Read the book: «Лермонтов. Дело поручика Тенгинского полка»
Глава
«…Мы с Лермонтовым не писатели,
Мы с Лермонтовым — офицеры».
Лев Николаевич Толстой.
— Вашбродие, гроза будет, — сказал седоусый казак Аким.
Я взглянул на небо. Чистое — ни облачка.
— Да с чего ты взял? — не поверил я.
— Плечо простреленное ломит — верный знак. Поторапливаться надо.
— Да куда тут! — оглянулся я.
Поднимая серо‑жёлтую пыль, за нами по дороге тащился поезд из громоздких экипажей. На задках еле умещались короба и дорожные кофры. Измученные кучера, заморенные лошади, натужно скрипели колёса.
Поезд сопровождали казаки Ставропольского войска: гнедые поджарые кони; на пиках — зелёные флажки; черкески серые от пыли. Караван направлялся в Пятигорск. Страждущие ехали подлечиться на горячих водах.
— Да тут трохи осталось. Лошадки выдержат, — уговаривал меня Аким.
Я дал шпоры. Усталый конь недовольно всхрапнул, но нехотя перешёл на рысь.
Акима мне приставили ординарцем в главном штабе Кавказской линии в Ставрополе. Есаул уверял, что казак бывалый, опытный. Стреляет без промаху. Горы знает, что родную хату. А главное — чует черкеса за версту. С таким не пропадёшь.
— Где воевал? — спросил я его.
— Где токмо не воевал, — ответил он мне.
— У генерала Галафеева?
— А как же. На реке Валерике ранен. Да я вас помню. Вы тогда в отряде Дорохова были.
Несмотря на летнюю жару, на Акиме длиннополая тёмно‑синяя черкеска, на голове кудрявая папаха. Побывавшая в боях шашка с костяной рукоятью висела на боку. За спиной в холщовом чехле перекинут черкесский карабин с коротким прикладом.
Солнце пекло нещадно, будто в прикаспийских степях. У меня из‑под фуражки на виски стекали горячие струйки. Я обтирался платком, отчего белоснежный французский батист вскоре стал серым. Лошадь подо мной вся изошлась потом и страшно смердела. Косила в сторону весело журчащего Подкумка. Настырные оводы жужжащим роем кружили над головой — вот напасть! Поскорее бы обогнуть отроги Машука. Там и Пятигорск с долгожданным отдыхом.
От Ставропольской крепости ехали вторые сутки по укатанной дороге. По обеим сторонам — степь без конца и края. Трава чуть ли не в человеческий рост. От аромата разнотравья голова кружилась. Но эта жара… И пыль. Пыль забивалась в нос, противно скрипела на зубах, сушила глаза.
Вчера заночевали в станице Георгиевской, которая стоит на полпути от Ставрополя до Пятигорска. Хорошо, что не на постоялом дворе с ненасытными клопами и тараканами в каше. У Акима кум нашёлся. Нас пустили в казачью хату. Накормили наваристыми щами. Для меня постелили перину. Хозяйка даже выстирала и высушила моё исподнее — дай Бог ей здоровья.
Утром вновь в путь. По настоянию Акима в Георгиевской армейское седло сменил на казацкое, широкое и гладкое. И правильно сделал, иначе бы зад натёр до мозолей.
От Георгиевской уже видны были три далёкие синеватые вершины Бештау. А дальше, едва заметный, словно призрачное облачко, — двуглавый Эльбрус.
— Надо было самим добираться, а не с поездом, — посетовал я. — Давно бы в Пятигорске были.
— Не, ваше благородие, — мотнул головой казак. — Неспокойно нонче. Абреки так и шастают. Говорят, на прошлой неделе охфицерика прирезали. Вот так решил один ехать… Царство ему небесное.
— Да ты дрейфишь? — усмехнулся я.
— Да ни в жизнь! Чего это я дрейфлю? — даже не обиделся казак. — За вас переживаю. Говорил вам: наденьте черкеску или хотя бы эполеты снимите. Красуетесь в мундире. Абреки прежде всего офицеров бьют. Вот засядет стрелок в скалах, и вас в первую голову сшибёт.
— Брось пугать, Аким. Что я, первый день на Кавказе? Я русский офицер и не буду под черкеской прятаться.
Казак насупился. Поправил папаху, сползшую на глаза, и пробурчал:
— Гроза будет.
***
Наконец добрались до пикета. Трое конных казаков с длинными пиками приветствовали нас. Моя лошадь, учуяв конец пути, пошла шибче. Появились низкие мазанки с соломенными крышами и крохотными окошками. Станица Кабардинская, узнал я. Здесь селились отставные солдаты. С одной стороны над дорогой нависла серая скала, с другой — открылся обрыв. Внизу всё так же весело журчал Подкумок. Девчонки, босоногие, в белых кофтах и серых юбках, подбегали к нам, кричали, приняв меня за курортника:
— Господин офицер, есть квартирка порожняя, недорого.
Показалась в долине Константиногорская крепость с земляными батареями. Рядом — солдатская слобода. За слободой — низенькие постройки мастерских делового двора, воловий двор, карантин…
Ещё поворот — и на пологом склоне Машука, среди густых, ухоженных садов, рассыпались белые приветливые домики Пятигорска. Я с облегчением выдохнул. Аким скинул папаху и перекрестился на купол местной часовенки.
При въезде в город красовался большой каменный особняк главного врача местечка — Конради. Чуть поодаль величественно стоял дом с колоннами, где находилась почтовая станция. А дальше открывался вид на центральную аллею с красивыми домами, купальнями, беседками. Особо выделялась казённая ресторация: белые стены, высокие окна, фронтон, подобно древнегреческому.
Мы подъехали к дому для неимущих офицеров. Фасад отделан местным серым камнем. Здесь же располагалась комендатура и конюшня. К нам кинулись босоногие казачата. Я выбрал самого старшего, лет двенадцати. Вручил ему медный пятак.
— Как звать?
— Прошка!
— Коня расседлай. Дай остыть, потом сведи на речку.
— Сделаем, ваше благородие! — ответил Прошка, принимая у меня уздечку.
Я размял затекшие ноги. Ну и жара! Воздух будто застыл. Точно — гроза будет. У меня вся блуза взмокла и противно липла к телу. Да и разило от меня не лучше, чем от моей лошади.
— Аким, — окликнул я казака, — прибудет мой багаж, занеси в комендатуру.
— Вам здесь комнату снять? — кивнул он в сторону дома для неимущих офицеров, — или в Кабардинской подсмотреть?
— Я бы в городе хотел найти что‑нибудь приличное.
— Сейчас самое лето. В городе все квартиры заняты, — предупредил казак.
— Прошка! — окликнул я парнишку.
— Ась, ваше благородие!
— Не знаешь, квартирку где можно отыскать почище?
— Спросите у генеральши Мерлини. От неё вчера семейство купца Сидоркина съехало.
— Слышал, Аким? Скажи: для штабс‑капитана Арсеньева. Она должна меня помнить. А я пока к друзьям наведаюсь. Схожу к генералу Верзилину.
— Так он нонче в Варшаву отъехал, — сообщил Прошка.
— Я не к нему самому, к его квартирантам.
— Вашбродие, — недовольно покачал головой казак, — вы бы хоть платье почистили да сапоги… Как дамы генеральские вас в таком виде приметят? Ой, и лицо у вас всё в подтёках… Умыться бы.
— Ничего, там и умоюсь, — устало отмахнулся я и быстро зашагал по центральному бульвару, где по обочинам приятно шелестели листвой молоденькие липки. Не терпелось увидеть друзей, обменяться новостями, побалагурить…
В Ставрополе я узнал, что Лермонтов прибыл в Пятигорск с Алексеем Столыпиным‑Монго. Помимо родства, их связывала крепкая дружба. Хотя они внешне очень отличались друг от друга. Лермонтов невысок, приземист, немного сутулый, лицом не вышел. Монго — тот наоборот: высокий красавец. Он выглядел элегантно что в армейском мундире, что в штатском платье. В битве у Валерики был тяжело ранен, но быстро поправился. Знал я, что корнет Глебов здесь — чудный, черноглазый юноша. Храбрый офицер и хороший товарищ. Ему так же досталось у Валерики. Мартынова я давно не видел. Слышал, что он очень изменился. Князь Трубецкой… С ним лучше не пить. Если в шумной весёлой компании увидишь Трубецкого, жди происшествия. Он обязательно выдумает какую‑нибудь штуку, после которой окажется под арестом, и вы вместе с ним.
Как же прекрасен был этот молодой курортный городок! Чистый, зелёный, в окружении синеватых гор. И дышится здесь легко, несмотря на пекло и непривычный серный дух от горячих источников. Я свернул с центрального бульвара и поднялся к улочке с небольшими одноэтажными домами, ничем не напоминавшими чопорные особняки Петербурга или разбитные терема Москвы. Провинция — и есть провинция: маленькие окошки, низкие заборчики, тенистые веранды, увитые лозой, цветущие палисадники.
Подойдя к дому майора Чилаева, я уловил запах ладана. Услышал, как поп где‑то в доме читает заупокойную. Стало тоскливо и тревожно на душе: кто‑то окончил свой земной путь.
Тут я увидел Назимова, идущего мне навстречу. В свои сорок он выглядел на все пятьдесят после сибирской ссылки. Лицо суровое, глаза строгие, усы седые. На нём — серый солдатский сюртук Кабардинского полка. Слегка прихрамывал, но шагал твёрдо. Старый вояка. В юности оказался замешан в Декабрьском бунте, за что был сослан в Сибирь на вечное поселение. Брат его в тот декабрьский злополучный день оказался на другой стороне: стоял за наследника Николая, находясь в рядах лейб‑гвардии Сапёрного батальона. После он вымолил у царя прощение для Назимова. Проведя двенадцать лет на каторге, Назимов был отправлен солдатом на Кавказ. В стычках с горцами проявил отвагу и находчивость, благодаря чему нынче произведён в унтер‑офицеры.
— Михаил Александрович! — обрадовался я.
— Серёжа! Арсеньев! Ты ли это? — кинулся он меня обнимать. — Да по каким же делам?
— В Ставрополь приказы доставил из Петербурга. Вот взял два дня отпуска — сразу сюда. Хотел увидеться с Монго и Мишей. Говорят, Дорохов тоже здесь. Как он?
Назимов переменился в лице, помрачнел.
— Их нет.
— А что там, в доме? Кто‑то умер?
— У майора Чилаева дочка умерла.
— Как, дочка? Он же, насколько помню, бездетный.
— Кто‑то им подкидыша оставил. Девочку. Утром жена его вышла за молоком, а на пороге — корзинка с младенцем. Нарекли Марией. А нынче она умерла. Махонькая такая… Жалко.
— Господи! — я снял фуражку, перекрестился. — Надо зайти…
— Постой, Сергей, — Назимов схватил меня за рукав, — сердце у меня не на месте. Беду чувствую. Тебе надо их угомонить.
— Кого? — не понял я.
— Ты же их хорошо знаешь. Они тебя послушаются. Я пытался… Да все пытались… Князь Васильчиков пытался… Дорохов требовал от них примирения… Но они сцепились, словно враги кровные… И всё из‑за глупости какой‑то…
— Погодите! Объясните толком: что случилось? — не мог я ничего понять из его отрывистых фраз.
— Мартынов с Лермонтовым стреляются, — выдал он неожиданно.
— Кто? — не совсем понял я. — Что за ерунда? Если это шутка, то неуместная.
— Да какая к чёрту шутка! Говорю же тебе: драться удумали! — Назимов побагровел.
— С чего им стреляться? Да как вообще это возможно?
— Вот так! Поссорились из‑за пустяка. Остановить их надо. Чувствую — беда рядом.
— Постойте, Михаил Алексеевич… Какого лешего! Мартынов с Лермонтовым — друзья до гроба. Да они с юнкерской школы вечно вместе… Не верю!
— Знаю я, что друзьями были, да вот что‑то в них надломилось. Езжайте! Ради всех святых! Разведите их. Я не шучу. Поторопитесь. Они в Шотландке должны встретиться, в ресторации у Рошки. Уже место для дуэли назначено.
Назимова я знал хорошо. Он точно не из шутников, и коль чует беду — ему надо верить.
Я бросился обратно к комендатуре. Акима нигде нет.
— Прошка! — закричал я.
Из конюшни выглянула белобрысая голова.
— Коня расседлал?
— Ага, — кивнул он.
— Седлай обратно. Мне срочно ехать надо.
— Нельзя, вашбродие. Ваш конь ногу переднюю сбил. Перековать треба.
Этого ещё не хватало!
— Где другую взять? Найди мне лошадь! — потребовал я.
— Так вон у коновязи три стоят.
— Чьи?
— Посыльных казаков, — ответил мальчишка. — У есаула спросите, да берите любую.
Через минуту я скакал во весь опор в сторону немецкой колонии, прозванной Шотландкой. Не люблю казачьих лошадей. Они норовистые, упрямые, хоть и к горам привыкшие. Эта всё порывалась укусить меня за колено.
— Уймись! — покрикивал я на животину, дёргая повод.
Всё никак не мог поверить: как такое вообще могло произойти? С чего вдруг? Мартынов всегда спокойный, выдержанный. Лермонтова любил, как родного брата… Сколько раз Мишель гостил у него в Москве. И в юнкерской школе вечно вместе. Ерунда какая‑то. Ну, было в Мартынове придури немного. Так тут, на войне, у любого свои бесы наружу лезут. Но чтобы до дуэли дошло… Михаил, тот бывает остёр на язык. Что‑нибудь может взболтнуть эдакое, обидное, но всегда потом пытается загладить вину, всегда извинится…
В Шотландке, на веранде ресторации у Рошке, я заметил Льва Пушкина в тёмно‑синем мундире Гребенского казачьего полка. Он вальяжно сидел за столиком и попивал чай. Ветер играл его смоляными кудрями.
— Серж! — удивился он. — Как хорошо, что вы приехали. Мы тут вечер затеяли. Вы присоединитесь? Расскажите последние новости из Петербурга.
— Где все? — крикнул я.
— Что с вами? — Он поднялся. — У вас такой взволнованный вид… Горцы напали на Пятигорск?
— Не до шуток, Лев Сергеевич. Где они? Мне Назимов всё рассказал.
— Вы о Мартынове с Лермонтовым? Успокойтесь, Серж. Всего лишь пробковая дуэль. Бахнут в воздух, обнимутся и пойдут пить шампанское. Кстати, вон и шампанское несут, — указал он в сторону буфета.
— И всё же?
— Туда поехали, — кивнул Пушкин на дорогу, круто взбиравшуюся по склону Машука. — Знаете, где Перкалиева скала?
Я повернул упиравшуюся лошадь и погнал её в гору.
— Поторопите их! — кричал мне вслед Пушкин. — Уже столы накрыли.
Вдруг промелькнула успокаивающая мысль: пробковая дуэль? Может, зря я переживаю? Себя извожу, лошадь мучаю. Но Назимов! Он просто так паниковать не будет. Он чувствует беду. Я был свидетелем, как Назимов предвидел ночные нападения горцев или чуял засады на пути. Тревога от него передалась мне.
Из‑за гор показалась тёмная туча. Эхом заметался раскат далёкого грома. Ветер рванул по верхушкам деревьев. Издалека я увидел лошадей, привязанных к хлипкой раките, а чуть выше — несколько фигур. Две из них в белых рубахах стояли на расстоянии двадцати шагов друг от друга. В руках — пистолеты.
Я спрыгнул на землю и быстро стал карабкаться по еле заметной тропинке.
— Остановитесь немедленно! — требовал я, срывая голос.
— Поглядите, кто тут у нас! Серж! — весело воскликнул Алексей Столыпин, высокий красавец в охотничьем сюртуке из добротного английского сукна песочного цвета.
— Ох, чёрт! Арсеньев, откуда вы взялись? — не очень приветливо бросил князь Васильчиков. Он опирался на трость с серебряным набалдашником. В дорогом полуфраке и белых панталонах напоминал стрижа.
— Серж, вы весь в пыли, — князь Трубецкой подал мне руку, помогая взобраться на скальную площадку, где намечалась дуэль. Тут же — корнет Глебов в армейском сюртуке. Раненая рука подвязана серым платком к шее.
Я оттолкнул Трубецкого и встал между противниками.
— Опустите немедленно пистолеты! — приказал я.
— Арсеньев, ну что вы здесь комедию устроили? — попрекнул меня князь Трубецкой.
— Это вы здесь что устроили? — накинулся я на него.
— Да так, ничего, — пожал плечами Глебов. Он выглядел совсем юнцом в узком сюртуке корнета. — Просто развлекаемся. Пара выстрелов — и пойдём пить шампанское. Правда, господа?
— Конечно! Сейчас уже идём. Пушкин нас заждался, — разом ответили Васильчиков, Трубецкой и Столыпин.
Но я чувствовал: добром это развлечение не окончится. Я подбежал к Мартынову.
— Николай!
Тот смотрел на меня, как на пустое место, вернее, взгляд, полный ненависти, направлен был сквозь меня. Сердце заледенело от его, казалось, безжизненных глаз. Я схватил Мартынова за руку, держащую пистолет.
— Опомнись, Николай!
— Не тронь! — утробно прорычал он, словно рассерженный пёс, и вырвал руку.
Я подбежал к Лермонтову.
— Михаил!
— Да что вы суетитесь, Арсеньев, — очень тихо, мертвецки спокойно произнёс он. — Уйдите. Не мешайте. Жребий брошен. Не лезьте в споры с судьбой, тем более что судьба эта не ваша. В сторону, Серж! — настойчиво потребовал он.
— Арсеньев, не дурите, — отволок меня с линии выстрела князь Васильчиков. — Никто никого не собирается убивать. Просто пробковая дуэль. Сейчас они сделают по выстрелу, обнимутся, расцелуются, и мы все пойдём праздновать сие недоразумение.
— Господа, стреляйте, наконец, — потребовал Столыпин шутливым тоном.
Воздух стал невозможно душным. Мгновение назад где‑то вверху бушевал ветер, а тут вдруг всё стихло. Крупные капли шлёпнулись на камни. Резко запахло грозой.
— Стреляйте, — настойчиво повторил Столыпин, — иначе мы все вымокнем.
Мартынов старательно целился, но дуло у него прыгало, выписывая восьмёрки. Он повернул пистолет курком в сторону. Лермонтов поднял руку с оружием вверх, слегка согнув в локте, как опытный стрелок, готовый резко опустить ствол и спустить курок. Они пристально смотрели друг другу в глаза, не мигая. Что‑то жуткое было в их переглядке.
— Ну, господа! — начал терять терпение корнет Глебов. — Считаю до трёх и развожу вас. Раз, два… Мишель, вы хоть закоптите ствол. Ваше право первого выстрела. Мишель! Ну!
— Вот ещё, буду я стрелять в этого дурака, — с презрением ответил Лермонтов.
— Три! Всё! Расходитесь! — потребовал Столыпин и сделал движение, будто намерен встать между ними.
— Стреляйте же! — нетерпеливо воскликнул Глебов.
Грохнул выстрел! Неожиданно громко. Я вздрогнул всем телом. Столыпин, готовый сделать шаг, встал как вкопанный. Лермонтов покачнулся и упал, будто срубленное дерево. Никто ничего не понял. Все замерли на месте, словно парализованные. Мартынов выронил ещё дымящийся пистолет, быстро подошёл к упавшему товарищу, резко опустился на колени, поцеловал его в лоб и отчётливо произнёс: «Прости!» Так же резко поднялся и размашисто зашагал вниз к лошадям.
Я очнулся первым, бросился к упавшему. На белой блузе Лермонтова сбоку расплылось кровавое пятно.
— Это что, ваши шутки? — Я взбесился. — Что вы сотворили, господа? Он же его убил.
— Какой бред. Какой ужас… — Корнет Глебов осторожно подошёл, упал на колени, приподнял голову Михаила.
— Нет, этого не может быть! — Столыпин глупо пожимал плечами. – Как же это…?
— Мишель, — дрожащим голосом позвал Глебов. Обернулся к нам с лицом испуганного ребёнка. — Господа, он ещё дышит.
— Где доктор? — схватил я за грудки князя Васильчикова.
— Мы не брали доктора? — заикаясь, ответил князь.
— Почему?
— Никто ведь не думал, что так выйдет…
— Вы что, с ума сошли? А дрожки где? Его надо отвести в город.
— Так нет ничего, — растерянно ответил Трубецкой. — Давайте его хотя бы поперёк седла положим.
— Скачите за дрожками! — заорал я.
В это время в вершину Машука врезалась ослепительная молния. Горы содрогнулись от грохота, будто разом выпалила тяжёлая батарея. Лошади сорвались от страха, выкорчевали ракиту и ускакали прочь. Хлынул ливень.
— Скорее, в город! — кричал я.
— А как же он? — спорил Столыпин, указывая на Мишеля.
— Я останусь. Бегите!
Дождь налетал волнами. Потоки заструились по скалам со всех сторон. Я снял с себя сюртук и накрыл им тело Лермонтова. «Боже, какая нелепость, — думал я. — Я не сплю? Не брежу? Что за ужас вокруг творится? Неужели всё это наяву?»
Я смотрел в его мокрое белое лицо. Глаза закрыты. Губы посинели. Души в нём уже не было. Зачем я его укрыл? Он мёртв. Я вглядывался в бледные черты и не мог его узнать. А может, это не Мишель? Мишель где‑то там, в городке, спокойно сидит в своей горенке и смотрит в окно на дождь? А это тогда кто?
Ливень, как обычно бывает в горах, внезапно стих. Словно табун промчался мимо. Шумело и грохотало уже где‑то в стороне.
— Может, сходить… — неуверенно спросил Глебов. Он всё это время держал на коленях голову Лермонтова. Губы его дрожали. Волосы намокли и липли ко лбу. — Тут сторожка недалеко… Лесник Перкальский живёт.
— Зачем? — не понял я.
Он пожал плечами. Ничего не ответил.
Сколько мы так просидели возле мёртвого тела, сказать трудно. Начало смеркаться. Вдруг мне в голову пришла нелепая, острая мысль: надо обязательно разрядить пистолет Мишеля. Так требуют правила дуэли, иначе Мартынов предстанет в роли убийцы. Такого допустить нельзя.
Я подобрал обронённый пистолет. Капсюль отсырел. Но я всё же поднял ствол вверх и нажал спуск. Пистолет выстрелил. Тут же на дороге раздался топот.
— Вашбродие! Ёлки‑палки! — Аким заставил лошадь немыслимым усилием подняться к нам на скалистый уступ. Он был весь промокший насквозь. С его обвисшей папахи стекали струйки. — Еле разыскал вас. Где только не спрашивал… О господи! — сразу всё понял он, увидев убитого.
— Акимушка! — хрипло позвал я. — Раздобудь телегу. На тебя вся надежда.
— Слушаюсь, — по‑военному ответил казак. Повернул коня, но тут же придержал его. — Так, вы весь мокрый. Возьмите мою черкеску.
— Толку от неё?
— И то верно. Я сейчас! — Он сорвался с места, не жалея коня.
Уже стемнело, когда Аким привёл казака с телегой. Ливень ушёл куда‑то за хребет. Лишь мелко накрапывал дождик, да неугомонные ручьи сбегали по камням. Изредка тёмное небо озаряли далёкие вспышки.
Мы осторожно положили холодное тело Мишеля на солому и тронулись к городу. Навстречу попались дрожки. Столыпин и Трубецкой выпрыгнули на ходу, подбежали к телеге. Трубецкой держал жестяной фонарь.
— Он жив? — спросил Столыпин с надеждой.
— Ни один доктор не желает ехать в такую погоду, — виновато затараторил Трубецкой. — Извозчики все отказываются. Еле одного уговорили.
— Живой? — всё допытывался Столыпин.
Я посмотрел на него, как на дурака. Глебов рядом заплакал.
— Поздно рыдать, барин, — зло упрекнул его Аким. — Думать надо было раньше башкой своей дурной. Э‑эх, человека сгубили почём зря.
— Куда его везём? — тихо спросил казак, правивший телегой.
\— К майору Чилаеву, — ответил Аким.
— Так там же, — казак запнулся, — ребёнок умер… Два покойника в доме… Как бы третьему не случиться.
— Прикуси язык! — грубо одёрнул его Аким и перекрестился.
***
При въезде в город нас встречала толпа. Слухи о том, что случилась смертельная дуэль, мгновенно разнеслись по округе. Посыпались глупые вопросы:
— Жив?
— Его убили?
— Ещё дышит?
Солдатки завыли. От этого воя бросило в дрожь. Я заметил в толпе сюртук Назимова. Пробрался к нему.
— Михаил Александрович, Мартынова видели?
— В комендатуру поскакал, — ответил он.
Я направился к двухэтажному зданию дома неимущих офицеров Войска Донского, или, как его называли казаки, «Дома Орлова». В его глубоких, глухих подвалах находилась тюрьма. Совсем стемнело. Фонарей на улицах не было. Ориентировался по освещённым окошкам да по темневшему на фоне неба куполу небольшой церквушки «Всех Скорбящих».
— Штабс‑капитан Арсеньев, по особым поручениям, — представился я дежурному подпрапорщику. — Где майор Мартынов?
— В камере, ваше превосходительство, — ответил дежурный. — Сознался в убийстве поручика Лермонтова.
— Допросили?
— Никак нет.
— За комендантом отправили?
— Точно так! Полчаса назад посыльный ушёл. Полковник Ильяшенков скоро прибудет.
— Проводите меня к майору Мартынову, — попросил я.
Мы спустились в подвал по узкой каменной лестнице. Пахнуло сыростью и затхлостью. В одиночной камере со сводчатым потолком и маленьким зарешёченным окошком стояли длинный стол и скамья. Мартынов сидел за столом, опустив голову на руки. Казалось, он дремал. Блуза его ещё не просохла от дождя. Голова выбрита до синевы. «Откуда он взял манеру брить голову? — удивился я. — У чеченцев перенял? Зачем?»
— Николай! — позвал я. — Майор Мартынов!
Он медленно поднял лицо. Взглянул, как будто в первый раз меня видит.
— Николай, это я — Арсеньев.
— Я его убил, — чётко произнёс он. — Ты это хотел услышать?
— Зачем?
— Зачем? — переспросил он. — Потому что я должен был его убить, — еле сдерживая злобу, произнёс он сквозь зубы.
— Да что между вами произошло? Ответь, наконец!
— Если бы мне выпал второй шанс, я бы снова его пристрелил. И ты бы на моём месте поступил так же.
Мартынов вновь опустил лицо на руки. Больше он ни на что не отвечал, как бы я его ни тормошил.
Я вышел в ночную улицу. Тут же наткнулся на Назимова.
— Что там, Сергей Константинович? — спросил он. Его суровое лицо освещал огонёк трубки. Оно казалось красным, нездоровым.
— Михаил Александрович, я его не узнаю, — растерянно ответил я. — С ним беда какая‑то? Будто подменили. Помню его после штурма Шали. Николай хоть и был мрачен, но с приподнятым духом. Раненых ободрял. Стихи сочинял тут же на ходу. Всем предлагал выпить из своей фляги. Вспомните! Он пел вместе с солдатами… А того Мартынова в подвале я не знаю.
***
Я заблудился среди двух улиц. Никогда со мной подобного не происходило. Не мог понять: куда идти? Вроде городок небольшой, каждый дом приметный. Но при свете луны он совсем другой: таинственный, пугающий. Мысли как‑то странно всплывали и путались, будто туман над озером. Что‑то со мной не так. Пробивала дрожь, словно от зимнего ветра, и тут же голова вспыхивала огнём.
Наткнулся на узкую скамеечку под молодой акацией. Присел и тут же понял, что подняться больше не смогу. Испугался, как в детстве, когда старшая сестра подшутила надо мной: заманила в чулан и закрыла дверь. Я очутился один в темноте, и, казалось, никогда уже не увижу дневного света. Жутко! Страшно! Холодно!
Я стал проваливаться в тёмную бездну… В голову, словно гвозди, вбивались слова когда‑то услышанные. Но где? От кого?
— «И снилась ей долина Дагестана…» — это голос Лермонтова. Но где он? Мне показалось, Мишель рядом. Я чувствую его присутствие, но не вижу.
— Почему Дагестана? В Пятигорске, — начал я с ним непонятный спор.
— «Знакомый труп лежал в долине той…» — продолжал он печально.
— О ком ты говоришь? Неужели о себе?
— «В его груди, дымясь, чернела рана…»
— Нет, не в груди… — возражал я голосу.
— «И кровь лилась хладеющей струёй…» — закончил он и исчез.
Сильные руки выдернули меня из омута забытья. Аким, словно мешок, взвалил моё безвольное тело на плечо. Нёс долго, бранясь и покряхтывая. Потом я очнулся в постели с влажным компрессом на лбу. Холодные тонкие пальцы щупали моё запястье. Я кое‑как разомкнул непослушные веки.
Бледный немец в круглых очках на горбатом носу, с острой седой бородкой, глядел на циферблат карманных часов. Рядом стоял Аким, напряжённо наблюдая за немцем.
— Что ж ты, казак, не уберёг офицера? — сухим голосом упрекнул его немец.
— Так кто же знал, что так польёт! Да разнервничался благородие. Вы же слышали: человека убили. То друг его был…
— Да, — сердито прервал его немец. Захлопнул крышечку часов. — Пневмония.
— Это как? — переспросил Аким.
— Лёгкие застудил.
— Застудил? В такую‑то жару?
— Вот, разгорячился — и под холодный дождь. Ничего, поправится. Я лекарство выпишу. Закажи в аптеке Голфида. Понял? К Экинсону не ходи. Завтра я к вечеру наведаюсь. Чаю давай больше, но не горячего.
— Сделаю! С мятой, с чабрецом, с ромашкой…
— Чаю простого! — недовольно поправил немец. — Лимон можешь положить дольку… Малины с мёдом.
— Слушаюсь, вашбродие!
***
Несколько дней я провалялся с жаром. Снился какой‑то жуткий несвязный бред. В перерывах между кошмарами глотал горький порошок. Пил приторный чай. Снова спал… Снова снился бред…
Наконец одним тёплым солнечным утром пришло облегчение. Я очнулся с мыслью, что могу спокойно дышать. Кошки больше не раздирали грудь изнутри. Голова не гудела. В висках не пульсировало. Я смог с трудом сесть, спустил ноги с кровати.
Первым делом оглядел своё жилище. Удивился, до чего безвкусна обстановка: потолок с ажурной лепниной, а пол — из простых крашеных досок. Тяжёлая мебель времён Александра Благословенного с выцветшей обивкой. Всюду коврики, вязаные салфеточки, кружевные накидочки… Портьеры на окнах с кисеёй противного болотного цвета. Картины в массивных рамах — всё больше батальные сцены. Запах стоял особый: вроде не гостиница и в то же время не жилое помещение. Какая‑то смесь мышей с фиалками.
На цыпочках вошёл Аким. Нёс в руках небольшой медный самовар. Увидел меня — лицо его просияло.
— Никак оклемались! Слава Николаю Угоднику!
— Долго я болел? — Мой голос прозвучал глухо, незнакомо.
— Больше недельки. Может, чайку заварить с мёдом?
— Не надо. Этого чаю уже столько выпил — сам скоро в самовар превращусь, — поморщился я.
— Так ведь помогло! Хотите, молочка согрею? Или кликну кухарку, чтобы бульону сварила? Бульон после болезни лучше всего на ноги ставит…
— Вина можешь раздобыть? — неожиданно спросил я.
— Что вы! Что вы! — запричитал Аким, поставил самовар на круглый стол, боязливо оглянулся на дверь. — Крендель узнает — кипеть будет, что походный котелок на углях.
— Какой крендель? — не сообразил я.
— Дохтур ваш.
— Креллер, — поправил я. Мне очень хотелось красного вина. Прямо слюнки бежали, когда представил себе бокал с прозрачным, рубиновым, пахучим, терпким…
— Аким, раздобудь! — канючил я. — Хоть немного. Хоть чихирю. И закуски: колбасы какой‑нибудь немецкой…
— Ну коль душа требует, добуду. Чёрт с ним, с этим Кренделем! Эх, вам бы в нашу станицу! Я бы вас быстро на ноги поставил. У меня матушка знатные отвары делает — мёртвого воскресит…
«Мёртвого», — подумалось мне. Тут же возникло в памяти бледное лицо Мишеля с крупными каплями дождя. «Его уже не воскресить». Тоска отточенным лезвием кинжала врезалась в грудь.
— Господи! Он мёртв, и его уже не воскресить… Как же глупо всё вышло! Как несуразно!
***
Вечером я попросил Акима нанять пролётку и отвезти меня на кладбище. Он что‑то пробурчал, якобы негоже к закату к могилам ходить. Мол, до обеда надо… Но экипаж всё же нанял.
