности Ивана IV Ключевский искал тоже исключительно в его характере, в «одностороннем, себялюбивом и мнительном направлении мысли», в его «нервной возбужденности».

Образ Ивана Грозного воплощен и в произведениях русских писателей. Пушкин в «Борисе Годунове» несколькими штрихами изобразил двойственность в натуре Грозного: «свирепый внук» «разумного самодержца» Ивана III, своим жезлом подгребающий угли в костре, на котором жгут его врагов, выступает вместе с тем «с душой страдающей и бурной», мечтающим о монастырской жизни.

А.К. Толстой в драме «Смерть Ивана Грозного», как и Пушкин, показал двойственность в характере Ивана IV, переходящего от искреннего умиления к проявлениям чрезвычайной жестокости и от самоунижения к приливам ничем не сдерживаемой гордыни.

Иван Грозный. Реконструкция по черепу методом М.М. Герасимова

В изобразительном искусстве И.Е. Репин в своей знаменитой картине «Иван Грозный и сын его Иван» стремился показать сыноубийцу перед лицом совершенного им злодеяния.

Однако уже С.М. Соловьев, учитель В.О. Ключевского, отдавал себе отчет в том, что нельзя сводить к психологическому моменту сдвиг в жизни русского государства, происшедший в царствование Ивана Грозного. Основные моменты в истории России в описываемую эпоху наложили отпечаток и на характер, и на деятельность Ивана Грозного.

Назревание конфликта

В начале 1560-х годов в правящей среде России назревал серьезный конфликт между царем и его ближайшими сотрудниками, и между Избранной радой и широкими кругами дворянства. Этот конфликт был неизбежен. Адашев, один из ближайших сотрудников царя из Избранной рады, проводил политику при содействии представителей крупной феодальной знати, и поэтому в ряде вопросов он должен был идти на уступки боярству, которое нарушало интересы дворянства. Но главным поводом для недовольства дворянства являлось отношение Избранной рады к царской власти.

Дворяне хотели иметь на престоле сильного царя, способного удовлетворить нужду служилого класса в земле и в крепостном труде. Идею абсолютизма последовательно проводил в своих памфлетах Иван Пересветов. Но ярче всего идеологию царского «самодержавства» развил сам Иван IV в своей полемике с князем А.М. Курбским – идеологом феодальной знати. «Самодержавство, – писал он, – божиим изволением почин получило от великого князя Владимира, просветившего всю Русскую землю святым крещением, и великого царя Владимира Мономаха, иже от греков… дошло и до нас, смиренных скипетродержания Русского царства».

Два момента освящают «самодержавство» Ивана IV: во-первых, «божье изволение», во-вторых, законность его прав на престол. Он не избран «многомятежным человеческим хотением», как польский король, а «прирожденный государь», воцарившийся «божиим велением и родителей своих благословением»; «свое взяли мы, а не чужое похитили». Поэтому он является всевластным господином над своими подданными. Всякое неповиновение царю равносильно преступлению против бога, греху. Царь имеет неограниченное право жизни и смерти над подданными. «А пожаловать мы холопов своих вольны, – писал Иван, – а и казнить их вольны же». В области управления власть царя не ограничена. «А российские самодержцы, – говорит он, – изначала сами владели всем государством, а не бояре и вельможи».

«Если, – рассуждает Иван IV, – царю не будут повиноваться подвластные, то никогда не прекратятся междоусобные брани», а «кто может вести брань (войну) против врагов, если царство будет разрываться междоусобными бранями?»

Теорию самодержавия, преемственно переходящего со времени Владимира Киевского в роде русских государей, в литературе развивало духовенство, объединяемое митрополитом Макарием.

Необходимость укрепления центральной власти сознавалась и боярством. Но вместе с тем они добивались участия в управлении централизованным государством, выраставшим на развалинах феодальной раздробленности, хотели делить с царем его власть и могущество. «Царей и великих князей и прочих властителей», с их точки зрения, установил бог, но цари и великие князья должны «всякие дела делать милосердно со своими князьями и с боярами и с прочими мирянами», должны «с боярами и с ближними приятелями обо всем советоваться накрепко». А.М. Курбский писал: «Царю достойно быть главой и любить своих советников, как члены тела». В том и заключается отличие разумных существ от неразумных, что они руководятся «советом и рассуждением».

Курбский требовал от Ивана ответа: «Почто, о царь, сильных побил ты и воевод, от бога данных тебе, различным смертям предал ты?» «Уж не разумею, – писал он в другом послании, – чего ты от нас хочешь. Уж не токмо единоплеменных княжат, ведущих свой род от великого Владимира, поморил ты и движимое стяжание и недвижимое, чего еще не разграбили отец и дед твой, пограбил, но и последних сорочек, могу сказать с дерзновением… твоему прегордому и царскому величеству не возбранили мы».

Как последнее средство самозащиты от растущей царской власти бояре отстаивали право отъезда: когда князь Семен Лобанов-Ростовский подвергся опале за попытку отъехать в Литву, друзья Адашева окружили его всяческой заботой.

* * *

Однако среди боярства не было единства. Родственники царя были заинтересованы в том, чтобы освободить его от опеки фаворитов и их сторонников. «Шурья царевы» Захарьины пользовались родственной близостью к царю, чтобы настраивать его против Адашева и его друга и соратника протопопа Сильвестра, особенно после того, как у царицы Анастасии Романовны, сестры Захарьиных, родился наследник царевич Дмитрий. Сама царица интриговала против всесильных временщиков, которые со своей стороны не скупились на резкие выражения по ее адресу, «уподобляя ее всем нечестивым царицам».

Этот раскол в ближайшем окружении царя проявился особенно резко вскоре после взятия Казани, в январе 1553 г., когда Иван серьезно захворал, и остро встал вопрос о его преемнике.

Юный царь Иван и Сильвестр во время московского пожара.

Художник П.Ф. Плешанов

На скорую руку царь составил завещание в пользу своего новорожденного сына и потребовал, чтобы бояре присягнули ему. Ближние бояре и Адашев принесли присягу. Только князь Дмитрий Курлятев, приятель Адашева, сказался больным и от присяги уклонился. Оставалось неясным, какую позицию займет двоюродный брат царя удельный князь Владимир Андреевич Старицкий, возможный соперник малолетнего Дмитрия. До дворца доходили слухи, что он и его мать княгиня Евфросииья, женщина энергичная и честолюбивая, собирали своих дворян и раздавали им деньги. Некоторые из бояр, присягнувших Дмитрию, одновременно спешили договориться и с князем Владимиром и обещали ему поддержку в случае смерти царя.

Во дворце поднялась тревога. На следующий день стали приводить к присяге остальных бояр. Царь чувствовал себя очень плохо и не мог лично присутствовать при церемонии. Присяга приносилась в передней палате, рядом с той комнатой, где лежал больной, и проходила далеко не гладко. Между боярами шли перекоры и перебранки. Князь Иван Михайлович Шуйский отказался целовать крест (присягать) на том основании, что «государя тут нет».

Отец Адашева, окольничий Федор Григорьевич Адашев, откровенно высказал мысль многих присутствовавших: «Тебе, государю, и сыну твоему, царевичу князю Дмитрию, крест целуем, а Захарьиным нам не служить. Сын твой, государь, еще в пеленках, а владеть нами будут Захарьины, а мы уже от бояр в дни твоего детства видели много бед!» И другие бояре говорили: «Ведь владеть нами будут Захарьины, лучше чем служить государю малому, станем служить взрослому, князю Владимиру».

Захарьины перепугались. Царь обратился к боярам, присягнувшим накануне его сыну: «Вы поклялись служить мне и сыну моему, а теперь вот бояре не хотят признавать сына моего государем; так если я помру, то помните свою присягу, не дайте боярам сына моего извести, бегите с ним в чужую землю. А вы, Захарьины, чего испугались? – обратился Иван к перепуганным своим родственникам, – или вы думаете бояре вас пощадят? Вы от бояр первые мертвецами будете! И вам бы за сына моего и за мать его умереть, а жены моей боярам на поругание не отдать!»

Окрик царя смутил бояр, и они нехотя пошли в переднюю избу целовать крест, но сделали это с неудовольствием и ворчаньем. После того как присягнули бояре, стали приводить к присяге и князя Владимира. Он долго отказывался, и его почти насильно принудили целовать крест.

Иван выздоровел, но события, сопровождавшие его болезнь, показали ему, что он не может рассчитывать на верность даже ближайших своих советников. Алексей Адашев держался очень осторожно во время «мятежа» и «шума» во дворце. Отец его открыто отказался от присяги.

Тем не менее положение Адашева, Сильвестра и их советников не пошатнулось, потому что в это время их поддерживали дворяне, ожидавшие от них улучшения своего положения. Дело изменилось в конце 50-х годов. К этому времени выяснилось, что реформы, проведенные Избранной радой, далеко не оправдали всех надежд, которые на них возлагались.

Неудачи в войне

Недовольство дворян подогревалось военными кампаниями. Дворяне были не удовлетворены результатами «Казанского взятия». Война на территории бывшего Казанского ханства все еще тянулась, население восставало, из-за Камы угрожали набегами ногайские татары, и в этих условиях дворянское землевладение в завоеванном крае развивалось крайне туго.

Война с Крымом также сулила очень мало выгод дворянству, она была сопряжена с большими трудностями и тяготами.

В то же время дворянство горячо поддержало план завоевания Ливонии, рассчитывая на приобретение там плодородных и хорошо возделанных земель с многочисленным крепостным населением.

Между тем Избранная рада, видя перспективу трудной войны с Польшей, Литвой и Швецией из-за Ливонии, требовала заключения мира и отстаивала свою программу войны с Крымом. На этой почве начались столкновения между боярами во главе с Адашевым и царем, который, чувствуя за собой поддержку дворянства, настойчиво проводил в жизнь свои предположения в отношении Ливонии.

Летом 1560 г. отношения настолько обострились, что Адашев вынужден был уйти в отставку. Он получил назначение в армию, действовавшую в Ливонии, и после взятия Феллина, по распоряжению царя, должен был остаться там в качестве воеводы.

Последовавшая в августе смерть царицы Анастасии Романовны, возглавлявшей партию, враждебную временщикам, послужила их врагам средством окончательно их погубить: они были обвинены в ее отравлении. Адашева только смерть спасла от преследования. Впрочем, обвинение это было только предлогом, чтобы развязаться с неугодными временщиками. Сам царь, по-видимому, не придавал веры этим наветам. Через некоторое время подверглись опале и карам и наиболее видные из их «советников».

Русские войска под Нарвой. Художник Б.В. Хориков

Одной из причин, ускоривших падение Избранной рады, были осложнения, создавшиеся на Ливонском фронте. Еще весной 1560 г. литовский воевода Радзивилл занял своими войсками несколько городов в Ливонии, а в 1561 г. намечался раздел Прибалтики между Швецией, Польско-Литовским государством и Данией. Таким образом, Москве предстояла борьба уже с тремя могущественными державами, за спиной которых стояла Священная Германско-Римская империя.

Германский император издал указ о блокаде Москвы, по которому воспрещалось плавание в Нарву.

Дальнейшее ведение войны встречало большие затруднения. Устранение и последовавшая затем смерть Адашева далеко еще не означали прекращения активной борьбы со стороны той части боярства, которая примыкала к нему. Этим объясняются опалы и казни, постигшие в 1563 г. родственников и «приятелей» Адашева.

Весной 1564 г. произошло событие, выходившее из ряда вон: один из самых видных полководцев, пользовавшийся большим доверием царя, князь А.М. Курбский вступил в переговоры с литовским командованием и, получив от короля Сигизмунда обещание больших земельных пожалований, отъехал в литовский стан с некоторыми преданными ему дворянами. Тогда же вскрылись «многие неисправления и неправды» князя Владимира Андреевича Старицкого. Таким образом, оказалось, что царь не мог положиться ни на кого из своих вассалов.

При таких обстоятельствах военные действия принимали все более неблагоприятный оборот. В январе 1564 г. русские потерпели тяжелое поражение от литовского войска близ Орши; предводитель князь П.И. Шуйский пал в бою. «Дела русских в настоящее время пришли в очень тяжелое состояние», – писали агенты датского короля.

К осени положение еще более осложнилось вмешательством в войну крымских татар, подкупленных литовско-польским правительством. Хан произвел неожиданный набег на рязанскую область; город Рязань едва был спасен усилиями местных дворян; Москва уже готовилась увидеть под своими стенами крымцев, и царская семья спешно выехала в Суздаль. Но встретив сопротивление около Рязани, татары ушли восвояси.

В такой обстановке и созрела, по-видимому, у царя мысль о необходимости какой-то радикальной реорганизации всего государственного строя.

Начало опричнины

Не доверяя боярам, Иван не чувствовал себя в безопасности в своей столице ни от внешних, ни от внутренних врагов. У него возник план перенести свою резиденцию в более верное место и окружить себя более надежными защитниками из среды мелких феодалов. Есть указание, что к этому решению царя побудила его родня по первому браку, Захарьины-Юрьевы, заинтересованные в безопасности его наследников, и брат его второй жены, кабардинской княжны Марии Темрюковны, князь Михаил. Именно последний мог указать царю и соответствующие примеры на Востоке. Кроме янычар, о которых писал Пересветов (черновой список его произведений хранился в казне Ивана IV), совсем недавно крымский хан Сахиб-Гирей завел себе особый отряд телохранителей.

Едва ли все детали плана были ясны самому царю, когда в воскресенье 3 декабря 1564 г. он неожиданно выехал со всей своей семьей из Москвы, везя с собой всю свою казну – «золотое и серебряное, и платье и деньги», и «святость» – дорогие иконы и кресты. Его сопровождал штат «ближних» бояр, дворян и приказных людей и отряд особо отобранных городовых (провинциальных) дворян; всем им было велено взять с собой семьи, коней, вооруженных слуг и весь «служебный наряд» (воинское снаряжение). Это было целое войско. Из-за беспутья и непогоды царь остановился на две недели в подгородном своем селе Коломенском, затем двинулся в укрепленный Троицкий монастырь, откуда перебрался в Александровскую слободу.

Александровская слобода, окруженная крепкими стенами, представляла собой сильную крепость, в которой царь мог чувствовать себя более или менее в безопасности. Отсюда он 3 января отправил в Москву грамоту к митрополиту и Освященному собору. В грамоте он обвинял духовенство, бояр, приказных людей во всех непорядках, которые чинились в государстве после смерти отца его Василия III, когда он сам был в «несовершенных летах»: бояре и приказные лица грабили казну и не заботились о казенных «прибытках», разобрали промеж себя государственные земли, людям многие убытки делали; бояре и воеводы, «держа за собой поместья, вотчины великие и кормления и собрав себе великие богатства, не радели о государстве и о всем православном христианстве» и не обороняли их от внешних врагов – от крымского хана, от литовского великого князя и от немцев, – но сами христианам чинили насилия и удалялись от службы, не желая стоять против врагов, за «православных христиан»; духовенство же, «сложась с боярами и с дворянами и с приказными людьми», во всем их покрывало и заступалось всякий раз, как царь хотел их за их вины наказать и смирить.

В итоге Иван IV объявлял своим неверным вассалам, что он «от великой жалости сердца, не хотя их многих изменных дел терпеть, оставил свое государство и поехал поселиться, где его бог наставит». К грамоте был приложен список боярских измен. В особой грамоте, адресованной к посадскому населению Москвы, «к гостям (высший разряд купечества) и ко всему православному христианству», которую было приказано прочесть публично перед «всеми людьми», царь Иван заверял московских посадских людей, чтобы они «никакого сомнения не держали, гнева на них и опалы никакой на них нет».

Царские палаты в Александровской слободе. Современный вид

Отъезд царя и грозные вести, пришедшие из слободы, как гром, поразили столицу. Всех жителей охватило «великое недоумение». В городе поднялось волнение. Гости и купцы открыто заявляли о своей готовности самим расправиться с изменниками-боярами, только бы царь «над ними милость показал, государства не оставлял и их на расхищение волкам (т. е. боярам и приказным людям) не отдавал, наипаче от рук сильных (вельмож) избавлял».

Приказные люди разбежались из приказов. Перепуганные бояре и духовенство в страхе обсуждали создавшееся положение с митрополитом. В Александровскую слободу двинулась депутация в лице новгородского архиепископа Пимена и пользовавшегося любовью царя архимандрита Чудовского монастыря Левкия; за ними поехали и другие духовные лица, вся Боярская дума, многие приказные люди, гости, купцы, простонародье.

Царь принял депутацию милостиво и выразил согласие остаться «на государстве» под условием, «что ему на своих изменников, которые измену ему делали и в чем ему были непослушны, на тех опалу класть, а иных казнить и имущество их имать (конфисковать), и учинить ему себе в государстве опричнину, двор ему учинить себе и весь обиход особный».

Из состава дворян в опричнину переводилась для начала тысяча человек. На содержание опричнины выделялся ряд городов и волостей, в которых предполагалось «испоместить» (обеспечить поместьем) взятых в опричнину дворян. Остальное государство – «воинство и суд и |управу и всякие дела земские» – царь оставил в ведении Боярской думы во главе с князьями И.Д. Бельским и И.Ф. Мстиславским (оба приходились ему родственниками), с тем чтобы они докладывали ему обо всех «великих делах». Расходы по переезду в слободу, в огромной сумме 100 тысяч рублей, царь возложил на земскую казну.

Все условия были приняты, конечно, беспрекословно. Уже в феврале подверглись казни несколько видных бояр, в том числе участник осады Казани князь А.Б. Горбатый-Шуйский с сыном; много дворян было сослано с семьями в Казань.

* * *

С устройством опричнины все государство было разделено на две части: земщину – государственную территорию – и опричнину – особо выделенное владение, лично принадлежавшее государю (от олова «опричь», т. е. особо). Царь выделил на содержание царской семьи и своего «особного двора» часть страны, доходы с которой шли в «опричную», «особную» казну.

В опричнину было взято Поморье с его богатыми торговыми городами и важным речным путем в Белое море, ряд городов и уездов в центре государства (Можайск, Вязьма, Ростов, Ярославль, Старая Русса и др.) и на юг от Москвы. Были выделены в опричнину некоторые улицы и слободы Москвы: весь район от Москвы-реки до Никитской улицы; слободы: Воронцовская, Ильинская, Под Сосенками и др. Позднее к опричнине были присоединены Старица, Кострома, Дмитров, Переяславль-Залесский, торговая сторона Новгорода.

В опричнину, таким образом, отошли области торгового и промышленного значения (поморские города, Ярославль, половина Новгорода Великого, Старая Русса) и целые уезды, в которых были расположены старинные княжеские владения (Ростов и Ярославль, вокруг которых лежали вотчины многочисленных ростовских и ярославских князей, владения удельных князей – дмитровских и старицких и т. д.).

Из опричнины были удалены крупные землевладельцы, и на место выведенных были помещены «опричные служилые люди», образовавшие особый корпус опричников. Их набирали преимущественно из малоземельных дворян, на верность которых царь мог положиться. В опричнине было устроено свое особое управление по образцу общегосударственного: своя дума, свои приказы, своя казна.

Остальная территория, земщина, управлялась по-прежнему старыми государственными учреждениями и Боярской думой. Утратив свое первоначальное значение, со случайным составом при государе, Боярская дума превращалась в орган текущей государственной работы, действовавший под строжайшим контролем царя, без утверждения которого ни одно мероприятие не могло быть осуществлено.

Опричнину часто называют «эпохой казней», периодом бессмысленного «сумасбродства». В.О. Ключевский считал, что опричная политика Грозного была лишена всякого политического смысла, была сплошным недоразумением. Она, по его словам, была «направлена не против порядка, а против лиц», и этим определялась ее «политическая бесцельность». Однако уже С.М. Соловьев верно угадывал, что опричнина – закономерное явление, вызванное ходом развития государства, понимаемого Соловьевым, конечно, совершенно идеалистически. С.Ф. Платонов в своих «Очерках по истории Смуты» на фактическом материале показал, что опричнина была средством ослабления землевладельческой и политической мощи бывших удельных князей.

Пыточная камера в Александровской слободе.

Современная реконструкция

В настоящее время мы смотрим на вопрос гораздо шире. Опричнина представляется нам как неизбежный этап в борьбе за абсолютизм.

Сам Иван Грозный отчетливо показал цель своей реформы. Им выдвигались, как мы видели, три мотива, побудившие его удалиться из Москвы: поведение бояр во время его малолетства, недостаточно добросовестное исполнение ими своих военных обязанностей и, наконец, необходимость разорвать негласную круговую поруку, которая связывала всю верхушку правящего класса и тем самым ослабляла эффективность мер, принимаемых верховной властью.

Вторая задача заключалась в укреплении обороны государства, страдавшего от отсутствия достаточной централизации в военном деле; вопрос этот стоял особенно остро в середине 60-х годов, в самый разгар Ливонской войны, требовавшей громадного напряжения всех сил страны.

* * *

Опричнину Иван Грозный комплектовал из мелких людей, не связанных ни с кем из феодальной знати. Перед тем как записывать в опричнину, особая комиссия выясняла, с какими боярами или князьями вели дружбу кандидаты. С лиц, внесенных в опричный список, бралось клятвенное обязательство не иметь никаких сношений ни с кем из земских, даже с ближайшими родственниками.

Обязанностью опричников являлось всемерно бороться против всяких попыток, направленных против царской власти, «выметать измену» и «грызть» государственных изменников. Символом этих функций были собачья голова и кисть в виде метлы у седла опричника.

Царь Иван отлично понимал, на какие слои московского населения он мог опереться. Он прямо говорит в письме к своему любимцу – опричнику Ваське Грязному: «Что по грехам моим учинилось (а нам как то утаить?), что отца нашего и наши бояре нам учали изменять, и мы вас, страдников (мужиков), приближали, хотячи от вас службы и правды». В ответ Грязной писал: «Не твоя б государьская милость, и я бы что за человек? Ты, государь, как бог, и малого и великого делаешь!»

Поддержку своим начинаниям встретил царь и в посадских людях, заинтересованных в усилении централизации, которая гарантировала им и охрану от произвола «сильных» (т. е. феодальной знати), и широкие перспективы развития их торгов и промыслов.

Видя опору своей власти в дворянстве и купечестве, Иван IV обратился к их представителям в 1566 г., когда из Литвы пришли мирные предложения. Король Сигизмунд II Август готов был отказаться в пользу Москвы от всех занятых русскими городов, включая Полоцк, но не соглашался уступить всю Прибалтику. По этому поводу был созван Земский собор, на котором наряду с Боярской думой и Освященным собором присутствовали дворяне различных «статей», в том числе помещики уездов, соседних с театром военных действий, и представители крупного купечества – гости и жившие в Москве смольняне.

Иван IV не хотел мириться на условиях, предлагаемых Литвой: ему нужна была вся Ливония. Реформа, проведенная им внутри государства, давала ему надежду справиться с этой задачей. Дворяне и торговые люди поддерживали его планы.

Естественно, что опричнина не могла не вызвать сильного противодействия со стороны крупных феодалов. Среди бояр возникали несколько раз очень опасные заговоры. В целях свержения царя завязывались сношения с иностранными государствами, находившимися в войне с Россией. В союзе со светскими феодалами выступала часть церковных магнатов. В 1567 г. были раскрыты сношения значительной группы бояр с Сигизмундом-Августом, имевшие целью путем предательств освободиться от «тирании» Грозного при помощи Литвы. В заговоре был замешан князь Владимир Андреевич и высшие слои населения Новгорода. Благодаря тому, что среди самих заговорщиков не было единства, замысел их был раскрыт. Стоявший во главе заговора боярин И.П. Челядин и ряд других лиц были казнены.

Попытка митрополита Филиппа (из знатного рода Колычевых) вмешаться в пользу бояр привела к резкому столкновению между ним и царем; в 1568 г. Филипп был низложен и сослан в тверской Отрочь-монастырь, где затем был удавлен.

В начале 1569 г. по приказанию Ивана IV принял яд и князь Владимир Андреевич.

Разгром Новгорода

В 1569 г. наступил очень тяжелый момент во внешней политике, которым попытались воспользоваться недовольные. В этом году на польско-литовском сейме в Люблине состоялась уния «короны» польской и Великого княжества Литовского в единое государство – Речь Посполитую – на федеративной основе. На том же сейме в августе была подтверждена уния Ливонии с Литвой. Последний магистр Ливонского ордена Кетлер сохранил Курляндию в качестве вассала Сигизмунда II Августа. Орден перестал существовать даже формально.

Люблинская уния усилила позицию Литвы и Польши в Прибалтике. С другой стороны, окончание семилетней шведско-датской войны (1563–1570) открывало Швеции и Дании возможность активного вмешательства в войну России с Ливонией.

В таких условиях Иван IV изменил свою тактику в Ливонии. С целью привлечь на свою сторону население завоеванных областей и обеспечить нейтралитет Дании он решил образовать в Ливонии вассальное, зависимое от Москвы королевство.

Во главе этого королевства он поставил Магнуса, брата датского короля Фридриха II, получившего незадолго перед тем от последнего владения, купленные у эзельского епископа.

Для большей прочности Иван IV женил Магнуса на своей племяннице Марии, дочери князя Владимира Андреевича Старицкого. Русские войска под начальством «короля» Магнуса летом 1570 г. приступили к осаде Ревеля, занятого шведами. Одновременно Иван IV организовал борьбу с вражеским каперством на Балтийском море путем найма на московскую службу датских каперов.

Несмотря на все эти мероприятия, ситуация становилась очень невыгодной для Москвы. Под Ревелем московские войска потерпели большую неудачу.

Положение осложнялось тем, что усилия польско-литовского правительства вовлечь в войну Турцию и Крым увенчались в 1569 г. успехом. Султан Селим II снарядил большой поход на Волгу и хвалился отнять у России бывшие Казанское и Астраханское ханства. Согласно плану, выработанному в Константинополе, предполагалось прорыть канал между Доном и Волгой и этим путем провести турецкий флот под стены Астрахани. Захват Астрахани сулил Оттоманской Порте не только господство в Нижнем и Среднем Поволжье, но и большие торговые выгоды, а также возможность действовать с севера против враждебной ей Персии.

Однако тяжелые климатические условия, трудности инженерных работ по прокладке канала и особенно враждебное отношение к проекту крымского хана Девлет-Гирея, опасавшегося усиления Турции в Причерноморье, привели к полной неудаче всего замысла.

Зато в 1571 г. сам Девлет-Гирей, при участии турецкого вспомогательного отряда, произвел опустошительный набег на московские пределы. Застигнутые врасплох, московские воеводы отступили к Москве, откуда спешно выехал царь и вся его семья. Татары сожгли город и ушли с громадным полоном.

О катастрофических размерах бедствия, постигшего столицу, равно говорят русские и иностранные известия.

* * *

В пограничных районах, непосредственно примыкавших к театру военных действий, было неспокойно. В декабре 1569 г. до Москвы дошли слухи о готовившейся измене Новгорода. Иван двинулся походом на Новгород и, по пути разгромив Тверь и некоторые другие города, вступил 2 января 1570 г. в Новгород, как в завоеванный город.

В течение шести недель продолжалась жесточайшая экзекуция над новгородцами: тысячи людей были подвергнуты пыткам и утоплены в Волхове. Особенно пострадало новгородское духовенство, которое, по-видимому было замешано в заговоре. Архиепископ новгородский Пимен был с позором низложен и сослан

После Новгорода Грозный пошел на Псков, но здесь дело ограничилось конфискациями имущества и отдельными казнями.

Опричники в Новгороде. Художник М.И. Авилов

Опричники использовали новгородский поход для личного обогащения, и после того как Иван IV вернулся в Москву, продолжали грабить Новгородскую область. Опричник Генрих Штаден откровенно пишет: «Когда я выехал с великим князем, у меня была одна лошадь, а вернулся я с 49, из них 22 были запряжены в сани, полные всякого добра».

«Обыски» (т. е. обследования), произведенные в новгородских пятинах тотчас после царского похода, показали жестокое опустошение сельских местностей «от государевой опричнины»: крестьянские дворы были сожжены, скот уведен или перерезан, часть крестьян была убита и замучена, часть разбежалась.

Дело о новгородской измене коснулось многих крупных государственных деятелей Москвы, которые по возвращении царя из похода были казнены с утонченной жестокостью. В их числе погиб и Иван Михайлович Висковатый, долгое время руководивший всей внешней политикой Московского государства: ему были поставлены в вину самостоятельные сношения с турецким правительством, без ведома царя. Замешанными в измену оказались и некоторые видные опричники, в том числе близкие к царю князь Афанасий Вяземский, Басмановы отец и сын и др. Начались казни самих опричников.

Отмена опричнины

Новгородская измена показала царю, что злоупотребления опричников вызывают сильное раздражение среди самых разнообразных слоев общества; с другой стороны, участие некоторых из опричников в заговоре убедило его, что и на них он положиться не может.

В боевом отношении опричнина стояла далеко не на достаточной высоте, как обнаружилось во время набегов крымского хана Девлет-Гирея в 1571 и 1572 гг. Вторичный набег Девлет-Гирея был отражен силами земщины. Сам Иван Грозный невысоко ценил доблесть своих опричников. «Только бы, – писал он Василию Грязному, – таковы крымцы, как вы, женки, и им бы не было и за реку бывать!»

Между тем основная задача опричнины была достигнута: крупное землевладение было разгромлено, и наиболее могущественные феодальные фамилии истреблены или обессилены. Теперь опричнина становилась ненужной и даже вредной. Перед лицом татарско-турецкой опасности на юге и трудностей, связанных с войной за Ливонию, необходимо было объединить все силы феодалов. Уцелевшим представителям боярских и княжеских родов были частично возвращены вотчины; опричники, завладевшие конфискованными землями, получили поместья в других местах, причем некоторые из них даже пострадали.

Земским было предоставлено право взыскать с опричников по суду за причиненные им убытки. Большого реального значения указанные меры не имели ввиду трудности осуществления этих прав, но они означали отказ от системы террора.

В 1572 г. опричнина была официально отменена, и было даже запрещено под страхом телесного наказания упоминать это слово, но она сохранилась под новым названием – «двор». По-видимому, такое переименование было сделано из соображений международной политики, чтобы рассеять неблагоприятные слухи, ходившие за границей.

Земщина по-прежнему управлялась Боярской думой; Иван IV, не доверяя Думе и возглавлявшему ее князю И.Ф. Мстиславскому (его подозревали в сношениях с Девлет-Гиреем), а вместе с тем желая придать ей больший авторитет в глазах иностранной дипломатии, поставил во главе нее крещеного служилого татарского царевича Михаила Кайбуловича, а после его смерти – бывшего касимовского «царя» Симеона Бекбулатовича (1575), тоже крещеного служилого татарина, которого он титуловал «великим князем всея Руси»; за собой он сохранил только титул «князя московского» и в сношениях с Симеоном Бекбулатовичем униженно именовал себя «Иванцем Васильевым».

Фактически «великий князь всея Руси» Симеон Бекбулатович действовал во всем по приказу из Александровской слободы, и вся власть нераздельно оставалась в руках «Иванца Васильева».

Уже через год, в 1576 г., Иван свел Симеона с великого княжения и дал ему Тверь. С этого года обе части государства были вновь объединены под общим управлением.

Окончание войны

Смерть Сигизмунда II Августа летом 1572 г. вызвала было в Москве надежды на разрешение конфликта из-за Ливонии дипломатическим путем. Иван IV вел одновременно переговоры с литовскими послами о своем избрании на польский престол и с германским императором о разделе Речи Посполитой, с тем чтобы к империи отошли Польша и Пруссия, а к Москве – Литва и Ливония.

Выборы короля в Польше затянулись, так как избранный было на сейме брат французского короля Карла IX после четырехмесячного правления покинул Польшу, считая для себя более выгодным променять польский престол на престол Франции, опустевший после смерти его брата. Только в декабре 1575 г. был избран новый король, Стефан Баторий, венгерец, бывший князь Семиградский. Впрочем, первое время Баторий, занятый осадой Гданьска (Данцига), отказавшегося признать его королем, не мог уделить внимания русским делам. Пользуясь этим, Иван IV опять развернул широкие военные действия в Прибалтике.

В январе 1577 г. русские войска осадили Ревель, и весной сам Иван IV выступил в поход в Ливонию одновременно с «королем» Магнусом. Поход увенчался большим успехом: было взято 26 городов. Осенью русские войска ушли из Ливонии на зимовку в собственные пределы, и тогда началось наступление войск Батория.

Баторий реорганизовал свою армию по европейскому образцу: вместо мало пригодного к войне шляхетского ополчения, он привлек наемные немецкие и венгерские полки, значительно усилил артиллерию и перешел к наступательной войне, заключив предварительно соглашение со Швецией. В августе 1579 г. Баторий осадил Полоцк. После трехнедельной осады и бомбардировки пожары и отсутствие продовольствия заставили русский гарнизон сдаться, но епископ и некоторые из воевод наотрез отказались сдаться и заперлись в соборе, откуда были вытащены силой.

После Полоцка пала крепость Сокол, в следующем году Баторий вступил па русскую землю и захватил Великие Луки и несколько соседних городов. В летнюю кампанию 1581 г. он взял Остров и 26 августа приступил к осаде Пскова. Но войска Батория, утомленные длительными военными действиями и далеко не аккуратно получавшие свою плату, проявляли большое неудовольствие и нетерпение. Сам Баторий, предвидя длительную осаду, покинул войско, поручив руководство осадой мало популярному Замойскому. В лагере начались волнения. В Польше и Литве ощущалось общее утомление войной. Сейм неохотно ассигновал новые средства на продолжение военных действий. Отсутствие скорых и решительных успехов действовало расхолаживающе. При таких обстоятельствах Батория должен был приступить к мирным переговорам.

С другой стороны, экономическое разорение, вызванное длительной войной на два фронта, делало невозможным ее продолжение и для Московского государства. В то время, когда Баторий стоял под Псковом, шведский полководец де-ла-Гарди взял штурмом Нарву и завладел Иван-городом и Ям-городом; Карела была занята шведами еще раньше. Иван IV решил мириться с Баторием, чтобы все силы свои направить против Швеции. Он обратился к посредничеству папского престола.

15 января 1582 г. в Запольском Яме, недалеко от Пскова, было заключено перемирие на 10 лет при участии представителя папы Григория XIII, иезуита Антония Поссевино. Обе стороны должны были отказаться от своих завоеваний. Для России это означало отказ от Ливонии. Баторий не добился уступки ни Пскова, ни Новгорода, ни Смоленска, которых он требовал, и, не удовлетворенный условиями мира, тотчас после заключения его стал готовиться к новой войне.

Заключение перемирия с Баторием развязывало руки Ивану IV в отношении Швеции. Но в июле 1582 г. Баторий потребовал от него прекращения военных действий в Эстонии на все время Ям-Запольского перемирия, и Ивану IV пришлось отказаться от своих планов и в этой части Прибалтики. В начале 1583 г. на реке Плюсе, в Новгородской области, было заключено трехлетнее перемирие со Швецией, с уступкой шведам захваченных ими Копорья, Яма, Иван-города.

* * *

Так закончилась 25-летияя война за Ливонию, встревожившая всю Европу, но истощившая русскую землю и подорвавшая ее экономические силы.

По развитию производительных сил и по культурному уровню Россия в XVI веке еще не была подготовлена к разрешению балтийской проблемы, которая лишь полтораста лет спустя оказалась по плечу только Петру Великому.

Длительная война, несомненно, способствовала углублению того кризиса, который переживало натуральное феодальное хозяйство в связи с развитием товарно-денежных отношений в стране. Пограничные области были страшно опустошены.

«Обыск», произведенный в 1571 г. в западной части Новгородского уезда, показал большое число заброшенных крестьянских хозяйств оттого, что хозяина «немцы убили, а двор сожгли» или «немцы убили и с детьми, а жена с голоду мертва» и т. д.

Но опустошение не ограничивалось только этими районами и было вызвано не только набегами шведов и литовцев. Война требовала все новых и новых расходов, которые всей тяжестью падали на тяглое (податное) население. Бремя налогов возросло неимоверно и привело к тому, что население разбежалось; наряду с деревнями, разоренными «немцами», то и дело встречались деревни, опустевшие от «царевых податей». В «обысках» читаем такого рода записи: «В той же деревне жребий пустой Федьки Иванова, Федька осиротел да сбежал от царевых податей»; памятью о былом владельце оставались две «хоромины» его прежнего двора.

Наконец, и хозяйничание опричников еще более усилило общее разорение. Новгородские «обыски» рисуют ужасающую картину Новгородской области после прохода через нее «государевой опричнины»: у одного крестьянина опричники «живот (имущество) пограбили, а скотину засекли, а сам умер, дети безвестно сбежали»; другого «опричные замучили, а скотину его присекли, а животы пограбили, а дети его сбежали от государева тягла»; третьего «опричные замучили и двор сожгли и с скотиною и с животами» и т. д.

Но дело было не в отдельных эксцессах разнуздавшихся опричников. Опричнина в целом, разгромив крупное землевладение, разорила и большое число деревенских хозяйств. Опричники, поделив на мелкие участки прежние крупные вотчины и не находя удовлетворения своим потребностям в денежных средствах, безудержно эксплуатировали своих крестьян. «Стали брать они с бедных крестьян, которые им были даны, все, что те имели; бедный крестьянин уплачивал за один год столько, сколько он должен был платить в течение десяти лет».

Кризис в России

Война и опричнина привели к той хозяйственной разрухе, которую принято называть «кризисом» 60–80-х годов XVI века. Картину этого кризиса дает князь Курбский в одном из своих сочинений.

«Горестное зрелище! – восклицает он. – Из-за таких нестерпимых мук одни бегут из отечества своего, другие продают детей своих в работу; третьи собственными руками ищут смерти, предаются удавлению или бросаются в быстрины речные». Среди крестьян и посадских людей большие размеры принимало закладничество, т. е. отдача себя под защиту могущественных феодалов.

Результаты кризиса нашли себе отражение в сухих цифрах поземельных описаний этих годов, которые вскрывают картину ужасающего запустения страны. В 13 станах Московского уезда к концу царствования Ивана IV вышло из нормального хозяйственного оборота около 40% пахотной земли. В Новгородских пятинах, находившихся по соседству с театром Ливонской войны, пустовало приблизительно 92,5% земли. На немногих крестьян и посадских, оставшихся на прежнем месте жительства, всей тяжестью падала уплата налогов и несение служб за тех, кто ушел. От этого страдали и дворяне, с крестьян которых взыскивались и без того сильно повысившиеся вследствие военного времени налоги.

Тот же Курбский в ярких красках рисует положение всех слоев населения Московского государства в результате кризиса: «Воинский чин (дворянство) ныне худейшим обретается, так что у многих нет не только боевых коней и оружия ратного, но и пищи для существования. Недостатки, убожество и бедственное состояние их превосходит всякое описание.

Купеческий чин и земледельцев мы ныне всех видим, как страждут, разоряемые безмерными налогами, влачимые немилостивыми приставами и без милосердия мучимые: одни налоги взимают, за другими посылают, третьи замышляют».

В конечном итоге от создавшегося положения страдала и казна, так как недоимки росли с каждым годом, и выколачиваемых с большим трудом из населения средств не хватало на очередные нужды государства.

Все это в достаточной мере объясняет, почему Иван IV оказался вынужденным при первой возможности пойти на заключение мира, хотя бы ценой отказа от Прибалтики,

Вместе с тем с начала 1580-х годов правительство приступает к ряду реформ, которые должны были помочь дворянству преодолеть последствия кризиса и восстановить расшатанные государственные финансы. Ввиду того что крупное светское землевладение было уже разгромлено опричниной, новые мероприятия должны были быть проведены за счет землевладения церковного. 15 января 1581 г. в этих целях был созван церковный собор, на котором было постановлено «отписать на государя» земли, которые монастыри, пользуясь условиями опричного безвременья, в широких размерах скупали у князей; из этого фонда имелось в виду производить раздачу поместий служилым людям. Кроме того, запрещалось впредь давать монастырям вклады землей.

В целях прекращения ухода крестьян в монастырские владения монастыри были лишены их прежних привилегий – «тарханов» (иммунитетов), благодаря которым крестьяне, «выйдя из-за служилых людей», могли жить на монастырских землях «во льготе», так как в силу этих тарханов они освобождались от ряда государственных повинностей. Отмена тарханов была вызвана и соображениями казенной выгоды, так как с уходом посадских людей и крестьян под власть привилегированных церковных владельцев казна теряла в их лице плательщиков налогов.

Уничтожение церковных привилегий имело, таким образом, задачей удержание крестьян на дворянских землях, а посадских людей – в городах. Это был первый шаг к полному закрепощению крестьян.

Были приняты и прямые меры к отмене права перехода крестьян и посадских людей. К этому времени относится не дошедшее до нас Уложение Ивана IV о крестьянах и введение первых «заповедных лет». Согласно указу о «заповедных годах», изданному в 1581 г., выход крестьян был запрещен впредь «до государева указу», т. е. до нового правительственного распоряжения; указ этот был, по-видимому, распространен и на посадских людей.

Грозное время. Художник Я. Матейко

Одновременно в том же 1581 г. было приступлено к переписи (завершенной уже после смерти Ивана IV, при его сыне Федоре, в 1592 г.). Перепись должна была выявить находившийся в распоряжении правительства земельный фонд и платежные силы населения; вместе с тем она должна была зафиксировать права землевладельцев на живших на их землях крестьян.

Впредь крестьянин, записанный за тем или иным помещиком, не мог уйти от него «до государева указу», т. е. фактически был прикреплен к земле, если до завершения переписи не поступало в суд заявки на него как на беглого со стороны другого помещика.

* * *

Таким образом, в стремлении ликвидировать тяжелые экономические последствия Ливонской войны Иван Грозный фактически удовлетворил основную потребность дворянства – в крепостном труде.

С другой стороны, мероприятия по закрепощению крестьянства подготовили взрыв крестьянской войны через 20 лет после смерти Ивана IV. Недаром наблюдательный современник англичанин Флетчер отметил «всеобщий ропот и ненависть в населении», вызванные мероприятиями Грозного, и предсказал неизбежность «гражданской войны (civil flame)».

С.Б. Веселовский
Очерки опричнины

Историки об опричном дворе Ивана Грозного

В вашей историографии нет, кажется, вопроса, который вызывал бы большие разногласия, чем личность царя Ивана Васильевича, его политика и, в частности, его пресловутая опричнина. Всем, кто задумывался над неразберихой разноречивых мнений по указанным вопросам, становилось ясным, что дальнейшее движение исторической науки вперед возможно только путем монографического исследования старых источников и при помощи большого количества существующих, но еще не привлеченных к исследованию новых.

Краткий обзор литературы предмета должен помочь нам выяснить причины ошибок и разногласий историков, поставить главные вопросы, подлежащие исследованию, и наметить самые пути исследования.

Обзор следует начать, конечно, с Н.М. Карамзина. Обстоятельно и близко к источникам, главным образом к летописям, рассказывает Карамзин о переломе в образе жизни, поведении и политике царя Ивана, который произошел после удаления им Сильвестра и Алексея Адашева и смерти царицы Анастасии. Всю вторую половину царствования Ивана IV начиная с 1560 г., когда в жизни Ивана произошел указанный перелом, Карамзин рассматривает как один период, период необузданного и пагубного для государства самовластия царя Ивана.

Когда Иван после «беспримерных ужасов тиранства» убедился в безусловной покорности подданных и в личной безопасности, он уничтожил «безумное раздвоение» царства на земщину и опричнину, и если не прекратил опал и казней, то, «по крайней мере, исчезло сие (т. е. опричнины] страшное имя»

Положительной стороной концепции Карамзина следует признать ее ясность. Она сводится к следующим положениям. Семь с половиной лет существования опричнины не представляют особого периода в политике царя Ивана, т. е. опричнина не преследовала никаких особых целей, кроме технической цели обеспечения личной безопасности царя. По мнению Карамзина, страхи царя Ивана за свою безопасность были преувеличенными, неосновательными, т. е. неразумными.

Иван Грозный. Парсуна XVII века

Мне представляется весьма существенным отметить близкую зависимость взглядов Карамзина и, в частности, его мнения об опричнине, от первоисточников, в особенности от писаний кн. Курбского. Высказывания современников царя Ивана и ближайших за ними поколений показывают, что авторы из разных слоев общества, отечественные и иностранные, на разные лады определяют опричнину как пагубное для государства разделение, причем некоторые (как, например, автор одной из статей Хронографа 1617 г.) ставят, так сказать, точку над «i» и говорят, что царь, разделив своих людей на два лагеря, «напустил», т. е. натравил, одних людей на других, но никто, ни летописцы и повествователи, ни Курбский, ни иностранцы, не приписывал учреждению опричнины каких-либо особых государственных целей.

Никто, кажется, из историков, писавших об опричнине, не обратил внимания на тот знаменательный факт, что кн. Курбский в своих «епистолиях» к царю и в «Истории о великом князе Московском» нигде ни слова не говорит ни об учреждении опричнины в 1565 г., ни об ее отмене в 1572 г. Хорошо известно, что он не упускал ни одного случая, ни одного факта, чтобы поразить, обличить и заклеймить своего царственного противника. Объяснить это забывчивостью Курбского или соображением, что он, живя в эмиграции, не знал об этих фактах, совершенно невозможно. В своей «Истории» Курбский сообщает множество фактов, происшедших после его побега, и это не оставляет никакого сомнения в том, что он имел хорошую агентуру и живо интересовался всем, что происходило в покинутой им родине.

В рассказе о столкновении царя с митрополитом Филиппом Курбский влагает в уста последнего следующие слова: «Если обещаешься покаятися в своих грехах и отогнати от себя оный полк сатанинский, собранный тобою на пагубу християнскую, сиречь кромешников, або опришнпков нарицаемых, аз благословлю тя и прощу».

Когда Курбскому приходилось говорить об опричниках, он называл их то «катами», т. е. палачами, то «кромешниками». Эти выражения («кромешник», «кат» или «опришник») свидетельствуют с несомненностью, что Курбский хорошо знал о существовании Опричного двора.

Неизвестно, кто первый, говоря об опричниках, назвал их «кромешниками», но эта остроумная игра словами и понятиями прочно заняла место в русском языке и дожила до наших дней. Слова «опричь» и «кроме» синонимичны. По тогдашним представлениям о потустороннем мире «царство божие» было царством вечного света, за пределами, опричь, кроме которого находилось царство вечного мрака, «царство сатаны».

Выражения «кромешный» и «кромешник», образованные по аналогии со словами «опричь», «опричный» и «опричник», были не только игрой слов, но одновременно клеймили опричников как исчадье ада, как слуг сатаны. И Курбский во многих местах своих писаний называет приверженцев и слуг царя Ивана, и, в частности, опричников, «полком сатанинским», из чего подразумевалось, что царь Иван уподоблялся сатане.

Молчание Курбского об Опричном дворе можно объяснить только тем, что, с его точки зрения, опричнина не внесла ничего принципиально нового в политику царя Ивана, что существенным и важным, по его представлениям, был образ действий царя и отношение к своим слугам – бессудность и потому несправедливость его опал и крайняя жестокость наказанья, неблагодарность к заслугам лиц, подвергавшихся опалам, неуважение к преклонному возрасту жертв, истребление людей «всеродне», т. е. с женами, малолетними детьми и ни в чем не повинными родичами.

Карамзин использовал все эти высказывания Курбского для рассказа на тему о пагубности для правителя государства попрания всех принципов элементарной морали в государственной деятельности.

* * *

Таким образом, в начале XIX века «дней Александровых прекрасное начало» породило поучительную для государственных деятелей концепцию личности и государственной деятельности царя Ивана, данную Карамзиным. Но далее суровая реакция царствования императора Николая I вызвала ряд попыток писателей разного калибра и различной степени осведомленности реабилитировать царя Ивана в противовес отрицательной характеристике Карамзина.

При всем разнообразии этих попыток в основе их лежали две основные идеи: возвеличение Ивана как государственного деятеля и оправдание его пороков с точки зрения государственной пользы. При этом все положительное, что было сделано во время царствования Ивана, приписывали лично Ивану, а все отрицательные явления и события взваливали на шею «боярства», оправдывая тем самым опалы и казни грозного царя, хотя и жестокие, а иногда и несправедливые, но в конечном счете полезные. И делали это, не считаясь с хронологией и последовательностью событий; например, приписывали самому Ивану важные и разносторонние реформы 1547–1556 гг., когда Иван по молодости и неопытности не был способен стать самостоятельным государственным деятелем, а затем находился под влиянием своих советников, которые, как он выражался в послании к Курбскому, «сняли» с него всякую власть и оставили ему только честь председателя в Боярской думе.

Незнание фактов, неопрятное пользование известными фактами и крайняя небрежность умозаключений и вообще приемов изложения своих мыслей доходят до того, что относят ко времени царя Ивана или приписывают лично ему то, что было давно совершено его дедом или отцом.

Так было более ста лет тому назад, и то же продолжается до наших дней. В личности и действиях царя Ивана так много отрицательного и темного, что для апологии их нужна большая смелость и изворотливость. При незнании или умышленном игнорировании фактов апология превращалась в безответственную, ни для кого не обязательную болтовню и плодила мнимо научную фантастику. Отсюда – целая литература так называемых «психологических» этюдов и портретов, которые вызывали у читателей недоумение своим несходством и в конце концов всем надоели.

Митрополит Филипп обличает царя Ивана. Художник Я.П. Турлыгин

А.С. Грибоедов в своей бессмертной комедии осмеял существовавшую в его время претенциозную моду сочинять на разные темы «философские» этюды вроде репетиловского «Взгляда и нечто». Дань этой моде отдал известный историк права и публицист К.Д. Кавелин. В 1846 г. он выступил в печати с этюдом под заглавием «Взгляд на юридический быт древней России».

На фоне широчайших обобщений и бездоказательных общих фраз Кавелин, не считаясь с Карамзиным и М.П. Погодиным, которые очень невысоко оценивали личность и государственную деятельность Ивана, парадоксально сравнивает царя Ивана с Петром I. Оба они были, по мнению Кавелина, «благороднейшими и достойнейшими» представителями идеи государственности. Разница между ними была только в том, что Петр I при огромном уме был натурой волевой и практической, а Иван IV был натурой поэтической, страстной, в которой богатое воображение не сочеталось с практичностью. Как и у Петра I, у Ивана были великие замыслы, а крушение их объясняется тем, что его окружала косная, своекорыстная и невежественная среда боярства, которая была неспособна и не хотела принимать великие замыслы царя и упорно «ему противодействовала. Иван изнемог в бесплодной борьбе с этой средой и в конце концов сделался «ханжой, трусом и тираном». «Иван IV так глубоко пал именно потому, что был велик», – заканчивает Кавелин свою психологическую характеристику Ивана.

Поскольку характеристика Кавелина не основывалась ни на каких фактах, и он не разъяснил читателю, в чем состояли великие замыслы царя Ивана, и какие государственные начала он безуспешно пытался найти, Кавелину нетрудно было противоречить самому себе и в столь же общих фразах через год говорить, что «Иван IV есть целая эпоха русской истории, полное и верное выражение нравственной физиономии народа в данное время», и что он был «вполне народным деятелем в России».

Идея о бездне падения, которая грозит великому человеку, заимствована Кавелиным у В. Белинского. В 1836 г. в рецензии на «Русскую историю для первоначального чтения» Н. Полевого Белинский писал: «Есть два рода людей с добрыми наклонностями: люди обыкновенные и люди великие. Первые, сбившись с прямого пути, делаются мелкими негодяями, слабодушниками; вторые – злодеями. И чем душа человека огромнее, чем она способнее к впечатлениям добра, тем глубже падает он в бездну преступления, тем более закаляется во зле».

* * *

С возражениями против некоторых мнений Карамзина выступил в 20-х годах, вскоре после выхода в свет «Истории государства Российского», М.П. Погодин, большой любитель и знаток первоисточников, ученый острого, реалистического и трезвого ума, человек, лишенный (к счастью или несчастью для него) всякой фантазии. Много позже Погодин выступил с возражениями против С.М. Соловьева.

Вопреки Соловьеву, Погодин отказывался признать Ивана крупным и оригинальным государственным деятелем. В преобразовании вотчины московских государей на новых началах Иван III сделал неизмеримо больше нового и полезного, чем его внук. Бесспорно, что в многолетнее царствование Ивана IV было совершено много великого, но можно ли приписывать это Ивану? Воспитание его было очень ненормальное и в общем скверное, образование – беспорядочное. Как можно предполагать, чтобы Иван в возрасте 17–20 лет вдруг стал большим государственным преобразователем? «Он мог оставить прежний буйный образ жизни, мог утихнуть, остепениться, заняться делом, соглашаться на предлагаемые меры, утверждать их – вот и все; но чтобы он мог вдруг понять необходимость в единстве богослужения, отгадать нужды и потребности народные, узнать местные злоупотребления, найти противодействующие меры, дать нужные правила касательно суда, например, об избрании целовальников и старост в городах и т. д., – это ни с чем не сообразно».

В это время реформ Иван был под влиянием своих советников, а когда влияние пропало, то в последние 25 лет жизни Ивана нельзя указать никаких законов и указов и вообще действий правительства, в которых проявлялся бы государственный ум правителя и понимание требований жизни, которые видны в первые годы его царствования. После 1560 г. в деятельности Ивана «нет ничего, кроме казней, пыток, опал, действий разъяренного гнева, взволнованной крови, необузданной страсти», и не видно никаких государственных замыслов и планов, а вместо них – разделение государства на опричнину и земщину, странный эпизод с поручением земщины крещеному татарину Симеону Бекбулатовичу и бесконечные казни.

«Что есть в них высокого, благородного, прозорливого, государственного? Злодей, зверь, говорун-начетчик с подъяческим умом – и только. Надо же ведь, чтобы такое существо, потерявшее даже образ человеческий, не только высокий лик царский, нашло себе прославителей».

Возражения Погодина Соловьеву ценны четкой постановкой основной проблемы исследования царствования Ивана Грозного, исторического значения его личности и связи эпохи царя Ивана с предшествовавшими княжениями – Ивана III и Василия III.

Иван Грозный в Александровской Слободе. Художник А.И. Земцов

Основная исследовательская работа С.М. Соловьева, диссертация «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома», по содержанию и времени исследуемых явлений очень далека от царствования Ивана Грозного. Историей образования Московского государства Соловьев специально не занимался и излагает ее только в своей многотомной «Истории государства Российского». Поэтому в VI томе его «Истории» сравнительно мало нового даже для своего времени, мало самостоятельных суждений, и главным содержанием его высказываний является полемика с мнениями предшественников.

Полемизируя на два фронта, т. е. с апологетами царя Ивана и с его противниками, Соловьев претендует на роль беспристрастного судьи и довольно наивно объясняет причину существовавших в его время разногласий: «Эти два противоположные мнения проистекали из обычного стремления дать единство характерам исторических лиц; ум человеческий не любит живого многообразия, ибо трудно ему при этом многообразии уловить и указать единство, да и сердце человеческое не любит находить недостатков в предмете любимом, достоинств – в предмете, возбудившем отвращение».

Затем, после рассуждения о свободе человеческой волн, Соловьев пишет: «Человек плоти и крови, Иван не сознал нравственных, духовных средств для установления правды, или, что еще хуже, сознавши, забыл о них; вместо исцеления он усилил болезнь, приучил еще более к пыткам, кострам и плахам; он сеял страшными семенами – и страшна была жатва: собственноручное убийство старшего сына, убиение младшего в Угличе, самозванство, ужасы Смутного времени!

Не произнесет историк слова оправдания такому человеку; он может произнести только слова сожаления, если, вглядываясь внимательно в страшный образ, под мрачными чертами мучителя подмечает скорбные черты жертвы; ибо и здесь, как везде, историк обязан указать на связь явлений; своекорыстием, презрением общего блага, презрением жизни и чести ближнего сеяли Шуйские с товарищами: вырос Грозный».

* * *

В.О. Ключевский лучше, чем кто-либо из его предшественников, был подготовлен к пониманию эпохи Ивана Грозного. Его первая работа о «Сказаниях иностранцев как историческом источнике» предохраняла его от излишнего доверия и злоупотребления этим важным источником, в чем были повинны все историки, начиная с Карамзина. Большая исследовательская работа о «Житиях святых как историческом источнике» дала Ключевскому большие познания в области духовной культуры Руси и умение читать и понимать памятники древней письменности. Докторская диссертация Ключевского была большим исследованием социального строя Московской Руси, и в частности, боярства. Наконец, небольшая, но содержательная монография о земских соборах впервые познакомила читателей с организацией и историческим значением этого важного учреждения.

К сожалению, взгляды Ключевского на время царя Ивана были изложены им в университетском «Курсе русской историю», в котором ему приходилось быть кратким и дать общую схему, не излагая фактов, которые, как он предполагал, известны слушателям. Со многими высказываниями Ключевского можно не соглашаться, но бесспорной заслугой Ключевского следует признать то, что он решительно отказался от «умозрительных изъяснений» психологического свойства и морализирования.

Это вовсе не значило, что он игнорировал психологию исторических личностей или не имел своих симпатий и представлений о морали, но он не вводит этих элементов в свое изложение, находя их излишними. Он излагает факты, рассказывает читателю о результатах своего исследования первоисточников, делится с ним своими размышлениями и выводами и предоставляет ему самому дать моральную оценку исторических событий и лиц.

Ключевский высказал об опричнине несколько очень хороших мыслей, и если они не оказали соответствующего влияния на историографию вопроса, то это объясняется слишком общей формулировкой и присущей Ключевскому афористичностью высказываний без необходимого подтверждения фактами.

Определив опричнину как «пародию удела», Ключевский говорит: «Опричнина получила значение политического убежища, куда хотел укрыться царь от своего крамольного боярства… Итак, опричнина явилась учреждением, которое должно было ограждать личную безопасность царя».

Однако Ключевский пропускает четырехлетний период (1560–1564 гг.) опал и казней, переходя прямо к рассказу об учреждении опричнины. Между тем именно за эти четыре года столкновения царя с его дворянами, со старым государевым двором в целом, а не только с боярством, достигли такой остроты и напряженности, что он утратил не только нравственное равновесие, но и самообладание, и стал искать безопасного убежища за пределами старого двора.

Объяснить такое глубокое расхождение одними личными качествами и переживаниями царя Ивана было, конечно, невозможно, и Ключевский сделал попытку выяснить противоречия политического строя Московского государства, на почве которых разразился многолетний и кровавый конфликт царя с его «боярством», т. е., правильнее сказать, с дворянами, правящей вершиной класса служилых землевладельцев.

Моление Ивана Грозного. Художник В.В. Пукирев

Основное противоречие, по мнению Ключевского, состояло в том, что Московское государство было абсолютной монархией с аристократическим правящим аппаратом или персоналом. Характер исторически сложившейся неограниченной царской власти «не соответствовал свойству правительственных орудий, посредством которых она должна была действовать». Противоречие нарастало незаметно, пока, наконец, царь и боярство «не почувствовали себя в неловком положении и не знали, как из него выйти. Ни боярство не умело устроиться и устроить государственный порядок без государевой власти, к какой оно привыкло, ни государь не знал, как без боярского содействия управиться со своим царством в его новых пределах. Обе стороны не могли ни ужиться одна с другой, ни обойтись друг без друга. Не умея ни поладить, ни расстаться, они попытались разделиться, жить рядом, но не вместе. Таким выходом из затруднения и была опричнина».