Read the book: «Допетровская Русь»

Name: Допетровская Русь
Author: Сергей Князьков
ISBN: 978-5-4484-9063-7

Font::

Предки русского народа

Ни летописи наши, ни устные предания не помнят, когда и откуда появились в Европе предки русского народа – славяне. Древнему миру они были известны очень мало, а потому немногочисленные записи греческих и римских писателей очень туманны и сбивчивы; то, что они записали, дошло до них самих, как можно думать, через третьи руки; читая их записи, часто можно только догадываться, что речь идет о славянах. Первые письменные свидетельства русской летописи о жизни древних славян составлены частью по греческим записям, частью по своим народным преданиям и легендам лишь около конца Х века, т. е. много времени спустя после того, как славяне обосновались на восточно-европейской равнине.

Кроме письменных памятников, о прошлой жизни народа позволяют судить вещественные следы его быта – то, что он строил и выработал. Разбирая эти видимые остатки, можно судить о степени древности народа, об его распространении по лицу земли, об его быте, нравах, вкусах и наклонностях. Древние люди имели обычай хоронить со своими покойниками те вещи домашнего обихода, к которым человек привык, когда был жив. Древние верили, что человек и после смерти продолжает жить под землей так же, как жил на земле. Поэтому, заботясь об удобствах умершего, они клали с ним в могилу оружие, охотничью и рыболовную снасть, сосуды, украшения, закалывали над могилой и клали туда же домашних животных и даже людей – рабов и жен покойного. Когда разрывают такие могилы, то находят в них более или менее сохранившиеся остатки положенных туда предметов и по ним судят, как жил, чем занимался народ, к которому принадлежал покойник.

Ничто не сохраняет так долго в человеческом общежитии свою форму, внешний вид и качества, как предметы домашнего обихода. Если внимательно сравнивать предметы, отрытые в очень древних могилах, с отрытыми в могилах более новых, уже известно, какому народу принадлежавших, то можно установить более или менее достоверно, какому народу принадлежали древнейшие могилы: тому ли самому, что и новейшие, известные, или другому. Таким-то вот путем, исследуя могильники тех стран, которые и по сие время обитаемы славянами, сравнивая при исследовании древнейшие могильники с позднейшими и принимая в расчет древнейшие письменные известия, ученые установили, что первоначальным населением славянства в Европе были северо-восточные склоны Карпатских гор, та часть их, где берут свое начало Днестр, оба Буга, правые притоки верхней Вислы и правые притоки верхней Припяти; отсюда поселки продвигались на средний Днепр, к Березине и Десне. Здесь, в теперешней Галиции и Волынской губернии, славяне обитали еще в то время, когда им не было известно добывание и употребление железа, и все свои орудия: топоры, ножи, скребки и т. п., они делали из кремня, из костей и рогов животных. Сколько-нибудь устойчивых известий об этой поре жизни славян не сохранилось. Можно только сказать, что жизнь их в то время, наверное, ничем не отличалась от жизни народов, стоящих на такой ступени развития, которую принято называть «каменным веком».

Долго сохраняются в жизни народов обычаи и обряды, празднества, выражения общественной и семейной радости и горя, песни, сказания, сказки, приметы, пословицы, поговорки. Прислушиваясь к ним, сравнивая разные описания обрядов в разное время у одного и того же народа, ученые легко выделяют древнейшие черты от позднейших, которые прибавляет жизнь, и могут более или менее отчетливо представить себе, как жили, во что и как верили древние люди. Сохранившиеся в обиходе черты древности принято называть пережитками. Часто бывает, что такой пережиток потерял уже давным-давно всякий действительный смысл своего существования, а между тем держится среди людей, и все его исполняют. Случалось ли, например, вам обратить внимание на те две-три пуговицы, которые портные пришивают к нижней части рукава? Какой в них толк? Ни застегивать, ни пристегивать тут нечего, да и красоты никакой нет. Обычай пришивать эти пуговицы унаследован от тех времен, когда обшлага рукавов шились с большими отворотами, которые пристегивались к рукаву пуговицами. На картинках, изображающих людей начала XVIII и конца XVII века, можно видеть костюмы с такими отворотами у рукавов. Давно уже они вывелись из моды, а пуговицы все-таки пришиваются!

История начинает ближе знать славян около IV века после P. X., когда они уже умеют владеть сделанным из железа оружием. К этому времени славяне продвинулись с Карпат на юг до Дуная, на восток до нижнего Днепра, жили на Висле и к северу от Карпат. Страна, заселенная славянами, лежала на пути тех азиатских орд, которые в первые века после Рождества Христова стремительным потоком обрушились на европейские страны. То были: готы, авары, гунны и др. Они вовлекли в свои ряды и славянские племена Прикарпатья. Вслед за ними славяне прознали пути в богатые владения Византийской империи, лежавшие по нижнему Дунаю, в соседстве с которым славянские племена, спустившись с Карпат, утвердились очень давно и жили очень долго, настолько долго, что летопись наша, напр., не помнит настоящей прародины славян – Карпат, и считает Дунай тем местом, откуда вышли предки восточных славян в обитаемые ими страны.

Придунайские славяне постоянно сталкивались с греками. Первоначально это были хищнические набеги дикарей-славян на богатые, но слабо защищенные границы Византийской империи. Набеги эти славянские племена предпринимали под предводительством сильнейшего племени. Таким считалось у них около VI века племя дулебов, кстати, и обитавшее ближе других к византийским владениям. В VI веке, во второй его половине, союз славянских племен под верховенством дулебов был разрушен нашествием аваров, воспоминание о котором сохранила и наша летопись в следующей записи: «Си же обре (авары) воеваху на словенех и примучиша дулебы, сущая словени, и насилье творяху женам дулебским: аще поехати будяше обрину, не дадяше въпрячи коня, ни вола, но веляше въпрячи три ли, четыре ли, пять ли жен в телегу и повезти обрина. Тако мучаху дулебы. Быша бо обре телом велици и умом горди, и Бог потреби я: помроша вси, и не остася ни един обрин. Есть притча на Руси и до сего дне: погибоша аки обре».

Авары погибли, сметенные следовавшей за ними волной варваров, но и дулебы были так обессилены, что не могли более стоять во главе славянских племен. К этому времени относятся смутные известия о ссорах и раздорах славянских племен друг с другом. Каждое племя живет с этого времени как бы само по себе, и общая связь поддерживается только общими верованиями, обрядами, обычаями и языком.

Набеги славян на греческую империю, однако, не прекратились и продолжались до первой четверти VII века. Опасности, которым подвергалась империя от нападения славян, заставили образованных греческих людей ближе присматриваться к своим врагам, чтобы узнать, как они живут и управляются, каковы их обычаи и нравы. Свои наблюдения над жизнью славян они записывали. Благодаря их записям, а также вещественным памятникам славянского житья-бытья, сохранившимся в могилах, можно составить себе некоторое представление о том, как жили предки русского народа, славяне, около VI века по P. X. Но эти наблюдения были довольно случайны, а потому отрывочны и неполны.

По неясным и скудным известиям византийцев, славяне управлялись многочисленными царьками, или филархами, т. е. племенными князьками и родовыми старейшинами, и имели обычай собираться на совещания об общих делах; вместе с тем византийские писатели указывают на недостаток согласия и частые усобицы среди славян. Эти известия относятся к VI и VII векам по P. X. Неизвестно, что это были за князья и княжения, как и в чем выражалась власть князя в племени, как относились к его власти люди, составлявшие племя. Вероятнее всего, что это были мелкие родовые князьки, выбранные отдельными родами, или союзами больших семей, чтобы вести порядок в племени, предводительствовать на войне и на большой охоте, держать третейский суд и приносить торжественные жертвы богам.

Описывая жизнь славян, греческие писатели всегда отмечают, что славяне «часто переселяются». Причин тому было много: увеличивалось количество народа, так что жить и кормиться в Прикарпатской стороне становилось трудно; слишком участились набеги диких племен, делавших жизнь здесь опасной и тревожной. Особенно должно было подействовать на славян в этом смысле аварское нашествие. Современник-византиец рассказывает, что после нашествия аваров славяне разделились на отдельные племена. Наконец, собственная страсть славян к набегам приучала их все меньше дорожить родиной и все больше влекла на чужбину. А из Прикарпатского края, благодаря вытекающим отсюда во все четыре стороны света рекам и речкам, открывался широкий и свободный путь на север, юг, восток и запад.

Ушедшие к западу племена славян поселились в нынешней Чехии и отсюда вверх по pp. Саве, Драве и Мораве проникли далеко на запад. От этих славян произошли нынешние чехи, моравы, словаки, хорутане и другие племена западных славян. Ушедшие на Вислу и там поселившиеся славяне сделались родоначальниками нынешних поляков. Двинувшиеся на север от Карпат племена сели, главным образом, по реке Эльбе, которая тогда называлась Лабой; отсюда и сами они получили название полабских славян. Часть их ушла еще далее на север и заселила южное побережье Балтийского моря – северо-восточную часть нынешней Пруссии. Эти племена прозвались поморянами. Обе эти ветви славянства, полабские славяне и поморяне, столкнулись здесь с немцами и после долгой борьбы с ними не устояли, подчинились немцам и мало-помалу путем браков и насильственного подчинения слились с немцами, образовав с ними один народ – прусский.

Спустившиеся к югу от Карпат славянские племена проникли за Дунай и заселили почти весь Балканский полуостров. От этих племен произошли нынешние сербы, болгары, черногорцы, босняки и герцеговинцы. Немало славянской крови влилось путем браков и в жилы нынешних греков.

Отошедшая на северо-восток от Карпат ветвь славянства по Припяти достигла Днепра и, расселяясь по этой могучей реке и ее притокам, столкнулась и смешалась с другой ветвью славянства, проникшей на Днепр с юга, от Дуная. Здесь славяне осели сначала по нижнему и среднему течению Днепра, заняв западный его берег, затем они овладели и верховьями его. Часть их перебралась и на восточную сторону реки и достигла, постепенно распространяясь, до Оки и Средней Волги; другие же двинулись по Западной Двине и, идя далее к северу, за Западную Двину, добрались до Ильменя-озера, до Ладоги и Невы.

Восточные славяне разделялись на несколько племен. То были: поляне, обитавшие по среднему Днепру, около нынешнего Киева; древляне, жившие по Припяти; дреговичи – по Березине; полочане – по Западной Двине; северяне – по Десне; радимичи – по Сожу; вятичи – по Оке и Угре; кривичи – между Западной Двиной и верхним Днепром; часть их проникла на Ильмень-озеро и получила название ильменских славян; тиверцы и уличи жили по южному Днепру и Днестру; дулебы и волыняне – по Бугу.

Эти-то вот племена, расселяясь постепенно все дальше на восток и север, заняли всю северо-восточную половину Европы и создали русское государство.

Каждое племя восточных славян состояло из соединения многих родовых и семейных союзов. Выражался этот союз тем, что старейшины, или князьки отдельных родов, собирались вместе на сходки, на которых обдумывали и решали дела всего племени, затевали и обсуждали различные военные предприятия или охоты сообща.

Жили славяне отдельными поселками – небольшими одиночными и семейными, или большими – родовыми.

Об этом знает и наша летопись. Там читаем, что славяне «живяху кождо с родом своим и на своих местех, владеюще родом своим». Жить родом значило то, что все люди, происходившие по родству от одного родоначальника, жили вместе, вместе работали, все имели общее и работали – пахали землю или охотились – сообща.

Во главе рода стоял родоначальник, старейшина, которым всегда бывал самый старейший по летам из всех родичей. В тех случаях, когда трудно было решить, кто старейший по летам, старейшину выбирали из взрослых и почтенных по годам и жизни родичей. Родовой старейшина наблюдал за сохранением мира и порядка в роде, был судьей в мирное время и предводителем на войне.

Итак, следовательно, родом называлось собрание родственных по происхождению семей, живших под управой старейшего родича – родоначальника, родового старейшины.

В семейной жизни славян господствовало единобрачие. Многоженство, хотя и встречалось, было в общем редко. Браки у разных славянских племен заключались не одинаково. В то время как одни, по словам летописи, «умыкаху у воды девица», другие же «схожахуся межю селы на игрища и ту умыкаху жены собе, с нею же кто съвещашеся», у третьих «жених по невесте не хожаше, но привожаху (ему невесту) вечер, а заутра приношаху по ней, что вдадуче», т. е. у этого племени славян жених покупал себе невесту, давая за нее ее родичам, терявшим работницу, выкуп – вено.

Брачные обычаи, особенно умыкание, т. е. воровство девиц, вносили немало разлада во взаимные отношения родов. Каждый род берег своих девушек как работниц. Умычка работницы приносила убыток роду, и род искал возместить свой убыток с похитителя, требовал вознаграждения с укравшего и его родичей и в случае отказа брался за оружие. Обыкновенно похититель соглашался заплатить выкуп, и тогда все улаживалось мирно. Иногда жених заранее уговаривался с родителями невесты о плате за нее, и тогда умычка была только исполнением старого обычая, если только считали нужным его соблюсти. Невесту, по выплате вена, передавали жениху с рук на руки. До сих пор в народных свадебных обычаях сохранились отголоски тех отдаленных времен, когда брак являлся куплей-продажей невест. Так, в некоторых местностях России соблюдается следующий обычай: подле невесты перед приходом жениха садится брат ее или другой родственник. Дружка спрашивает его: «Зачем сидишь здесь?» – «Я берегу свою сестру», – отвечает тот. «Она уже не твоя, а наша!» – возражает дружка. «А если она теперь ваша, то заплатите мне за ее прокорм. Я одевал ее, поил, кормил». – «Сколько же она тебе стоила?» – спрашивает дружка. Сидящий возле невесты начинает перечислять, что он истратил на ее прокорм. Дружка, выслушав, дает ему монету, но тот говорит: «Мало!» Дружка дает еще, и так до трех раз. Потом сидящий встает, и на его место садится жених.

Если обиженному роду, у которого чужаки похищали женщину, они отказывались уплатить ее рабочую стоимость, то начиналась вражда родов. Проливалась кровь. А так как у славян было в обычае мстить за убийство, причем обязанность эта переходила от одного родича к другому и каждое новое убийство вызывало и новых мстителей, то понятно, что происходило: члены отдельных родов резались насмерть, подстерегали и убивали друг друга, и это длилось иногда до тех пор, пока один из родов-соперников не бывал вырезан дочиста, до последнего человека. Родовая месть возбуждалась и по всякому другому поводу – нечаянное убийство, ссора, кража, словом, всякое столкновение грозило разрешиться этим страшным обычаем. Умычка невест и обычай родовой мести поселяли и поддерживали большую рознь между отдельными родами. Византийцы, наблюдавшие этот чуждый им строй жизни, утверждают, что славяне не умели жить в мирном согласии и «между ними господствовали постоянно различные мнения; ни в чем они не были между собой согласны; если одни в чем-нибудь согласятся, то другие тотчас же нарушают их решение, потому что все питают друг к другу вражду и ни один не хочет повиноваться другому».

По мере того как разрасталось количество членов отдельных родов и увеличивалось родовое имущество, родовые связи слабели. Старому, дряхлому родоначальнику становилось не под силу управлять сильно разросшимся родом. Все труднее и труднее становилось и родичам решать, кто из них старше. Стали часты случаи, когда племянник по годам оказывался много старше своего дяди, или слишком дряхлый старейший родич явно не годился быть главой рода. Первое время в таких разросшихся родах стали допускать, чтобы старейшина избирал себе преемника при жизни и правил вместе с ним, как бы узаконил таким путем его власть после своей смерти. Но случалось, что родоначальник умирал неожиданно, внезапно, бывал, например, убит на войне и не успевал назначить себе преемника. Тогда родичам разросшегося рода приходилось самим избирать себе родовладыку.

Распадению родового быта больше всего способствовала необходимость переселения под напором врагов. Уже на Поднепровье племена славян должны были прийти с нарушенным строем родовой жизни. Передвигаясь под натиском аваров с Карпат и Дуная на Днепр, они, вероятно, в очень редких случаях доходили сюда целыми родовыми группами. А если доходили, то в новом краю, глухом и лесистом, находили крайне неблагоприятные условия для жизни целыми родами. Большому роду трудно было найти здесь место, на котором он мог бы сразу поселиться всей кучей достаточно тесно, чтобы не рисковать расставить отдельные семьи слишком далеко одна от другой и уже этим одним ослабить родственную связь. Отдельным семьям невольно приходилось здесь отбиваться от рода в поисках удобного местожительства; самое переселение не было свободной перекочевкой не спеша, заранее обдуманной и налаженной: люди бежали, спасая свою жизнь от свирепых аваров, – тут было не до сохранения родовой связи. Отдельные семьи иногда очень далеко отбивались от рода, и тогда власть старейшины рода, так сказать, не достигала их. У такой отделившейся семьи появлялось и свое отдельное имущество, так как работать, добывать себе пропитание ей приходилось одной и только на себя, на свой страх и риск и своими только средствами.

Но одной семье было трудно бороться за свое существование – в той суровой и новой обстановке, какую создавали для жизни естественные условия Поднепровья. Под давлением нужды отдельным семьям и лицам различных родов, случайно основавшимся на новых местах близко друг от друга, пришлось соединиться для совместной работы и для самозащиты. Такие союзы семей, связанные не столько родством и происхождением от одного родоначальника, сколько взаимной выгодой и сотрудничеством, скоро стали господствующей формой общежития у восточных славян. У черногорцев и герцеговинцев можно еще теперь наблюдать существование таких союзов-семей, которые называются у них «задруги», «велики кучи», «заедины».

Основные задруги были, вероятно, очень немногочисленны, заключая в себе человек 20 или 25 взрослых мужчин-работников, не считая стариков, женщин и детей; бывали, конечно, задруги и более обширные, заключавшие одних взрослых мужчин до 50 и более человек.

Но вот большая семья еще разрастается. Рождаются и вырастают младшие, принимаются или «присуседиваются» новые насельники. Так как почти всегда родится и выживает людей больше, чем умирает, то количество взрослых в большой семье и в группах отдельных семей, живущих вместе, все увеличивается.

Становится тесно и работать, т. е. охотиться и обрабатывать землю. В те времена землю под пашню подготовляли тем, что выжигали росший на ней лес. Удобренная золой земля давала богатый урожай лет пять-шесть подряд, а потом истощалась, и тогда приходилось выжигать новый лесной участок; земли для такого способа ведения хозяйства требовалось очень много, и потому не мудрено, что семьи рода стремились селиться как можно реже. Охота и бортничество, самые распространенные тогда промыслы, требовали тоже больших пространств земли на каждую семью.

По вычислениям и наблюдениям одного ученого, пока люди занимаются только охотой, которою живут и кормятся, каждому охотнику, чтобы просуществовать и прокормиться, нужен огромный простор; у охотников-эскимосов, например, на каждые сто кв. километров (1 кв. километр – 0,878 кв. версты) приходится всего только два человека населения; даже в неизмеримо более богатой всеми естественными благами, нежели родина эскимосов, Амазонской провинции Бразилии на том же пространстве живет 3 человека охотников. Когда люди занимаются скотоводством, то та же площадь земли может прокормить по-прежнему немного людей; так, в Киргизских степях на 1 кв. километр приходится по 1 жителю, а в некоторых местах Туркестана один житель приходится на 2 кв. километра. Когда люди занимаются земледелием, то могут жить значительно гуще: тогда на одном кв. километре могут жить до 40 человек. При занятии промышленным трудом, когда искусственно удобряется земля, когда можно удобно и скоро продать в городе хлеб и купить платье, обувь и прочее, на одном кв. километре могут прожить и прокормиться до 160 человек. Наконец, когда люди занимаются только торговлей, т. е. получают хлеб из других стран и платят за него своими промышленными и фабричными изделиями, тогда на одном кв. километре земли может просуществовать громадное количество населения.

Благодаря тесноте, возникавшей по мере разрастания отдельных задруг, среди них увеличиваются случаи взаимного недовольства. Охотники одной задруги, сталкиваясь в своих скитаньях с охотниками, членами чуждой им задруги, не всегда могли мирно разойтись. Начнут, например, гнать зверя одни, а его переймут нарочно или нечаянно соседи. Подымается ссора, спор, драка. То же происходит и у земледельцев. Запалят огонь на облюбованном участке земли в одной задруге, но не рассчитают силы и направление ветра, глядишь, огонь перекинуло дальше намеченной черты, сгорела огромная площадь леса, выгорели и те участки, где, может быть, через год или два решили жечь лес соседи. Опять недоразумение, ссора, драка, есть раненые, даже убитые. А по старому обычаю за убийство надо мстить. Начинается охота за людьми, и создаются новые поводы для мести. Род восстает на род, семья режется с семьей, члены одной задруги организуют поход на соседнюю задругу. Жить становится невмоготу – и тесно, и беспокойно, и опасно.

Тогда отдельные семьи уходят подальше, направляясь обыкновенно вверх или вниз по течению той реки, у которой жили, и на новом месте устраиваются жить по-старому.

Где-нибудь у опушки большого леса, неподалеку от реки или озера, на высоком сухом месте располагалось жилье. Жилье побольше, обнесенное земляным валом, служит домом старшин; здесь же, внутри вала или возле него, собираются задружники для совещания об общих делах. В студеную зимнюю пору здесь горит всегда огонь в прочном очаге, и каждый задружник может прийти сюда из своей на живую нитку смётанной хибарки погреться. Жилья остальных семей разбросаны вокруг в беспорядке: всякий ставит свое жилье там, где ему удобнее, окружая его земляным валом как для тепла, так и в целях безопасности от дикого зверя и злого человека.

Самые жилища славян этого времени, как можно судить по раскопкам, – полуземлянки, над которыми делались надстройки, огороженные вроде шалаша из жердей и тонких бревен, сколоченных деревянными гвоздями, связанных лыком и скрепленных смолой, хворостом, дерном; крыша поддерживалась крепким столбом, возвышавшимся посреди жилья; пол жилья был земляной, плотно убитый, посыпанный песком; внутри «жилитва» находился глиняный очаг, истопка; отсюда произошло наше слово «изба» – истба, т. е. жилье с истопкой. Из домашней обстановки в таком жилье, кроме печи-очага, над которым в крыше было прорезано отверстие для выхода дыма, имелись «лавы» – лавки и стол; «стол» в современном его значении, т. е. в смысле мебели, почти несдвигаемой с места, за которой сидят, выработался довольно поздно, и столом в древности называли низкую передвигаемую подставку, одинаково годную и для того, чтобы ставить на нее пищу, и для того, чтобы сидеть на ней; низкие «лавы», неподвижно устроенные у стен, были покрыты «коврами», т. е., вероятно, просто шкурами зверей, трофеями охоты. Жилье обносили обыкновенно высоким земляным валом.

По всему пространству нашей равнины находятся многочисленные остатки земляных валов. Иногда эти насыпи еле заметны, стертые всесокрушающей рукой времени, но часто и очень явственны и сохранились сравнительно хорошо. Валы рассеяны обыкновенно на расстоянии 3, 4, 5, даже 8 верст один от другого. Их принято называть городищами.

«Древнейшие городища, – говорит проф. Д.Я. Самоквасов, – за немногими исключениями, расположены на наиболее высоких пунктах высоких побережий, защищены с двух или трех сторон естественными оврагами или крутыми спусками к реке, а со стороны, примыкающей к ровному открытому полю, обведены искусственными укреплениями, валами и рвами. Немногие городища, представляющие исключение, поставлены в местах низменных, на лугах, и в этом случае всегда на местах, со всех сторон окруженных или окружавшихся водою. Городищ, удаленных от рек, я нигде не встречал». Особенно излюбленными местами для городищ были возвышенные мысообразные уступы, образующиеся при слиянии рек; тогда две стороны треугольника защищали реки, а третью, основание его, образовал высокий вал, с широким рвом перед ним.

«Внутренняя часть или площадь городищ, расположенных на высоких побережьях, всегда представляет собою отрезок горы, отделенный от прилегающего поля насыпным валом и выкопанным рвом, а со стороны естественных укреплений ровно обрезанный, так что подход к городищу с луговой стороны очень затруднителен, а подъезд невозможен. Величина площади большей части исследованных мной городищ изменяется от 300 до 450 шагов в окружности; но встречаются меньшие – до 200 шагов, и большие – до 1000 шагов в окружности»; в среднем чаще всего встречаются городища, вал которых охватывает пространство, еле достаточное для того, чтобы внутри его мог уместиться современный средний крестьянский двор. Меньшие городища в большинстве случаев оказываются при исследовании древнейшими.

Форма площади определяла внешний вид городищ; встречаются городища треугольной формы, более или менее отчетливо выраженной прямоугольной, но чаще всего встречаются круглые почти правильной формы и овальные или яйцеобразной формы. Вход во всех городищах помещен обыкновенно с той стороны, которая выходит на открытое поле, отделенное от площади городища рвом и валом, и обращен почти всегда на восток. Обыкновенно городища окружены только одним валом со рвом, но встречаются и такие, где земляные укрепления устроены сложнее: от главного вала выдвинуты полукружьем валы в сторону, ров идет вокруг двумя поясами, разделенными тоже валом, и т. п.; высота вала в отдельных случаях достигает 2 арш. 10 вершк.; по валу вбивали иногда частокол.

При раскопках внутренней площадки городищ исследователи наталкиваются на целые слои всякого мусора и щебня, неизбежно образующегося из разных твердых отбросов хозяйства на жилых местах. Тут попадаются черепки, щебень, уголь, зола, кости животных, птиц и рыб, которыми питались обитатели, случайно затерявшиеся предметы обихода – какие-нибудь маленькие сосуды, обломки ножей и рогатин, грузила от рыболовных сетей, медная и серебряная мелочь – кольца, запястья, серьги, служившие украшением у женщин и мужчин, костяные иглы, топоры каменные и железные и т. п. вещи, часто самого неожиданного вида, а порой и совершенно неизвестного нам назначения. Все такие находки попадаются часто среди золы, угля, что свидетельствует о пожаре, во время которого они погибли и потом остались погребенными в земле. Количество угля и золы иногда бывает так велико, что позволяет смело заключить, что внутри городища были деревянные избы или шалаши, служившие жильем и, быть может, сожженные беспощадным врагом, мстившим «за своих». Около таких городищ почти всегда находятся курганы – это древние кладбища, в которых обитатели городищ хоронили своих покойников.

Раскопки древних курганов и городищ прежде всего свидетельствуют, что они возникли в разное время, и эпохи возникновения их отстоят в отдельных случаях на целые столетия одна от другой. Рассеянные по всему огромному пространству России курганы и городища являются делом рук различных племен, и в науке далеко еще не выяснено с достаточной обстоятельностью и точностью ни время возникновения, ни принадлежность тем или иным племенам этих земляных свидетелей далекого прошлого. Далеко не всегда на бесспорных основаниях приписываются отдельные могилы и городища, или группы их, славянским племенам, финским или иным.

«Могилы славянской эпохи, – говорит проф. Л. Нидерле, – представляют собой группу, до сих пор во многих отношениях еще загадочную. Здесь встречаются тот и другой похоронные обряды – и погребение и трупосожжение; но как они относятся друг к другу хронологически и географически, до сих пор еще с точностью не выяснено. Данные археологии и свидетельства истории противоречат здесь друг другу. Начальная летопись, например, рассказывает, что славянские племена кривичей, вятичей, радимичей и северян сожигали своих мертвых. А на территории, где жили эти племена, мы находим большое количество могил с костями и очень часто находим оба обряда в могилах одной и той же группы. Одни ученые думают, что могилы с костяками принадлежат одному славянскому племени, а могилы с остатками трупосожжения – иному. Другие исследователи полагают, что могилы со следами трупосожжения следует относить к более древнему периоду, а могилы с костяками, судя по находимым в них византийским и арабским монетам, не древнее X века, стало быть, можно думать, что погребение сделалось всеобщим обычаем только под влиянием христианства».

Проф. В.Б. Антонович разделяет славянские курганы на три группы: 1) курганы древлянские, где костяк находится почти на уровне почвы и по контуру окружен воткнутыми в землю гвоздями; оружие и целые сосуды редки, больше мелких бытовых предметов – железные ножики, оселки, украшения – бусы и кольца, клочки одежды и обуви; 2) курганы полянские, где покойник погребен большею частью верхом на лошади, в яме, при нем много оружия и украшений; 3) курганы северянские, где встречаются почти исключительно только сожженные костяки и пострадавшее от огня вооружение и украшения. Но это подразделение особой точностью не отличается, так как в стране полян, например, встречаются погребения, характерные и для северян и для древлян, а в северянской области встречаются и полянские и древлянские.

Курганы ильменского или новгородского края достигают иногда до 15 и более аршин высоты; обыкновенно это крепкие крутобокие насыпи, окруженные по подошве крупными валунами. Распространение христианства не нарушило обычая насыпать курганы над могилами покойников, но несомненно прекратило обычай сжигания трупов. Тогда в силу старого обычая, от которого трудно было отстать, стали жечь только костры на могилах, сжигая при этом иногда остатки «тризны», т. е. поминального пира. Понемногу вывелось и это, но до сих пор во многих местах России, как бы в воспоминание старого обычая, посыпают вырытую могилу золой; существует также обычай посыпать пеплом тело почившего после и даже во время церковного обряда погребения.

Гробницы с остатками трупосожжения считаются более древними. Но и они бывают двоякого рода. В одних, по размерам всегда бульших, труп умершего, как видно по обстановке, был сожжен тут же, на месте, и над его прахом и пеплом и был насыпан курган. По устройству других, всегда меньших по размеру, можно думать, что труп был сожжен где-нибудь в другом месте, может быть, особо для того предназначенном, а затем пепел был собран в небольшую урну, глиняный сосуд, и перенесен на место погребения. Обряд похорон в курганах того и другого вида может быть восстановлен на основании сделанных раскопок довольно отчетливо.

При похоронах, когда курган насыпался на том самом месте, где предавали огню труп умершего, приготовляли сначала насыпь от одного до шести аршин отвесной высоты и от 50 до 200 аршин в окружности. На этой насыпи устраивали кострище из различного дерева – дуба, березы, ольхи, сосны, как можно судить по угольям. Кострище сколачивали железными гвоздями. Что костер складывался очень большой, видно по множеству остатков различных предметов, которые находят в золе и пепле, и по толщине слоя этого пепла, который достигает в некоторых курганах до полуаршина и более. Положив труп в сани или в ладью, о чем свидетельствуют записи очень древнего происхождения, ставили все это на костер.

Труп одевали возможно пышнее. На костер складывали вооружение покойного, сбрую, разные домашние орудия, игральные кости, монеты, хлеб в зерне, домашних животных, особенно лошадей, собак. По некоторым раскопанным курганам можно заключить, что жену умершего постигала горькая участь быть сожженной с мужем. «В Черной могиле (в Черниговской губ.), – пишет проф. Д.Я. Самоквасов, – явственно можно различить два сожженных трупа; характерные человеческие кости: зубы, кости пальцев, позвонки, попадались в двух частях кострища, отстоящих на расстоянии около трех аршин одна от другой, причем при одном костяке были найдены преимущественно вещи, свойственные мужчине: пряжки и бляхи пояса, грудные застежки, массивные пуговицы, стрелы, копья, мечи, щиты, тогда как при другом костяке изобиловали предметы, более свойственные женщине: серьги, бусы, кольца, дутые серебряные пуговицы, ножницы, гребенки. Судя по расстоянию, отделяющему кости, при которых были найдены вещи, более свойственные мужчине, от костяка с предметами женского обихода, надо думать, что трупы возлагались на костер не рядом, а на расстоянии около двух аршин один от другого. После сожжения пепелище засыпали слоем земли, от полуаршина до пяти и более аршин, смотря по предположенной величине кургана. На этом слое в центре его ставили глиняный сосуд с костями животных, быть может, принесенных в жертву при погребении или просто сожженных в честь умершего, с глубокой верой, что эти животные понадобятся в его новой жизни. Тут же клали иногда оружие и кое-что из домашней утвари. Жертву сожигали не возле трупа умершего, а где-то в другом месте и в курган ставили только перегоревшие кости и пепел. Ни в одном кургане не было замечено следов сожжения жертвенных вещей и животных на том месте, где их находили. В Черной могиле, в жертвенной части, между вещами, несомненно сожженными (обугленные кости и шерсть барана, две кольчуги, два длинных ножа), найдены два кованных серебром рога и две золотых монеты, на которых не видно следов огня – значит, эти вещи были положены после того, как жертвенные дары сгорели. Поверх жертвы насыпали землю, иногда перемешанную с камнем и щебнем, слоем от двух до шести и более аршин, смотря по тому, какой величины курган предполагался. Вершину кургана тщательно обделывали, придавая ей сферическую форму». На вершине Черной могилы проф. Д.Я. Самоквасов обнаружил «явные следы памятника, разрушенного временем». По мнению этого ученого исследователя, «может быть, и на других курганах этой формы ставились какие-либо знаки или памятники», потом исчезнувшие. Но вообще на вершинах курганов каких-либо сооружений, знаков и памятников не находят. Только на курганах дальнего юга южнорусской степи¹ до сих пор еще красуются грубо сделанные из песчаника или гранита изваяния, изображающие сидячую или стоячую человеческую фигуру с руками, прижатыми к передней части тела и держащими чашу или рог. Одни такие изваяния изображают людей в одежде, другие – обнаженных. На лицах фигур, изображающих мужчин, можно различить усы, на голове шапку, за поясом нож или меч – с одной стороны и колчан – с другой, на ногах сапоги. Женские фигуры изображены в высоких головных уборах. Географическое распространение этих памятников достаточно говорит за то, что они не могут принадлежать славянам: такие же изображения находят в Монголии, на Алтае, в Кульдже, в Киргизской степи, на Иссык-Куле, что и дает возможность считать курганы, украшенные этими изваяниями, прозванными в народе «каменными бабами», – принадлежащими какому-нибудь из монголо-тюркских племен, которых так много и такой непрерывной волной выбрасывала на простор южнорусских степей монгольская Азия.

Итак, на вершинах несомненно славянских курганов никаких памятников или остатков их не находится. Зато подошва курганов, особенно на севере, почти всегда бывает обложена большими и малыми валунами, что делалось в целях воспрепятствовать кургану осыпаться. Возле многих курганов сохранились или легко чувствуются при исследовании местности так называемые охранные рвы – шириной от двух до десяти аршин, а глубиной до пяти. Эти рвы должны были охранять вершину могильного холма от всякой дерзновенной попытки ступить на нее ногой: еще и сейчас в народе считается большим грехом и недостойным, приносящим несчастье делом ступить на могилу.

Обряд погребения в тех курганах, где находят сожженные кости умершего в особых урнах, несколько разнился от того, когда покойника сжигали на месте кургана. В таких курганах, всегда сравнительно небольших, нет следов самого кострища: покойника сжигали где-нибудь поодаль вместе с жертвами, потому что в урнах среди обугленных останков можно различить кости человека и животных. Так как среди костей находят сплавившиеся и сильно пострадавшие от огня металлические украшения – пряжки, кольца, гривны-ожерелья, то можно заключить, что покойника сжигали в полном наряде.

И летописное предание в своем рассказе о языческом быте славянских племен не противоречит археологическим свидетельствам. «Радимичи, вятичи и север один обычай имяху… – читаем в летописи. – Аще кто умряше, творяху трызну над ним и посем творяху кладу велику и възложахуть и на кладу мертвеца, сожьжаху; а посем, собравше кости, вложаху в судину малу и поставяху на столпе»… Столп, возвышение, надо понимать здесь как курган. Человек, более близкий по времени к описываемой эпохе, нежели летописец, очевидец ее, арабский писатель Ибн-Даста, писавший в X веке, не оставляет сомнения, что это были за «столпы», на которых ставили урны с сожженным прахом покойника. «Когда умирает кто-либо из них, – рассказывает о славянах Ибн-Даста, – они сожигают труп его. На следующий день по сожжении покойника отправляются на место, где оно происходило, собирают пепел и кладут его в урну, которую ставят затем на холме»… «Си же обычаи творяху и кривичи и прочии погании не ведуще закона Божия», – замечает летописец.

Рассеянные около городищ курганы, в недрах которых покоились отцы и деды обитателей городищ, представляли собою видимую памятку об умерших. А для нас эти городища и курганы, памятники далекого прошлого, живые свидетели жизни, быта и нравов наших далеких предков.

Общий вид городищ и находки, сделанные при исследовании их, позволяют заключить, что городища служили укрепленным жильем, а количество городищ свидетельствует, что укрепленное городище было типичной и обычной формой жилья на заре нашей истории у тех славянских племен, из соединения и слияния которых образовался впоследствии русский народ и выросло русское государство.

«От Твери почти вплоть до Ярославля, – говорит исследователь здешних городищ, г. Беллюстин, – по обеим сторонам Волги, столько городищ!.. Так, при устье р. Дубны – городище, теперь село Дубенское-Городище; против него остатки вала, окопов, которые доселе называются городищем; при устье Хатчи – городок, теперь село Белгородок; при устье Медведицы весьма значительные остатки городищ и укреплений; на противоположном берегу от села Пухлимского, на пространстве 9 верст почти непрерывная цепь окопов и укреплений, явно сделанных руками человеческими, которые и доселе называются городищами»… Множество городищ рассеяно по рекам и озерам приновгородского края, по всем мелким и средним рекам, тянувшим к Днепру и верхней Волге, словом, по всей территории, которую летописи наши обозначали, как населенную и славянскими племенами.

Страна славян была усеяна, по бороздившим ее во всех направлениях речным путям, такими городищами, каждое из которых служило укрепленным жильем большой или малой семьи. Окрестный лес, река, озеро, поле составляли владение семьи, и в это владение не могли проникать слабые, невооруженные чужаки. По выражению Н.М. Карамзина, «каждое такое семейство было маленькою независимою республикою» – особенно во всем том, что касалось внутреннего быта и уклада жизни большой семьи, построившей себе городище.

Укреплять свои жилища заставляли тогдашних людей разные обстоятельства. Страна была дикая, глухая, лесная, обильная всяким хищным зверьем, не боявшимся человека. Оградиться самому, спрятать за высоким валом домашний скот заставляла прежде всего эта нужда – страх перед зверьем. Еще страшнее, может быть, были люди, исконное население края, естественно встречавшее враждебно новых насельников, как новых соперников по охоте и лесным промыслам. Тут всегда можно было ожидать нападение с мечом и огнем: за крепким валом, обороняясь за его крутой насыпью, легче было отбить вражеское нападение, дороже продать врагу свою жизнь и жизнь своих близких. Сюда, в укрепленное дворище, сносилась вся добыча охоты, войны, мирного труда, здесь легче было ее охранять и беречь.

Когда с VIII века стало развиваться торговое движение по Днепру и по Волге, когда в стране, заселенной славянами, стали появляться большими и мелкими ватагами иноземные купцы-хазары, арабы, а особенно варяги, укрепленное жилище не потеряло своей полезности. Одной из главных статей тогдашней торговли были рабы. Этот товар пришлые гости, а потом и свои единоплеменники, занявшиеся торговлей, приобретали разными путями; возможность напасть на малочисленную семью, принадлежавшую к другому племени, нежели нападающие, была слишком соблазнительна, так как сулила легкий успех, и потому тогдашние купцы не могли не пользоваться таким соблазном, нападали на отдельные городища, сопротивлявшихся обитателей убивали, захваченных врасплох женщин и детей забирали в полон и везли и вели на продажу туда, где был спрос на такой товар. Поэтому-то в VIII и IX веках укрепленное жилище являлось не меньшей необходимостью для тогдашних людей, чем для их предков. Даже и еще позднее эта необходимость не миновала, особенно в землях ближе к степи, когда падение Хазарского царства открыло дорогу в приднепровские степи сначала печенегам, а потом половцам: все-таки хорошо укрепленное рвом и валом городище не так-то легко могло стать добычей степных наездников. Пока они займутся осадой, пока будут пытаться под меткими стрелами, осыпающими их с валов, пробиться через рвы и насыпи внутрь, пройдет время, может подоспеть помощь осажденным от соседей, да и сами хищники, потерпев урон, потеряв достаточно коней и людей, авось не выдержат и уйдут.

Вот почему городище долго оставалось излюбленной формой жилья в стране восточных славян.

Из таких городищ, служивших жильем отдельным семьям или родам, при благоприятном стечении естественных условий вырастали целые города. Члены всех задруг данной области – люди одного племени, говорят одним языком, имеют одни обычаи, живут одинаково, и потому, как бы ни была сильна внутренняя вражда отдельных частей племени, им легко сговориться действовать вместе, когда им всем грозит одинаковая опасность, например, нападение чужеземцев, или представляется одинаковая выгода, воспользоваться которой можно только сообща.

Внешняя опасность, боязнь нападения людей чужого племени или инородцев заставляет отдельные задруги сообща позаботиться о том, чтобы под рукой у них было такое верное и крепкое место, куда, в случае опасности, можно было бы спрятать имущество, укрыть женщин и детей, наконец, где могли бы с оружием в руках отсиживаться воины.

Для этого где-нибудь на высоком берегу реки, на полуострове, образуемом впадением в эту реку ее притока, на месте, с которого далеко и широко видно во все стороны, единоплеменники насыпают высокий и широкий земляной вал, плотно утрамбовывают его, укрепляют плетнем и по вершине вбивают стоймя частокол – ряд заостренных дубовых бревен. В такой стене проделывают ворота, строят даже башни, конечно, тоже деревянные – камня нет на той равнине, где они живут.

Внутри такого огороженного пространства можно поставить жилища и жить в них под защитой стены. Такое крепко огороженное пространство называют городом – от слова «городить».

Немало и таких остатков больших древнеславянских укреплений рассеяно на нашей равнине. Некоторые из них занимают по поверхности до двух квадратных верст. Собственно, эти остатки большой городьбы и следует называть городищами. Такие большие города являются укрепленными средоточиями для целого племени: тут происходили собрания племени для различных совещаний и суда, здесь же приносились общие жертвы богам. Жить возле города – это значило не только жить близко к месту, где при опасности можно укрыться, но и близко к средоточию жизни всего племени, где и поживиться легче и новостей узнать можно больше. Благодаря этому города становятся обширными и населенными. Если городище стояло на перепутьях торговых дорог, если естественное положение его было прочно, представляло хорошо от природы расположенную позицию, с которой удобно было направить торговый караван, то превращение крепости в торговый город при оживлении торгового движения по славянским рекам не могло заставить себя долго ждать. Естественные удобства привлекали к такому городищу людей, основывавшихся около него на жилье, и тогда вырастал город.

Летописная запись сохранила легендарный рассказ о том, как был основан Киев, ставший потом средоточием всей политической и экономической жизни страны, заселенной славянами. Предание, записанное летописцем, рассказывало, что на горном берегу Днепра, на трех соседственных холмах поселились три брата, занимавшиеся звероловством и всяким лесным промыслом в окрестных лесах, а может быть, державших перевоз через Днепр, как о том глухо упоминает летопись, оспаривая это известие. Эти три брата, Кий, Щек и Хорив, построили себе три жилья и общими усилиями насыпали себе «градок мал» – городище, которое было названо, по имени старшего из братьев, Киевым. Это и был впоследствии Киев. В основе старинного деления Новгорода на пять «концов», частей, тоже можно подметить, что сначала каждый из этих концов был самостоятельным городищем, и лишь впоследствии, но тоже в незапамятные времена, все эти городища образовали один город – Новгород Великий.

Управлялось древнеславянское племя «вечем», т. е. сходкой всех домохозяев. «Обо всем, что им полезно или вредно, они рассуждают сообща», – пишет о славянах грек-современник, и наш летописец говорит, что так было у славян «изначала».

Как не было у славян единой постоянной власти, так же не знали они разделения по сословиям или по богатству; это и понятно: сначала они жили родами, потом большими семьями, и каждый род, семья, сообща занимались всяким делом. Все, что добывалось ими от земледелия, скотоводства, пчеловодства и охоты, шло, главным образом, на собственную потребу семьи или рода, а не для продажи на сторону. Редко-редко представлялся случай выменять у заезжего купца-иноземца на добытые шкуры пушных зверей какой-нибудь товар иноземного производства. Каждая семья сама строила себе жилище, женщины в семье сами делали ткани, необходимые для одежды, «жили скудно и беззаботно, постоянно пребывая в грязи», как говорит, описывая жизнь славян, византийский писатель-современник.

Расположенные всегда вблизи от воды, на берегу реки или озера, городища одним этим указывают, какую важную роль имела в обиходе их жителей река: по реке не только пролегала дорога-путь к соседям, возможная, впрочем, только летом, – река еще круглый год кормила обитателей городищ своими рыбными богатствами. Что обитатели городищ были рыболовы, доказывают многочисленные находки грузил от сетей, обломков острог и даже как будто рыболовных крючков, изготовленных из костей. Обилие находимых в раскопках наконечников стрел, копий, топоров, рогатин свидетельствует, с одной стороны, о воинственном укладе жизни обитателей городищ, а с другой – говорит и о том, что важным для их быта занятием была охота в окрестных лесах за диким зверем и птицей; кости кабаньи, рога оленьи, лосьи и т. п., находимые в городищах, подтверждают догадку об охотничьих занятиях жителей городищ.

Главным занятием славян, кроме охоты, было земледелие. Арабские писатели рассказывают, что у славян хлеб составлял главную их пищу, и особенно любили они просо, что отмечают также и греческие авторы. По словам Константина Багрянородного, хлеб и мясо были обычным жертвоприношением, а следовательно, и обычной пищей, потому что у всех народов издавна велось приносить в жертву богам то, чем сами питаются, выбирая лучшее. Еврейский путешественник X века Ибн-Якуб отмечает, что земля славян обильна всякого рода жизненными припасами, что славяне народ хозяйственный – и занимаются земледелием усерднее, чем какой-либо другой народ. И наши летописные сказания сохранили черты, рисующие славян как земледельцев. «Все наши городи… делают нивы своя и землю свою», – говорила Ольга древлянам.

Археологические находки подтверждают эти записи. В могилах страны полян, древлян, северян и других племен находят железные серпы и зерна ржи, ячменя, овса, пшеницы. Надо думать, правда, основываясь на данных XI века, что известны были славянам еще: горох, лен, мак; из земледельческих орудий письменные памятники знают рало, или соху, плуг, борону, мотыгу, цеп. Пахали лошадями и волами. Судя по археологическим находкам костяков, лошади были неважные, малорослые и слабые. Соха представляла собой подобранный удобно по своему искривлению сук или корневище, круто обожженное там, где соха наших времен имеет сошники. Такое орудие, конечно, еле царапало землю. Но мы и не должны думать, что сельское хозяйство тех времен по своим приемам и орудиям стояло на очень высокой степени развития. Скотоводство тоже с давних пор было одним из занятий славян, и археологические данные – остатки костей домашних животных: лошадей, овец, свиней, волов, коз – свидетельствуют об этом. Остатки птичьих костей, между прочим, кур, и яичная скорлупа позволяют говорить даже о птицеводстве у древних славян. Записи арабских и византийских писателей, говоривших о жертвоприношении у славян, упоминают быков, собак, петухов, овец и тем совпадают с данными археологии. Что скотоводство было вообще широко распространено, указывают свидетельства, говорящие о широком употреблении мясной пищи, материал для которой доставляла и охота. Мясо ели не только воловье и овечье, но и конское, «по тонку изрезав конину ли, зверину ли или говядину, на углех испек, ядяше». Крупный скот, волов и лошадей, славяне юга приобретали у своих степных соседей, как о том рассказывает Константин Багрянородный. Скот разводили и держали славяне не только ради мяса, но и для молочных продуктов. Такие слова, как млеко, сыр, творог, масло – очень древнего происхождения, так же как слова «руно» и «вълна» (волна), обозначавшие шерсть и свидетельствующие, следовательно, о том, что славяне умели стричь овец и изготовлять шерстяные ткани.

В раскопках древних могил в стране северян, полян и древлян частую находку составляют остатки шерстяной материи, полотна как грубого, так и тонкого, тканого узорно и просто. Прясла, т. е. каменные кружки от веретен, надевавшиеся на деревянную палочку для размаха при вращении, очень часто попадаются в древних могилах. Встречаются часто следы и остатки кожаной обуви различных фасонов, куски ременных поясов, кожаных мешочков, сумок, полуистлевшие и совсем истлевшие куски шерстяных остатков, быть может, тулупов и шапок, а может быть, и грубых ковров. Находили и ножницы для стрижки овец. По позднейшей летописной записи видно, что кожу мяли руками, а для обработки ее – дубленья – употребляли особый состав «квас уснян». В рассказе о походе Олега на Царьград отчетливо противопоставляются греческие ткани, шелковые и льняные – «паволоки» и «кропины» – грубым славянским тканям «толъстинам».

Сосуды и разные предметы домашнего обихода, имевшие, так сказать, кухонное назначение, славяне изготовляли из дерева и из глины. Глиняные сосуды изготовлялись сначала без помощи гончарного круга, а просто руками, но потом, и тоже еще в очень древнюю пору, в употребление вошел и гончарный круг. При раскопках остатки глиняной посуды в виде больших и малых черепков, а то и в цельном виде, самая частая и самая обильная находка. Раскопки дают очень много остатков различного рода поделок из дерева, чаще всего встречаются остатки деревянных ведер с железными обручами и дужками. О процветании древодельного промысла среди славян, жителей глухих лесов, много говорят и письменные памятники, повествующие о том, как славяне делали челны и лодки такой величины и прочности, что эти суда выдерживали далекое и опасное морское путешествие к византийским берегам. Умели славяне делать телеги, сани – все это слова, которые встречаются в самых ранних памятниках нашей письменности, а перечисление известных славянам древодельных инструментов служит свидетельством, что их не пугали довольно сложные и громоздкие плотничные работы.

Обработка металлов тоже была хорошо известна славянам. «Ковач» и «ковать» – очень старые слова в языке славян, как и «железо», «медь», «олово», «руда», «злато», «сребро». Археологические находки только подтверждают сравнительно высокое развитие техники по металлу у славян в IX и X веках. В древлянских могилах особенно часты как находки обработанного металла, так и следы самой работы. Здесь находят остатки перегоревшего железа из горнов, большие молоты, наковальни, большие, грубо выкованные железные гвозди, ножики, огнива. Доставали железо, пользуясь болотной рудой, а каких высоких результатов достигала обработка, свидетельствуют находимые остатки и целые предметы вооружения – мечи, копья, окованные железом деревянные щиты, шлемы, кольчуги. Один арабский писатель утверждает, что мечи славянской работы вывозились на продажу даже в Византию. Не было чуждо славянским «ковачам» и искусство обрабатывать благородные металлы. В знаменитой черниговской Черной могиле, насыпанной, судя по найденным в ней византийским монетам, никак не позднее IX века, найдены два окованных серебром турьих рога. В другой могиле были найдены маленькие наковальни и молоточки, двое весов с разновесками и окованный железом ящичек – все предметы, которые могли быть в употреблении только у человека, занимавшегося обработкой благородных металлов. В курганных находках сравнительно нередки украшения из серебра – кольца, обручи, пряжки, медальоны, несомненно славянской работы; найдены также формочки, в которых отливались украшения.

Из других промыслов, но уже разрабатывавшихся не дома и даже не возле дома, а требовавших по свойству своему ухода более или менее далеко от «своих», среди славян было распространено «бортничество» – добыча воска и меда от диких, лесных пчел. Самое слово «борть» обозначает выдолбленное в дереве дупло, которое занимали во время роя пчелы. Эти борти промышленники ставили в богатых пчелами местах, выбирая высокие кряжистые деревья. Борть устраивали довольно высоко, руководствуясь желанием затруднить к ней доступ лихому человеку, а больше того лесному лакомке медведю, который самое свое прозвание получил от того, что хорошо ведал вкус меда. Собственник борти, как можно думать по позднейшим памятникам, сохранившим, однако, в своих записях свидетельства об очень древних обычаях, ставил свои знаки на найденных или заготовленных им бортях. Кража меда или использование борти, отмеченной чьим-либо знаком, не ее собственником считалось за большое преступление. Кроме бортей в дуплах деревьев, славяне очень рано умели устраивать ульи, похожие на те, какие ставят пчеловоды нашего времени.

Охота, можно сказать, была самым распространенным, наряду с земледелием, промыслом у славян. «Ловы деяти», «ловити» – выражения очень старые в славянском языке. Повествуя об основателях Киева, легендарных братьях Кии, Щеке и Хориве, летописное сказание замечает относительно образа их жизни, что они «бяху ловяще зверь». По арабским писателям, «скора», т. е. шкуры диких зверей, меха, являются главным предметом вывоза из страны славян. По свидетельству наших летописных известий, поляне, северяне, вятичи платили хазарам дань «по белей веверице² от дыма»; древляне платили дань киевским князьям «по черьне куне» – по черной кунице. За зверем гонялись верхом, вероятно, с собаками, били его из руки – рогатиной, стреляли, особенно птицу, из лука, ловили сетями – тенетами, растянутыми в определенных местах, к которым гнали зверя, сцепив определенный участок загонщиками – участниками охоты. За каким зверем тогда охотились? Да, конечно, за тем же самым, о котором пишет Мономах, перечисляя труды и опасности своих охотничьих подвигов. «В Чернигове, – пишет он, – связал я (т. е. поймал арканом) 120 диких коней; по Роси также ловил я диких коней собственными руками; два тура поднимали меня на рога вместе с конем; олень бил меня рогами, а два лося – один топтал меня ногами, а другой бодал рогами; дикий кабан оторвал у меня меч от пояса; медведь вырвал у меня кусок седла под коленом; лютый волк бросился на меня и повергнул меня вместе с конем… и с коня много падал, голову разбил себе дважды, случалось, что вредил себе руки и ноги». Если князю так тяжко доставались его охотничьи трофеи, то тем тяжелее и опаснее был охотничий промысел для простых людей. Охота была тогда столько же промыслом, сколько и необходимостью; дикое зверье, обильно населявшее дремучие леса славянской страны, порой, надо думать, положительно держало в осаде разбросанные одиночные жилища славян древнейшей поры, и ходить на охоту значило тогда предпринимать целые экспедиции против зверя, беспощадно избивая его и тем создавая хоть какую-нибудь безопасность для жизни около самых поселений. Важной статьей охоты были тогда еще бобры, обильными стадами засевшие по приднепровским рекам и речкам.

Одежду славян составляли ткани и шкуры диких и домашних животных. Мужчины одевали на ноги порты из холста, а на плечи рубахи; в холодное время окутывались «кожухами» и «мехами»; на ногах носили лапти, сплетенные из липовых лык, или кожаные сапоги; в качестве верхнего платья, служившего защитой от холода и непогоды, был в ходу плащ – четырехугольный кусок какой-либо ткани, который накидывался на левое плечо так, чтобы оставалась свободной, готовой к защите и нападению, правая рука. Люди богатые, после того как широкое развитие торгового движения по Днепру и участие в торговле самих славян создавало богатство, носили одежды более пышные и богатые, как свидетельствуют могильные находки. Византийские писатели отмечают, впрочем, что славяне особой роскошью в одежде не отличались. По словам Прокопия, писавшего о славянах конца VI века, – некоторые из них не имеют ни сорочки ни плаща и идут в битву, надев только штаны. «Это могла быть, – замечает проф. М. Грушевский, – какая-либо пограничная голытьба, а может быть, это являлось известного рода военным шиком, как впоследствии, много веков спустя, у запорожцев». Но что одежды в общем были очень просты, свидетельствует непосредственная запись современника-очевидца, рассказавшего встречу Святослава с Иоанном Цимисхием, когда князь Святослав прибыл на свидание с императором, одетый в простую белую рубаху, надо думать, рубаху и порты, которые только чистотой отличались от одежды его спутников.

Что касается внешнего облика наших предков славян, то это вопрос, о котором много спорят до сих пор. Брили ли славяне-мужчины себе головы или носили длинные подстриженные волосы, отпускали ли бороды или нет – все это очень спорные вопросы, а косвенные свидетельства говорят и за и против. Арабский писатель Ибн-Хаукал говорит, что у славян «некоторые бреют бороду, некоторые же из них свивают ее наподобие громадной гривы и окрашивают ее желтой или черной краской». Другой араб, Аль-Бекри, тоже говорит, что «иные из руссов бреют бороды, другие же из них закручивают свои бороды наподобие кудрей». Про Святослава, описывая его свидание с Цимисхием, Лев Дьякон сообщает, что «бороду он имел оголенную, и с верхней губы вдоль висели густые большие пряди волос (усы); голова же была вся оголенная, только сверху ее в сторону развивался кудерь (оселедец), означающий благородное происхождение… вид лица его был мрачный и зверский; в одном ухе висела золотая серьга, двумя жемчужинами украшенная, между ними вставлен был червчатый яхонт». Но сообщение арабских писателей относится, может быть, и не к славянам, а к болгарам, например; Святослав же, наверное, в своем облике сохранил еще черты своего норманского происхождения. Остается думать, что славяне данной поры и брили головы и бороды, и не делали этого. Что касается археологических данных, то в большинстве могил находят длинные головные волосы.

Византийские и арабские писатели VI, VII, VIII и IX веков описывают славян как высоких блондинов. Прокопий говорит, что славяне очень сильны, высокого роста, цвет волос имеют не темный и не слишком светлый, но все они рыжие. У арабов славяне всегда именуются русыми. «Славяне народ с румяным цветом лица и русыми волосами», – говорит Абу-Мансур. Даже своих за высокий рост, белокурые волосы и голубые глаза арабы называли в шутку славянами. Но, вероятно, эта подчеркнутая белокурость славян казалась таковой на арабский взгляд, по сравнению с их собственной смуглостью и темным волосом, так как археологические находки свидетельствуют, что у славян преобладал темно-русый цвет волос.

О нравах славян византийские и арабские писатели говорят надвое – многое одобряют, но многое и осуждают. «В них нет ни зложелательства ни коварства, – говорит один византийский писатель, – они любят свободу, не выносят ига рабства и повиновения, соблюдают целомудрие и исполнены мужества и кротости; честность их такова, что им вовсе неизвестны воровство и обман». В особенности хвалят древние историки гостеприимство славян. «Они ласковы к чужеземцам, – пишет о славянах византиец Маврикий, – принимают их у себя, провожают от одного места в другое, куда гостю нужно, и даже если ему приключится какая-либо беда по вине хозяина, то тот, кто принял после него гостя, выступает против своего нерадивого предшественника, считая честью для себя заступиться за гостя». «Русь, – говорит арабский писатель IX в., – чтит чужеземца и приветливо обходится с отдающимися под ее попечение либо часто бывающими у нее и охраняет их от всяких опасностей». Пленных славяне обращали в рабство, но пленники не оставались у них рабами целый свой век, как у других народов, а по прошествии известного срока вольны были или возвратиться к своим, дав выкуп, или остаться жить между славянами. Родителям славяне оказывали почтение, заботились о них в старости.

Далеко не так снисходителен был к нравам древних славян русский летописец; как христианин и монах, он с омерзением смотрел на все, что напоминало о язычестве. Только о полянах отзывается он благосклонно, говоря, что они имели обычаи кроткие и тихие; нравы других славянских племен летопись изображает, напротив, мрачными чертами: древляне жили «по-скотски», «зверинским образом», убивали друг друга, ели все нечистое. Радимичи, вятичи и северяне имели одинаковый обычай – жили в лесу, как звери, ели все нечистое; так же жили и кривичи. В большой упрек славянам ставят древние авторы, греческие и арабские, склонность к лишнему питью меда. Об этом одинаково говорит и писатель-византиец V века, и араб, писавший в X веке. Ибн-Фоцлан рассказывает о купцах, прибежавших из Руси, что «они очень любят вино, пьют его днем и ночью, так что, случается, некоторые умирают с кружкою в руках». Запасали пьяного напитка по многу. «У одного человека бывает по сту жбанов меда», – говорит о восточных славянах арабский писатель Кардизи.

Но выгодное впечатление древних писателей относительно нравов славян меняется, когда заходит речь о войне со славянами и их воинственности. На войне славяне, как и все дикие народы, были сущими варварами: жгли, грабили, убивали, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков. Пленных они предавали мучительной смерти: вбивали им в голову железные гвозди, вырезывали из спин ремни, сажали на заостренные колья, словом, совершали над беззащитными людьми всякие зверства и насильства. Но с рабами, как сказано выше, обращались сравнительно хорошо.

Древнейшим оружием славян, как и у всех народов, было копье; сначала это был просто заостренный кол с обожженным концом в качестве острея; потом стали прилаживать каменные, костяные и металлические острея; затем в большом ходу был нож и секира – боевой топор, тоже сначала каменный, а потом железный, насаженный на сравнительно длинную рукоять; лук со стрелами и тула – колчан, хранилище запаса стрел, довершали запас наступательного оружия древнейших времен; меч – большой, широкий и обоюдоострый, считается оружием, которое сравнительно поздно, лишь в X веке, вошло в большой обиход у славян. В одном черниговском кургане был найден меч длиной около полутора аршина, довольно широкий, обоюдоострый, с массивной, мастерски отделанной и, вероятно, посеребренной ручкой; там же было найдено и несколько мечей более коротких. Оружием защитного порядка служили броня, шелом и щит.

Византийские и арабские писатели, повествуя о военном быте современных им славян, в общем не очень лестного мнения о славянском вооружении. По словам Прокопия, славяне идут в бой по большей части пешие, с небольшими щитами и копьями, без брони; Маврикий и Лев Дьякон говорят, что славянские воины имели обыкновенно по два коротких копья, одно метательное, а другое боевое; луки у них небольшие с мелкими отравленными стрелами; у некоторых бывают щиты, но очень большие и неудобные в ручном бою. Арабская запись, относящаяся к IX веку, также говорит, что вооружение славян состоит из метательных дротиков, щитов и копий, но называет также мечи и кольчуги. Курганные находки, особенно в курганах, где погребены были люди простые, в качестве оружия содержат копья, ножи, стрелы и топоры.

Сражаться стройными отрядами славяне не умели и редко были в силах выдержать правильный бой. Они больше предпочитали нападать на неприятеля врасплох или из-за засады. «Славяне любят схватываться с неприятелем, – пишет грек, наблюдавший военную жизнь славян, – в узких, трудно проходимых и утесистых местах. Они умеют пользоваться засадами, неожиданными нападениями и ловушками, дневными и ночными, и не затрудняются в придумывании всевозможных уловок. Они превосходят кого угодно в уменье переправляться через реки и могут подолгу оставаться в воде. В случае неожиданного вторжения в их страну, они погружаются в глубину воды, держа во рту длинные, нарочно для того сделанные, полые внутри стволы тростника. Лежа навзничь в глубине, они выставляют стволы на поверхность воды и через них дышат, так что могут по нескольку часов оставаться в этом положении, не возбуждая никакого подозрения: неопытные, видя тростник, считают его растущим в воде. Но, кто знает об этой уловке, может догадаться по виду и по положению надрезанных стеблей и проткнуть им рот тростником, или вытащить его из воды и этим лишить их возможности долее скрываться под водой… Не подчиняясь общей власти и находясь во взаимной вражде, славяне не умеют сражаться в строю и не любят встречаться с неприятелем в открытом и ровном месте. Если же и случится им отважиться на рукопашный бой, они поднимают общий крик и понемногу подвигаются вперед. Если неприятель начнет отступать перед их криком, они неудержимо устремляются на него. Если же нет, они поворачивают назад, нисколько не спеша изведать силу врагов в рукопашной схватке. Они предпочитают держаться лесов, приобретая там значительный перевес, так как умеют искусно сражаться в теснинах. Очень часто, неся с собой добычу, они при малейшей тревоге бросают ее и бегут в лес; когда же неприятель столпится около брошенной добычи, они с тою же легкостью возвращаются и наносят им вред».

Что касается религиозных верований славян, то они, как и все первобытные народы, обоготворяли силы природы и умерших своих предков. Они чтили мать-сыру-землю и светлое небо. Небо обоготворяли они под именем Сварога, а все небесные знамения и явления – гром, дождь, ветер, радугу и т. п. – приписывали детям Сварога, Сварожичам. Особенным почетом пользовался у них один из Сварожичей – Перун, которого они чтили как бога грома и молнии. Возможно, что этот Перун, владевший, по понятиям славян, громом и молнией, был богом воинственным, которому приходилось бороться с злыми силами, поэтому он считался у славян и покровителем войны. Заключая мир с врагами, славяне клялись Перуном не начинать новой ссоры и в знак этого полагали перед изображением Перуна оружие. Другим богом Сварожичем был у славян Даждь-бог – бог огня и солнца, как сил благодетельных и животворящих. Губительную силу огня и солнечного зноя почитали славяне под именем Хорса. Богом ветра и бури был у них Стрибог.

Не умея себе многого объяснить из того, что видел в природе глаз, слышало ухо и наблюдал разум, славяне все приписывали богам, а чудного, вещего, для первобытного ума кругом было много, и славянин видел и слышал особых богов в шелесте листьев, в плеске реки, в шорохе травы, в шуме зреющих колосьев. В реке, по верованиям славян, жил и плескался водяной, в лесу стонал и свистал меж деревьев леший, в поле шуршал травой полевик, на пашне шумел колосьями житный. Наблюдая, что лес, река, поле, пашня то дарят человека своими благами, то, несмотря на все его старания, не дают ничего, древний славянин приписывал такую изменчивость капризам богов и старался умилостивить их жертвами и празднествами. Каждому богу шла особая, им любимая жертва. Так, водяному приносили в жертву черного петуха, убивая его над омутом; чтобы умилостивить лешего, загоняли в непроходимые дебри черного козла и т. п. О славянах VI века византийский писатель Прокопий говорит, что «они признают одного бога, создателя молнии, считают его владыкою всего и приносят ему жертвы. Не знают рока и совершенно не верят, что он имеет какую-либо власть над людьми; если кому грозит очевидная смерть от болезни или на войне, он обещает, если не погибнет, жертву богу и, спасшись, приносит в жертву обещанное и думает, что этою жертвою купил себе жизнь. Почитают они реки, нимф и некоторые другие божества, приносят им всяческие жертвы и по этим жертвам гадают».

Празднества древних славян находились в соответствии с сознанием зависимости человеческой жизни и существования от благодетельных или дурных воздействий природы. Славяне наблюдали, как солнце каждое утро прогоняет тьму, а вечером тьма как бы подавляет солнце. Они видели, как солнце, распространяя тепло и свет, пробуждает деятельность матери-сырой-земли, кормилицы людей и животных. Они видели, как живительный дождь, нагоняемый Стрибожиим сыном – ветром, поит землю. Страшное явление грозы, непонятное затмение солнца и луны, наводнение, мор, лесной пожар – все это сильно отзывалось на жизни человека тех отдаленных времен, зависевшего от природы гораздо больше, чем человек нашего времени. Поневоле приходилось близко приглядываться ко всему, что совершалось вокруг, и, по свойству человеческого ума, стремиться объяснить себе все. Древние видели прежде всего, что все в природе движется. Привыкнув представлять себе, что движение свойственно лишь тому, что живет, они и окружающую природу стали считать живой. Явления этой жизни, действие сил природы, поражали первобытный ум своей силой и величием. Не умея объяснить себе эти явления, древний человек приписывал их воле – гневу или милости – каких-то сверхъестественно сильных и могучих существ. Зная, что сильного и сурового человека можно умилостивить дарами и покорностью, они перенесли это представление и на те существа, от воли которых, по их мнению, зависела природа, и старались умилостивить их празднествами, выражавшими перед этими существами преданность и покорность человека, мольбы и надежды. Празднества эти сменяли одно другое, следуя круговороту времен года.

Радостно встречали славяне красавицу-весну. Еще с зимнего солнцестояния, с декабря месяца, начинались у них празднования близкого пришествия весны – колядование. Тогда гасили на очаге старый огонь и зажигали новый, разжигая круглое дубовое полено, означавшее солнце. Второе весеннее празднество совершалось в феврале. К этому месяцу приближение весны начинало чувствоваться сильнее, поэтому с торжеством топили чучело зимы в проруби, а весну возили на санях в виде разряженного мужчины, сидевшего на колесе. С появлением первой травки на пригорках «шли на горы», т. е. на холмы и пригорки, по склонам которых прежде всего показывается первая весенняя травка. Здесь пировали и кликали с «гор» весну, распевая особые весенние песни. Когда солнце входило в полную силу, а поля и лес одевались зеленью, тогда справлялись у древних славян «зеленые святки» («святки» значит праздники). Девушки убирали разными украшениями березку и несли ее на поле. Об эту пору заключали браки, устраивая «иггрища» (игры) «межю сел», как говорится в летописи. Во время этих игр – завиванья венков, горелок и др. – парни сговаривались с теми девушками, которые им нравились, и те уходили с ними в их семьи.

Накануне начала летних полевых работ – сенокоса и жатвы – справлялся праздник Купалы, во время которого купались ночью в реке и прыгали через огонь, как бы омываясь и очищаясь перед началом такого святого дела, как жатва. Пора полевых работ оканчивалась тоже торжеством: первый сжатый сноп – «житного деда» – украшали всякими уборами и вели с песнями в жилище, где и ставили его на почетном месте. Когда опадал лист с деревьев, наступало время проводов лета: бабы развевали по ветру соломенное чучело, а девушки жалобно причитали, припадая к земле, по которой уже кружились ранние снежинки, грозя одеть ее на всю долгую зиму тяжелым снежным покровом. Как только лед оковывал реки и снег плотно покрывал увядшую и иссохшую траву, славяне знали, что наступало холодное царство зимы – Кощея Бессмертного да Бабы-яги.

Умерших своих славяне также обоготворяли. Каждый род и каждая семья чтили своего предка-основателя под именем щура, или чура. Речения эти сохранились у нас в слове «пращур» и в присловии: «чур меня!» (разумеется: чур, меня сохрани). Называли щура и просто родом, а всех остальных умерших предков – рожаницами, или навью. Славяне верили, что умершие продолжают жить после смерти невидимо для живых и охраняют своих живых родичей от всяких напастей. Щур или чур – основатель рода – жил тут же в доме со всеми живыми и охранял их; другим названием щура было поэтому домовой. Славяне верили, что на зиму покойники улетают в рай, потому оставшимся на земле живым без помощи предков и жилось зимой холодно и голодно. Весной они опять, по верованиям славян, приходили на землю. Как только появлялись признаки весны, как только оттаивавшие прежде всего пригорки и высокие могилы начинали куриться легким паром под горячими лучами весеннего солнца, славяне говорили: «Родители из могил теплом дохнули!», и шли на могилы покормить и поблагодарить их за это. Как только начинали шелестеть первые листья по деревьям, славяне говорили, что это «людки», или «русалки», прилетали, т. е. возвратились умершие, и чествовали их также праздником. Когда поздней осенью ветер шумел и завывал в оголившемся лесу, славяне думали, что это жалуются умершие, покидая на зиму землю и улетая далеко от своих.

Так тесно переплеталось в сознании древнего человека обоготворение сил природы и умерших предков. Но в то время, как обоготворенные силы природы были богами общими у всех славянских племен, умершие предки обоготворялись каждый только своим родом. Не надо только думать, что один род не признавал за богов умерших другого рода. Нет, для всякого рода умершие чужеродцы были существами сверхъестественными – «навью», богами, но только чужими, у которых не стоило просить помощи, так как они помогают только своим, но сердить их непочтением тоже нельзя. Иначе «навь» жестоко мстит за себя, избивая живых; так объясняли себе древние славяне мор и всякие повальные болезни. Быть может, этому верованию, этой боязни оскорбить чужих умерших обязаны мы той сохранностью, в которой дошли до наших времен древние могилы. Очень часто раскопки и исследование городищ – жилищ живых – показывают, что городище погибло, разоренное вражеским нападением; но окрестные могилы всегда целы и невредимы, хотя тогдашние люди и знали, что в могилах зарыты ценные вещи – и золото, и серебро, и оружие.

Такая сохранность могил дает возможность нам, через тысячу лет после того, как миновала та жизнь, во многом восстановить, наглядно представить себе ее обстановку и быт.

Храмов у славян не было. Изображений богов они тоже долгое время не делали никаких и молились богам неба и земли на поле, под развесистым деревом, где ставили камень или колоду для жертвоприношений. Позднее появились и идолы, грубо сделанные из дерева фигуры богов. Домашним богам – щуру и рожаницам – они приносили жертвы на «огнищи», т. е. на очаг. Жрецов, особых посредников между богами и людьми, тоже не было у славян, и жертвы мог приносить всякий, кто хотел. Зато существовали у славян волхвы-ведуны или кудесники-люди, умевшие по различным, якобы известным им признакам и приметам узнавать волю богов. Они гадали о будущем и думали, что умеют путем заговоров и наговоров так настраивать волю богов, что те посылают, чего у них просят.

С конца VIII века после Рождества Христова многое в быте, нравах и образе жизни восточных славян начинает меняться, потому что изменяются внешние и внутренние условия их жизни.

Главнейшие пособия: А. Нидерле «Человечество в доисторические времена»; С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», т. I; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; Ф.И. Леонтович «Задружно-общинный характер политического быта Древней Руси»; А.А. Шахматов «К вопросу об образовании русских наречий и русских народностей»; А. Спицин «Расселение древнерусских племен по археологическим данным»; А.Л. Погодин «Из истории славянских передвижений»; М. Довнар-Запольский «История русского народного хозяйства»; М. Грушевский «Киевская Русь»; Д.Я. Самоквасов «Древние города России»; В.Б. Антонович «Черты быта русских славян по курганным раскопкам»; А. Афанасьев «Поэтические воззрения славян на природу»; П.В. Владимиров «Введение в историю русской словесности»; Н.И. Костомаров «Славянская мифология».

Торговля в стране восточных славян

Днепр к концу VIII века по Рождестве Христове стал славянской рекой, и на всем течении его слышалась славянская речь. По удачному сравнению одного ученого, Днепр в то время являлся как бы становым хребтом, а притоки его – ребрами, и на этом скелете прочно, одним телом, держались племена восточных славян. Удобство сообщения друг с другом по воде, один язык, одинаковые обычаи и верования – все это способствовало более или менее тесному единению отдельных племен восточных славян.

Днепр дал им всем еще и одинаковое занятие, которое требовало постоянной близости отдельных славянских племен. То была торговля. Надобно только присмотреться к карте течения Днепра, чтобы понять, как и отчего возникло здесь торговое движение.

Своими верховьями Днепр близко подходит к Западной Двине и к притокам Ильмень-озера, т. е. к двум важнейшим исходным дорогам с восточной равнины в Балтийское море, впадает же Днепр в Черное море. Притоки Днепра – все большие, многоводные реки, издалека идущие к нему справа и слева; с одной стороны они приближают поднепровские страны к Днестру и Висле, т. е. к путям в Западную Европу, а с другой – к притокам Волги и Дона, т. е. к Каспийскому и Азовскому морям.

При тогдашнем значении рек, как удобнейших путей сообщения сквозь дремучие непроходимые леса, покрывавшие большую часть русской равнины, Днепр, естественно, сделался большой столбовой дорогой между Балтийским и Черным морями – с одной стороны, между Каспийским морем, т. е. среднеазиатским востоком, и Западной Европой – с другой.

В начальной русской летописи так описывается этот великий водный путь: «Бе путь из Варяг (шведское побережье Балтийского моря) в Греки и из Грек по Днепру, и верх Днепра волок (перетаскивали суда посуху) до Ловати, и по Ловати внити в Ильмень озеро великое, из него же потечет Волхов и втечет в озеро великое Нево (Ладожское), и того озера устье (река Нева) внидеть в море Варяжское (Балтийское море), и по тому морю идти до Рима (т. е. стран Западной Европы), а от моря прийти по морю же ко Царю-городу, а от Царя-города прийти в Понт море (в Черное море), в него же втечет Днепр река. Днепр бо потече из Волковьского леса и потечеть на полъдне, а Двина из того же леса потечеть, а идеть на полунощье и внидеть в море Варяжское; из того же леса потече Волга на восток и втечеть семьюдесятью жерел (устий) в море Хвалисское (Каспийское). Тем из Руси можно итти по Волзе в Болгары (Прикамский край), и в Хвалиссы (Закаспийские страны), и далее на восток дойти в жребий Симов (арабы), а по Двине в Варяги (Швеция и Прибалтийские страны), из Варяг до Рима, от Рима же и до племени Хамова (север Африки)». Так подробно и точно знал древний русский летописец направление путей в те отдаленные страны, которые он называет. Не один век должен был уйти на то, чтобы вызнать эти направления от области среднего Днепра.

По северному берегу Черного моря еще в глубокой древности основались греческие поселения – Херсонес, Феодосия, Оливиополь, Танаис и др. Эти колонии были житницами эллинских государств. Отсюда шел хлеб, которым питались Афины, Коринф, Милет и другие города. О плодородии и обилии этого края существовали у греков легендарные рассказы. Реки славились рыбой, а дальше к северу от моря в лесах водилось множество пушного зверя – бобров, лисиц, куниц, соболей, а диких пчел было столько, что рои их, рассказывали греки, заграждали пути дальше на север. Драгоценные меха, мед и воск, смола были главнейшим товаром, который греческие поселенцы на северном берегу Черного моря скупали и выманивали у жителей Поднепровья, Дона, Днестра и Буга и с большой для себя выгодой продавали в Элладе. Жители этих колоний и положили начало торговому движению по Днепру. Греки еще до Р. X. проникали далеко по Днепру и Висле на Балтийское побережье, где приобретали столь ценимый ими янтарь. Вслед за греками этот путь хорошо прознали и римляне. Таким образом еще за много веков до расселения по Днепру славян эта река была торговой дорогой. Незаметно втянулись в эту торговлю и племена славян, когда сделались обитателями Поднепровья. Сначала они только продавали пришлым купцам-грекам то, что добывали на своих лесных угодьях: меха, воск, мед, а потом понемногу и сами стали ездить с товарами в чужие страны и обменивать там произведения своей суровой родины на такие товары, в каких нуждались сами и для себя и для перепродажи. Находки в курганах и городищах Поднепровья греческой посуды, ювелирных изделий и монет разных, иногда очень отдаленных эпох, живо свидетельствуют о древности и широте размеров торгового движения по Днепру «из варяг в греки». В черноморских степях речные пути с юга на север близко соприкасаются с речными путями на запад и на восток, там, где системы притоков Днепра сближаются с притоками Днестра и Вислы и с системами Дона и Волги. Посредниками тут служили, начиная со скифов, все иранские и тюркские племена, сменявшие одно другие во владении степью. Эти пути, особенно на европейский запад, часто бывали засорены при той смене кочевых племен, которая составляет все содержание истории южнорусской равнины в степной ее части с V века до Р. X. и более тысячелетия после. Но эти пути никогда не забывались и были хорошо известны в римскую эпоху. Находки по всей территории, населенной славянами, римских сребреников конца I, II и III веков свидетельствуют о старинном значительном торговом движении через страну славян с европейского запада. Особенно важное значение для истории приднепровских славян получило развитие торговли по речным путям на азиатский восток.

На этом направлении двигателями торговли были арабские купцы. Появление арабов в стране славян относится к тому времени, когда арабы под управлением ближайших преемников Магомета далеко расширили свое государство. От пределов Индии, через все побережье Северной Африки, до самых Пиренеев простиралась власть арабов. Столица их Багдад сделался в VIII веке средоточием торговли между Индией, Африкой, Китаем и северными странами. Арабские купцы ездили в Китай и глубь Индии, ездили и в южную Африку, а Каспийским морем и Волгою через всю нынешнюю Россию проникали до стран средней Европы.

На севере арабские купцы ездили через страну хазар. Хазары были племя монгольско-тюркского происхождения. Еще во II веке по Р. X. кочевали они в степях по нижнему течению Волги и у северных отрогов Кавказа. В V веке они были покорены гуннами. Гуннское нашествие отбросило хазарские кочевья в прикаспийские степи. Отсюда началась упорная борьба хазар с персидским государством. С VII века хазары снова господствуют в приволжских и придонских степях. На Волге они овладели страной булгар и тогда же утвердились в северной части Крыма и вошли в столкновение с Византией. Продолжались и их набеги на Персию, где в это время утверждался арабский халифат. Эти набеги хазар на владения арабов и Византию постепенно прекращались, потому что полудиким кочевникам хазарам была не под силу борьба с могущественной Византией и с арабским халифатом. Тогда наступила пора сравнительно мирного общения хазар с этими своими соседями. Уже с конца VII века арабские купцы появляются на Волге, в стране хазар. Отсюда они проникают к булгарам и славянам. Славянские племена, обитавшие по среднему Днепру, были покорены хазарами. Это обстоятельство имело очень большое значение для славян. Как подвластные хазарам, они должны были пускать в свою страну чужеземных купцов, приходивших из Хазарии, и в то же время сами получили возможность ездить с товарами, со своей лесной добычей, в хазарские города. Таким образом хазары вовлекли племена поднепровских славян в круговорот тогдашней мировой торговли. Кроме древнего великого водного пути в Греки, славяне скоро освоились и с новыми путями на восток.

Средоточиями торговли славян с востоком были город Булгары, неподалеку от слияния Волги с Камой, хазарские города Саркел, или Белая Вежа, между Доном и Волгой, где эти реки сближаются, и Итиль в устьях Волги. Итиль был столицей Хазарского царства и главным местом обмена товаров; с арабского востока, из Персии, из кавказских стран, из Византии шли сюда плоды человеческого труда, а с севера стекалась всякая лесная добыча. В Итиль сходились для торгового обмена люди разных национальностей, разных вероисповеданий, различной степени образованности. Арабы были магометане, среди арабских купцов было очень много евреев, греки были христиане, славяне – язычники. В условиях тогдашней торговли иноземные купцы подолгу заживались в стране хазар, устраивали здесь свои склады, поселяли своих приказчиков, и таким образом устанавливалось тесное общение и хазар с пришельцами и иноземных гостей разных вер и национальностей друг с другом. Хазары многое перенимали у более образованных арабов, евреев и греков. В VIII веке хазарский каган принял еврейскую веру, в низших слоях хазарского народа заметно стало распространяться магометанство, появились среди хазар и христиане. Один арабский писатель рассказывает, что в Итиле было установлено каганом семь судей – двое для магометан, которые судили по Корану, двое для христиан, которые судили по Инджилю, т. е. по Евангелию, двое для исповедывавших еврейство, судившие по законам Торы, и один для язычников, «судивший по законам разума». Среди язычников арабский писатель называет и славян.

По Каспийскому морю арабские купцы приходили на своих кораблях в Итиль. Отсюда вверх по Волге плыли они в страну булгар. Здесь в Великом городе был большой торг. Сюда приходили со своими товарами славяне, а с Балтийского моря – северные купцы-воины, норманны, которых греки называли варягами, а арабы – руссами. Эта торговля наметила и проторила речные пути из стран прибалтийских и славянских в страну хазар. Славянские гости со среднего Днепра шли до нынешнего Киева по Днепру, потом по Десне добирались до Оскола, впадающего в Донец, и по этой реке и Дону добирались до Белой Вежи, где перетаскивали свои суда в Волгу и спускались к Итилю. В страну булгар, в Великий город, шли они по Днепру, Десне и Сейму, перетаскивали суда в Угру, приток Оки, и Окой попадали на Волгу. Северные купцы-воины шли из Финского залива в Неву, потом Ладогой и Свирью в Онежское озеро, отсюда реками Вытегрой и Ковжей в Белоозеро и Шексной направлялись на Волгу. Были, конечно, и другие речные пути. Торговым средоточием в стране днепровских славян арабы называют город Кухбу, т. е. Киев. Это «ближайший город руссов к мусульманству, – говорит один арабский писатель X века, – место благодатное и местопребывание царей; отсюда вывозят разнообразные меха и ценные мечи». Знали арабы и Новгород – северный исход великого водного пути: «Склябе (т. е. город словен) город благодатный. Из него приходят торговать в страну булгар, когда бывает мир».

Славяне не только торговали с пришлыми к ним иноземцами, они и сами ездили торговать в отдаленные страны. Один арабский путешественник писал в 860 годах, т. е. уже во времена Рюрика и Аскольда, что славянские купцы возят товары из отдаленнейших краев своей страны к Черному морю, в греческие города, где греки берут десятину с их товаров, что те же купцы ходят на лодках по Волге, спускаются до хазарской столицы, владетелю которой тоже выплачивают десятину, выходят затем в Каспийское море, проникают на юго-восточные берега его и даже иногда привозят свои товары на верблюдах в столицу арабского царства – Багдад. «Руссы постоянно торгуют с хазаром и румом», т. е. Римом, Византией, говорит арабский писатель Ибн-Хаукал. В страну булгар славяно-русские купцы приходили в лодках целыми дружинами; здесь они строили свои балаганы и раскладывали в них товары, ожидая покупателей. В числе этих товаров главное место занимали меха, которые ценились очень дорого у арабов и считались царским украшением. Кажется, весь торг у них со славянами шел на меха; куньи меха шли со стороны славян вместо монеты; слово «куны» долго, до татар, значило у нас – деньги. Две куньи шкурки равнялись 2 ¹/₂ арабским диргемам, потому что «чеканеной монеты своей у них нет, – замечает араб-современник, – и звонкую монету заменяют им куньи меха». Особенно ценили арабы мех чернобурых лисиц, и, когда татарское нашествие прекратило всякую торговлю с Русью, арабы отметили с сожалением это прекращение отсутствием привоза в их страну меха чернобурых лисиц.

Продавали славяне дары своего леса: меха, кожи, мед, смолу, а также и плоды военной удачи – «челядь», т. е. рабов. В те суровые времена пленные всегда становились рабами своих победителей.

Покупали славянские купцы у греков шелковые ткани, золото, кружева, всякие лакомства, вина, мыло, губки; у хазар и арабов приобретали они бисер, драгоценные камни, сафьян, сабли, ковры, пряности; с Варяжского моря привозили они янтарь, бронзовые и железные изделия, олово, свинец и особенно славившееся тогда северное оружие – мечи и топоры. Купленным у одних они торговали с другими, и таким путем число предметов их торга было очень значительно.

При торговле с образованными народами славяне употребляли иностранную монету – «арабчики», или греческую – «златницы». Впрочем, чаще всего меняли товар на товар. С дикими народами они вели исключительно меновую торговлю.

Торговое общение с арабами оставило следы и в нашем языке. Ткани шли к нам из Византии и от арабов – вот почему некоторые части одежды у славян носят восточные названия: сарафан, парча, камка, армяк, корзно; от арабов шла знаменитая дамасская сталь и изделия из нее, а также драгоценные камни; отсюда в русском языке слова: сабля, кинжал, харалуг (вороненая сталь), алмаз, бирюза, яхонт, сапфир; все эти слова арабского происхождения и утвердились в нашем языке с давних пор.

Заходя часто в такие страны, языка которых не знали, славянские купцы вели так называемую немую торговлю. Летопись сохранила одно воспоминание о такой торговле. «Есть горы около моря, – читаем там, – высота их до небес; в горах тех живут люди, и языка их нельзя понять: показывают на железо и помавают рукой, прося железа; и если кто даст им нож или топор, дают в обмен меха».

Один арабский писатель так рассказывает о торговле приволжских булгар с дикими народами, населявшими леса к северу от средней Волги. «Булгары, – говорит он, – приносят свои товары для продажи, и каждый, отметив свой товар знаком, оставляет его на том месте, куда приходят туземцы, а сами удаляются. Спустя немного времени купцы приходят опять и находят на том месте товар, какой продают жители этой страны. Если купец доволен количеством и качеством положенного туземцами, то оставляет свой и берет то, что принесли туземцы; если же недоволен, то берет обратно свой товар». Так же торговали с дикарями, вероятно, и славянские купцы.

Что торговля велась славянами большая, видно из того обилия кладов, которые находят в земле по всему пространству нынешней России. По монетам этих кладов и можно судить, с кем торговали славяне. Много попадается в кладах арабских монет, причем некоторые клады достигают семи и более пудов весу. Большая часть находимых в кладах монет относится к IX и X векам, ко времени наибольшего развития восточной торговли в стране славян. Но есть клады, в которых самые позднейшие монеты не позже начала IX века, а ранние восходят к началу VIII века; изредка попадаются монеты VII века, и то лишь самых последних его лет. Все это наглядно свидетельствует, что именно в VIII веке завязалась торговля славян днепровских с хазарским и арабским востоком. «Но этот век был временем утверждения хазар в южнорусских степях; ясно, что хазары и были торговыми посредниками между этим востоком и русскими славянами». Возле г. Мурома, Владимирской губ., был найден, напр., клад, состоящий из 11 077 монет, почти исключительно арабских. Одновременно с арабскими монетами, иногда в одних кладах с ними, находят немалое количество монет западноевропейских, а на юге, в Малороссии, часто находят в земле монеты греческие и древнеримские; у тамошних крестьян явилось даже особое название для этих находок; они называют их «Ивановы головки», находя, вероятно, сходство в изображении на монетах голов римских императоров с изображением усекновенной главы Иоанна Предтечи.

Зарывали тогдашние люди свои деньги в землю потому, что в то тревожное время нельзя было найти хранителя-банкира вернее. Уходя торговать или воевать далеко на чужую сторону, славянин хоронил свое добро в поле, около жилища, в лесу, на берегу реки, словом, где ему казалось укромнее. Делал поблизости знак – набрасывал камень или садил деревцо. Возвратившись домой, часто после многолетнего отсутствия, он по оставленным приметам легко находил зарытое добро. Но если зарывший клад человек не возвращался, убитый на войне или погибший как-нибудь иначе, что в тогдашней жизни было совсем не диковина, то безответный банкир мать сыра земля навсегда сохраняла в своих недрах вверенную ей тайну, и только случай, иногда через сотни лет, обнаруживал клад.

Находки монет арабских, греческих, римских и западноевропейских по всему пространству России ясно говорят о размерах и распространении древнеславянской торговли. Находят клады чаще всего поблизости старинных городов, вблизи от больших рек, на волоках, т. е. на тех местах, где перетаскивали лодки посуху из одной реки в другую³, на местах, где, по преданию, стояли большие селения. Все это показывает, что не грабеж, не военная добыча, а именно торговля была источником этих кладов.

Благодаря развитию торговли, по всей земле, заселенной славянами, стали появляться большие торговые города. Тогда возникли Ладога, Новгород Великий, Смоленск, Полоцк, Любеч, Киев, Чернигов и др.

Города эти стоят цепью по великому водному пути «из варяг в греки», т. е. по Днепру и его притокам, и далее по Двине, Волхову. Некоторые из них забираются очень далеко к востоку, на верхнюю Волгу, как, например, Суздаль, Ростов Великий. К 900 годам в стране восточных славян насчитывалось более 20 крупных городов, мелких же было столько, что скверные соседи славян, норманны-варяги, называли славянскую землю на своем языке «Гардарик», что значит страна городов.

Очень может быть, что города эти возникли из тех крепостей, которые каждое племя строило для себя и куда «затворялось» на случай нападения врагов.

За крепкой изгородью городов люди тех времен отсиживались, пока не минует опасность. С развитием торговли к прежнему военному значению городов прибавилось значение торговое. Расположенные на самом великом водном пути или вблизи от него, т. е. всегда на большой торговой дороге, города эти сделались складами, в которые изнутри страны свозились для продажи добытые там товары. Здесь налаживались караваны-артели купцов, отсюда они отправлялись в чужие страны, сюда же приезжали и иностранные купцы.

У каждого из таких больших городов вырастал понемногу, так сказать, свой приход из более мелких торговых и промысловых поселений, забиравшихся далеко в сторону от большой реки, в глубь лесов и полей. Эти мелкие торгово-промысловые места назывались погостами; сюда сходились для торговли, для «гостьбы», как тогда говорили, звероловы, бортники, бобровники, смолокуры, лыкодеры, словом, всякие лесные промышленники.

С распространением христианства на этих рынках, как на местах привычных людских сборищ, начали ставить церкви: тогда погост получил значение места, где стоит сельская церковь; при церквах хоронили покойников, отсюда значение слова погост как кладбища.

На погосты наезжали купцы из больших городов, скупали и выменивали у приходивших сюда добычников плоды их труда и удачи и увозили в города, где продавали дары леса пришлым купцам или сами везли их в чужие страны.

Торговля в то время была делом опасным и трудным. Не считая опасностей самого пути, шедшему или ехавшему с товаром купцу всюду угрожали враги. Могли ограбить недобрые люди, могли налететь со степи кочевые хищники и, перебив купцов, увезти товар в свои становища; приходилось отбиваться и от дикого зверья, которым полны были тогдашние леса. Купцу тех времен надо было умело владеть мечом и копьем.

Так как очень ценным товаром на иноземных рынках тех времен были рабы, то славянские купцы выступали иногда, надо думать, и в роли охотников за людьми, нападая на беззащитные поселки чужого племени и уводя в плен их обитателей. Недаром же по всему тогдашнему миру славились славянские рабы. В Царьграде, если кому нужен был раб, шли покупать его на тот рынок, где русские купцы⁴ «приходяще куплю деяше». Рабов-славян можно было найти тогда в Италии, Испании и Египте.

Это торговое движение, утвердившееся и все более развивавшееся в стране восточных славян, надолго определило промысловый и торговый характер жизни восточных славян. В IX, X и XI веках торговля и промысел для торговли – основное и важнейшее занятие народа.

До нас дошло живое описание самого круговорота торговой деятельности русских городов, принадлежащее перу византийского императора Константина Багрянородного. В 9-й главе своего сочинения «Об управлении государством», написанного около половины X века, Константин рассказывает, что «люди, прибывающие в Константинополь из нынешней Руси (т. е. из стран, лежащих за Киевом), идут частью из Новгорода… частью из города Смоленска, из Любеча, Чернигова и Вышегорода. Все они плывут вниз по Днепру и сходятся у города Киева, называемого также Самватос. Славяне же, платящие дань Руси, так называемые кривичи, лучане и другие, рубят у себя в горах древесные стволы в зимнее время, обтесывают их и весною, как только лед растает, свозят в ближайшие озера. Спустив суда в Днепр, они отправляются вниз по реке и плывут к Киеву. Здесь они вытаскивают ладьи на берег и продают их руссам. Последние покупают только самые суда, которые сами снабжают веслами, скамьями для гребцов и прочими снастями от старых ладей. В июне месяце они (руссы) пускаются в плавание по Днепру и плывут до Витичева – города, находящегося под властью руссов. Здесь они собираются в течение двух или трех дней; когда же соберутся все ладьи, они отправляются далее и плывут вниз по Днепру. И сперва они приплывают к первому порогу, называемому Есупи⁵, что значит по-русски и по-славянски “не спи”. Хоть этот порог настолько узок, что имеет только ширину циканистериона (одного здания в Византии), но посреди его возвышаются крутые, высокие скалы, имеющие вид островов. Когда волны приливают к ним, то высоко поднимаются и низвергаются (со скал) вниз с сильным ревом. Поэтому руссы не решаются плыть прямо между скалами, но, остановившись вблизи их, высаживают людей, оставляя все на ладьях. Раздевшись, они идут в воду, ощупывая ногами дно, чтобы не наткнуться на какой-нибудь камень, причем одни двигают вперед шестами нос, другие – среднюю часть, третьи – корму судов. Так они минуют со всевозможною осторожностью этот первый порог, обходя его угол и держась около берега реки. Прошедши этот порог, они снова забирают остальных (высаженных) с берега и плывут далее ко второму порогу, называемому по-русски Ульворси, по-славянски Островунипраг, что значит “остров порога”⁶. Он так же опасен и труден для проезда, как и первый; и они опять высаживают людей и тащат ладьи, как и в первый раз. Таким образом подходят они к третьему порогу, по имени Геландри, что значит по-славянски “шум порога”⁷. Затем они подходят к четвертому, большому порогу, называемому по-русски Айфор, по-славянски Неясыть⁸… У этого порога все суда останавливаются, люди, выбранные для того, чтобы стоять на страже, выходят и отправляются на свои места: эту стражу они отбывают очень внимательно, по причине близости печенегов. Остальные вытаскивают груз, имеющийся в ладьях, выводят оттуда также скованных невольников и ведут их по суше на протяжении 6000 шагов, пока не минуют порога. Таким же образом они или тащат за собою, или несут на плечах свои ладьи, пока не придут по ту сторону порога. Там они спускают их опять в воду, снова нагружают свои меха и сами садятся в ладьи. Достигнув пятого порога, называемого по-русски Баруфорос⁹, по-славянски Вульнипрах, потому что он образует большой водоворот, они опять проводят суда, держась берега реки, как у первого и второго порогов. Затем они приходят к шестому, который называется по-русски Леанти, а по-славянски Верутци, т. е. бурление воды¹⁰. Подобным же образом они минуют и его, и плывут отсюда к седьмому порогу, называемому по-русски Струкун, по-славянски Напрези, что означает “малый порог”¹¹. И они прибывают к так называемому Крарийскому перевозу, у которого херсониты переправляются из Руси, а печенеги в Херсон. Этот перевоз имеет ширину ипподрома, и высота берега, которую видит глаз снизу, такова, что пущенная оттуда стрела как раз попадает в плывущих. Поэтому печенеги приходят сюда и нападают на руссов. Прошедши это место, они пристают к острову, называемому именем Св. Григория; на этом острове они совершают свое жертвоприношение, так как на нем стоит очень высокий дуб. Они приносят в жертву живых петухов. Они также втыкают в землю кругом стрелы, другие кладут хлеб и мясо и что каждый из них вообще имеет при себе, сообразно с их обычаем. О петухах они бросают жребий, резать ли и есть их, или оставить живыми. Прошедши этот остров, руссы не боятся более печенегов, пока наконец они приплывают в реку Селину».

Добравшись до Царьграда, славяно-русские купцы могли торговать там шесть месяцев. Останавливались славяно-русские купцы не в самом городе, а в одном из его предместий. В городе они продавали свои товары и покупали греческие, не платя пошлин. По окончании торга греки должны были давать славяно-русским купцам съестные припасы и нужные корабельные снасти для обратного пути. Еле-еле к октябрю попадали купцы обратно в Киев, а в ноябре им приходилось уже ехать по внутренним торгам и торжкам, распродавая купленные летом заморские товары, скупая для будущего летнего похода за море лесные продукты.

Так совершался в те отдаленные времена круговорот торговой жизни в стране восточных славян.

Описание Константина Багрянородного было составлено им в ту пору, когда в славянских городах утвердились и княжили норманские, варяжские князья. Но еще полного слияния варягов-руссов и славян не произошло. Константин очень определенно различает ладьи славян и руссов, а в описании порогов не забывает привести русские, т. е. норманские, и славянские имена порогов.

Варяги тоже издавна появились на великом водном пути. По Неве, Ладоге, Волхову, Ловати и затем по Днепру большими и малыми ватагами пробирались они в Византию, где нанимались на военную службу к византийскому императору. По дороге они могли подолгу засиживаться в славянских городах в качестве то гостей, то более или менее временных хозяев, когда им удавалось силой завладеть тем или иным городом; но по большей части они заживались в славянских городах в качестве наемников, вооруженной стражи славянских торговых караванов и складов. Вместе со славянами они стали участниками торгового движения и на восток, в страну булгар и хазар.

Славяно-русские и иноземные купцы, в целях скупки нужных им для вывоза товаров, бродили большими и малыми артелями по всей стране восточных славян. Покупая и выменивая то, что им было нужно, гости распространяли по всей стране и местные и иноземные товары. Наибольшее распространение из иноземных товаров, судя по археологическим находкам, имели разные украшения, особенно стеклянные бусы и мелкие поделки из серебра. Но насущное значение для внутренней торговли имели, как можно думать, соль и металлы, «так как во всем остальном, – замечает проф. М. Грушевский, – главнейшие потребности народной жизни удовлетворялись местными продуктами и изделиями». Соли не добывалось в стране восточных славян, и этот необходимый для человеческого существования продукт везли издалека – из Крыма, с берегов Балтики, из теперешней Галиции. Известия о доставке соли в киевские края из Галиции сохранились в летописной записи, относящейся, правда, к концу XI века, когда в Киеве случился острый соляной голод: «не стало соли во всей Русской земле», – шла война у киевского князя с галицким, и торговым людям не стало пути из Галича и Перемышля к Киеву. Но, несмотря на поздний характер этого известия о ввозе соли в страну славян из Галиции, можно смело думать, что так дело обстояло и в более древнее время. Что касается металлов, то славяне несомненно умели добывать железо из болотной руды, но его не хватало, и железо приходилось тоже покупать на стороне. Арабский писатель Аль-Бекри утверждает, что свинец и олово привозили в страну славян торговцы с запада. С запада шла к славянам и медь. Другим источником, снабжавшим славян металлами, могли быть пермские и приуральские страны, где находят следы очень древних разработок тамошних богатых руд. Отсюда железо и медь попадали в страну славян через финнов.

Торговым центром как для внутренней, так и для внешней, заграничной торговли давно, может быть, еще в VIII веке, обозначился в стране славян Киев, возникший на южном исходе великого водного пути по Днепру. Поместившись ниже устьев главных притоков Днепра – Припяти и Десны, Киев естественно становился сборным пунктом для всего, что двигалось по днепровской системе рек. А эта система своими разветвлениями близко соприкасалась с системами других больших водных путей. Припять соединяла систему Днепра с системой Буга и Вислы, Сейм – с системой Дона, Десна – с системой Оки, верховья самого Днепра близко подходят к верховьям Западной Двины, Волги и соприкасаются с водными путями, ведущими в озерную область.

Киев же являлся перекрестком и сухопутных путей. Через Киев шел путь из Волыни и «из Ляхов», а также и более южный из Чехии и Венгрии через Галицию. От Киева шел путь на северо-восток в Курскую область и на юго-восток к Переяславлю Южному, откуда и получали свое направление три знаменитых впоследствии пути – «греческий», имевший направление по Днепру в византийские владения в Тавриде, «западный», шедший по Днепру вниз и сворачивавший где-то не выше Канева к юго-востоку, и «соляной» – торная дорога в крымские солончаки за солью. Соль в Крыму добывалась с очень давних пор и вывозилась отсюда даже в Малую Азию. «Кроме вывоза соли, в Крыму, – говорит проф. М. Грушевский, – должен был происходить такой же обмен русских продуктов на греческие и вообще южные товары, какой лишь в большем размере велся в Константинополе».

Константин Багрянородный говорит, что в таврических городах сосредоточивалась греческая торговля со степными кочевниками, что херсонесцы покупали у печенегов шкуры и воск; шкуры действительно могли быть печенежским товаром, но воск к печенегам мог попадать только из славянских рук, так как печенеги были дикие кочевники и пчеловодством вряд ли могли заниматься. Во всяком случае наличность целых трех сухопутных путей на юг, в Тавриду, и возникновение впоследствии даже особого русского города и княжения в Тавриде – Тмутараканского, настолько обширного и богатого, что счастливый соперник Ярослава Мудрого, его брат Мстислав, не захотел переехать из Тмутаракани в Киев, свидетельствуют о большом значении торговом, а впоследствии и политическом, этих путей, ведших от Киева к Тавриду.

Путь на европейский запад тоже шел от Киева. Германские хроники X века знают русских купцов, доставляющих воск, рабов и лошадей в пределы восточной марки, т. е. нынешней Австрии; есть известие от этого же времени о русских купцах, приходивших в Прагу; через Киев в Прагу попадали мусульманские и еврейские купцы из страны хазар. Через Киев шли на запад и византийские товары. Немецкие купцы тогда же, т. е. около X века, появляются в Киевской, Волынской и Галицкой земле. Средоточием торговли немцев с Русью в XI веке становится город Регенсбург. Довольно оживленная торговля на этом пути длилась до конца первой четверти XII века.

Развившееся с VIII века в стране восточных славян торговое движение имело большие последствия не только для всего строя и склада тогдашней жизни, но и оказало решительное влияние на будущее восточных славян. Торговля, создав большие города с тянувшими к ним областями, заменила прежнее разделение славян на племена новым, по городовым областям; объединив эти города одинаковым интересом, торговля способствовала вместе с тем слиянию этих областей в одно целое, когда тому приспело время. Торговое движение, шедшее по Днепру и далее по северным рекам, связывавшее Черное море с Балтийским, привлекло на Днепр северных витязей, варягов, под руководством которых и произошло слияние городовых славянских волостей в одно государство; создав новый городской строй жизни со свойственным ему накоплением богатств и неравномерным распределением их, торговля внесла неравенство во взаимные отношения людей, разделив их на богатых и бедных; явилось понятие о частном имуществе, принадлежащем только тому, кто его добыл или заработал, создалось понятие работы одних на других за плату и зависимости работающих за плату от тех, кто им дает работу; наконец, благодаря торговле создавалось общение с другими народами, тем самым расширялись взгляды на мир и человечество, образовались привычки к более удобному устройству внешней жизни, а все это вместе расширяло, подымало и усложняло культурный уровень народа, как принято говорить.

Благодаря торговому общению с греками, восточные славяне узнали христианство, и оно издавна делало в их среде большие успехи. Христианство же принесло с собой грамотность, образование и просвещение.

Главнейшие пособия: И.Е. Забелин «История русской жизни»; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; М. Грушевский «Киевская Русь»; М.В. Довнар-Запольский «История русского народного хозяйства»; Гаркави «Сказания мусульманских писателей».

Варяги и первые князья русские

Появление торговых городов с тянувшими к ним пригородами нарушило прежнее разделение восточных славян на племена. Торговые города возникали там, где это было удобнее для торговцев и промышленников: на большой реке, близко к Днепру, в такой местности, куда было удобно свозить свою добычу семьям и задругам различных племен. А это привело к тому, что отдельные семьи различных племен отставали от своих, соединялись с чужими и привыкали к такому соединению.

К XI веку почти забываются старинные племенные названия – древлян, полян, кривичей, северян, и славяне начинают называть себя по городам, в которые ездят торговать: киевляне, смольняне, новгородцы, полочане… Вся страна восточных славян стала, таким образом, распадаться не на племенные земли, а на городские области, или волости. Во главе каждой стал большой город. Мелкие города, находившиеся в волости крупного, назывались пригородами и во всем зависели от «великих», т. е. старших городов, самых богатых и сильных. Не во всех землях славянских племен одновременно образовались городовые волости. Возникновение их происходило постепенно; в то время как в одних частях населенной славянами страны появлялись большие города и образовали вокруг себя волости, собирая людей торговым интересом и выгодой, в других краях славяне продолжали жить по-прежнему разбитыми на мелкие общества, около своих маленьких городков, «пашуще нивы своя».

Возникновение городов и образование городских волостей в стране славян положило начало разделению славян на горожан и сельчан, или смердов, как тогда называли земледельцев. Главным занятием первых сделалась торговля, смерды же занимались лесными промыслами и земледелием, доставляли, так сказать, тот материал, тот товар, которым торговали горожане с иноземцами.

Большому торговому городу было, конечно, очень важно, чтобы на его рынок доставлялось как можно больше товару. Поэтому обитатели городов издавна стремятся привлекать к себе и лаской и оружием население своей округи, чтобы оно только в их город свозило и приносило для продажи плоды своих трудов. Не довольствуясь естественным тяготением окружного населения к городу, как к месту сбыта товара, добываемого в лесу и на пашне, горожане начинают силой обязывать смердов, «примучивать» их платить известную дань или оброк городу, как бы в уплату за ту защиту, какую дает им город в минуту опасности, пряча их за своими стенами или ограждая мечом, и за ту выгоду, которую обеспечивает смердам город, давая возможность верного сбыта всего, что они добудут в своих лесных угодьях.

В целях наилучшей защиты главному занятию жителей – торговле и промыслам, весь город устраивался, как укреппленный торговый склад, и обитатели его являлись оберегателями и защитниками этого лагеря-склада.

Во главе большого города, а следовательно и всей его округи, стояло вече, т. е. сходка всех взрослых горожан, которые и решали все дела по управлению. На вече выбирали и всю городовую старшину, «старцев градских», как называет их летопись. Торговля, разделив людей на богатых и бедных, отдала малоимущих в услужение более состоятельным или поставила в денежную зависимость от них. Поэтому большим значением в городе и на вече пользовались те, кто были богаче, самые богатые. Они держали в руках всю сходку, из их среды выбиралось все начальство города, они воротили, как хотели, городскими делами. Это и были «старцы градские», старейшины города, наиболее богатые и сильные горожане.

Отправляясь торговым караваном в далекие страны, купцы тех времен снаряжались как в военный поход, составляли целое военное товарищество – артель, или дружину, и шли походом под начальством выбранного вождя, какого-нибудь опытного воина-купца. К торговому каравану славянских купцов охотно примыкали направлявшиеся в Византию большие и малые партии северных купцов-воинов варягов, или норманнов. Военная помощь и сотрудничество варягов стали особенно важны для славянских городов с начала IX века, когда хазары, не справившись с уграми, а потом с печенегами, должны были пропустить их чрез свои владения в черноморские степи. Степняки и засели по торговым путям: по Днепру ниже Киева, по побережью Черного моря от днепровских устьев до дунайских, и своими нападениями сделали небезопасным путь «в Греки».

Варяги были жителями Скандинавского края, нынешних Швеции, Норвегии и Дании. Суровый край рано заставил варягов искать средств для жизни на стороне. Прежде всего они обратились к морю и занялись рыболовством и грабежом поморских жителей. На легких судах, с малолетства привыкшие к борьбе с бурями и к тягостям военно-морской жизни, варяги дерзко налетали на побережья Балтийского и Немецкого морей.

Еще в VI веке грабили они берега Галлии. Карл Великий не мог справиться с отважными пиратами; при его слабых потомках норманны держали в страхе и осаде всю Европу. С начала IX века не проходило года без норманских походов в Европу. На сотнях судов, реками, впадающими в Немецкое море и Атлантический океан, – Эльбой, Рейном, Сеной, Луарой, Гаронной, – даны, как еще называли в Европе норманнов, пробирались в глубь той или иной страны, опустошая все вокруг, не раз жгли Кельн, Трир, Бордо, Париж, проникали в Бургундию и Овернь; они знали дорогу даже в Швейцарию, грабили Андалузию, овладели Сицилией, опустошали берега Италии и Пелопоннеса.

В 911 году норманны овладели северо-западной частью Франции и заставили французского короля признать этот край его государства норманским владением, герцогством норманским; эта часть Франции и до сих пор известна под именем Нормандии. В 1066 году норманский герцог Вильгельм покорил Англию. Отдельные дружины норманнов завладели Исландией, а оттуда проникали даже до берегов Северной Америки.

На легких парусных и гребных судах забирались они в устья больших рек и плыли вверх, пока было можно. В разных местах они высаживались на сушу и жестоко грабили прибрежных жителей. На мелях, перекатах, порогах они вытаскивали свои суда на берег и волокли их по суху до тех пор, пока не миновали препятствие. Из больших рек они вторгались в меньшие и, перебираясь из реки в реку, забирались далеко в глубь страны, всюду неся с собой смерть, пожары, грабеж. В устьях больших рек они занимали обыкновенно острова и укрепляли их. Это были их зимние квартиры, сюда сгоняли они пленников, сюда же сносили все награбленное добро. В таких укрепленных местах они водворялись иногда на много лет и грабили окрестную страну, но чаще, взяв с побежденных откуп, сколько хотели, шли с огнем и мечом в другую страну, заливая кровью и уничтожая пожарами все на своем пути. Известны случаи, когда одна какая-нибудь норманская шайка, хозяйничавшая по одной реке Франции, обязывалась франкскому королю за известную плату прогнать или перебить соотчичей, грабивших по другой реке, нападала на них, грабила и истребляла, или соединялась с ними и вместе отправлялись грабить дальше. Норманнов очень боялись в Западной Европе, потому что двигались они необыкновенно быстро и сражались так храбро, что устоять против их стремительных натисков казалось невозможным. На своем пути они ничего и никого не щадили. Во всех церквах Западной Европы возносилось тогда одно моление к Богу: «От свирепости норманнов избави нас, Господи!»

На запад отправлялись большею частью норманны – обитатели Дании и Норвегии. Норманны же Швеции нападали преимущественно на побережье Балтийского моря. Устьями Западной Двины и Финским заливом проникали они в страну восточных славян, Невой плыли они в Ладожское озеро и оттуда Волховом и Ильменем доходили до Новгорода, который назывался у них Голмгард, т. е. островной город, может быть, по тому острову, который образует Волхов при выходе из Ильменя-озера. Из Новгорода, пользуясь великим водным путем, норманны пробирались до Киева. Они знали хорошо Полоцк, Ладогу, и названия этих городов встречаются в их сказаниях – сагах. Упоминают саги и о далекой Биармии, т. е. Перми, Пермском крае. Что норманны часто и большими отрядами проникали в страну славян, говорят и надгробные памятники, встречающиеся в юго-восточных провинциях Швеции и относящиеся к X и XI векам. На этих памятниках древним норманским письмом, рунами, стоят надписи, гласящие, что покойный пал «в битве на Востоке», «в стране Гардар», или «в Голмгарде».

Добираясь до верхней Волги, норманны спускались вниз по реке, торговали и воевали с камскими болгарами и доходили до Каспийского моря. Арабские писатели впервые отметили их появление на Каспии в 880 году. В 913 году норманны появились здесь целым флотом, будто бы в 500 кораблей, по сто человек на каждом.

По свидетельству арабов, которые именовали норманнов руссами, это был народ в высшей степени деятельный, неутомимый и до безумия отважный: они рвутся наперекор опасностям и препятствиям в отдаленные страны Востока и являются то мирными купцами, то кровожадными воинами, нападают врасплох, с быстротой молнии, грабят, убивают и уводят пленников. В отличие от других воинственных племен, руссы никогда не передвигались по суше, но всегда водой в ладьях. Попадали они на Волгу и из Черного или Азовского морей, поднимаясь по Дону; около нынешнего Калача перетаскивали они свои суда в Волгу и плыли на Каспий. «Руссы производят набеги на славян, – рассказывает арабский писатель Ибн-Даста, – подъезжают к их поселениям на лодках, высаживаются, забирают в плен славян и отводят пленников к хазарам и болгарам и продают их там… пашен они не имеют, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян. Когда у кого из них родится сын, отец берет обнаженный меч, кладет его перед новорожденным и говорит: “Не оставлю тебе в наследство никакого имущества, а будешь иметь только то, что приобретешь себе сам этим мечом”»… «Они мужественны и храбры. Напав на другой народ, они не отстают, пока не уничтожат его совсем, насилуют побежденных и обращают их в рабство. Они высокорослы, имеют красивую наружность и выказывают смелость в нападениях; но смелость эту проявляют не на коне, а совершают все свои набеги и походы в ладьях». «Я видел руссов, – пишет другой араб, Ибн-Фоцлан, – я не встречал людей более развитых по телосложению: они стройны, как пальмовые деревья; они рыжи; не носят ни курток, ни кафтанов; мужчины надевают грубую ткань, которую накидывают с одного боку, и одну руку выпускают из-под нее. Каждый из них имеет при себе всегда меч, нож и секиру. Мечи же их широки, волнообразны, с клинками франкской работы; на одной стороне их, от острея до рукоятки, изображены деревья и различные фигуры»…

Таким образом и арабские писатели рисуют нам норманнов теми же чертами, как и европейские летописи, т. е. как речных и морских воителей, которые живут тем, что зарабатывают мечом.

По Днепру норманны спускались в Черное море и нападали на Византию. «В 865 г., – сообщает летописец, – норманны осмелились напасть на Константинополь на 360 кораблях, но, не будучи в состоянии нанести вред самому непобедимому городу, они храбро повоевали его предместья, перебили народа, сколько могли, и затем с торжеством вернулись домой».

Кремонский епископ Лиутпранд посетил Константинополь в 950 и 968 годах. В своем рассказе о Греческой империи он упоминает и норманнов, которые незадолго до него сделали большое нападение на Константинополь. «На севере, – говорит он, – живет народ, который греки называют русью, мы же норманнами. Царем этого народа был Ингер (Игорь), который пришел к Константинополю более чем с тысячью кораблей».

В славянских землях, по Волхову и по Днепру, норманны-варяги появились сначала, так сказать, мимоходом; здесь они сперва мало застаивались, а больше направлялись по великому водному пути в богатые южные страны, преимущественно в Грецию, где не только торговали, но и служили за хорошее вознаграждение в греческой военной службе.

Из норманнов был набран отряд императорских телохранителей. Норманские наемники назывались в Византии варангами; за греками так называли их и славяне. Пишется слово варяг по-славянски через «юс малый» после «р», а «юс малый» произносился тогда, как слог «эн».

При их воинственном характере и пиратских наклонностях, варяги, по мере того как их все больше скоплялось в славянских городах, стали, конечно, определенно клонить к тому, чтобы сделаться господами славянских городов и овладеть великим водным путем. Араб Аль-Бекри около половины X века писал, что «племена севера завладели некоторыми из славян и до сей поры живут среди них, даже усвоили их язык, смешавшись с ними». Вот тогда-то и произошло то событие, о котором упоминает наша летопись перед повестью о призвании князей.

«В лето 6367 (859 г.) имаху дань варязи из заморья на чуди и на словенех, на мери и на весех и на кривичех», т. е. с новгородских славян и их ближайших соседей, славян и финнов. Утвердились, значит, на северном конце великого водного пути. В то же время хазары брали дань с полян, северян и вятичей, т. е. с обитателей южного конца водного пути.

Новгородские славяне не вытерпели и года через два, как читаем в летописи, «изгнаша варяги за море и не даша им дани, почаша сами в собе володети». Но тогда начались в стране ссоры и раздоры из-за властвования, и «не бе в них правды и въста род на род, – читаем в летописи, – и быша в них усобице и воевати почаша сами на ся». И вот тогда все северные племена «реша сами в собе: поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву. И идоша за море к варягом, к Руси: сице бо тии варязи звахуся русь, яко же друзии зовутся свие (шведы), друзии же урмане (норвежцы), англяне (англичане), друзии гъте (готы), тако и си». Посланные от славян, чуди, кривичей и веси сказали варягам руси: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да пойдете княжити и володети нами». Но, несмотря на такой зазыв, «едва изъбрашеся три брата с роды своими, взяли с собой всю русь и пришли» (862 год). То были три брата-конунга, так назывались по-варяжски князья, Рюрик, Синеус и Трувор.

Братья-князья, прибыв в страну, стали «города рубить и воевать всюду», т. е. начали оборонять славян от врагов их, для чего всюду воздвигали укрепленные городки и часто ходили в походы. Князья и поселились по краям страны: Рюрик – в Ладоге, Синеус – на Белоозере, а Трувор – в Изборске.

Немного времени спустя умерли братья Рюрика, и он, оставшись один, решил переехать на житье в Новгород. По преданию, это не очень-то понравилось новгородцам, и они стали говорить: «Быть нам рабами и много зло пострадать от Рюрика и земляков его!» Составился даже заговор среди новгородцев с целью прогнать Рюрика с его варягами обратно за море. Но Рюрик убил вождя этого заговора, «храброго Вадима», и перебил многих новгородцев. Это событие резко изменило взаимные отношения Рюрика и новгородцев. До того Рюрик был только призванный новгородцами князь-охранитель новгородской торговли и третейский судья в различных новгородских недоразумениях, и за это новгородцы платили ему условленную дань. Он и жил на границе новгородской области, в Ладоге; после победы над восставшими Рюрик переселился на житье в Новгород. Теперь Новгород сделался его военной добычей. Рюрик княжил в Новгороде «сильно», как князь-завоеватель, требовал дани, сколько хотел, и множество новгородцев бежало от него на юг.

А на юге, в Киеве, в это время тоже утвердились варяги. Как можно думать, в одно время с Рюриком нахлынуло в славянские земли много этих пришельцев с севера. Быть может, подражая Рюрику, они стремились тверже основываться в славянских городах. В Полоцке вокняжился тогда Рогволод, у племен, обитавших по Припяти, образовалось княжество некоего Тура, или Тора.

О занятии южного конца водного пути варягами наша летопись повествует так: «Были у Рюрика два мужа, не племени его, но боярина; и они отпросилися ко Царю-городу с родом своим». Пошли по Днепру, на пути увидели на горе городок и спросили: «Чий се градок?» Им объяснили, что городок прозывается Киев и платит дань хазарам. Аскольд и Дир, так звали этих Рюриковых бояр, предложили киевлянам освободить их от хазар. Те согласились, и Аскольд с Диром остались в Киеве княжить: «Много варягов собрали и начали владеть полянской землей. Рюрик же княжил в Новгороде».

Итак, значит, во второй половине IX века на обоих концах великого водного пути возникли варяжские княжества. Варяжские князья – Рюрик на севере, Аскольд и Дир на юге – заняты одним делом: строят крепости, берегут землю. До прихода Аскольда и Дира в Киев киевлян обижали древляне и другие племена. Аскольд и Дир, утвердившись в Киеве, предприняли борьбу с древлянами и избавили от них Киев. Когда греки обидели славянских купцов, Аскольд и Дир сделали набег на греческую землю. Все это, конечно, вызывало сочувствие населения и способствовало утверждению князей в занятых ими городах.

Но оба конца великого водного пути находились в руках разных князей. Неудобства от этого могли происходить не малые, и рано или поздно должна была возгореться борьба ее верных князей с южными за обладание великим водным путем.

Для северных князей и горожан было очень неудобно то, что исходный конец великого водного пути, Киев, находился не в их руках. Киев стоял почти на границе славянских земель, и южнее его начиналось царство степи. Через Киев шли сухопутные пути с Запада на Восток и в Тавриду. Ни одного сколько-нибудь крупного, текущего по населенной стране, притока не впадает в Днепр южнее Киева. Все большие реки, протекающие по населенным местам, впадают в него севернее Киева. От Киева начиналась прямая дорога к морю. К Киеву, следовательно, по бесчисленным рекам и речкам, притокам самого Днепра и притокам его притоков, сплавлялись богатства славянских земель. Обитатели всех городов, лежавших по северным притокам Днепра, направляя свои товары в Византию, должны были плыть мимо Киева. Следовательно, кто владел Киевом, у того в руках находились и главные ворота внешней русской торговли того времени, а кто держал в своих руках торговлю славянских городов – их главное занятие, тот, естественно, владел и всей славянской страной. Стоило задержать у Киева торговые ладьи с севера, и все города от Любеча до Новгорода и Ладоги несли огромные убытки. Таким образом центр и перекресток сухопутных и речных торговых путей, каким был Киев, естественно должен был стать и политическим центром страны, объединявшейся варяжскими князьями. Это значение Киева, как средоточие государственной жизни, выросло из его значения, как центра народно-хозяйственной жизни, тянувшей к Киеву и только из Киева имевшей выход на широту и простор международного обмена.

Рюрику не пришлось пробиться к Киеву. Овладел Киевом родич и преемник Рюрика – Олег. Из Новгорода, по издавна проторенному пути, по Волхову, Ильменю и Ловати спустился он до верховьев Днепра и овладел здесь, в стране кривичей, городом Смоленском. По Днепру добрался он до Любеча и захватил этот город. Подплыв к Киеву, он выманил из города Аскольда и Дира и убил их, а сам остался в Киеве – «матери городов русских», как он, по преданию, назвал этот город. Утвердившись здесь, Олег продолжал дело Аскольда и Дира; строил вокруг Киева новые городки-крепостцы для защиты киевского края от набегов со стороны степи, ходил в походы против хазар и других соседей Киева. Соединив под своей рукой ополчение всех занятых им славянских городов, Олег пошел на Царьград и, по преданию, пригвоздил свой щит на воротах великого города в знак победы над греками.

Следовавшие за Олегом князья – Игорь, вдова его Ольга, сын Игоря Святослав – с успехом продолжали объединение славянских городов и областей. Олег захватил всю страну древлян, северян и радимичей; Игорь продолжал захваты Олега и забрал под свою руку весь средний Днепр; Ольга окончательно «примучила» древлян, Святослав захватил вятичей.

Таким образом к половине X века большинство славянских племен и городов собралось около Киева и киевского князя.

Земля киевских князей занимает к этому времени обширное пространство. С севера на юг подвластная им земля простиралась тогда от Ладожского озера до устьев речки Роси – степного притока Днепра, а с востока на запад – от впадения Клязьмы в Оку до верхнего течения Западного Буга. В этом обширном крае жили все племена восточных славян и некоторые финские: чудь прибалтийская, весь белозерская, меря ростовская, а по средней Оке – мурома. Среди этих племен князья строили городки-крепости, чтобы из стен этих городков держать вооруженной рукой в повиновении инородцев и собирать с них верную дань.

В старых и новых городах князья сажали своих наместников, «посадников». Еще Рюрик после того, как «прия власть», «раздая мужем своим грады – овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро». Посадники должны были творить суд людям от имени князя, собирать дань в пользу князя и на прокорм себе, беречь землю, т. е. защищать ее от нападений врагов, и держать местное население в повиновении своему князю. Каждый год князь сам объезжал часть своей земли, собирая дань, творя суд и правду людям, «уставляя уставы и уроки», т. е. назначая новые дани и порядок их сбора. Местные жители были обязаны свозить следуемую с них дань в определенные сроки в раз навсегда установленные местности. Это называлось повозом. Так, «в лето 6455 (947) иде Ольга Новугороду и устави по Мсте повосты и дани», – читаем в летописи. Когда князь сам отправлялся «в дань», то это называлось «полюдье». Князь отправлялся на полюдье обыкновенно поздней осенью, когда станут заморозки и скуют невылазную грязь путей прочным ледком. Вся зима проходила в разъездах от города к городу, от погоста к погосту. Это было трудное, полное опасностей путешествие. В глухих диких лесах не было «дороги прямоезжие», приходилось пробираться по занесенным сугробами снега охотничьим тропинкам, с трудом разбирая «знаменья и места», которыми охотники обозначали направление своих троп. Приходилось отбиваться от дикого зверя, да и лесные жители далеко не всегда с покорностью и приветом встречали князя и его дружину. Дань часто приходилось «вымучивать», т. е. брать силой, а насилие встречало вооруженный отпор, и не всегда князю и его хорошо вооруженной и достаточно многочисленной дружине удавалось добиться своего, особенно когда князь допускал какую-либо несправедливость в сборе, хотел взять больше, чем уставил сам или его предшественник.

Сыну Рюрикову, Игорю, пришлось жестоко поплатиться за свою жадность к дани. В 945 году, когда «приспе осень», обычное время полюдья, Игорь, как читаем в летописи, «нача мыслити на древляны, хотя примыслити большую дань». Кстати, дружина Игорева указывала ему, что мало дани идет, что даже слуги Свенельда, воеводы Игорева, ходят наряднее княжеских дружинников. «Отроци Свенельжи изоделися суть оружием и порты, а мы нази, – жаловались Игоревы дружинники, – поиди княже с нами в дань, да и ты добудеши и мы». Игорь послушал своих дружинников и пошел в землю древлян; собирая с них дань, он «примышляше к первой дани», т. е. брал больше установленного. Дружинники тоже не теряли своего и вымогали дань с древлян. Собрав дань, пошли домой. Дорогой Игорь «размыслив, рече дружин своей: идете с данью домови, а я возвращуся, похожу и еще». С малой дружиной Игорь вернулся к древлянам, «желая больша именья». Древляне, услыхав о возвращении Игоря, собрались на вече и порешили: «аще ся въвадит волк в овце, то выносит все стадо, аще не убьют его; тако и сей. Аще не убьем его, то вся ны погубит»… А Игорю послали сказать: «Почто идеши опять? поимал еси всю дань!» Игорь не послушал древлян. Древляне напали на князя и «убиша Игоря и дружину его: бе бо их мало».

Собранная на полюдье и доставленная с погостов, привезенная туда данщиками дань поступала в княжескую казну. Дань собиралась преимущественно натурой, разным лесным продуктом, который добывали жители лесов. Эта дань, собираемая в очень большом количестве, делала князя самым богатым поставщиком лесного товара на тогдашний международный рынок. Князь был поэтому важнейшим и богатейшим участником торговли с Византией, с европейским западом и с азиатским востоком. В обмен на свои товары и рабов, т. е. пленных, которых он захватывал в борьбе с ближайшими соседями, князь получал в Византии и на восточных рынках драгоценные металлы, пышные ткани, вино, оружие, ювелирные изделия, с Запада серебро, ткани и оружие.

В погоне за добычей князь стремился подчинять себе земли ближайших соседей и облагал их данью. Заинтересованный в скорой и безопасной доставке своих богатств на иноземные рынки, князь заботился об охране путей, зорко смотрел, чтобы степные кочевники и свои разбойники не «засоряли» торговые пути, берег мосты и перевозы, устраивал новые. Так торговая деятельность князя тесно сплеталась с военной и обе вместе широко и далеко распространяли власть и значение варяжско-славянского князя, владевшего Киевом и всем великим водным путем «из варяг в греки». Это была суровая, полная лишений и опасностей, служба князя и своим выгодам и выгодам всей подвластной ему земли. О князе Святославе летописец рассказывает, что этот князь «легко ходя аки пардус войны многи творяше. Ходя воз по себе не возяше, ни котла, ни мяс варя, но по тонку конину ли, зверину ли или говядину на углех испек ядяше; ни шатра имяше, но подъклад постлав и седло в головах; такоже и прочии вои его вси бяху»… Святослав сложил свою голову в бою с печенегами у порогов днепровских.

Объединив под своим мечом славянскую землю, приняв деятельное участие в торговле – главном занятии этой страны, варяжские князья от имени всей земли отстаивают торговые интересы, когда им грозит опасность от иноплеменников, и, полагаясь на свой меч и совокупную силу подвластных им племен, умеют особыми договорами обеспечить выгоды торговли и интересы своих купцов на чужбине. В этом смысле особенно примечательны походы варяжских князей на Византию и договоры, какие они заключали с греками. За время с IX по XI век известно шесть таких больших походов: поход Аскольда и Дира, поход Олега, два похода Игоря, один Святослава и один Владимира, сына Ярослава Мудрого. Народное предание, записанное летописью, особенно запомнило поход Олега и разукрасило его легендарными сказаниями. «В лето 907, – читаем в летописи, – пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве. Он взял с собою множество варягов, славян, чуди, кривичей, мери, древлян, радимичей, полян, северян, вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев, си вси, – замечает летописец, – звахуться от грек Великая Скуфь». С ними со всеми пошел Олег на конях и на кораблях; число же кораблей достигало 2000. Когда Олег подошел к Царю-городу, греки заперли со стороны моря доступ к столице, а сами укрылись за стены. Олег, высадившись на берегу, начал воевать; множество греков было убито, многие палаты разрушены, церкви сожжены, из взятых в полон одних рубили, других мучили, иных расстреливали, иных бросали в море, и много другого зла причинили русские грекам, «елико же ратнии творят». И велел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на них корабли. Попутный ветер надул паруса с поля, и суда двинулись к городу. Видя это, греки испугались и послали сказать Олегу: «Не губи города, дадим тебе дань, какую хочешь». Олег остановил своих воинов, и греки вынесли ему кушанье и вино, но Олег не принял угощения, «бе бо устроено с отравою». И убоялись греки и сказали: «Это не Олег, а святой Димитрий послан на нас от Бога». И повелел Олег грекам дать дани на 2000 кораблей по 12 гривен на человека, а было в корабле по 40 человек. Греки согласились на это и стали просить мира, чтобы не воевал Олег греческую землю. Олег, отступив немного от города, «нача мир творити со царьма грецкими со Леоном и Александром, посла к нима в град Карла, Фарлофа, Вельмуда, Рулава и Стемида, глаголя: “имийте ми ся по дань”. Греки спросили: “Чего хощеши дамы ти”. И Олег предписал грекам свои условия мира, требуя не только выкупа для воинов, но и дани на русские города: “первое на Киев, та же на Чернигов, на Переяславль, на Полоцк, на Ростов, на Любеч и на прочие города, по тем бо городом седяху велиции князи под Олгом суще”. Затем были установлены условия торговли славяно-русских купцов в Византии. Мирный договор был скреплен обоюдной клятвой. Цари греческие целовали крест на верность договору, а Олег и мужи его клялись по русскому закону – оружием своим и Перуном богом своим и Волосом скотьим богом. Когда мир был утвержден, Олег сказал: “Сшейте паруса из паволок (шелковые) руси, а славянам кропинные (тонкого полотна)”. Так и сделали. Повесил Олег свой щит на вратах, в знак победы, и пошел от Царьграда. Подняли русь паруса из паволок, а славяне кропинные, и разодрал их ветер, и сказали славяне: “примемся за свои холстины, не годятся славянам паруса кропинные”… Пришел Олег в Киев и привез золото, паволоки, овощи, вина и всякое узорочье. И прозвали Олега Вещим, ибо люди были поганые (язычники) и невежественные».

В 941 году князь Игорь напал на малоазиатское побережье Черного моря и разграбил всю страну за то, что греки обидели русских купцов. Но греки собрали достаточно войска и потеснили воинов Игоря. Русь отошла к своим лодкам и направилась в море. Но здесь Игоревы суда были встречены греческим флотом; греки «пущати нача трубами огнь на лодьи русские». Это был знаменитый греческий огонь. Почти весь флот Игоря погиб, и немногие воины вернулись домой рассказать «о бывшем огни»: «якоже молонья, рече, иже на небесех, греци имуть у собе и се пущающе жежагаху нас; сего ради не одолехом их». В 944 году Игорь, желая отомстить за поражение, «совокупив вои многи» снова двинулся на Византию. Греки, узнав об этом, предложили Игорю мир и дань, какую брал Олег. Дружина Игорева уговаривала князя согласиться, указывая, что лучше без битвы взять дань, «егда кто весть, кто одолеет, мы ли, они ли? ли с морем кто советен? се бо не по земли ходим, но по глубине морьстей; обча смерть всем». Князь послушался дружины, взял с греков дань и заключил с ними выгодный торговый договор.

Последний поход на Византию Русь предприняла в 1043 году. Князь Ярослав послал на греков сына своего Владимира и воеводу Вышату. До Дуная русские лодки дошли благополучно. Но когда двинулись дальше, то случилась буря «и разби корабли русские и княжь корабль разби ветр и взя князя в корабль Иван Творимирич воевода Ярославль»; 6000 русских воинов буря выбросила на берег. Эти воины должны были вернуться домой, но никто из воевод не хотел вести их. Тогда Вышата сказал: «Аз поиду с ними! и выседе из корабля к ним и рече: Аще жив буду с ними, аще погыну, то с дружиною». Греки, узнав, что русский флот разбит бурею, послали сильную эскадру, которая принудила Владимира отступить. Вышату и весь его отряд греки взяли в плен, привели в Царьград и здесь ослепили всех пленников. Через три года только отпустили они слепого воеводу с ослепленным войском домой.

Военные походы варяжских князей на Византию заканчивались мирными договорами. До нас дошло четыре договора русских с греками: два договора Олеговых, один Игорев и один Святослава.

По договорам Олеговым 907 и 911 годов греки обязывались: 1) платить дань на каждый из старших городов, 2) давать корм тем русским, которые приходят в Царьград, а купцам русским месячное содержание, причем полагалась и даровая баня. От Руси греки потребовали: 1) чтобы русские останавливались в цареградском предместье «у св. Мамы», т. е. у монастыря Св. Мамонта, 2) чтобы входили в город только через определенные ворота и в сопровождении греческого чиновника; все пришедшие из Руси должны быть переписаны.

По договору 911 года определялся еще: 1) порядок отношений по суду между греками и русскими, находящимися в Византии; по этому постановлению все обвинения должны были подкрепляться ясными свидетельствами; если свидетельство заподозревалось, то свидетель должен поклясться по своей вере; если русин убьет христианина, т. е. грека, или христианин русина, то преступник пусть умрет на месте, а если убежит, оставив именье, то оно отдается родственникам убитого; если же убежит, не оставив именья, то будет под судом, пока его не поймают и не казнят смертью; определялось, сколько надо платить за удар и побои; за кражу полагалось, что если хозяин украденной вещи захватит вора с поличным и он будет сопротивляться, то можно убить вора и взять свое назад; но если вор не сопротивляется, то можно только связать его и взыскать втрое за похищенное; 2) определялось, что русские должны возвращать имущество грекам, потерпевшим кораблекрушение у русского берега; 3) устанавливался взаимный выкуп и возвращение на родину рабов и пленных; 4) определялось, что в случаях смерти русских в Византии имущество их должно возвратить на Русь; так же должны были поступать и русские относительно греков; 5) разрешалось русским, желающим служить императору, делать это беспрепятственно.

По Игореву договору греки, очень опасавшиеся русских, добились некоторых ограничений в свою пользу. Пусть приходит Русь в Царьград, гласят статьи Игорева договора, но если придут без купли, то месячины не получают; да запретит князь своим словом, чтобы приходящая Русь не творила пакости в наших селах; входить в город разрешается не более пятидесяти человек за один раз; все приходящие в Грецию из Руси должны иметь особую грамоту от киевского князя, подлинно удостоверяющую, что русские пришли с «миром»; пришедшие торговать не имели права остаться на зиму и должны были осенью ехать домой. Греки, видимо, старались всячески отделаться от беспокойных гостей. Статьи судебного характера тоже изложены более в пользу греков, чем русских.

Договоры были написаны в двух экземплярах, на хартиях, и каждая сторона получала свой договор. Договор Игоря 945 года был заключен его послами в Царьграде. Послы Игоревы возвратились домой в Киев, и с ними пришли послы греческие. Игорь спросил их: «Что вам говорил царь?» Греки отвечали: «Царь послал нас к тебе и велел сказать, что он рад миру и хочет иметь любовь с князем русским; твои послы водили нашего царя к присяге, и царь нас послал привести к присяге тебя и твоих мужей». На другой день Игорь позвал послов и повел их на холм, где стоял Перун; здесь мужи Игоревы положили оружие свое, щиты, украшения; таким образом присягал Игорь и все люди его, сколько было некрещеной руси; христиан же приводили к присяге в церкви Св. Илии, которую летописец называет «соборной»; значит, на Руси было уже много христиан. Игорь отпустил послов, одарив их мехами, рабами и воском.

Договоры варяжских князей с греками важны и интересны тем, что являются древнейшею у нас записью законов и судебных обычаев; они свидетельствуют о том первенствующем положении, которое занимали в тогдашнем обществе князья и их варяжская дружина; затем договоры очень важны тем, что сохранили черты торговых сношений и международных отношений; далее, в них мы имеем древнейшее свидетельство о распространении христианства; наконец, договоры хранят в себе черты бытового значения, когда описывают, например, присягу, или рассказывают об условиях суда над похитителями чужой собственности.

В тех же торговых целях первые князья ходили войной на хазар и камских болгар. Торговля с этими народами была тоже значительна. В 1006 году Владимир Святой, победив камских болгар, заключил с ними договор, в котором выговорил для русских право свободного проезда в болгарские города с печатями для удостоверения от своих посадников и предоставил болгарским купцам ездить на Русь и продавать их товары, но только в городах, а не по селам.

Своим мечом, заботами о внешней безопасности и устройстве внутреннего мира, участием в главной жизненной деятельности страны и охраной ее торговых интересов варяжские князья довольно прочно соединили в одно государство отдельные славянские волости и племена, тянувшие к Днепру. Это новое государство получило свое название по племенному прозвищу варяжских князей – Русь.

В договорах, как и в других местах летописи, повествующей о времени первых варяжских князей, «русь» почти всегда противопоставляется названию «словене»; для летописца это не одно и то же.

Самое слово «русь» загадочного происхождения. Ближайшие соседи словен ильменских и кривичей – прибалтийские финны называли норманнов ruotsi. От них, можно думать, и славяне стали называть русью норманских находников. Когда варяжские конунги утвердились в славянских городах, славяне называли русью дружину князей; когда варяжские князья со времен Олега утвердились в Киеве и отсюда держали всю землю, Русью стали называть Киевскую область, прежнюю землю полян.

Описывая расселение славян, летописец замечает: «…тако разыдеся словеньский язык (народ), тем же и грамота прозвася словеньская». А далее, под 898 годом, рассказав уже о призвании князей и о походах на Царьград, летописец, точно желая предупредить какие-либо сомнения, говорит: «А словеньскый язык и русьскый одно есть, от варяг бо прозвашася русью, а первее беша словене».

Но было время, когда умели различать оба языка. Различие между ними было еще очень заметно в X веке. И в летописи и в других памятниках нашей древней письменности славянские имена чередуются с «русскими» и отличаются, как слова чуждого один другому языка. Отмечает славянские и русские названия днепровских порогов в своем описании русской торговли и Константин Багрянородный. Среди имен первых князей и их дружинников насчитывается около 90 имен скандинавского происхождения; Рюрик, Синеус, Трувор, Аскольд, Дир, Олег, Игорь, Ольга – это все скандинавские, т. е. варяжские или норманские имена: Hroerekr, Signiutr, Torwardt, Hoskuldr, Dyri, Helgi, Ingvar, Helga.

Сами князья и пришлая с ними их дружина быстро ославянились. Арабский писатель Ибрагим «людей севера», т. е. норманнов, называет руссами, отличает их от славян, но замечает при этом, что эти «люди севера», завладевшие славянской страной, «говорят по-славянски, потому что смешались с ними». Внук Рюрика, Святослав – истый варяг по всем своим поступкам и привычкам, носит чисто славянское имя.

Пришедшие в страну восточных славян варяги, можно сказать, растаяли в славянском море, слились в одно племя со славянами, среди которых поселились, и пропали, оставив по себе незначительные следы в языке славян. Так, от варягов сохранились в славяно-русском языке следующие слова: гридь (младший дружинник), кнут, ларь, лавка, стяг, хоругвь, ябедник (судебный чиновник), тиун (дворецкий из холопов), якорь, луда (плащ), витязь (викинг), князь (конунг) и некоторые другие.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России с древнейших времен», т. I; К.Н. Бестужев-Рюмин «Русская история», т. I; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; В. Томсен «Начало русского государства»; М. Грушевский «Киевская Русь»; Д.И. Багалей «Русская история», т. I; А.М. Стрингольм «Походы викингов».

Начало христианства на Руси

Развитие торговли по всему Поднепровью, деятельное участие в ней всех славянских племен, сближая их одно с другим, в то же время сближало славян и с теми народами, с которыми они торговали.

С половины X века, после того как пути торговли с арабским Востоком оказались сильно засоренными со стороны степных кочевников – ясов, косогов, торков и печенегов, главное значение приобрела для славяно-руссов торговля с Византией; больше всего, следовательно, знакомились и сходились обитатели Поднепровья с греками, исповедывавшими христианскую веру и стоявшими на высокой степени образованности. Много христиан было и среди варягов; христианами были западно-славянские и немецкие купцы, с которыми славяно-руссам приходилось вести торговые дела.

Торговля знакомила славян с исповедывавшими магометанство арабами и приволжскими болгарами. От хазар, среди которых было очень распространено еврейство, славяне могли познакомиться с основами этого вероучения. Ко всем этим религиям язычники славяно-руссы относились терпимо. Вероятно, как и все первобытные язычники, они признавали, что всякий народ имеет своих богов и что, придя в чужую землю, не лишнее почтить и чужого бога. Они свободно позволяли молиться в своей стране любым богам. В Новгороде с давних пор приезжие немецкие купцы имели свою церковь – «варяжскую божницу». В Киеве издавна существовали особые польские и еврейские кварталы, где постоянно и временно жили иностранцы и, конечно, отправляли обряды своей веры.

Соприкасаясь так близко с людьми разных вер, славяно-руссы не могли не заинтересоваться другими верами, особенно христианством, потому что с христианами-греками им приходилось больше всего иметь дела. Христианство было довольно заметно распространено среди славяно-руссов задолго до Владимира Святого. В самой княжеской семье бывали христиане. Крещение приняла бабушка Владимира Святого – княгиня Ольга. В дружине его деда Игоря было так много христиан, что когда этому князю пришлось заключать мирный торговый договор с греками, то часть его дружины клялась соблюдать мир Перуном, а другая – по христианскому обряду. Уже в то отдаленное время существовала в Киеве церковь Св. Илии, были, вероятно, и другие церкви. Смутное предание указывает на то, что Аскольд и Дир были христиане. По свидетельствам летописи чувствуется, что славяне-язычники настолько не чуждались христианства, что даже вводили в свою семью христиан; так, Святослав дал в жены своему старшему сыну Ярополку греческую монахиню, взятую в плен; среди жен Владимира упоминаются «чехиня, болгарыня и грекиня», которые, наверное можно сказать, были христианками.

Ко времени Святослава христианство оказывается очень распространенным в Киеве. Как можно думать, под покровительством его матери, св. Ольги, христиане из славян деятельно стали проповедовать христианство среди своих соплеменников-язычников. Сама Ольга усиленно склоняла Святослава принять христианство, но он отказывался.

Сторонники язычества косо смотрели на успехи христианства и насмехались над обратившимися; по крайней мере, Святослав, как запомнила летопись, ответил матери на ее увещание креститься: «Како аз хочю ин закон прияти един? а дружина моя сему смеятися начнут!» Суровый, непреклонный воин, каким был Святослав, не понимал учения кротости, любви, всепрощения и воздержания. Ему, вероятно, как говорит летопись вообще об язычниках, «вера христианская уродьство бе», поэтому он и отказывался «во уши принимати» то, что ему говорила мать. Мало того, по преданию, он даже поддался чувству вражды к христианству, когда потерпел неудачу в войне с христианами-греками. Тогда он легко поверил языческой молве, обвинявшей в неудаче похода христиан, и был готов воздвигнуть на них гонение. Но в общем отношение князя-воителя к христианам было скорее равнодушное, и в его время, как свидетельствует летопись, «аще кто хотяше креститися, не браняху (т. е. не возбраняли), но ругахуся ему».

Его наследник был человек совсем другого характера. Святослав, занятый постоянно войной, мало и редко бывал дома, так что воспитание двух его сыновей, Ярополка и Олега, находилось в руках его матери-христианки, св. княгини Ольги. Ясно, какие внушения должны были получать от нее молодые князья. Третий сын Святослава, Владимир, еще малолетним ребенком был отправлен в Новгород, где язычество было гораздо сильнее христианства.

По смерти Святослава в Киеве стал княжить старший сын его, Ярополк. Воспитанный бабушкой-христианкой, женатый на христианке, Ярополк был, судя по летописному преданию, иного нрава, нежели его отец. Он любил христиан, и если сам не крестился, то только из боязни дружины, другим же креститься не препятствовал. Ругавшаяся над христианами и потерпевшая на войне с ними неудачу дружина отца его, Святослава, не любила молодого князя, приверженного к неприятной ей вере, и явно склонялась на сторону княжившего в Новгороде Владимира, которого знала, как ревностного поклонника старых богов.

Киевские сторонники язычества воспользовались возникшей между Ярополком и Олегом распрей и довели дело до того, что Олег был убит. Это обстоятельство поселило вражду между Ярополком и Владимиром. Последний, опасаясь, чтобы его не постигла участь Олега, и желая по обычаю мстить убийце, пошел на брата войной. Когда дело дошло до решительного столкновения между войсками братьев, то киевская языческая дружина стала на сторону Владимира, и Ярополк погиб. Владимир остался тогда единственным представителем княжеского рода и сел в Киеве.

Так как торжество Владимира было торжеством языческой стороны над христианской, то новый киевский князь ознаменовал начало своего княжения сильной ревностью к язычеству. Он поставил идолов на киевских высотах; на холме, вне своего двора, воздвиг статую Перуна, деревянную, с серебряной головой и золотыми усами, поставил также идолов других богов и усердно приносил им жертвы, даже человеческие. Вот что рассказывает об этом летопись.

Когда Владимир победил ятвягов (983 г.), то старцы градские и дружина сказали: «Мечем жребий на отрока и девицу; на него же падет, того зарежем богом!» Жребий пал на сына одного варяга-христианина. Варяг отказался выдать сына. «Не суть то бози, но древо, – говорил он, – днесь есть, а утро изгнееть; не ядять бо, не пьют, не молвять: суть делани руками в дереве; а бог есть един, ему же служат греки и кланяются, иже сотворил небо, и землю, и звезды, и луну, и солнце, и человека, и дал есть ему жити на земли; а си бози что сделаша? сами делани суть! Не дам сына своего бесом!» Народ разъярился на такую отповедь и убил обоих варягов, дом же их разрушили.

Сам Владимир жил по-язычески, без меры предавался всяким излишествам и на войнах отличался неумолимой жестокостью. От природы он был человеком умным, наблюдательным, рассудительным и потому не мог не замечать тех успехов, какие делало и продолжало делать на Руси христианство… В Киев по-прежнему приходили отовсюду по торговым делам люди различных вер: и евреи, и магометане, и варяги, и греки. Владимиру приходилось со всеми ими беседовать. Пришлые гости заводили разговоры о вере, и каждый восхвалял свою. В этих разговорах затрагивались вопросы о будущей жизни за гробом, о наказании за грехи злых, о блаженстве добро творивших, говорилось о грехе, о едином Боге, Невидимом и Вездесущем. Своя языческая вера не знала этих вопросов и не умела дать ответа на них, тогда как христианство давало ответы поучительные и определенные.

У Владимира на советах его с дружиной и старцами градскими заходила речь о христианстве, и тут советники, склонные к христианству, говорили князю: «Аще бы лих был закон греческий, то не бы баба твоя прияла Ольга, яже бе мудрейши всех человек!»

Люди, имевшие случай присутствовать на торжественном христианском богослужении, свое впечатление выразили замечанием, что не ведали тогда, где находились: на земле или на небе.

Увлекаемый волной все шире и шире распространявшегося христианства, Владимир мало-помалу склонился к принятию греческого закона.

Современник сына Владимирова, Ярослава, первый митрополит из русских, св. Иларион, в своем «Слове о законе и благодати» особенно выдвигает то обстоятельство, что Владимир принял христианство, не будучи никем просвещен, не слышав никаких проповедников и руководствуясь только своим наблюдательным и великим от природы умом. «Не видя апостола, пришедша в землю твою, – говорит св. Иларион, прославляя князя Владимира, – не видя (проповедника) беса изгоняюща именем Христовым, болящии здравствующа, огня на хлад прелагаема, мертвых встающе: сих всех не виде, како убо верова? Дивное чудо! Иние цари и властели, видяще все бывающа от святых муж, не вероваша; но паче на страсти и муки предаша их, ты же, о, блаженниче, без всех сих притече ко Христу, токмо от благаго смысла и остроумия разумев, яко есть Бог един, Творец видимым и невидимым, небесным и земленым… И си помыслив, вниде во святую купель; и иже иним юродство мнится, тебе сила Божия вменися». Живший около 1070 года мних Иаков написал «Похвалу» князю русскому Володимеру. В этой «Похвале» мних Иаков говорит о причинах, расположивших Владимира оставить язычество и принять христианство. Ничего не зная о послах от народов разных вер, будто бы приходивших к Владимиру убеждать его оставить идолослужение, автор объясняет поступок Владимира, «во-первых, тем, что Сам Бог, провидев доброту сердца его и призрев с небеси милостию Своею, просветил сердце его принять св. крещение», во-вторых, тем, что Владимир очень чтил бабку свою, княгиню Ольгу, принявшую крещение, и хотел подражать ей.

Опровергая в этом отношении обычный летописный рассказ, составленный много позднее того, как писали св. Иларион и мних Иаков, эти древнейшие авторы разрушают и легенду о принятии Владимиром христианства после войны его с греками, когда он взял город Корсунь. Мних Иаков говорит, что Владимир крестился не в Корсуне, а где-то в другом месте, года за два до похода на Корсунь, который предпринял, уже будучи христианином. Ничего не знают о крещении Владимира в Корсуни и греческие летописцы, хотя и упоминают о женитьбе его на их царевне.

По всем вероятиям, Владимир был расположен к принятию христианства киевскими христианами и крещен славяно-русскими священниками.

Составитель летописи предпочел вместо простого рассказа о крещении Владимира включить в свое повествование разукрашенную легенду, но не мог не считаться с фактами, и ему пришлось самому поставить в подозрение перед нами свой легендарный рассказ; летописец делает для своих современников такое замечание, что это «не сведуще право глаголют, яко крестися есть (Владимир) в Киеве, инии же реша в Василёве, друзии же ино скажють». «Нам кажется, – говорит историк русской церкви Е. Голубинский, – что в этом, по мнению автора повести, неправом на самом деле и нужно искать правого, а именно – нам думается, что вероятнейшим местом крещения Владимира должно считать Василёв… Свое название последний, очевидно, получил от христианского имени Владимира (Василий): не весьма ли естественно предположить, что Василёв получил это название в память крещения там князя?»

Приняв христианство, Владимир воодушевился желанием распространить христианскую веру в стране, в которой княжил. Вслед за князем крестились многие дружинники. В народе все это не могло оставаться неизвестным. Пошли толки. Одни были против «уродьства», другие говорили, что если бы вера христианская была не добра, то князь и дружина не приняли бы ее. Должно быть, вторых было больше, и вот Владимир, приняв Христову веру, решил утвердить христианство в стране. Но прежде, чем сделать это, он вошел в сношение с греками, так как для будущей русской церкви нужны были епископы и весь церковный чин. Получить это правомерно всего естественнее было у ближайших соседей-христиан, у греков, от их царя и константинопольского патриарха. Но греки имели обычай считать всех принявших от них христианство своими подданными. Этого, конечно, не хотел Владимир и потому решил начать переговоры с греками об устройстве у нас церковного чина не иначе, как победителем.

Византийские и арабские историки рассказывают, что около конца 987 года император Василий, не будучи в силах справиться с восставшим против него полководцем, обратился за помощью к киевскому князю Владимиру. Киевский князь согласился помочь императору, но поставил условием выдать за него замуж царевну Анну, сестру императора. Руссы были врагами императора, когда он обратился к ним за помощью. Князь руссов и обусловил свою помощь браком с сестрой императора Василия, чтобы навсегда закрепить добрые отношения с Византией. Греки согласились на это, но потребовали, чтобы Владимир принял христианство. Владимир согласился и крестился вместе с семьей и боярами, «а может быть, и народом». «Уже христианином киевский князь оказал военную помощь императору Василию и спас ему колебавшийся трон. Но, когда пришло время расплаты, со стороны императора Василия, очевидно, произошла какая-то заминка, а может быть, и отказ в выполнении обещаний. Это заставило Владимира прибегнуть к осаде Корсуня, т. е. начать враждебные действия против бывшего союзника». Это произошло в первой половине 989 года. Император должен был уступить, и тогда состоялся брак царевны и киевского князя; вместе с тем согласно с видами Владимира был решен и вопрос об устройстве церковной иерархии на Руси.

О крещении Руси летописец рассказывает, что оглашенные к принятию христианства славяно-русскими и греческими священниками киевляне с радостью и ликованием шли креститься. Несомненно, были среди них и такие, которые крестились только потому, что все это делали; были и такие, которые не хотели креститься. По словам св. Илариона, «благоверие (Владимирово) со властию сопряжено бе»: это значит, что упорствовавших креститься принуждали к этому и силой. Владимир велел истреблять идолов. Перуна привязали к хвосту лошади и поволокли с холма, на котором он стоял, в Днепр. Княжьи приставники колотили идола палками, приговаривая: «Много ты ел и пил, Перунище, будет с тебя». Делали все это «не для того, чтобы дерево чувствовало, а на поругание бесу, который в этом образе прельщал людей; пусть от людей же и возмездие приемлет», замечает в заключение рассказа об этом летопись. Многие из некрещеных бежали по берегу вслед за уплывавшим Перуном и молили его: «Выдыбай, боже, выдыбай (т. е. выплывай)!»

Во главе отдельных городов Владимир поставил в качестве посадников и наместников своих двенадцать сыновей, разослал с ними священников и епископов и повелел крестить всю землю. Не везде это, однако, было легко сделать. В самом Киеве нашлись упорные приверженцы язычества. Страшась мести князя, они бежали в леса и горы и занялись разбоем. По преданию, некто Могута собрал большую шайку таких недовольных, и Владимиру пришлось вести серьезную борьбу с ними.

Чем дальше к северу, тем глуше была страна, тем невежественнее были ее жители и тем приверженнее они были к языческой старине. Самый север Руси, Новгородская земля оказала особенно сильное сопротивление намерению Владимира утвердить здесь христианство. Подстрекаемые волхвом, прозванным за красноречие Соловьем, новгородцы с оружием встретили посланных крестить их Добрыню, дядю Владимирова, и Путяту. Но и в Новгороде были уже христиане и существовала церковь Преображения. Новгородцы-христиане стали, конечно, на сторону Добрыни, и сопротивление язычников было сломлено. Язычников силою тащили к Волхову креститься. Долго потом дразнили новгородцев жители других краев, говоря: «Вас Путята крестил мечом, а Добрыня огнем».

Как думают, Владимиру после того, как он установил «чин церковный», т. е. церковную иерархию, удалось окрестить новгородских славян, всю Русь заднепровскую, начиная с кривичей и кончая частью тиверцев, сидевших на нижнем Днепре, и славян, расположившихся по правой стороне Днепра, т. е. северян. Только вятичи и радимичи не были окрещены при Владимире. Обитая в стране, далекой от днепровского водного пути, окруженные почти сплошь инородческими, преимущественно финскими племенами, вятичи и радимичи остались в стороне от того просветительного движения, которое из Киева шло вверх по Днепру, а соседство с ярыми язычниками и тесное, то мирное, то боевое общение с ними только поддерживало эти два племени в их приверженности к язычеству. Среди вятичей христианство распространялось особенно туго: киево-печерский инок св. Кукша был замучен ими во время своей проповеднической деятельности; есть предание, что жители города Мценска, лежащего в древней области вятичей, окончательно приняли христианство только в XV веке; ростовские язычники прогнали от себя первых епископов, Феодора и Илариона, и едва не убили третьего – св. Леонтия.

Нескоро могло утвердиться христианство и в Муромской земле, несмотря на старания св. Глеба, которому Владимир поручил эту область. Князю Глебу пришлось даже жить вне Мурома, так как муромцы оказались ревностными приверженцами язычества.

В Курской области христианство стало распространяться только в начале XI века, в Вологодском и Вятском краях – в XII веке, а в Олонецком лишь в XIII веке.

И при Владимире и после него вождями сопротивления язычества успехам христианства были волхвы – прорицатели будущего и чудотворцы по представлению язычников.

Под 1071 годом летописец рассказывает, как пришел в Киев волхв и говорил, что ему явились пять богов и сказали ему: «Иди, скажи людям, что в пятое лето потечет Днепр вспять, и земли все переступят на иные места: станет земля греческая на место русской, а русская на место греческой, и все земли также переменятся».

«Невегласи послушахуть его, – замечает летопись, – верьнии же насмехахуться, глаголюще ему: бес тобою играет на пагубу тобе!»

Кончилось все это тем, что волхв «в едину нощь бысть без вести», т. е. исчез; сам ли он ушел, или был устранен христианами, князем и духовенством, мы не знаем.

В 1074 году явился волхв в Новгород, «творился аки бог», говорил, что знает будущее, хулил веру христианскую и в доказательство своей правоты обещал пройти со всеми ему верными по Волхову, как посуху. Новгородцы заволновались, почти все стали на сторону волхва и хотели убить епископа. Епископ, облекшись в ризы и взяв крест, вышел на площадь и сказал: «Кто хочет верить волхву, пусть идет за ним, а кто верует во Христа, пусть идет ко кресту». К епископу подошел только князь Глеб Святославич со своей дружиной, а весь народ, «производя великий мятеж», устремился за волхвом. Тогда князь Глеб, спрятав под полой своей одежды топор, подошел к волхву и сказал: «Знаешь, что будет завтра поутру и во весь день до вечера?» – «Все знаю!» – ответил волхв. «А знаешь ли, что будет сегодня?» – «Сотворю великие чудеса!» – сказал волхв. Тогда князь выхватил топор и рассек ему голову. Тем все и кончилось. Толпа рассеялась.

В сказании летописи под 1071 годом о появлении волхвов в Ростовской области особенно отчетливо выступает столкновение христианства, далеко еще не победившего в своих носителях стародавних языческих воззрений, и язычества, потерявшего веру в свою силу… «Бывши бо единою скудости (т. е. голоду) в Ростовьстей области, – повествует летописец, – въстаста два волхва от Ярославля глаголюща, яко ве свеве, кто обилье держит», т. е. мы знаем, кто скрывает обилье. Пошли они по Волге и в каждом погосте указывали на «лучшая жены», говоря, «яко си жито держит, а си мед, а си рыбы, а си скору» (мясо). И приводили к ним люди сестер, матерей и жен своих. Волхвы «в мечьте», т. е. делая вид, прорезывали у приведенных к ним женщин за плечами одежду и вынимали то жито, то рыбу. Таких уличенных в сокрытии «обилья» убивали, а именье их брали себе. И пришли волхвы на Белоозеро, и было с ними людей более 300 человек. В это время на Белоозере собирал дань посадник князя Святослава, Ян Вышатич. Белозерцы пожаловались ему на волхвов: вот-де два кудесника сгубили уже много женщин по Волге и по Шексне, а теперь сюда пришли. Ян спросил, чьи эти кудесники смерды, и, узнав, что его князя, послал к спутникам волхвов приказание: «Выдавайте мне волхвов, ибо они смерды мои и моего князя». Но увлеченные волхвами люди не послушались приказания Яна. Тогда Ян сам пошел к ним, не взяв с собой оружия. Отроки Яновы говорили ему: «Не ходи без оружия, осоромять тя!» Ян послушался доброго совета, велел 12 отрокам взять оружие и пошел с ними в лес. «Они же сташа, исполчившеся противу Яна». Ян один с топорцем вышел вперед; к нему навстречу выступило трое и, подошедши к Яну, сказали: «Разве не видишь, что идешь на смерть? Не ходи». В ответ на это Ян велел своим отрокам бить этих доброжелателей, а сам пошел к толпе. Один из толпы бросился на Яна с топором, но Ян отразил удар, ударил нападавшего топорцем и велел отрокам «сещи я». Началась схватка, во время которой был убит «попин Янев». Волхвы бежали в лес, а Ян вернулся на Белоозеро. Войдя в город, он сказал белозерцам: «Аще не имате волхву сию, не иду от вас и за лето», т. е. останусь у вас на все лето. Белозерцам это грозило большими расходами, так как им пришлось бы кормить все лето Яна и его дружину. Они снарядили экспедицию, поймали волхвов и привели их к Яну. Ян спросил волхвов: «Чего ради погубили столько людей?» – «Да ведь они держат обилье, – отвечали волхвы, – и если мы истребим и перебьем их, то будет всего вдоволь; хочешь, мы при тебе вынем из них жито или рыбу и еще что иное?» – «Поистине лжете, – ответил им Ян, – Бог сотворил человека от земли, есть в человеке кости, и жилы, и кровь, и больше ничего в нем быть не может». – «А ты знаешь, как сотворен человек?» – спросили волхвы. «Как?» – спросил Ян. «А вот слушай! – сказали волхвы. – Мылся Бог в бане, вспотел, отерся полотенцем и бросил его с неба на землю. И стал спорить сатана с Богом, кому из этого полотенца сотворить человека, и сотворил человека дьявол, а Бог душу в него вложил; вот почему если умрет человек, то в землю идет тело, а душа к Богу». – «Ну, как же не бес прельстил вас, – возразил Ян, – какому же это богу вы веруете?» Они отвечали: «Антихристу!» – «Где же это он?» – спросил Ян. «Сидит в бездне!» – отвечали волхвы. «Что же это за бог, сидящий в бездне, – сказал Ян, – то не бог, а бес. Бог же сидит на небесах на престоле, славимый ангелами, которые предстоят Ему со страхом и не могут взирати на Него. Тот же ангел, которого вы назвали антихристом, за величанье свое был свержен с небес и действительно сидит в бездне, как вы утверждаете, ожидая, когда снизойдет Бог с небес, свяжет его узами и посадит в огонь вечный с слугами его, которые в него веруют: и вы здесь муку от меня примете, а там по смерти». – «Нам боги сказали, что ты ничего не можешь нам сделать», – возразили волхвы. «Лгут вам ваши боги!» – сурово заметил Ян. «Веди нас на суд к князю Святославу, – потребовали волхвы, – ты нам ничего не можешь сделать». В ответ на это Ян приказал бить волхвов и повыдергать им бороды. Когда это было исполнено, Ян снова спросил волхвов: «Ну, что вам боги говорят?» – «Веди нас к князю Святославу», – повторили волхвы. Ян велел вложить им деревянные обрубки в рот, связать, привязать к лодкам и «пусти пред собою лодья, и сам по них иде». Когда приплыли к устьям Шексны, Ян подошел к волхвам и снова спросил: «Ну, что вам боги говорят?» – «Вот что нам говорят боги: не быть нам живыми от тебя!» – «Вот это вам правду боги сказали!» – перебил их Ян. «Но если пустишь нас, – продолжали волхвы, – много тебе добра будет, а если погубишь нас, много печали и зла приимешь». – «Если я пущу вас, – возразил Ян, – то накажет меня Бог, если же погублю вас, то великую мзду получу от Бога!» И, обратившись к «повозникам», Ян спросил: «Не убили ли у кого из вас эти двое родных?» – «У меня сестру, у меня жену, у меня мать, у меня дочь!» – закричали спрошенные. «Так мстите за своих!» – решил Ян. Обиженные волхвами бросились на них, убили обоих, а трупы повесили на дубе; «тако отмьстие приимеша от Бога по правде», – замечает летописец, сам, очевидно, вместе с Яном далеко еще не отрешившийся от языческого взгляда на необходимость мести.

Что же это были за волхвы? В приведенных рассказах они выступают, как противники христианства и поклонники тех богов, идолы которых пали под секирами христиан, считавших этих богов за бесов.

Язычество славян находилось еще в той поре развития, которая не знает жречества. Но, конечно, у славян были особые ведуны воли богов, знатоки всего чудесного и сверхъестественного, что древняя мудрость присвояла всякой близости к божеству. Это были старцы, от своих дедов навыкшие к обращению с сверхъестественной, как им казалось, силой, познавшие, по преданию, значение примет и признаков, в которых выражалась воля божеств; это были знатоки тайных врачебных и ядовитых сил травы, произрастающей на благо и зло людям; таких людей боялись и уважали: боялись за зло, которое они могли делать, благодаря своему ведовству, уважали за близость к божествам, за ведовство тайных сил природы. Вероятно, это были люди с той же психической и физиологической организацией, какой обладают шаманы у теперешних инородцев Сибири. Черты шаманизма у волхвов вскрываются из другого рассказа летописи под 1071 годом с особенной отчетливостью. «Приключилось, – читаем в летописи, – некоему новгородцу прийти в землю чуди, и пришел он к кудеснику, желая волхованья от него; тот же, по обычаю, начал призывать бесов в храмину свою. Пока новгородец сидел на пороге храмины, кудесник лежал, оцепенев, и ударил им бес; кудесник же, встав, сказал новгородцу: “боги не смеют прийти; нечто имеешь на себе, чего они боятся”. Новгородец вспомнил на себе крест и, отойдя, положил его прочь (в стороне) от храмины той; а волхв начал призывать бесов, бесы же трясли его и поведали, чего ради пришел новгородец. Затем начал он спрашивать кудесника: “Чего ради боятся боги, что носим мы на себе крест?” А тот сказал: “Это знаменье небесного Бога, его наши боги боятся”. – “Какие же ваши боги, где они живут?” – спросил новгородец. А тот сказал: “В безднах; суть же образом (с виду) черны, крылаты, хвосты имеют, восходят же и под небо, слушаясь ваших богов; ваши ангелы на небесах находятся; если кто умрет из ваших людей, то его возносят на небо, а если из наших кто умирает, его относят к нашим богам в бездну”»…

Чудь славилась своим волхованием, уменьем призывать себе на помощь своих богов. Этих богов христианин-летописец отожествил с бесами, вражьей силой. В этом качестве определились и свои славянские боги, когда христианство окончательно утвердилось у славян.

Приведенные рассказы летописи позволяют заключить, что христианство в низших слоях народа, особенно в разных медвежьих углах, в лесах и болотах севера и северо-востока, распространялось с большими, сравнительно, затруднениями. Среди принявших новую веру было много таких, которые крестились, но христианами все же не делались, оставались двоеверами: ходили в церкви и к христианским священникам, но и старых богов не забывали. А так как вообще человек трудно расстается с теми верованиями и обрядностью, в которых вырастал и воспитывался, то известного рода двоеверие долго еще существовало в народе.

Многие из языческих верований и обрядов продолжали жить до самых московских времен, среди принявших крещение. Даже при царе Иване Грозном духовенству приходилось жаловаться на приверженность простонародья к несомненно языческим верованиям. Кое-что из этих верований, правда, потеряв весь свой религиозный смысл, сохранилось и дожило до наших времен в разных обычаях, поверьях, празднествах.

В первое же время распространения христианства «язычество» и «языческое» жило в народе и как верование. «В первое время после принятия христианства, – говорит проф. Е. Голубинский, – наши предки в своей массе или в своем большинстве, буквальным образом став двоеверными и только присоединив христианство к язычеству, но не переставив его на место последнего, с одной стороны, молились и праздновали Богу христианскому с сонмом Его святых, или, по их представлениям, богам христианским, а с другой – молились и праздновали своим прежним богам языческим. Тот и другой культ стояли рядом и практиковались одновременно: праздновался годовой круг общественных праздников христианских и одновременно с ним праздновался таковой же круг праздников языческих; совершались домашние требы чрез священников по-христиански и в то же время совершались они через стариков и через волхвов и по-язычески; творилась домашняя молитва Богу и святым христианским и вместе с ними и богам языческим»… «Как долго продолжался у нас период открытого и настоящего двоеверия¹², это один из тех вопросов, на которые нельзя отвечать прямым и положительным образом. В различных местах он кончился в разное время, имев разную и весьма разнообразную продолжительность, от сравнительно очень недолгой до сравнительно весьма долговременной»…

Постепенно, по мере того как поколение сменялось поколением и люди воспитывались и росли в законе христианском, древние боги отходили все дальше в глубь прошлого, и почитание их прекратилось само собой, как бы умерло. Но совершавшиеся в честь этих старых богов празднества, составлявшие языческий культ, религиозные обычаи и обряды, оставались в виде празднеств, обычаев и обрядов народных, причем слились и смешались с празднествами и обычаями христианскими. Народный быт нашего времени полон такими остатками язычества, как бы вкрапленными в обиход христианской жизни.

Языческий праздник коляды, или нового года, первый в году из праздников солнцу, которое с декабря начинает долее оставаться на зимнем небе, соединился с христианским праздником Рождества Христова. Народные обряды, игры и увеселение наших «святок» полны забытыми уже в их происхождении остатками язычества. Самое слово «святки» очень старое и значило в языческой древности просто – праздники. Народная встреча Рождества особой обрядовой трапезой является отзвучавшим отголоском языческой трапезы Солнцу и Перуну, которым приносились жертвы в эти дни, когда прибывало солнце, с молением о плодородии и благополучии; гаданья святочные выражают желание людей узнать свою судьбу в наступающий год. На святках принято «рядиться»; в языческую старину переряживанье имело символический смысл – под чужим видом и искаженной внешностью язычник думал укрыться от злых богов, которые зимой одолели солнце и становятся особенно злы, когда солнце начинает прибывать, и они видят, что их козни не удались.

Праздник наступления весны и торжества Солнца и Перуна, приходившийся на Великий пост, был перенесен на неделю, предшествующую посту, и напрасно церковь старалась внушить, что неделя мясопустная есть неделя подготовления к посту молитвой, и в воскресенье этой недели во всех храмах читалось то место Евангелия, где говорится о Страшном суде Христовом; народная память не поддавалась этому церковному внушению, и мясопустная неделя всегда была и осталась неделей особого веселья и разгула. Пасха соединилась с языческим торжеством весны, когда и посейчас поют «веснянки», особые весенние песни, играют свадьбы: «женить на Красную горку» – это значить повенчать молодых после Пасхи, когда все горки и пригорки становятся «красны», т. е. красивы, от одевающей их свежей травы и весенних цветов. Летний праздник Солнцу соединился с празднованием дня Иоанна Крестителя (24 июня). Праздник богу Велесу, «скотьему богу», отожествился с днем памяти великомученика Георгия (23 апреля), когда впервые после долгой зимы выгоняют в поле на свежую траву оголодавшую за зиму скотину. Все случаи домашней жизни русского народа – рождения, свадьбы, похороны – в своей обрядности полны остатками языческих религиозных обрядов.

«Праздновав и празднуя все помянутые языческие праздники и совершая при всех указанных случаях религиозные языческие обряды, – говорит проф. Е. Голубинский, – народ язычествовал и язычествует нисколько не сознательно: но языческое тем не менее остается языческим»… И чем далее заглянуть в прошлое народа, тем яснее, живее, жизненнее представится историку этот переживший язычество языческий быт и тем в меньшей степени он окажется слитым с христианством. «Был отдел верований языческих, который целиком должен был перейти в христианство и навсегда остаться в народе в своем подлинном виде. Это вера в богов черных. В богах черных язычество признавало начало зла, подобно тому, как христианство признает его в демонах. По общему признаку носителей зла, черные языческие боги были отожествлены с христианскими демонами, а потому и вполне остались в верованиях народных, как будто бы даже признаваемые учением христианским»… В приведенной выше беседе Яна Вышатича с белозерскими волхвами это отожествление сказалось особенно ярко. «Удерживая языческие понятия и представления, простой народ и до настоящего времени верит, что физические бедствия являются действиями нечистой силы, прежних богов черных, и сообразно с этой верой борется с болезнями и бедствиями старыми языческими средствами – заклинаниями, заговорами, совершением языческих обрядов; стоит вспомнить одно опахивание селений во время моровых поветрий». Вместе с самими черными богами осталась и дожила до наших дней вера в их орудия – колдунов, ведьм, оборотней, вампиров и упырей. В домашней жизни старый покровитель рода-семьи, домовик, дух предка основателя семьи, дожил до нашей поры под именем домового, хотя подчас и проказливого, но в общем расположенного к живущим в доме духа. Так прочны и долговечны оказались старые верования в нашей жизни домашней и общественной, сохранившись в ней, как пережитки седой языческой старины.

Замедленное распространение христианства и слабое в первое время вкоренение начал его в жизни русского народа во многом объясняются и состоянием христианского вероучения в тех формах и толкованиях, в каких Русь приняла его от греков, и довольно низкой степенью развития русских людей той отдаленной эпохи.

Благая суть Христова учения плохо воспринималась язычниками. Язычники-славяне чтили своих богов больше за страх, нежели за совесть. С языческими богами можно было торговаться, и за обильные жертвы, как думали язычники, боги охотно давали свое благоволение; если же они не исполняли мольбы жертвователя, то он не стеснялся и наказать своего бога-идола. Зато какими нарядами украшал он его, какие тучные жертвы приносил, если бог помогал молившемуся в его просьбе! А бог, по тогдашним верованиям, помогал всегда, если его молили много и долго и при молении строго соблюдали все обычаи и приметы.

Принимая христианство, далеко не все русские люди того времени понимали, что христианский Бог хочет милости, а не жертвы. Мало доступны были тогдашнему славянину и заветы Христа: любить ближнего, как самого себя, полагать душу свою за други своя.

Для большинства тогдашних людей евангельское учение оставалось мало понятным. Доступнее и понятнее были строгие требования церкви хранить и исполнять обряды, те внешние формы, в каких выражается христианское учение. Ничто так не действовало на чувство новокрещенов, как христианский храм: он поражал своим благолепием, позолотою, освещением, иконами, торжественностью службы. При тогдашней простоте построек и незатейливости домашнего обихода, человек не видел вокруг ничего, что по величию и красоте могло бы сравниться с церковной обстановкой. Мысль невольно поражалась видимым и, ослепленная им, не умела заглянуть за видимые формы. Бывавшие в Византии люди тех времен больше всего поражались величием и красотой христианских храмов, торжественностью и блеском патриаршего служения в храме Св. Софии. Во внешнем величии и блеске церковного благочиния тогдашние люди увидели всю суть новой веры и как прежде хранили языческие обряды, так теперь, по принятии христианства, сделались хранителями обрядов церковных. То обстоятельство, что в тогдашней греческой церкви, давшей Древней Руси свет Христова учения, вопросы церковной обрядности и догматики имели особенно важное значение, только способствовало тому, что мысль новокрещенов-славян крепче уцепилась за внешние формы, в которых вероучение выражается.

В Византии с давних пор все, от императора до последнего раба, были заняты богословскими и обрядовыми спорами. «Византия, – говорил еще св. Григорий Богослов, – наполнена ремесленниками и рабами, глубокомысленными богословами, которые проповедуют в своих мастерских и на улицах. Если ты придешь к меняле разменять серебряную монету, то он не упустит случая объяснить тебе, чем, по его мнению, в Троице отличается Отец от Сына; если ты у булочника спросишь, что стоит фунт хлеба, он тебе ответит, что Сын стоит ниже Отца, а на вопрос, спечен ли хлеб, ответит, что Сын сотворен из ничего». Так обстояло дело в Византии и после. Возникали бесчисленные ереси, расколы; шли постоянные утомительные толки и споры, созывались соборы для решения недоумений, но, как только принималось соборное решение по одному вопросу, немедленно возникали тысячи новых, и тогда на почве религиозных разногласий начинались преследования, казни, война одних против других.

Конечно, мысль новокрещенов не могла обратиться сразу к сложным богословским вопросам, но тем усиленнее обратилась к вопросам обрядности. Эти вопросы были ближе уму тогдашних людей и по сходству их с языческими взглядами на обрядность. Были, конечно, светлые исключения, для которых внутренняя, духовная сторона учения не заслонялась обрядовой, но большинство, люди рядового ума и способностей, по старой языческой привычке, на первое место поставили обрядность. У священников и епископов они меньше допытывались объяснения каких-либо вопросов вероучения, а больше спрашивали, что надо есть и пить в тот или другой день поста, какие поклоны творить, очень ли грешно до обедни постучать яйцом о зубы, можно ли есть удавленнику, можно ли служить обедню на одной просфоре, можно ли служить священнику в одежде, в которую вшит женский плат, и т. д.

От греков научиться иному пониманию вероучения было нельзя. Источник свободного знания и мысли давно иссяк в Византии, и греки тех времен не были греками времен расцвета Эллады, когда греческая мысль, греческая образованность царили в мире, двигали вперед науку и знание. Смешение с другими племенами испортило самый язык греческий, увлечение церковно-обрядовыми вопросами сосредоточило на них всю мысль, заставило греков византийских времен даже презирать прежнюю языческую образованность. «Не по незнанию того, чем восхищались древние философы, но по презрению к таким бесполезным трудам, мы мало думаем об этих вещах и обращаем душу к лучшей деятельности», – говорил один византиец. Богатейшие собрания древних рукописей просто сжигали. Плоды древней мысли и знания признаны были ненужными. «Языческие мудрецы, – говорит преп. Исидор, – хотели решить, что такое справедливость, что приличное, что законное, что истинное на свете. Но длинными, противоречивыми суждениями своими они водят как бы в лабиринте читателей своих и оставляют их еще в больших недоумениях. Сколько ученейший Платон написал разговоров, стараясь объяснить, что такое справедливость? Однако же не убедил никого. Сколько написал Аристотель против Платона, обращая в шутку мысли его? Но и сам не принес пользы, а только увеличил словопрение. Как много писали другие философы, опровергая Аристотеля, но и их учение пало. Пусть считающиеся мудрыми сравнят со всем этим ясность божественных слов и да перестанут пустословить и да примут учение божественное, имеющее целью не удовлетворение тщеславию, но пользу слушателей». Сосредоточившись на вопросах церковных и обрядовых, греческая мысль византийских времен почти совсем оставила другие области знания, стала относиться к ним пренебрежительно. «Разыскивать причины естественных вещей, – говорит один византийский писатель тех времен, – исследовать: так ли велико солнце, как оно кажется, выпукла луна или вогнута, остаются ли звезды неподвижными на небе или плавают свободно в воздухе; как велико небо и из чего оно сделано, остается ли оно в покое или движется; как велика земля, на каких основаниях она повешена в воздухе и находится в равновесии, – спорить и делать предположения об этих предметах значит совершенно то же, как если бы мы стали рассуждать, что мы думаем о каком-нибудь городе в отдаленной стране, о котором мы не знаем ничего, кроме его имени».

Подводя итоги своей оценке византийской образованности, знаменитый историк Гиббон говорит: «Константинопольские греки держали в своих безжизненных руках богатства своих предков, не заботясь о приобретении того духа, который создал и облагородил доставшееся им сокровище знания. В течение десяти веков они не сделали ни одного научного открытия; ни одно историческое, философское или поэтическое творение их не было свободно от недостатков в красоте языка, чувства, не страдало отсутствием фантазии».

Понятно, как и чему должны были поучать такие учителя своих учеников. Нужды богослужения и церковного обихода заставили новокрещенов переводить с греческого богослужебные и церковные книги. Эти книги и остались долгое время на Руси единственными проводниками знания и образованности. В силу этого знание и образованность Древней Руси, исходя из церковного источника, не могли быть иными, как только церковно-религиозными.

Но если византийская церковная образованность покоилась на наследственной от древности культуре, передавшей византийцам способность и уменье мыслить, разработанный язык, навык и потребность к мышлению, заставлявшие их творить в этой области, создавать новые и новые сочинения, то в Древней Руси, стране, где в X веке многие обитатели едва переставали жить «зверинским обычаем», церковная образованность приняла другой характер: характер веры в книгу, в то, что написано «богомудрыми мужи». В этом смысле Древняя Русь не поднялась выше ученика, принимающего на веру все то, что говорил учитель, да еще по-своему упрощавшего слова учителя, доводя их до уровня своего мало развитого понимания. Если грек-византиец отметался от языческой философии и ставил на ее место христианское учение, то русский его ученик проклинал эту философию. «Братие, не высокоумствуйте, – гласит одно старинное поучение, – но во смирении пребывайте, по сему же прочая разумевайте… Аще кто тя вопросит: веси ли всю философию? – ты же ему противо того отвещай: учился буквам благодатного закона, еллинских же борзостей не текох, риторских острономов не читах, ни с мудрыми философы в беседе не быках; философию ниже очима видех. Учуся книгам благодатного закона, аще бы мощно моя грешная душа очистити от грех». В другом поучении еще решительнее отвергается всякая свободная наука и знание. «Богомерзостен пред Богом, – читаем здесь, – всяк любяй геометрию и прочая таковая; се душевнии греси: учитися астрологии и еллинским книгам… проклинаю прелесть тех, иже зрят на круг небесный; своему разуму последующий удобь впадает в прелести различныя; люби простыню (простоту) паче мудрости; величайшего себе не изыскуй и глубочайшего себе не испытуй, а елико ти предано от Бога готовое учение, то содержи».

Прежняя языческая вера в приматы процветала во всей своей силе, и пастырям церкви приходилось не мало бороться с ней. «Не язычески ли мы живем, – говорил еще на самой заре христианства на Руси преп. Феодосий Печерский, – веруя во встречу? Если кто встретит чернеца или свинью, то возвращается назад»… В борьбе с язычеством подвижники христианства указывали новокрещенам на высоту новой веры греческого исповедания. Но греческая церковь того времени сводила свои счеты с церковью римской; православный Восток разделялся с католическим Западом, и этот раздел происходил среди ожесточенных и ярых споров, взаимных упреков в еретичестве и неправославии. Это обстоятельство тоже сказалось в понимании новокрещенами христианства. Один из первых проповедников и подвижников христианства на Руси, преподобный Феодосий учил свою паству бегать «учения веры латинской, гнушаться латинских обычаев, не давать за католиков своих дочерей, не брать у них, не брататься с ними, не кланяться, не целоваться, не есть из одной чаши, не принимать от них пищи, им давать, если попросят, но в их сосудах, а в своих только тогда, если у тех не будет, но после непременно вымыть чаши и дать им молитву»… все это потому, что католики «не право веруют и не чисто живут»… «Нет иной веры лучше нашей по своей чистоте и святости, – говорил преп. Феодосий, – в этой вере живучи спасемся, увидим царство Божие, а армяне и латиняне не увидят жизни вечной. Не подобает, чадо, даже хвалить чужую веру: кто хвалит чужую веру, тот, значит, хулит свою, а кто хвалит обе, тот двоеверец». Только в самом конце поучения смягчаются эти суровые требования, и проповедник предлагает миловать не только людей своей веры, но и чужой. «Если видишь нищего или голодного, – говорит он, – или на холоде кого, или одержимого какой-либо бедой, то помоги ему, хотя бы он был еврей, сарацин или еретик».

На таких поучениях воспитывались у русских людей, только что принявших христианство, привычка подозрительно глядеть на инославных чужеземцев-христиан и избегать сходиться с ними: все за тем, чтобы сберечь свое православие, сохранить свою чистоту. Такое отчуждение, при очень невысоком уровне образованности тогдашней Руси, не замедлило дорасти до простой кичливости своим православием, до презрения ко всему, думающему и верующему иначе, чем на Руси.

Тем не менее укоренение христианства на Руси во многом изменило как внешний обиход, так и строй внутренней жизни общества и отдельных людей; вошло множество перемен в самую жизнь, как она была, и в народные взгляды на то, какою жизнь должна быть; иными становятся и действительность и идеалы, в языческой действительности и идеалах заметно торжествует христианство. Проводником нового христианского просвещения становилось духовенство, церковная иерархия.

В Киеве стал жить русский митрополит, поставляемый константинопольским патриархом; таким образом русская церковь считалась одной из митрополий константинопольского патриархата. В городах были поставлены епископы, подчиненные киевскому митрополиту; церковная власть митрополита объединяла, следовательно, духовенство всей Руси, а через духовенство объединяла в церковном отношении всю Русь. Это объединение, привязывая к церкви людей различных славянских племен и различных городовых волостей, заставляло их постоянно ощущать взаимную связь; отдельные края, исповедуя одну веру, ближе сливались друг с другом, сплачиваясь в один православный народ. В этом смысле христианство много сделало для роста и объединения Русской земли, и недаром эта земля издавна привыкла называть себя православной Русью, свято-русской землей, обозначая этим христианство, как одну из основных черт своего бытия.

В Киеве и других городах возникли церкви и монастыри. На холме, где стоял идол Перуна, Владимир построил церковь Св. Василия, т. е. в честь святого, имя которого принял во св. крещении. В 991-м году Владимир призвал мастеров из Царя-града и заложил в Киеве храм во имя Успения Пресвятой Богородицы на том месте, где был двор варяга-мученика. На содержание этой церкви Владимир определил десятую часть своего именья и доходов, отсюда храм получил название «Десятинного». Десятинная церковь была разрушена татарами Батыя в 1240 году. Сохранившиеся и найденные при раскопках остатки свидетельствуют, что это была церковь, богато построенная и разукрашенная по образцу византийских храмов. Стены ее снаружи и внутри были выложены дорогими цветными мраморами, своды поддерживались мраморными и порфировыми колоннами. Купола и стены покрывала мозаика и стенная живопись, фрески, обыкновенно на золотых, темно-синих и голубых фонах. Поля стен, простенки, оконные арки были украшены мозаичным и фресковым, очень красивым орнаментом, обрамлявшим отдельные изображения святых и целые картины-образа. В куполе был, вероятно, изображен, по византийскому обычаю, Господь Вседержитель, а на алтарной стене – Божия Матерь: по византийскому обычаю, церковная живопись имела задачей изобразить ветхозаветную историю рода человеческого, искупление его крестною смертью Спасителя и торжество Христовой веры и церкви. На эти темы и была вся стенопись и мозаика; колонны, державшие своды, несли на себе изображение св. мучеников с крестами в руках и учителей церкви – это было символическим указанием на значение их, как столпов и утверждения церкви. В Василёве Владимир построил церковь во имя Преображения Господня.

Сын Владимира, Ярослав Мудрый, продолжал дело отца. В 1037 году, рассказывает летописец, «заложил Ярослав город великий, у него же града суть златые врата; заложи же и церковь святая Софья, митрополью и посем церковь на золотых воротах святыя Богородицы Благовещенье, посем святого Георгия монастырь и святыя Ирины». На место прежних деревянных и земляных стен, окружавших центральную часть Киева, Вышгород, Ярослав построил каменные; главные ворота своего замка Ярослав назвал Золотыми, как назывались главные ворота Византии; в Царь-граде над Золотыми воротами была церковь Благовещения, и над киевскими Золотыми воротами тоже была поставлена церковь Благовещения.

Храм Св. Софии, или Премудрости Божией, названный так потому, что и главный храм Царя-града носил это же имя, конечно, не мог быть построен в смысле точного подражания Юстиниановой Св. Софии. На это не хватило бы ни средств князя Ярослава ни уменья греческих и русских мастеров, но это все же был великолепный и богато украшенный храм. Он не сохранился до нас в своем первоначальном виде. Позднейшие перестройки и надстройки совершенно исказили основной вид киевской Св. Софии. Из внутренних украшений, фресковой живописи и мозаичных изображений тоже немногое дошло до нас, но то, что сохранилось, позволяет судить о величии и великолепии Ярославова здания. В куполе сохранилось мозаичное изображение Господа Вседержителя внутри радужного круга; уцелел образ одного из четырех архангелов, окружавших образ Вседержителя; уцелели некоторые изображения под куполом и в арках; в алтарной стене сохранилось огромное, в 7 аршин высотою, мозаичное изображение Пресвятой Богородицы, так называемой Нерушимой Стены; сохранились и еще некоторые изображения, из которых особенно интересны фрески, украшающие стены хода, ведущего на хоры. Это изображение светского, а не духовного содержания: сцены охоты, скоморохи, музыканты, акробаты, танцоры, царь, сидящий на троне, выход царицы со свитой, ипподром с колесницами, узник в тюрьме. Конечно, это все изображение скорее византийского придворного быта, нежели русского княжеского, как видно по темам рисунков, а главное – по одеждам. Этот ход соединял, как можно думать, княжеский дворец и собор, был как бы вне церкви, – отсюда и изображения светского характера.

По образцу киевских храмов строились большие каменные церкви по другим городам. Из них особенно замечателен храм в Овруче, теперь реставрированный. В 1045 году сын Ярослава, Владимир, по поручению отца заложил храм Св. Софии в Новгороде. У греческих мастеров, строивших первые храмы, учились каменному созиданию русские; от греков-мастеров перенимали они мозаичное и живописное искусство. В создании храмов, возникших при сыновьях и внуках Ярослава, русские мастера принимают очень заметное участие. Работа их, менее искусная, грубоватая, видна в живописи и мозаике киевского Михайловского Златоверхого храма, построенного внуком Ярослава, Святополком, и в Печерском Успенском храме, построенном в 1089 году, где над стенописью трудился первый русский иконописец, печерский инок, преп. Алипий. Князья строили себе каменные дворцы, «златоверхие терема», но ни одного из них не сохранилось до наших дней. В настоящее время ведутся в Киеве раскопки на месте одного из княжеских дворцов; находимые там остатки позволяют судить относительно общих очертаний бывшего дворца, его обширности и богатства отделки.

Перенимая греческую архитектуру и живопись, князья и их старшие дружинники стали носить и одеяния греческого образца; византийские украшения, парча, шелк получили еще большее распространение.

Вместе с этим усвоением внешней византийской культуры шло водворение в русскую жизнь христианских нравов в византийской же передаче. В этом отношении церковь и духовенство имели очень большое влияние. Идеалы тогдашней христианской жизни воплощались в монастырском подвижничестве, в отрицании от благ и богатства мира сего во имя достижения благ небесных. Первые монастыри в Киеве были построены князьями. Но эти монастыри скоро затмил один – Киево-Печерский, возникший трудом самих подвижников около половины XI века. Основателем Киево-Печерского монастыря был преп. Антоний, уроженец города Любеча. Он жил долго на Афоне. Там его убедили вернуться на Русь ради насаждения монашеского чина и установления монастырского жития. Антоний вернулся в Киев и поселился под городом в пещере, которую ископал себе для подвига созерцательного отшельнического жития священник Иларион, ставший потом первым митрополитом из русских. К Антонию присоединился скоро Феодосий, уроженец Курска. Около пещер преподобных подвижников поселились другие отшельники, и так создался монастырь. Первым игуменом Печерского, т. е. пещерного монастыря был преп. Феодосий. Для своей обители преп. Феодосий принял строгий устав Студийского монастыря; по этому уставу монахи не могли иметь собственности, все должно быть братское, жить должны все своим трудом, от плода рук своих, отдавая все время труду, молитве, подвигам благочестия, питая трудом своим сирых, покоя убогих и больных, во всем беспрекословно повинуясь игумену. Так сначала и было. Братия жили единым духом и сердцем, имея все общее – и труд, и молитву, и подвиг, повинуясь наставлениям своего игумена. Если брат впадал в прегрешение, другие утешали его и разделяли положенную на прегрешившего эпитимию; если кто из братьев покидал монастырь, вся братия печалилась об ушедшем; возвращавшегося принимали с радостью и молили игумена простить его.

Первые подвижники наполняли свою жизнь не заботами о материальных выгодах, о богатстве и величии мира сего: все это был для них прах земной, тлен и мерзость; они уходили в стремление постичь высокие истинные цели и назначение жизни человеческой; путем личного совершенствования и примером своей трудовой жизни и подвига духовного указывали языческому обществу, что цель жизни не может и не должна состоять только в достижении богатства и благ материальных для удовлетворения личных чувственных страстей. Все это производило сильное впечатление в тогдашнем обществе, духовная, идейная жизнь которого строилась на совсем иных моральных основах. Это было общество варварского склада, общество вооруженных торговцев и промышленников, добычников, которые понимали жизнь, как устройство своего личного благополучия, «хотели жить и наслаждаться чужим трудом, старались насытить чувственные страсти, руководились личными расчетами и пускали в ход для выполнения их неправду и насилие, обман и коварство»; это было рабовладельческое общество, в котором господствовали кровавая месть, умыканье жен, многоженство и разгул. «Руси есть веселие пити, без того не можем быти», – сказал будто бы Владимир Святой, когда был язычником. «В монастыре, напротив, народ видел добровольные лишения, презрение к богатству, страшную борьбу с желаниями, неумолимую строгость к своему самолюбию, встречал правый суд и готовность к самообвинению пред вечною истиною и бесконечным благом».

Взгляд на эту чудную жизнь приводил в изумление посетителей монастыря, а строгие уроки, осуществляемые в жизни, возбуждали к возможному подражанию. Подвижники учили новой жизни и личным примером и словом. В «Патерике» киево-печерском, т. е. описании жизни и подвигов первых иноков, содержится много случаев такого поучения делом и словом. «Однажды, – рассказывает монастырская повесть, – воды не бысть в поварне», дело же было вечером под праздник Успения Пресвятой Богородицы. Келарь пришел к игумену, преп. Феодосию, и сказал: «Яко несть кому воды носити». «Тогда преподобный абие востав нача от кладязя сам воду носити. И се един от братий, видев его тако труждающася, скоро шед возвести прочим; они же, со тщанием притекше, наносиша воды до избытка». Другой раз пошел преподобный Феодосий к князю Изяславу, «далече тогда сущему от града, и тамо до вечера умедли». Князь распорядился тогда отвезти преподобного на колеснице «нощного ради успокоения». Повозник, видя монаха «в худой суща одежде», не сообразил, что везет прославленного игумена, и, отъехав немного от двора княжого, сказал преподобному: «Черноризче! ты по вся дни празден еси, аз же в трудех присно и ныне не могу на кони ехати; се убо аз да почию на колеснице, ты же, могий на коне ехати, всяди на коня!» Преподобный сел на коня и повез своего повозника, удобно расположившегося в княжьей колеснице; когда преподобного одолевала дрема, он слезал с коня и шел возле, а уставши, снова садился на коня. «Озаряюще уже дню, начаша вельможи ехати ко князю и, издалече познавше преподобного, сседаху с коней и покланяхуся ему». Когда повозник проснулся и увидел, какой почет оказывают все встречные везущему его монаху, «ужасеся сердцем и трепетен сый», скорее усадил преподобного в колесницу, а сам занял подобающее место. Чем больше приближались они к городу, тем больше было встречных, кланявшихся печерскому игумену, и тем трепетнее становился повозник. Когда подъехали к монастырю, вся братия вышла встретить своего игумена и поклонилась ему до земли. «Повозник же паче ужасеся, помышляя в себе: кто сей есть, яко вси покланяются ему». Преподобный же взял его за руку, повел в трапезу, велел накормить своего сердитого присно труждающегося повозника, одарил его и отпустил с миром. Конечно, этот повозник вернулся к своему делу другим человеком.

При монастыре преподобный построил богадельню и странноприимницу для нищих, слепых, хромых, прокаженных, где их и содержали монастырским трудом. Каждую субботу посылали из монастыря воз хлеба «к сущим в темницах и во узах». Пришел преподобный раз к князю Святославу и попал на пир, музыку и пение; увидел играющих пред князем «оных гуслные гласы испущающих, иных органные писки гласящих, иных же иные мусикийские и тако всех веселящихся яко же обычай есть пред князем». Преподобный сел подле князя и «мало восклонся рече к нему: будет ли сице во оный век грядущий?». И князь велел перестать играющим, и с тех пор, когда ему докладывали о приходе преподобного, всегда распоряжался «тихо стати и молчати» музыкантам. Этот князь Святослав согнал с киевского стола своего брата старейшего Изяслава, и преподобный много и настойчиво укорял Святослава, писал ему эпистолии и словами призывал вернуть брату неправедно отнятый у него Киев. Святослав не слушался преподобного, но никак не мог заградить ему уста, и Феодосий на ектениях поминал всегда князя Изяслава, «яко стольного князя и старейша всех», а Святослава «аки не по закону седша» не велел поминать в своем монастыре.

Таким образом монастырская жизнь не отделялась от жизни светской. Инок уходил в монастырь от греха и соблазнов жизни мирской. Но, покорив себя духовному подвигу, стремился личным примером и поучением внести в среду мирян смирение, любовь к правде, справедливое отношение всех к каждому и каждого ко всем, учил жить благочестиво здесь на земле, чтобы быть достойным царства небесного и жизни вечной.

Печерский монастырь был образцом для всех других монастырей. В XII веке патриарх дал монастырю наименование лавры, и печерский игумен Поликарп, первый из русских иноков, получил достоинство архимандрита. Выходцы из Печерского монастыря хранили трогательную любовь к своей обители и стремились, как бы далеко ни занесла их судьба и как бы высоко ни вознесла в чести людской, вернуться на склоне дней в киевские пещеры. Епископ владимирский Симон, постриженник Печерского монастыря, в своем послании к преп. Поликарпу (около 1225 г.) трогательно выразил эту любовь к родному монастырю. «Кто не весть, – писал он, – мене грешного епископа Симона и сеа соборные церкви красоты, владимирские и другие суздальские церкви, яже сам создав? Колико же имеета градов и сел и десятину сбирают по всей земле той и тем всем владеет наша худость!» И вот епископ готов всю эту славу вменить в прах, если бы Господь привел его хоть бы хворостиною торчать у врат обители или сором валяться на дворе обители Печерской. «Лучше день един провести в Печерском монастыре, нежели 5000 лет вне его».

Вместе с церковью, в ней и около нее образовался новый общественный слой – люди церковные: белое и черное духовенство, иноки и инокини, все, кто служили на клиросе, просвирни, свещегасы, дети священников и дьяконов, люди, поставленные во главе благотворительных церковных учреждений, лекаря, учителя, призреваемые церковью люди убогие и богаделенные, сироты и вдовы, прощенники (получившие чудесное исцеление), задушные люди (рабы, отпущенные на свободу по духовному завещанию господ), все те, кого жизнь и неудача выбросили из тех разрядов общества, к которым они принадлежали по рождению; таких людей называли тогда изгоями: попов сын грамоте не умеет, купец проторгуется, холоп из холопства выкупится – все это изгои, которые суд и правду, убежище и помощь могли найти у церкви, и церковь становится их защитницей. Всех этих людей судят и оберегают церковные власти. Церковная власть судит и вообще всех людей по таким их делам и преступлениям, как развод, бракосочетание в близких степенях родства, кощунство, ведовство, имущественный спор между мужем и женой, раздор между родителями и детьми. Таким образом освящаемые церковным поучением и толкованием новые начала жизни тысячами путей и многоразличными влияниями входят в сознание русского общества.

Церковь учила новому пониманию взаимоотношений между властью и подвластными, провозглашая, что верховная власть, власть князя поставлена от Бога «на казнь злым и на милованье добрым». Князь-военачальник и князь-судья, берущий дань за свою службу земле, становится, по учению церкви, оберегателем веры христианской, источником нового закона, трудолюбцем во имя общего блага. Под влиянием церкви княжеская власть приобретает характер власти государственной по Божьему изволению, и когда князья в своих «которах» и «коромолах», в ярой борьбе за старшинство и выгоды, роняют сами свое высокое значение, церковь строгим и властным поучением побуждает ссорящихся князей чтить старейшего, соблюдать право и справедливость во взаимных отношениях, не преступать чужого предела, помнить, что им придется дать ответ Богу, от Которого они имеют свою власть. Народу внушается, что князя надо чтить, как Божьего ставленника, что нельзя идти с оружием на князя, как древляне пошли на Игоря, – то все зверинский обычай.

Церковь не имела рабов. Раб, подаренный церкви, становился на положение свободного, и церковь своими поучениями стремилась внушить тогдашнему обществу, что и рабы – люди, учила не томить их голодом и многотрудной работой, соблюдать меру и человеколюбие в наказаниях, осуждала за убийство раба, как за убийство человека. Умыканье и покупка жен, многоженство под влиянием церкви отходят постепенно в область преданий, становятся для людей-христиан «поганским» обычаем. Церковь ратовала против кровавой мести, которая и была при сыновьях Ярослава заменена денежным выкупом в пользу родственников убитого и штрафом в пользу князя.

Распространению христианства в стране восточных славян очень мешало то обстоятельство, что первыми учителями-проповедниками были греки, плохо знавшие язык и нравы тех, кому они несли Христово учение. Надо было создать своих проповедников, свое духовенство. Еще Владимир Святой почувствовал необходимость этого и основал в Киеве и других городах училища. О Ярославе летопись повествует, что он «книгам прилежа и почитая е часто в нощи и в дне; и собра писцы многы и прекладаше (переводили) от грек на словеньское письмо и списаша книгы многы, ими же поучашеся вернии людье наслаждаются ученья божественного».

Так новая вера не только создавала новое христианское просвещение, но и самые задачи бытия государственного и общественного осенялись христианским идеалом. Все это новое, вносимое в русскую жизнь христианством и церковью, сплетало основную связь единению Руси с христианскими цивилизованными народами Запада. Когда в 1054 году произошло разделение церквей восточной и западной, Русь, принявшая христианство от греков, осталась вместе с Византией, и русское христианское просвещение продолжало хранить в себе византийские начала. В 1453 году Византия пала под ударами турок, и тогда Русь сделалась единственным на свете независимым хранилищем православия, восточного исповедания христианства.

Главнейшие пособия: С.М. Соловьев «История России», т. I; Е.Е. Голубинский «История русской церкви», т. I; М.Д. Приселков «Очерки по церковно-политической истории киевской Руси X–XII вв.»; «Патерик киевского Печерского монастыря»; П. Знаменский «Руководство к русской церковной истории»; Н.Я. Аристов «Первые времена христианства в России по церковно-историческому содержанию русских летописей»; Преосв. Макарий «История русской церкви», тт. I–III; В.И. Иконников «Культурное значение Византии в русской истории».

Князь и вече

Вечем в Древней Руси называлась сходка взрослых домохозяев, жителей одного города, для решения сообща каких-либо дел, касающихся их городской жизни. Сходки эти существовали издавна, задолго до призвания князей, при первых князьях и до самых тех пор, как поднялась Москва, вобравшая в свои пределы отдельные земли, или волости, на которые распадалась в древнейшее время Русь.

Волостью, или землею, назывался в XI–XII веках целый округ, вмещавший в себе несколько городов. Один из этих городов считался старшим, или «великим», а другие города были только «пригородами» этого старшего города, по имени которого называлась обыкновенно и самая земля. Летописец, живший в конце XII века, отметил такое устройство Русской земли, как исконное. «Новгородци бо изначала, – писал он, – и смоляне (жители Смоленской области), и кыяне (киевляне), и полочане (жители Полоцка), и вся власти (волости), яко же на думу, на веча сходятся; на что же старейшии (города) сдумают, на том же и пригороди станут». Вече, следовательно, было формой, в которой выражалась тогдашняя государственная власть. Надо, впрочем, отметить, что вечем называли тогда и простое совещание старейшин, и такое народное собрание, которое не имело своей задачей вынести постановление, решающее то или иное государственное дело, а решало дела хозяйственного распорядка, не касавшиеся внешней безопасности, внутреннего благоустройства или суда. Но по преимуществу вече в киевское время было органом политической власти народа. Другой формой выражения государственной власти в Древней Руси был князь.

Варяжские князья утвердились в стране восточных славян тогда, когда славянские племена жили довольно сложной, разработанной жизнью как в государственном, так и в хозяйственном смысле. Варяжские князья пришли не на пустое место и не к бедным племенам дикарей. Славянские племена того времени жили объединенными в волости, сосредоточившиеся около больших торговых городов. Новгородские славяне призвали Рюрика с братией его только к себе. Отвага и военное счастье самого конунга и его ближайших преемников отдали им в руки княжение во всей стране восточных славян. Варяжские конунги стали князьями славянских городов, с которых собирали дань как в знак подчинения этих городов своей власти, так и в качестве вознаграждения за ту тяжелую службу, какую пришлось нести князьям по охране страны и ее торговли.

Дань князья собирали тем сырьем, которым торговала Древняя Русь. Это обстоятельство, превращая князя в первого и богатейшего торговца города, связывало его интересы с интересами всех горожан и заставляло его жить с ними в ладу, признавая в известной мере их самостоятельность. Вече горожан в Древней Руси является поэтому властью, стоящею рядом с княжеской властью. Это были две власти, равные между собой и действовавшие согласно ради взаимной выгоды. Когда же согласие нарушалось, то торжествовала та сторона, которая оказывалась сильнее: князь, обладавший сильной дружиной, мог заставить вече подчиниться своей воле; сильное своим единством, согласием, богатое людьми и деньгами вече могло не только заставить князя исполнять то, что ему, вечу, желательно, но бывало в состоянии выгнать из своего города князя, «показать ему путь», как тогда говорили, и на его место пригласить другого из того же княжеского рода. Жить и управляться без князя «не повелось», было не в обычае. Князь считался необходимым в правительстве, как главный судья и полководец. В тех случаях, когда он был плохим судьей или плохим вождем, путь ему и указывался. Киевляне изгнали от себя в 1068 году князя Изяслава Ярославича как плохого военачальника, который не только не сумел защитить землю от половцев, но еще, вопреки желанию горожан, отказался продолжать борьбу с ними. Причиной неудовольствия против Всеволода Ярославича было у киевлян то, что он не сам судил, а поручал суд пристрастным тиунам. Зато как дорожат киевляне князем, который умеет водить их ополчение к победе и справедливо держит суд: Владимира Мономаха они призвали к себе, нарушив правила княжеского старшинства, только за его справедливость и большие военные способности, и долго поминали добром этого князя, предпочитая иметь на столе своего города его потомков.

В лице Мономаха киевляне ценили князя, на которого во всем и всегда можно положиться, который сумеет словом или делом выпутаться сам и спасти город при тяжелых обстоятельствах; они ценили доступность и справедливость Мономаха, знали, что при нем люди всегда будут «доходити княжее правды», что он не даст «пакости деяти отроком ни своим, ни чюжим, ни в селех, ни в житех». Мономах был храбрый защитник земли и справедливый судья, ревностный хранитель мира внешнего и внутреннего; за это его и любили киевляне.

Вече правило волостью вместе и наравне с князем, и, конечно, строгого разделения власти веча и князя не могло существовать в то время. Люди тогда жили не по писаному закону, а по обычаю, одинаково обязательному и для князей и для народа, но не вносившему никакого строгого распорядка в течение дел. Можно говорить, что вече управляло волостью, но и князь тоже ею управлял; ход этих двух управлений и определялся обычаем, «стариной» и «пошлиной». При всегда возможных столкновениях немалое значение приобретало то, какие люди стояли во главе веча: очень ли рьяно стоявшие за самостоятельность веча или нет; пожалуй, еще большее значение имело то, каков был князь – легко или не легко поддающийся вечевому требованию, умеющий или не умеющий с ним ладить. Взаимные чувства народа и князя определяли все в их отношениях, как правителей. Любил народ князя, как, например, киевляне любили Мономаха или сына его Мстислава, и тогда никаких разногласий не возбуждалось; а был князь не по нраву народу в силу своего поведения или характера, и тогда столкновения его с вечем бывали часты и не всегда оканчивались благополучно для князя.

У князей был свой распорядок владения землей. Князья, потомки Рюрика, «володели» Русской землей всем родом, все сообща, и обыкновенно размещались в волостях по старшинству. Чем старше был князь, тем более выгодный и доходный город приходилось ему занимать. Умирал самый старший, занимавший киевский стол, на его место становился следующий за ним по старшинству, и за ним так, лествицей, передвигался по городам весь княжеский род. Но этот порядок скоро спутался. С ростом княжеского рода перестали ясно различать, кто из князей старше, кто моложе; поднялись нескончаемые споры из-за старшинства. Самые города с течением времени тоже нарушились в степени своей доходности: богатый прежде город становился беднее, и, по обычаю, старшему князю приходилось тогда покидать богатый младший город для бедного старшего. Все это и создало ту кровавую путаницу, которую принято называть временем княжеских усобиц.

В это-то смутное время веча городов и стали решительно высказываться в пользу тех князей, каких сами хотели иметь, мало считаясь с запутавшимся княжеским обычаем занимать города по старшинству. Когда умирал князь, горожане собирались на вече и сговаривались, кого из князей звать к себе, если ближайший по старшинству был не по нраву и если под силу было городу не допустить его к себе. Решив на вече, кого выбрать себе в князья, горожане посылали сказать пришедшемуся им по сердцу князю: «Поиде, княже, к нам! Нашего князя Бог поял, а мы хощем тебя и иного не хощем!» Когда князь приезжал в город, вече целовало ему крест на верность, а князь целовал крест перед вечем в том, чтобы ему «любити народ и никого же не обидети».

Так, например, рядились киевляне в 1146 году с князем Игорем, вместо которого на вече присутствовал, замещая Игоря, его брат Святослав.

– Ныне, княже Святославе, – говорили киевляне, – целуй нам хрест из братом своим (за брата своего): аще кому нас будет обида, то ты правя!

Святослав на это отвечал:

– Яз целую крест за братом своим, яко не будет насилья никоторого же.

Затем киевляне целовали крест Игорю.

В 1213 году сын умершего князя Всеволода Большое Гнездо, Ярослав, приехал в город Переяславль Залесский, созвал всех переяславцев и сказал им: «Братия переяславцы! се отец мой идя к Богови и вас отдал мне, а мене вдал вам на руце, да рците ми, братья, аще хощете мя имети себе, яко же иместе отца моего, и головы свои за мя сложити?» Переяславцы приняли князя Ярослава и целовали ему крест.

Заключая «ряд» с князем, горожане уговаривались, какой доход должен получать князь с города, как он должен судить, сам ли, или чрез тиунов своих, т. е. особых, князем назначенных судей; уговаривались далее о том, чтобы князь поручал управление отдельными частями страны мужам добрым и справедливым, и т. п.

По своей форме вече было непосредственным участием народа в управлении государством, а не чрез представителей. Участвовать на вече имел право каждый свободный взрослый и материально независимый горожанин. Но это право никого ни к чему не обязывало. «Людин» мог пойти на вече, а мог и не пойти, мог там стоять и молчать, мог и говорить, отстаивая полюбившееся ему мнение. Созывались веча, смотря по надобности: в одну неделю могло быть несколько вечевых собраний, а иной раз и в целый год не созывалось ни одного. Созывать вече имел право каждый «людин», но, конечно, пользоваться этим правом по капризу было опасно: можно было дорого поплатиться, и небольшие группы людей рисковали созванивать вече только тогда, когда были уверены, что вопрос, подлежащий вечевому обсуждению, важный вопрос, всем близок и всех интересует. Обыкновенно вече созывалось по почину городовой старшины или князя. Созывалось вече или по звону особого колокола, или чрез герольдов – бирючей. Сходилось на вече обыкновенно «многое множество народа», и, конечно, такие собрания могли помещаться только под открытым небом.

Во всех городах были постоянные места для вечевых собраний, но вече могло собираться и на других местах, если это почему-либо было удобнее. Так, в 1147 году киевляне собирались на вече раз под Угорским, другой – у Туровой божницы, несмотря на то что у собора Св. Софии было место, издавна предназначенное для вечевых собраний: там были даже поделаны скамьи, на которых вечники могли сидеть. Случалось и так, что горожане, резко разделившись в мнениях, собирали одновременно два веча в разных местах.

Особого порядка совещаний на вече не было. Как только соберется народ и наполнит площадь, так и начиналось обсуждение дела. Конечно, не все собравшиеся на вече в один голос говорили и решали все дела; из всего «многолюдства» выделялись наиболее решительные, смелые и лучше понимавшие дело, они-то и вели весь разговор.

Размещались на вече люди в некотором порядке. В середине, ближе к князю и епископу, к городской старшине, к посаднику и тысяцкому, собирались те, кто пользовался бо́льшим значением в городе или за свое богатство, или за услуги, или по преклонному возрасту. В этой сравнительно небольшой кучке и сосредоточивалось все обсуждение дела, а толпа присоединялась к какому-либо одному из мнений, и тогда оно торжествовало. Бывало, разумеется, и так, что толпа, возмущенная или раздраженная тем делом, которое обсуждалось, и пришедшая на вече с заранее решенным мнением, заставляла «лучших людей» принять то, что она принесла с собой, быть может, после долгих предварительных рассуждений по дворам и горницам. При таких условиях вече становилось иногда слишком шумным и беспорядочным сборищем, и тогда «людие, – по словам летописи, – (были) яко взбеснеша, или яко звери дикии, и речи слышати не хотяху, бияху в колоколы, кричаху и лаяху»…

При обсуждении дел никакого подсчета голосов не велось, и требовалось всегда или единогласное решение, или такое большинство, которое было бы ясно видно и без всякого подсчета голосов. Решение веча, таким образом, действительно исходило от всего города. Единогласие получалось мирным путем, если успевали сговориться и поставить на чем-нибудь одном; но если страсти разгорались, то дело решал не словесный бой, а кулаки и топоры. Никаких записей того, что происходило на вече, не велось; ни председателя, ни руководителя прений не было, по крайней мере летопись не указывает на существование их. Первый вопрос предлагался вечу обыкновенно тем, кто его созвал, т. е. князем, посадником или кем иным, а затем начиналось самое совещание. Есть указания в летописях, что люди богатые подкупали людей бедных для того, чтобы они своим говором и криком на вече заглушали речи противников и способствовали проведению мнений тех, кто подкупал их.

Так как на вечевых собраниях не требовалось присутствия определенных лиц в определенном числе, а нужно было только, чтобы присутствующие были горожане, то состав веча бывал очень непостоянен в своих решениях. Сегодня собрались в таком соотношении, что большинство высказывается за известную меру, а на завтра созвонили вече, собрались в большинстве противники принятого вчера решения, и вот принято вместо вчерашнего противоположное ему. Но даже и в тех случаях, когда вече собиралось однородное, оно настолько зависело от настроения духа подвижной массы своих членов, что очень легко меняло свои решения.

Кроме избрания князя, вече, как высшее правительственное учреждение, как правительство само, решало вопросы о войне и мире. Но вопрос о войне и мире решал также и князь. Как устраивались в этом вопросе обе власти? Дело в том, что князь и вече ведали войны, так сказать, различного характера. Если князь вел войну на свой страх и риск, то вече в нее не вступалось; если же князь требовал помощи горожан, то вершителем вопроса войны или мира становилось вече, и тогда оно имело решающий голос.

Летопись рисует нам не одну картину взаимоотношений князя и веча на почве вопросов войны и мира. В 1147 году шла борьба между старшим внуком Мономаха, Изяславом, и его дядей, младшим сыном Мономаха, Юрием. Старинные противники Мономаховичей, черниговские Ольговичи предложили союз Изяславу. Изяслав, рассказывает летопись, созвал бояр своих, всю дружину свою и всех киевлян, т. е. вече, и сказал им:

– Вот я с братией моей хотим пойти на дядю своего к Суздалю. Пойдут с нами и Ольговичи.

Киевляне на это ответили:

– Князь! Не ходи на дядю своего в союзе с Ольговичами, лучше уладь с ним дело миром. Ольговичам веры не давай и в одно дело с ними не вступайся.

– Они крест мне целовали, – ответил Изяслав, – и мы сообща порешили этот поход; не хочу менять моего решения, а вы помогите мне.

– Князь, – сказали тогда киевляне, – ты на нас не гневайся: не пойдем с тобой, мы не можем поднять руку на Владимирово племя. Вот если на Ольговичей, так с детьми пойдем.

Тогда Изяслав решил идти один с дружиной и охотниками, кликнув клич по них:

– А тот добр, кто по мне пойдет!

Воинов-охотников собралось много, и Изяслав двинулся в поход. Но киевляне оказались правы: Ольговичи нарушили крестное целование и изменили Изяславу. Положение, в котором очутился Изяслав, оказалось крайне опасным. Тогда он отправил в Киев двух посланцев, Добрынку и Радила. Посланцы явились к наместнику Изяслава, его брату Владимиру, и к киевскому тысяцкому Лазарю. С посланными Изяслав так говорил брату Владимиру:

– Брате! Еди к митрополиту и съзови кыяны вся, ать молвита си мужа лесть черниговскых князий!

Владимир поехал к митрополиту и созвонил, «повабил» киевское вече. И вот, повествует летопись, – «придоша кыян много множество народа и седоша у святое Софьи. И рече Володимер к митрополиту:

– Се прислал брат мой два мужа кыянины, ать (т. е. пусть) молвят братье своей.

И выступи Добрынка и Радило и рекоста:

– Целовал тя брат, а митрополиту ся поклонял, и Лазаря целовал, и кыяны вси.

Рекоша кыяне:

– Молвита, с чим вас князь прислал?»

Посланные изложили тогда то, что велел им сказать Изяслав, и от имени князя звали городское ополчение идти к Чернигову:

– А ныне, братья, поидета по мне к Чернигову; кто имеет конь, ли не имеет кто, ино в лодье: ти бо (т. е. черниговцы) не мене единого хотели убить, но и вас искоренити.

Таким образом, требуя помощи горожан, князь указывает, что теперь поход не его только личное дело, но и дело города.

Вече зашумело:

– Рады, что Бог избавил тебя и братий наших от великой напасти. Идем по тебе и с детьми, как ты того хочешь.

Но тут поднялся один человек и сказал:

– Хорошо. Пойдем за князем, но подумаем и вот о чем. У нас здесь сидит у св. Федора (т. е. в монастыре) враг нашего князя – Игорь. Помните, как восемьдесят лет тому назад отцы наши вывели не из монастыря, а из темницы князя Всеслава и посадили его на место Изяслава Ярославича, и что было, когда вернулся Изяслав. Как бы не случилось и теперь того же. Мы уйдем к Чернигову, а сторонники Игоря призовут его и сделают князем. Пойдем сначала убьем Игоря, а потом и двинемся к Чернигову.

Против этого предложения восстали митрополит и тысяцкий Лазарь; говорили против же старый тысяцкий Владимир и некто Рагуйло. Но толпа не слушала их и пошла убивать Игоря.

Война, начатая с согласия веча, прекращалась, если народ требовал заключения мира. В таких случаях вече властно говорило князю: «Мирися, княже, мы не идем!» – как сказало киевское вече князю Изяславу в 1179 году, перед приходом к Киеву князя Юрия Долгорукого.

Точно так же, если князь хотел мириться против воли веча, то слышал такой ответ: «Аще ты мир даси ему, но мы ему не дамы!» – говорили в 1177 году ростовцы своему князю Мстиславу Ростиславичу, требуя продолжения войны с князем Всеволодом Юрьевичем. Во время похода князю тоже приходилось считаться с желаниями городского полка. В 1178 году князь Всеволод не хотел брать приступом город Торжок. Это возбудило неудовольствие городского полка. «Мы не целоваться с ними приехали, – сказал полк, – они, князь, лгут Богу и тебе!» – и город был взят приступом.

Кроме вопросов избрания князя и заключения ряда с ним, а также вопросов войны и мира, вече принимало участие в законодательстве. Так, князь Ростислав учреждал епископию в Смоленске (1150), «сдумав с людьми своими», т. е. с согласия веча, и в уставной грамоте епископу на права и доходы было сказано: «да сего не посуживай никто же по моих днех, ни князь, ни людие», т. е. ни князь ни вече, которое признается здесь наравне с князем источником законодательного распоряжения. На вече решались вопросы международных сношений, особенно касавшиеся торговли, и в договорах наряду с властями, князем и епископом, прописывался весь город, все люди.

Так сосуществовали в правительстве киевских времен два начала – князь и вече. Сосуществование обеих властей покоилось на единении их, на их согласии, которое создавалось на почве нужды друг в друге и иногда оформливалось даже договором с крестным целованием. Права обеих частей правительства были в сущности одинаковы. Но князь, так сказать, существовал и проявлялся постоянно, вече же созывалось не всегда, действовало с перерывами. В силу одного этого такие постоянные дела, как суд, управление, конечно, должны были более сосредоточиваться в руках князя, и вече почти не вмешивалось в них. Оно требовало от князя правого суда, однако жаловаться вечу на суд князя было не в обычае. Но, оставаясь постоянно во главе текущих дел, князь не был избавлен от известного контроля своих деяний со стороны веча. Этот контроль устанавливался сам собой в силу гласности и несложности всех дел тогдашнего государственного строительства, а затем он обеспечивался участием лучших горожан, городской старейшины, в постоянном совете князя, в его думе с дружиной.

Торговый город на Руси X и XI веков был в то же время известной военной организацией; как купец тех времен был одновременно и воином и не мог быть купцом, не будучи воином, так и весь город был устроен на военную ногу. Для устройства торгово-военных экспедиций и артелей древнерусский город составлял полк, или тысячу. Эта тысяча делилась на сотни и десятки. Во главе всей тысячи стоял тысяцкий, во главе сотен и десятков – сотники и десятские; сообразно с этим делением и все управление и суд в волости распределялись по сотням и десяткам. Кроме тысяцкого, летописи упоминают еще одно высшее должностное лицо в городе – посадника. Можно думать, что посадником называли лицо, замещавшее князя в его отсутствие, как судью и управителя. Посадником, как и тысяцким, мог быть родственник князя, назначенный им на эту должность с согласия веча, или даже избранный прямо вечем человек из «людей», когда князя не было у города; летопись знает посадников и тысяцких, назначенных князем и без согласия веча. Тысяцкий, как можно думать по некоторым глухим указаниям летописи, был военным начальником, а посадник – гражданским управителем и судьей города и его волости. В смысле управления тысяча обнимала собою, очевидно, город и городскую околицу, которая к нему тянула; маетное ее население делилось на сотни и десятки. На обязанности тысяцкого, как кажется, лежала и охрана внутренней тишины и спокойствия города и его волости.

Посадники, тысяцкие, сотские были и из дружины князя и из наиболее уважаемых и влиятельных по своему богатству горожан. Богатые горожане в силу своего первенствующего положения руководили вечем, а вместе с тем и всею политической и хозяйственной жизнью города. Они были постоянными, оседлыми обитателями города, державшими в своих руках всю городскую силу, а князь со своей дружиной был обыкновенно временным явлением в городе; хозяйственное благополучие князя во многом должно было зависеть от первенствующих на вече и в городской жизни богатых горожан.

Князь в своих делах по суду и управлению, в силу уже одних личных удобств, должен был справляться с мнениями и желаниями этих «старцев градских». Об участии их в совете князя известно еще из времен Владимира Святого. Вместе с наемными слугами князя, с людьми, порядившимися ему на службу, с дружиной князя, старцы градские составляли княжескую думу. Летописец рассказывает, как Владимир Святой «по вся неделя (т. е. по воскресным дням) устави на дворе в гридьнице пир творити»; на эти пиры приглашались при князе и без князя бояре, младшие дружинники – «гридь», сотские и десятские и нарочитые мужи.

По летописи, вопрос о принятии христианства князь Владимир решил по совету с дружиной и старцами градскими. Участвуя в совете князя, городовая старшина тем и поддерживала единение князя с вечем; люди сильные и влиятельные, эти старцы градские, с одной стороны, могли властно заявлять князю желание и настроение веча, а с другой, подкрепляя своим авторитетом князя, в совете которого участвовали, они могли влиятельно ратовать за него на вече и поддерживать его перед народом.

Непосредственными помощниками князя в деле военном и в трудах мирного характера, по управлению и сбору дани и в суде, были его дружинники. Когда летописец рассказывает о русских князьях Х – ХII веков, ему всегда приходится вести речь и о дружине князей. И дома, в своей мирной деятельности, и на войне князь окружен дружиною; с дружиной, не со всей, конечно, а «в мале дружине», князь едет в гости к родичу или на богомолье в монастырь; с дружиной князь держит совет, «думает с ней», с ней пирует; идут на княжий двор возмутившиеся горожане «претися с князем», князь встречает их «седяще на сенях с дружиною своею». Дружинники – это близкие к князю люди, с ними он делит радость торжества и горе поражения; с ними он пирует свой свадебный пир, с ними же оплакивает умершего отца или жену. «Бе Володимер, – читаем в летописи, – любя дружину и с ними думая о строе земленем, и о ратех, и о уставе земленем».

Дружина делилась на старшую и младшую. Старшие дружинники именуются в летописи «княжи мужи» или «боляре»; младшие носят название «отроков», «детских» или зовутся словом варяжского происхождения «гридь». Княжим мужам и боярам князья поручали «посадничество» и «тиунство», т. е. наместничество в волостях и суд со сбором дани; старшие дружинники предводительствовали войском князя и были его ближайшими помощниками и советниками. Младшие дружинники составляли основу военной силы князя и по поручению князя могли занимать различные мелкие должности при его дворе и в управлении. И старшие и младшие дружинники были вольные слуги князя; они служили тому или иному князю, какому хотели, по уговору с ним, за определенное жалованье деньгами, землей или доходным местом. Вместе с князьями передвигались они из города в город, по мере того как передвигался по лествице старшинства сам князь. При этих переходах князей из волости в волость вольные люди могли и не переходить вместе с князем и, оставаясь на месте, вступали в дружину другого князя. Вступая на службу к князю, дружинник целовал крест на верность и добро своему князю.

Князь со своей стороны должен был держать в чести свою дружину, не жалеть для нее ничего и обо всем всегда думать и советоваться со своей дружиной. Считалось невозможным решать какое-либо дело соглашением одних князей без согласия их дружин. Если князь «не любил думы с мужами своими», то это ставили ему в упрек. «С мудрым думцею, – читаем в одном тогдашнем сказании, – князь высокого стола додумается, а с лихим думцею думает и малого стола лишен будет»; только тех князей «полки крепки и города тверды», у которых «дума добра». Добрый князь считал себя обязанным «любить и покоить» свою дружину, «являть» ей свою думу. Дружина Владимира Святого, как читаем в летописи, как-то выразила желание, чтобы князь приказал подавать на пирах золотую посуду, и Владимир исполнил это желание; заметив: «Сребром и златом не имам налести дружины (т. е. не добуду дружины), а дружиною налезу сребро и злато, якоже дед мой и отец мой доискался дружиною злата и сребра»… Из всего, что князь добывал войной и торговлей, значительную долю отдавал он своим дружинникам. Дружина в свою очередь дела князя считала своим делом и была готова сложить голову за доброго к ней князя. «Где твоя голова, князь, ляжет, там и мы свои сложим!» – отвечали Святославу его дружинники на призыв князя биться крепко с врагами и не посрамить земли Русской. Но, если князь замышлял какое-либо дело без ведома дружины, дружинники говорили своему князю: «О собе еси, княже, замыслил; а не едем по тобе; мы того не ведали».

«Князю принадлежал выбор советников: он мог изменять состав своего совета, но не считал возможным остаться совсем без советников»… Князь Мстислав отставил от службы двух своих дружинников за то, что их холопы украли коней из княжеского табуна. Отставленные дружинники, злобясь на Мстислава, наговорили другим князьям во время похода в степь, что Мстислав хочет схватить их. Те всполошились и потребовали от Мстислава, чтобы он поклялся крестом и Св. Евангелием, что не мыслит на них лиха. Мстислав спросил свою дружину, как ему быть? Дружинники посоветовали князю Мстиславу согласиться на крестоцелование и сказали при этом: «Ты, князь, прав перед Богом и людьми; тебе нельзя было того (т. е. измены братьям) без нас ни замыслить ни сделать, и мы все ведаем твою истинную любовь ко всей братии». Так дружина ручалась за правоту своего князя, потому что знала все его намерения; вот почему при решении споров князей, когда они целовали крест друг другу на мир и согласие, целовала крест и дружина мирившихся князей.

При княжеских дворах XII и XIII веков находился довольно значительный круг сановников; то были: тысяцкий с сотскими – начальник городского ополчения, дворский или дворецкий, печатник, стольник, меченоша, мечники, конюший, седельничий, покладник или постельничий, ловчий, ключники, тиуны, осменники и мытники, бирючи, подвойские.

Одни из них были дворцовые слуги невысокого чина, как видно по названию должностей; другие, напротив, составляли при князе высшее правительство. Тысяцкий и дворский принадлежали к «великим боярам», и в рассказах летописи они часто являются самыми видными и влиятельными сановниками. Высокое положение занимали также дворецкий, стольник, мечник, печатник. Часто упоминаются в летописях тиуны. Тиуны служили у князя по хозяйству во дворце и управляли его загородными селами; эти тиуны могли быть из холопов князя; но были еще правительственные тиуны, которым князь поручал суд и расправу в городах своего княжества, даже в столице: они считались в числе важных сановников с большою властью.

Свой двор, свою дружину князь содержал преимущественно тем, что он получал как правитель и защитник земли. Это были разные дани, судебные и иные пошлины. Сев на новом столе, князь размещал по городам и волостям княжества своих мужей и детских, оставляя некоторых при себе для разных правительственных и дворцовых надобностей.

Сами князья по своему происхождению были варяги, и дружины первых князей, конечно, состояли из варягов же. Потом, по мере того как князья все более ославянивались, ославянивались и их дружины, в состав которых стали входить лица и славянского происхождения и других народностей – финнов, хазар, поляков, торков, печенегов и половцев. Но еще долго-долго старые исконные дружинники любили указывать на свое варяжское происхождение, которое свидетельствовало о старинной службе князю в первых рядах его советников.

«Когда князь жил дома, совет собирался при нем, по-видимому, ежедневно, рано по утрам. Встретив молитвой восход солнца, сходив в церковь, князь садился “думать с дружиной” и “оправливал людей”, судил… Князь часто думал со своими мужами и в поле на походе или в стане под осажденным городом. Поход обыкновенно сопровождался рядом совещаний с боярами; князь не делал шага, не размыслив с дружиною, не поведав мужам думы своей и не спросив их совета. Предметом совещаний, о которых рассказывает летопись, чаще всего служили военные дела и отношение князя к братии, к другим князьям. Как оборонить землю Русскую от поганых, предпринять ли поход в степь или в другую русскую волость против соперника, какою идти дорогою, мириться ли с врагами, как поделиться волостями: все эти вопросы князья решали “сгадав с мужи своими”. В присутствии бояр князь творил суд и расправу, по совету с ними заключал договоры с иноземцами, издавал новые законы, делал предсмертные распоряжения о своем княжестве, изменял порядок княжеского преемства… Летопись иногда с живым драматизмом изображает ход думских совещаний, описывает поднимавшиеся на них прения, передает речи, какие держали бояре к князьям и князья к боярам, излагает возражения, какие вызывал князь со стороны думцев своим предложением. Князь или соглашался с боярами, или же ему “бяшеть нелюбо, еже ему тако молвять дружина”, и он поступал по-своему… Иногда совет разделялся и высказывались различные мнения; князь выслушивал обе стороны и решал вопрос, присоединяясь к одной из них. Ход дела осложнялся еще влиянием или прямым вмешательством других политических сил, с которыми должны были считаться князь и его думная дружина: городского веча, духовенства, союзных или служилых инородцев… В особо важных случаях присутствовал в боярском совете местный епископ или его наместник». Раз на таком совещании, обсуждавшем поход князя против его родича, уважаемый всеми игумен одного киевского монастыря никому не давал слова молвить в пользу похода, говоря: «Меньше греха нарушить крестное целование, чем лить кровь христианскую». Он созвал «весь собор иерейский», который сказал князю: «Мирись! берем на себя твой грех». Князь послушался собора и плакался об этом всю жизнь, замечает летописец.

Дружинники передвигались по областям, следуя за своим князем, по мере того как он подвигался по лествице родового старшинства из города в город. Но с половины XII века, когда на смену очередного по старшинству владения начинает устанавливаться иной порядок владения и князья больше начинают стремиться к тому, чтобы создавать себе свои личные владения, которые бы не выходили из нисходящего потомства каждого отдельного князя, боярство тоже становится более оседлым. Бояре начинают приобретать крупные земельные владения и прочно устраиваться в отдельных княжениях. Летопись начинает говорить о боярах киевских, черниговских, галицких. Эти бояре менее связаны с князем, заметно больше заботятся о своих владениях, о своем общественном положении в волости, забирают в свои руки вече, больше служат земле и своим выгодам, нежели князю. Тогда, со второй половины XII века, и вырастает в городах и волостях Русской земли новое боярское сословие, оседлые богатые землевладельцы. Падение торговли, замена этого, прежде главного, источника народного богатства земледелием, конечно, еще более усиливает положение в тогдашнем обществе землевладельческого боярства.

Так можно в общих чертах представить себе основу княжеско-вечевого и дружинного устройства правительства Русской земли в киевское время.

Главнейшие пособия: В.О. Ключевский «Курс русской истории» ч. I; Его же «Боярская дума древней Руси»; И. Линниченко «Вече в Киевской области»; В.И. Сергеевич «Вече и князь»; А.Е. Пресняков «Княжое право в древней Руси»; М.Ф. Владимирский-Буданов «Обзор истории русского права».

Закон и суд во времена Русской Правды

По мере того как создавалась Русская земля, усложнялись общественные отношения и возникало государство, постепенно вырабатывались и те правила общежития, которыми определяется отношение людей друг к другу, всех к каждому и каждого ко всем, на основе общей пользы и выгоды ради всеобщего мира и тишины; создавалось, другими словами, право страны, которое прежде всего и больше всего выражается в суде, разбирающем те столкновения отдельных лиц друг с другом, которые эти лица не в силах помирить своими средствами, и им приходится обращаться к той силе, власть и значение которой они признают. Пока государства не было и люди жили отдельными родами и племенами, судьей всех споров и разногласий, карателем всех преступлений и проступков был в роде – старейшина рода, в племени – старейшина племени, один или сообща с наиболее старейшими главами отдельных семей. Этот суд творился на виду у всех и сводился к тому, что устанавливал вину преступившего обычаи человека и отдавал его в распоряжение того, кто потерпел от обиды. Обычай установил и степень взыскания с виновного. Если виновный нанес кому-либо материальный ущерб, то должен был возместить сделанную им кражу, потраву, порчу скота или оружия равноценным из своего запаса; если виновный был убийцей, то сам платил жизнью, падая от руки родственников убитого. Таким образом в суде древних времен участвовали и лица, всеми признаваемые за судей, и сами судившиеся, потерпевшие, получавшие от суда право взыскать свой ущерб с обидчика.

Когда земли восточных славян распались на городовые области и в каждом городе во главе власти стали князья и веча, то князь и вече сделались источниками суда и расправы. С появлением варяжских князей суд делается даже более княжеским, чем вечевым. И наша летопись, когда рассказывает о призвании князей, отмечает, как главное назначение князя, держание суда людям. «Поищем себе князя иже бы володел нами и судил по праву», – говорили новгородцы, посылая гонцов к Рюрику и братии его. Суд становится доходной статьей князя, потому что за суд он получает особые взносы с ищущих суда, и потому, конечно, всячески старается это свое право суда сохранить только за собой и оградить его от всяких покушений со стороны веча. Это удается князьям; о суде в XI, XII веках мы читаем в летописях, как явлении княжеского обихода. Владимир Мономах в своем «Поучении» приказывает своим детям каждый день держать суд людям. Князь Ростислав хотел постричься в монахи, и печерский игумен уговаривает его не делать того, а лучше деяти свое княжеское дело – «в правду суд судити».

Князь сам, конечно, не мог судить все дела во всем княжестве и поручал обыкновенно вместо себя держать суд по городам своим наместникам – посадникам и управителям – тиунам. Эти доверенные князя, его тиуны, оставили по себе недобрую память. То обстоятельство, что суд являлся доходной статьей князя, которую он поручал в заведывание своим тиунам, за что давал им часть дохода, распаляло в них хищничество. Летопись, как только заговорит о тиунах, то больше всего рассказывает о том, как «начаша тиуны грабити, людей продавати, князю не ведущу». Такое поведение тиунов было столь обычно, что возникали вопросы: где им быть на том свете за их неправедное житие и поступки? Конечно, на тиуна можно было жаловаться князю; но, во-первых, частенько и сам князь был лаком до «кун», а во-вторых, это нам теперь легко говорить, что можно жаловаться князю, когда к нашим услугам организованный порядок жалобы, пути и средства сообщения, а ведь тогда часто за дверь своего дома нельзя было выйти без топора или рогатины в руках, всякое же путешествие являлось подвигом.

Каждую зиму князь отправлялся обыкновенно на «полюдье», т. е. за сбором дани с подвластных ему городов и местностей. Останавливаясь на погостах, куда отдельные семьи и роды свозили дань, князь тут же и творил суд. Дома, в том городе, где считалась резиденция, князь творил суд у себя на дворе, сидя на своем крыльце. Кругом собирались дружинники. На дворе задолго до появления князя толпились тяжущиеся и обвиняемые, свидетели и просто любопытные.

Один за другим подходили тяжущиеся и обвиняемые к крыльцу, рассказывали князю, в чем заключается тяжба, или какое преступление совершил обвиняемый, и князь, поговоря с дружинниками, выслушав хорошо знающих старые обычаи людей, стариков и свидетелей – «видоков» и «послухов», ставил свой приговор «по старине и по пошлине», т. е. по обычаю, какой пошел от предков. Кроме наказания, виноватая сторона платила штраф в пользу князя.

Писаного закона тогда не существовало, и приговор ставился на основании обычая, устно передававшегося от отца к сыну, из поколения в поколение. Обычай основывался на естественных побуждениях человеческой природы и мало считался с какими-либо нравственными ограничениями. Убьет кто-нибудь человека – близкие родичи убитого из естественного чувства мести стремились убить погубителя; побьют кого – побитый чувствует злобу и добивается возможности выместить ее на обидчике; украдут у кого-либо – потерпевший, понятно, старается отыскать вора, отобрать у него похищенное, да еще постарается причинить вору какое-либо зло, чтобы отвадить его от воровства.

Такого рода побуждения и легли в основу судебных обычаев древности. «Око за око, зуб за зуб, кровь за кровь» – вот основной смысл их.

Принятие и распространение христианства нанесло решительный удар такому положению дела. Христианство учило людей любить друг друга, воздавать добром за зло, прощать врагов. Христианское учение говорило, что преступление – зло, нанесенное брату-человеку другим человеком, и есть не только ущерб, наносимый другому, и нарушение обычая людей, но и грех перед Богом.

Возник затем ряд житейских явлений, в которых с языческой точки зрения не было ничего злого или преступного, не было видимого ущерба или убытка, причиняемого злой волей, но по христианскому взгляду был грех; к числу таких проступков относятся: многоженство, обида слабого, развод, несоблюдение церковных правил, возвращение в язычество новокрещенных и др.

Судьями по такого рода делам стали епископы. Они, во-первых, судили всех людей по всем церковным делам; им подведомственны были, например, такие дела, как святотатство, развод и т. п.; во-вторых, их суду подлежали по всем делам все люди церковные, т. е. священники, монахи, клирошане, словом, все те, кто находился под покровительством церкви.

Первые епископы на Руси были греки, не знавшие русских судебных обычаев, а меж тем им приходилось судить по чисто-светским делам целые разряды людей.

Тогда-то вот, для сведение духовных судей, и потребовалось записать судебные обычаи. Первая запись обычных законов была сделана, вероятно, во времена княжения Ярослава, сына Владимира Святого, поэтому эти первые русские записанные законы и называются Ярославов суд, или Русская Правда, т. е. русский закон. «Соуд Ярославль Володимирица, правда роусьская» – так озаглавлен древнейший список Правды.

Существуют два основных текста Русской Правды – краткий и пространный. Краткий текст считается более древним и самостоятельным, нежели пространный. Правда древнейших списков не делится на статьи; мало того, отдельные предложения не отделены одно от другого никакими знаками препинания. Самые списки Правды дошли до нас в сравнительно очень поздних копиях, с большими описками и ошибками, внесенными переписчиками; повторения, пропуски, недописки, неясность изложения – обычны в списках Правды. Для уразумения текста древнейшей Правды ученые разбили его на статьи, руководствуясь смыслом их. Таких статей, или параграфов, в древнейших списках установлено 25. Пространные списки Правды испещрены заголовками, которые написаны в строку киноварью – красной краской. Статей в пространной Правде насчитывается до 159 по так называемому Троицкому списку конца XV века. Древнейшие списки Русской Правды, известные доселе, относятся к XIII веку. Читать Русскую Правду, особенно в краткой ее редакции, очень трудно. «Представьте себе рукопись, – говорит проф. В.И. Сергеевич, – написанную хотя и четко, но со словами не вполне написанными, а под титлами, со словами, не отделенными одно от другого, а поставленными слитно и без знаков препинания. Не только слова не отделены друг от друга и придаточные предложения от главных, но и главные от главных. Где прекращается мысль автора, что с чем слито и что от чего отделить – на это нет ни малейшего намека в рукописи. Это дело самого читателя».

Списки пространной Правды находят в Кормчих, т. е. списках церковных законов, в «Мерилах Праведных»¹³, в летописях. Краткая Правда записана только один раз в Новгородскую летопись. То обстоятельство, что пространная Правда встречается в Кормчей и Мериле Праведном, и свидетельствует, кто и зачем ею пользовался: конечно, духовные судьи при разборе светских дел или тяжб.

Если бы Русская Правда была официальной записью закона, в нее, конечно, вошли бы статьи о таких судебных обычаях, которые являлись необходимой принадлежностью древнего суда даже в московское время. Одним из таких обычаев было «поле», т. е. судебный поединок тяжущихся, их драка оружием до смерти или тяжелой раны одного из бойцов, причем победивший и выигрывал тяжбу. Об этом обычае у русских знают греки и арабы X века, знает наше предание и позднейшая судебная практика московского времени. Но Правда молчит об этом обычае. Дело в том, что духовенство всегда восставало против этого языческого обычая; церковь даже наказывала епитимьей и покаянием поединщиков. Понятно, что она не могла в свое судебное руководство включить этот осуждаемый ею обычай и присуждать к нему тяжущихся.

Не найдем мы в Русской Правде и указаний на существование пыток и смертной казни. Тем не менее и пытка и смертная казнь были известны нашей древности. Только церковь, памятуя начала любви и всепрощения, лежащие в основе ее учения, не могла самостоятельно прибегать к этим кровавым обычаям и потому не включила их в свое судебное руководство. К тому же самые тяжкие преступленья, как душегубство и татьбу с поличным, церковный суд разбирал всегда с участием княжеского суда, который, вероятно, и произносил, когда этого требовал обычай, смертный приговор. Существовал, таким образом, обычай осужденного церковным судом предавать в руки светской власти и светского суда, если приговор должен был вести за собой казнь. В летописи есть указание, что христианские епископы первые указали князю Владимиру, только что оставившему язычество, на его право казнить разбойников. Эти разбойники были, вероятно, те ненавистники христианства, которые отказались принять крещение и скрылись в леса около Киева, откуда и повели борьбу с новокрещенами. Летопись рассказывает об этом так. Когда умножились разбои около Киева, то епископы пришли к князю Владимиру и сказали ему: «Вот умножились разбойники. Отчего не казнишь их?» Владимир ответил: «Боюсь греха!» Епископы же сказали ему: «Ты поставлен от Бога на казнь злым, а добрым на милование; следует тебе казнить разбойников, но, конечно, испытывая вину их!»

Владимир отверг тогда виры, как назывался штраф за преступление, обычное наказание, которое несли по закону русскому преступники, и стал казнить их. Но это новшество вызвало недовольство в народе. Пришли тогда к князю опять епископы, но уже в сопровождении старцев градских, и сказали: «Рать многа; пусть лучше будет по-прежнему вира!» И Владимир сказал: «Пусть так будет!» – и восстановил обычай отцов и дедов.

С течением времени обычай забывался, самих обычаев накопилось так много, что трудно стало держать их в памяти; было и так, что давно возникшие обычаи не согласовались ни с позднейшими ни с новыми условиями жизни. При судопроизводстве происходила от всего этого путаница. Тогда и княжеский суд начал пользоваться записями судебных обычаев.

В дошедших до нашего времени списках Русской Правды, кроме записей старинных судебных обычаев, находим уставы и узаконения князей киевских – Ярослава, его сыновей, Владимира Мономаха.

Князья давали свои уставы, когда возникала в жизни такая потребность, которую в судебном отношении нельзя было подвести ни под один обычай. Так, например, сыновья Ярослава отменили под влиянием христианского учения кровавую месть; отменили они также убийство раба за оскорбление свободного человека; Владимир Мономах дал устав о взимании процентов по займам, более милостивый к задолжавшим.

В Русской Правде всякое дело называется «тяжбой», или «тяжей». В настоящее время то лицо, которое что-либо ищет на суде, которое вчинает дело, называется истец, а тот, против которого иск направлен, которое должно отвечать по тому, что с него ищут, называется ответчиком. Русская Правда и то и другое лицо называет истцами, так что при чтении ее трудно бывает иногда понять, об истце или об ответчике она говорит.

Суд времен Русской Правды никогда не начинает судить по собственному почину. Пострадавший, истец, должен был сам начать следствие, собрать свидетелей, улики и привлечь ответчика к суду. Так было даже в случаях убийства. Положим, находили около села мертвое тело. Если убитый был человек никому неизвестный, то никакого следствия и суда не было. Начать судебное дело могли только люди, близкие убитому, его родственники. Родственники убитого требовали от села или от улицы, в пределах которой было совершено убийство, помощи для разыскания убийцы, собирали «видоков», т. е. людей, видевших убийство или знавших о нем. Обвиняемый со своей стороны искал «послухов», свидетелей своего доброго поведения. Затем все шли на суд. «Послухов» надо было представить семь человек. При производстве суда случалось, что «видоки» и «послухи» «налезали», т. е. являлись сами. Опрос свидетелей и розыск покраденного так изображается в статьях Русской Правды:

«Если придет на двор (т. е. в суд) человек в крови или в синяках, то свидетеля ему не искать, а обидчик пусть платит продажу – 3 гривны; если же не будет на потерпевшем знаков, то пусть приведет свидетелей и пусть они покажут слово в слово с истцом, и тогда зачинщик заплатит обиженному 60 кун; а если придет в крови, да сам окажется зачинщиком и это подтвердят свидетели, то вменить ему в платеж (т. е. во взыскание) то, что его побили».

«Кто купит на рынке что-либо краденое, коня, одежду или скотину, тот пусть приведет в свидетели двух свободных мужей или мытника (мыт – пошлина); если он станет говорить, что не знает, у кого купил вещь, то идти за него тем свидетелям к присяге; истцу взять свою вещь, а с тем, что с той вещью пропало, проститься; ответчику же проститься со своими кунами, потому что не знает, у кого купил; а если впоследствии он узнает, у кого купил, то пусть возьмет свои куны; продавец же пусть заплатит хозяину вещи за то, что с ней пропало, да продажу князю».

Суд начинался с того, что следствие поверялось путем допроса истца и ответчика, их присяги, поединка, суда Божия между ними путем испытания их железом и водой. В заключение суд произносил приговор.

Клятва при присяге называлась тогда «ротою». По договору Олега с греками известно, что язычники клялись Перуном, слагая с себя щит и оружие. После утверждения христианства присяга заключалась в целовании креста и Евангелия при произнесении слов, призывающих имя Божие во свидетельство истины. Присягать могли и истец и ответчик. Отказ от присяги вел за собой обвинение. Если обе стороны шли на присягу, то спор их должен был разрешиться поединком. В некоторых случаях, не довольствуясь показаниями «послухов», тогдашний суд прибегал и к таким мерам, как испытание огнем или водою. Состояло это испытание в том, что обвиняемый, не сознающийся в своей вине, должен был взять голыми руками из огня кусок раскаленного железа или из котла с кипящей водой вынуть камешек. Если рука оставалась невредимой – обвиняемого оправдывали. Для решения спора между двумя сторонами, когда ни одна не хотела уступить, а показания свидетелей разнились, прибегали к жребию. Жеребья клались в определенном месте, и слепец должен был взять один из них. Оправдывали того, чей жребий попадался под руку слепому.

В тех случаях, когда у кого-нибудь украли какую-либо вещь и обокраденный находил ее у другого лица, а это лицо утверждало, что купило эту вещь у третьего, собственник вещи вместе с тем, у кого он находил ее, шел к тому, у кого держатель вещи купил ее; если этот продавец купил ее еще у кого-нибудь, то шли втроем к тому, у кого она была куплена продавцом, и т. д. до тех пор, пока не находили вора. Это хождение со двора во двор называлось «сводом». Обокраденный должен был производить его до суда, сам, и только в некоторых случаях судья давал потерпевшему на помощь при своде «отрока», т. е. низшего служителя при судье.

Исполнение приговора часто принадлежало торжествующей стороне: обиженный холопом свободный человек мог «бити его развязавше», несостоятельного должника кредитор прямо с суда сам уводил к себе домой или вел на торг для продажи, спорную вещь собственник сам брал у ответчика.

Главное содержание Русской Правды составляет определение деяний, которыми одно лицо причиняет другому вред физический или материальный. За некоторые из этих деяний закон полагает лишь вознаграждение в пользу потерпевшего, за другие, сверх того, еще и правительственную кару со стороны князя.

Русская Правда начинается с постановлений Ярослава и его сыновей относительно убийства; Ярослав ограничил право кровавой мести, оставив его только за ближайшими родственниками убитого, а сыновья Ярослава совсем отменили месть за убийство. Эти первые статьи гласят: «Ажь убьеть мужь мужа, то мьстити брату брата, любо отцю, любо сыну, любо браточаду, любо братню сынови; ожели не будеть кто его мьстя, то положити за голову 80 гривен аче будеть княжь мужь или тивуна княжя, ачели будеть русин, любо гридь, любо купец, любо тивун бояреск, любо мечник, любо изгой, любо словенин – то 40 гривен положити дань», т. е. если убьет муж мужа, то мстить брату за брата, либо отцу, или сыну, либо двоюродному брату, или племяннику; а если некому будет мстить за него, то положить за голову 80 гривен, коли будет (убит) княжой муж или тиун княжой; если же (убит) будет русин, или гридь, либо купец, либо тиун боярский, либо мечник, либо изгой, или словенин – то 40 гривен положить за него.

«По Ярославе же пакы съвъкупившеся сынове его Изяслав, Святослав, Всеволод и мужи их: Кеснячько, Перенег, Никифор, и отложиша убиение за голову, не кунами ся выкупати, а ино все яко же Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша», т. е. после же Ярослава опять собрались сыновья его: Изяслав, Святослав, Всеволод, и мужи их: Коснячко, Перенег, Никифор, и отменили убиение за голову, но (установили) выкупаться кунами (т. е. деньгами); а иное все, как Ярослав судил, так и сыновья его уставили.

Штраф, который уплачивается по Русской Правде преступником-убийцей князю, назывался «вирой»; та сумма, которую преступник платил родственникам убитого, носила название «головничества»; если преступник не был убийцей и не причинил увечья, то штраф в пользу князя назывался «продажа», а вознаграждение потерпевшему – «урок».

Если село или улица, где было совершено убийство, не могла или не хотела выдать убийцу, то платила следуемый штраф сообща по раскладке; такой штраф назывался «дикая вира».

Конокрадство и поджог карались «потоком и разграблением»; это значит, что преступника выгоняли из села или из города и отымали у него имущество.

Штрафы взимались тогдашними деньгами – гривнами кун. Гривной кун называли тогда слиток серебра, обыкновенно продолговатой сплющенной формы.

Слово «гривна» значит фунт, а слово «куны» – деньги. Надо думать, что до появления серебра меновым знаком у славян были меха, по преимуществу куньи. Название куны осталось и для обозначения металлических меновых знаков. В разное время, сообразно тому, дешево или дорого на Руси было серебро, гривна кун имела не одинаковый вес. В X веке она равнялась приблизительно ¹/₃ фунта, в XI и начале XII века она весила даже ¹/₂ фунта, а к концу ХII и в XIII веке уже только ¹/₄ фунта. Серебро на Русь притекало путем торговли. X и XI века являются расцветом торговли Руси, поэтому серебра было много, и гривна кун весила ¹/₂ фунта. По мере того как торговля падала, привоз серебра становился меньше, оно дорожало, и соответственно уменьшался вес гривны кун. Гривна кун делилась на части – на 20 ногат, 25 кун и 50 резан; резана делилась на векши; эти названия – тоже воспоминание о том времени, когда драгоценными мехами пользовались и как деньгами. По Русской Правде можно видеть, что металлические и меховые меновые знаки были в ходу одновременно и одна меховая ногата равнялась 2¹/₂ куны серебряным. Владимир Святой первый из русских князей начал чеканить свою монету, явно подражая византийским образцам; чеканил свою монету и Ярослав Мудрый. Но эти первые опыты чеканки своей монеты вряд ли были широко поставлены, и Русь при этих князьях и долго после них в смысле денежных знаков употребляла «гривны», т. е. слитки серебра определенного веса. Название «гривна» произошло, как думают, от того, что первоначально носили серебряные обручи, как шейное – гривное – украшение; части ожерелья определенного веса и образовали гривны кун.

В Русской Правде точно и аккуратно расценено, когда и сколько должен платить обвиненный или неправый. Так, например, по Русской Правде за убийство полагалось:

За княжого отрока, или конюха, или повара – 40 гривен (за голову).

За сельского тиуна княжого или земледельческого – 12 гривен; за рядовича (наемного рабочего) – 5 гривен; столько же и за боярского (тиуна и рядовича).

За ремесленника и ремесленницу – 12 гривен.

За смерда (простолюдина) и за холопа – 5 гривен; за рабу – 6 гривен.

За кормильца (дядьку) – 12 гривен; столько же и за кормилицу, будет ли это холоп или раба.

Если кто ударит кого батогом, либо чашей, либо рогом, либо тыльной (тупой) стороной меча, то 12 гривен; а если (обиженный), не стерпев того, ударит мечом (обидчика), то вины ему в том нет.

Если кто поранит другому руку и рука отпадет или отсохнет, или поранит ногу, глаз или нос, то платит полувирье, 20 гривен, а потерпевшему за увечье 10 гривен.

Кто отрубит другому какой-либо палец – 3 гривны продажи (т. е. пени князю), а самому потерпевшему – гривну кун.

Если толкнет муж мужа, либо (рванет) к себе, либо (оттолкнет) от себя, либо по лицу ударит, или жердью ударит, а явятся двое свидетелей, то 3 гривны продажи; если же обвинять будут варяга или колбяга (т. е. иностранца), то должно выставить полное число свидетелей (против обидчика) и принести присягу.

Так же тщательно рассчитаны «уроки» и «продажи» за похищение чужого имущества. Например: за кобылу – 60 кун, за вола – гривну, за корову – 40 кун, за «третьяку», т. е. трехлетку (лошадь или корову) – 30 кун, за «лоньщину», т. е. двухлетку – полгривны, за теленка – 5 кун, за свинью – 5 кун, за порося – ногату, за овцу – 5 кун, за барана – ногату, за жеребца «оже не веседано нянь», т. е. неезженного – гривну кун, за жеребя – 6 ногат, за коровье молоко – 6 ногат. Это все урочные цены (или платежи потерпевшему за покражу) для смердов, которые (в случае воровства) платят еще продажу (или пеню) князю.

Так в Русской Правде оценено и переведено на деньги всякое преступное деяние. Оценивая назначаемые по Русской Правде наказания, проф. В.О. Ключевский говорит, что хотя Русская Правда и умеет отличать обиду, причиненную лицу, от ущерба, причиненного его имуществу, но и личную обиду рассматривает преимущественно с точки зрения хозяйственного ущерба. Она строже наказывает за отсечение руки, чем за отсечение пальца, потому что в первом случае потерпевший становился менее способным к труду, т. е. к приобретению имущества. Смотря на преступление преимущественно как на хозяйственный вред, Правда и карала за них возмездием, соответствующим тому материальному ущербу, какой они причиняли. Когда господствовала родовая месть, возмездие держалось на правиле: жизнь за жизнь, зуб за зуб. Потом возмездие перенесено было на другое основание, которое можно выразить словами: гривна за гривну, рубль за рубль. Это основание и было последовательно проведено в системе наказаний по Русской Правде. Правда не заботится ни о предупреждении преступлений, ни об исправлении преступной воли. Она имеет в виду лишь непосредственные материальные последствия преступления и карает за них преступника материальным же, имущественным убытком. Закон как будто говорит преступнику: «Бей, воруй, сколько хочешь, только за все плати исправно по таксе».

Эта такса, как видно из приведенных статей, разработана очень тщательно. За одни преступления полагается и штраф в пользу князя и возмещение убытка потерпевшему, а за другие – только потерпевшему. Это значит, что Правда различала преступления, грозившие целому обществу, от преступлений, наносивших ущерб только отдельному лицу, т. е. различала дела уголовные и гражданские, говоря на языке нашего времени и быта.

Гражданские дела – это те, где разбираются споры двух сторон из-за чего-либо, например, из-за наследства, из-за имущества и т. п. В гражданском деле нет преступника или обвиняемого, а есть только спорящие из-за права. В уголовных делах разбираются проступки лиц, причинивших вред окружающим. Например, убийство, составление подложного духовного завещания, кража – все это дела уголовные. В уголовном деле есть преступник и потерпевший. Дело суда – покарать преступника в возмездие за зло, причиненное им, и восстановить, насколько можно, нарушенную злой волей справедливость. В гражданском деле суд никого не карает, а только разбирает тяжбу, устанавливает право тяжущихся по закону на предмет их тяжбы и взыскивает разве только судебные издержки с тяжущихся.

В этом отношении интересны те статьи Русской Правды, в которых говорится о том, как наследуется имущество после умершего. Здесь определено, какая часть выдается вдове, детям и другим родственникам, когда наследство должно отойти к князю, кто разбирает на суде спор о наследстве и какое вознаграждение ему за это полагается.

Правда вникала в характер преступления и различала, например, преступления, совершенные в запальчивости, от тех, которые были следствием злого умысла. За убийство в ссоре она налагала меньшее наказание, нежели за разбой; если кто зарежет по злобе чужого коня или скотину, тот должен был уплатить урочную цену владельцу животного и платил усиленную «продажу» князю. Если кто у кого выдернет бороду или вырвет ус, то платит за обиду 12 гривен; за отрубленный же палец полагалось 3 гривны пени. Следовательно, заметное обезображение, хотя и менее тяжкое, наказывалось иногда более сурово, чем значительное сравнительно увечье.

Итак, в Русской Правде все сведено на деньги, на уплату деньгами или имуществом за понесенный вред. Плата покрывает все и является возмездием за преступление.

Понятия о преступлении, как о грехе не только перед людьми, но и перед Богом, задачи исправления преступника наказанием – нет в Русской Правде. Этот «закон русьскый» преследует совсем иные цели, поставленные ему тогдашней жизнью.

Идеалом жизни было в те времена «богатырство», когда человек был богат и силен, хорошо вооружен и имел много имущества, которым жил и торговал; и по Русской Правде имущество человека ценится дороже его здоровья и безопасности; одна пеня князю в 3 гривны кун и одно возмещение убытка – 1 гривна – грозит и за отсечение пальца и за покражу охотничьего пса на месте лова. Произведение труда для Правды важнее рабочей силы человека; поэтому имущественная безопасность, целость капитала, неприкосновенность собственности обеспечиваются в Правде личностью человека; если купец, торговавший в кредит, делался несостоятельным по своей вине, то кредиторы могли продать его в рабство; наемный сельский рабочий, получивший при найме от хозяина ссуду и обязавшийся за нее работать на хозяина, терял личную свободу и превращался в раба, полного холопа, за попытку убежать от хозяина не расплатившись.

По отношению к князю Правда делит все общество на два слоя: на княжих мужей и людей. «Княжими мужами» Правда называет тех, кто служит князю, составляет его дружину. Это были военные люди, которые дрались с врагом плечо о плечо со своим князем и помогали ему во всех делах его княжения; за это они получали жалованье и полное содержание от князя. «Людьми» Правда называет всех свободных жителей сел и городов. Люди несвободные, рабы, называются в Правде холопами. По Русской Правде холопов не всегда даже можно счесть за людей: Правда относится к ним, как к вещам или рабочей силе, находящейся в полном распоряжении хозяина; за убийство холопа Правда требует не виры и головничества, а «продажи» в пользу князя и «урока» в пользу хозяина, как за порчу чужой вещи; если же убийцей холопа был его хозяин, то он не нес никакого наказания, кроме церковного покаяния.

«Если холоп ударит свободного человека, да убежит в хоромы, а господин его не выдаст, то платит за него господину 12 гривен; а затем, если где тот обиженный встретит своего обидчика, который его ударил, то Ярослав установил было убить холопа, а сыновья его, по смерти отца, уставили денежный выкуп: взять с господина гривну кун за сором, либо разложить холопа и побить (но не убить)».

Холопами становились все взятые в плен, и это был тогда самый обильный источник холопства; затем холопами становились все неоплатные должники; дети холопов, «плод от челяди», конечно, тоже были холопы, и Русская Правда считает их одинаково с приплодом от скота собственностью господина, которая переходит к его наследникам.

Холопство могло возникать и по доброй воле. Русская Правда перечисляет три источника такого холопства обельного, или полного: 1) продажа себя в присутствии свидетеля хотя бы за полгривны, 2) женитьба на рабе и 3) поступление на службу к кому-либо тиуном или ключником без уговора о сроке службы – «тиуньство без ряду, или привяжет к собе ключ без ряду».

По имущественному состоянию Русская Правда различает бояр, смердов и наймитов, или ролейных закупов. Боярином Русская Правда называет богатого рабовладельца и землевладельца, обладающего большими количествами пахотной земли и лесных угодий. Это значит, что обладатель большого денежного капитала захватывал для пользования большие пространства земли, а подчиненные ему люди, его рабы и наймиты использовали эти земли в интересах своего хозяина. Такие бояре выходили и из среды княжеских дружинников, и из среды богатых горожан.

Но преимущественно называют тогда боярином служилого человека – «княжа мужа». Смердами Русская Правда называет людей, которые обрабатывали землю от себя, а наймитами, или ролейными (ролья – пашня) закупами, она называет тех земледельцев, которые селились на землях, занятых другими, брали у собственников земли ссуду на ее обработку и обязывались уплачивать свой долг как трудом, так и натурой. Это были полусвободные люди, которых известный хозяйственный неуспех легко превращал в холопов. Хозяин мог телесно наказывать наймита, на суде свидетельство наймита принималось лишь в очень незначительных случаях, даже за некоторые преступления, например, за кражу, наймит отвечал не сам, и пеню за него платил хозяин, в полного холопа которого наймит и превращался после этого.

Особенно тонко и отчетливо разработаны в Правде статьи, касающиеся различных имущественных сделок и обязательств. «Правда, – говорит проф. В.О. Ключевский, – строго отличает отдачу имущества на хранение – “поклажу” от “займа”, простой заем, одолжение по дружбе – от отдачи денег в рост из определенного условленного процента, процентный заем краткосрочный от долгосрочного и, наконец, заем – от торговой комиссии и вклада в торговое компанейское предприятие из неопределенного барыша, или дивиденда. Правда дает, далее, определенный порядок взыскания долгов с несостоятельного должника при ликвидации его дел, умеет различать несостоятельность злостную от несчастной. Что такое торговый кредит и операция в кредит – хорошо известно Русской Правде. Гости, иногородные или иноземные купцы “запускали товар” за купцов туземных, т. е. продавали им в долг. Купец давал гостю, купцу-земляку, торговавшему с другими городами или землями, “куны в куплю”, т. е. на комиссию для закупки ему товара на стороне; капиталист вверял купцу “куны в гостьбу”, т. е. для оборота из барыша».

Русская Правда содержит в себе ряд статей о взимании процентов. «Если кто отдаст куны в рез (т. е. в рост, или на проценты), или мед в настав, или жито в присып (т. е. с процентами), то следует ему ставить свидетелей: как он уговаривался, так ему и взять рост. Месячный рез за малое время брать по уговору; а если зайдут куны за год (и не последует в этот срок уплаты), то взять заимодавцу куны в треть (т. е. за две куны – третью, или 50 процентов), а месячный рез не считать; если же не будет свидетелей… то рчи ему тако: промиловал еси (т. е. промахнулся) оже еси не ставил послухов (свидетелей)». Мономах установил: 1) если кто взял три раза «куны в треть», то терял право на получение самого капитала, и 2) понизил проценты по займам, установив брать 20 %.

Таким образом Русская Правда является выражением и отражением таких интересов, которые могли выработаться в обществе, главным занятием которого является торговля. В Правде все переведено на деньги, за преступление она наказывает денежными взысканиями, самое преступление рассматривается ею только как хозяйственный ущерб, который виноватый должен возместить. Сложиться такие законодательные постановления, конечно, могли только в большом торговом городе, все интересы жителей которого являются так или иначе связанными с торговлей. Если бы мы не знали по другим источникам, какое значение в жизни Руси X–XII веков имела торговля, то характер сохранившихся в Русской Правде законов заставил бы нас это почувствовать.

Главнейшие пособия: Н.Л. Дювернуа «Источники права и суд в древней России»; М.Ф. Владимирский-Буданов «Обзор истории русского права»; Его же «Хрестоматия по истории русского права», вып. I; В.О. Ключевский «Курс русской истории», ч. I; В.И. Сергеевич «Лекции и исследования по древней истории русского права», т. I; М.А. Дьяконов «Очерки общественного и государственного строя Древней Руси»; Н.А. Максимейко «Опыт критического исследования Русской Правды».

Киевские князья

В летописи под 6562 годом от сотворения мира, а от Рождества Христова под 1054-м, читаем: «Преставися великый князь русьскый Ярослав». Далее летопись повествует, как Ярослав, лежа на смертном одре, призвал к себе своих сыновей и сказал им: «Вот я отхожу от этого мира, дети мои! Любите друг друга: ведь вы братья родные, от одного отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собою, то Бог будет с вами; Он покорит вам всех врагов ваших, и будете вы жить в мире; если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов и дедов ваших, которую приобрели они трудом своим великим. Так живите же мирно, заботясь друг о друге. Свой стол, Киев, поручаю вместо себя старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как меня слушались; пусть он будет вам вместо меня; Святославу даю Чернигов, Всеволоду – Переяславль, Игорю – Владимир Волынский, Вячеславу – Смоленск»… Ярослав наказал затем сыновьям «не преступати предела братня, ни сгонити». Потом, обратясь к старшему сыну, Изяславу, прибавил: «Аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помогай его же обидять».

Трудно сказать, какой порядок княжеского владения существовал на Руси до Ярослава. Родоначальник русских князей, Рюрик, был призван княжить вместе с братьями, «с родом своим». Кажется, это начало, княжение родом, и легло исстари в основу княжеского владения на Руси киевских времен. Как скоро у князя подрастало несколько сыновей, каждый из них получал от отца какую-нибудь волость в княжение. Святослав, оставшийся после отца своего Игоря малолетним, еще при жизни его княжил в Новгороде. Сам Святослав, собираясь в поход против болгар, роздал волости трем своим сыновьям в княжение. Сыновья Владимира Святого тоже получили от отца волости. Можно подметить, что и после смерти отца известная зависимость младших от старшего не нарушалась. Когда по смерти Владимира Святого дружина стала советовать одному из младших князей, св. Борису, занять киевский стол помимо старшего его брата Святополка, то Борис отвечал: «Не буди мне възняти рукы на брата своего старейшего; аще и отец ми умре, то сь ми буди в отца место». В 1024 году Мстислав одержал победу над старшим своим братом Ярославом, но не хотел взять киевское княжение мимо старшего и послал сказать побежденному: «Сяди Кыеве, ты еси старейшей брат!..»

Ярослав был последним «самовластцем Рустей земли», державшим «власть русскую всю». По смерти его единовластие более уже не повторяется, потому что род Ярослава размножается все более и более, и княжеская власть в Русской земле постоянно делится и переделяется между подрастающими князьями. В этих бесконечных переделах можно установить существование известного порядка, на основе которого эти переделы происходили. Порядок этот основывался на «родстве» князей, на их общем происхождении от одного родоначальника, и устраивался на степени старшинства князей по отношению к родоначальнику. Таким образом можно представить себе, что князья, потомки Рюрика, княжили в Русской земле всем родом, имея старшего во главе. Все вместе, целым родом, охраняли они Русскую землю от ее врагов; все одинаково «творили суд и правду людем» каждый в своей волости. При жизни отца сыновья его сидели князьями в главных городах земли. Когда князь-отец, старший во всем княжеском роде, умирал, на его место становился следующий по старшинству князь. Он становился для всех «в отца место». Как отец, старший князь должен был блюсти выгоды всего рода, думать и гадать о Русской земле, о своей чести и о чести всех родичей. «А ты, брате, в Володимери племени старей еси нас, – говорили младшие князья, обращаясь к старшему, – а думай, гадай о Русской земле, и о своей чести, и о нашей!»

Старший князь должен был разбирать ссоры младших и мирить их, наблюдал, чтобы каждый князь сидел в своем городе и не зарился на братнее добро; старший князь заботился об осиротелых семьях князей, выдавал сирот-дочерей княжеских замуж и женил сирот-сыновей.

Младшие князья должны были оказывать старшему глубокое уважение и покорность, иметь его себе отцом «в правду», «ходить в его воле», являться к нему по первому зову, выступать в поход, когда старший велит.

Младший князь, как тогда говорили, «ездил подле стремени старшего», «был в его воле», «смотрел» на него. «Ныне, отче, кланяютися, прими мя, яко сына своего… тако же и мене, – говорил младший, обращаясь к старшему, – ать ездить (сын твой) подле твой стремень по одной стороне тобе, а яз по другой стороне подле твой стремень еждю всими своими полкы».

Но если младший должен был иметь старшего отцом «в правду» и слушаться его, как отца, то и старший был обязан любить младшего, как сына, «иметь весь род, как душу свою».

Старший князь был старшим для князей, а не для земли, т. е. не был государем над всей землей. Он княжил в Киевской области, как другие князья княжили в своих областях. Князья почитали в нем старшего, но независимо от него творили суд и правду людям в своих княжениях. Связанные единством происхождения от одного родоначальника, князья твердо помнят, что они братья, так братьями они всегда и именуют друг друга. Волости Русской земли в общем были однородны по племенному составу, прочно связаны одна с другой хозяйственным и торговым интересом, народ везде исповедывал одну религию, вся земля имела одно общее церковное устройство, с митрополитом киевским во главе. Это была одна земля, в разных областях которой княжили князья одного рода, называвшие себя братьями и помнившие, что они должны все вместе, но каждый держа свою волость, «думать и гадать» о всей Русской земле, «поборать за все христианы», «блюсти Русскую землю и иметь рать с погаными».

Обыкновенно, сделавшись старшим, князь «делал ряд» с младшими о том, кому в каком городе сидеть. Дела, касавшиеся всех князей, какие-либо предприятия сообща, обсуждались князьями предварительно на съездах, которые созывались старейшим, и тут старший князь был скорее председателем съезда, и все дела вершились с общего согласия.

Старейший в княжеском роде князь стал впоследствии называться великим. Слово великий значило в то время – старший.

Когда князь-отец умирал, то старший его сын заступал место отца, становился старейшим князем только в том случае, если у покойного не оставалось в живых брата. Но все же сыновья умершего великого князя становились выше своих двоюродных братьев, считались братьями своих дядей, переходили в высший ряд в роде, переходили как бы из внуков в сыновья, потому что над ними не было больше деда, и старшина рода, великий князь, был им отцом; дядья так и зовут своих старших племянников братьями.

Дети младших братьев покойного великого князя, двоюродные братья его сыновей, оставались по-прежнему на степени внуков, потому что над ними по-прежнему стояли две степени: 1) старший в роде, их старший дядя, который, как великий князь, в отца место их отцам, и 2) их собственные отцы.

Таким образом мало-помалу все молодые князья через старшинство своих отцов и свое сами приближались к старшинству в роде и достигали великого княжения.

Но если какой-нибудь князь умирал раньше, чем до него доходила очередь сделаться старшим в роде, великим князем, то дети такого князя оставались навсегда в степени внуков. Каких бы почтенных лет ни достиг такой князь, отец которого умер, не бывши великим князем, над ним все равно всегда стояли две степени родства: его дядя, брат покойного отца, который, став великим князем, делался «в отца место» своему осиротелому племяннику, и сыновья великого князя, двоюродные братья по родству осиротелому князю, которые становились теперь как бы его дядями. Дети же этих сыновей, внуки великого князя, по степени княжеского старшинства оказывались на одной степени с преждевременно осиротелым князем.

При этих условиях такие князья, сыновья отцов, умерших не на великом княжении, никогда не могли достичь старейшинства и выпадали из очереди, становились, как тогда говорили, «изгоями».

Такой порядок восхождения до великокняжеского стола по старшинству принято называть очередным, или лествичным восхождением (от слова «лествица», т. е. лестница).

Таким образом князья, потомки Рюрика, княжили в Русской земле на основании известного порядка. Этот порядок никаким законом укреплен не был, но жил твердо в сознании и самих князей и народа. Княжить в условиях соблюдения очередных правил значило для князей княжить «с правдою», т. е. по праву; нарушение правил они называли «насильем». Суть порядка княжеского владения заключается в том, что князья по смерти старшего князя не разделялись между собой раз навсегда и не передавали своим детям доставшихся им областей. По смерти старшего они передвигались из одной волости в другую, следуя лествице старшинства. «Яко же от прадед наших лествицею кождо восхождаше на великое княжение киевское, сице и нам и вам лествичным восхождением взыти, кому аще Господь Бог даст…» – читаем в описании одного столкновения князей.

Старейший в роде, великий князь всегда сидел в самом обширном и богатом городе тогдашней Руси – в Киеве. От него же обыкновенно зависел и верхний конец великого водного пути, Новгород. Кажется, было в обычае, что великий князь посылал княжить в Новгород своего старшего сына.

Когда умирал старший в роде, великий князь, сидевший в Киеве, на его место должен был перейти следовавший за ним по старшинству князь, княживший во втором по значению и доходности городе страны. Таким вторым городом долгое время считался Чернигов. На место второго должен был передвинуться третий по старшинству князь, княживший до того в третьем по богатству и доходности городе, и т. д.

Таким образом, можно думать, существовало требование, чтобы всякий князь, подымаясь на одну ступень выше по лествице родового старшинства, получал и более богатый город, соответствовавший этой степени старшинства.

Этот порядок княжения всем родом и размещения князей в городах земли по степени старшинства и доходности городов в конце концов, с ростом княжеского рода и изменением доходности городов, привел к большой запутанности княжеских отношений в киевское время. Читая рассказы летописи о событиях X–XIII веков, только и узнаем, как князья заводят злые раздоры из-за «малых слов», по выражению «Слова о полку Игореве», ссорятся друг с другом, заводя «которы» и «коромолы», один князь идет войной на другого, выгоняет соперника из того или иного города, самый город грабит, уводит множество пленных, не оставив в городе «ни челядины ни скотины», садится сам на место выгнанного, но тот с другими князьями выгоняет, в свою очередь, обидчика, берет его в плен и ослепляет или подсылает к нему убийцу; нередко князья сами наводят «поганых» на Русскую землю, отдавая им на разграбление волости своих врагов. «Плакали» тогда города, «тужила» земля, по образному выражению «Слова».

Вот события, которые наполняют историю Русской земли тех времен. Чтобы лучше понять причину этих кровавых княжеских усобиц, надо посмотреть, что произошло на Руси по смерти Ярослава.

Сыновья его по смерти отца разместились по городам, как указал им отец. Старший, Изяслав, стал княжить в Киеве и Новгороде. В его руках находились, следовательно, оба конца великого водного пути, а вместе с тем и все нити русской торговли. Это делало Изяслава самым богатым и могущественным из князей и позволяло ему с честью держать свое старшинство. Второй сын Ярослава, Святослав, занял второй по достоинству город, Чернигов; к нему же отошел примыкавший к Черниговской земле по Оке Муромо-Рязанский край и отдаленная Тмутаракань – область по азовскому побережью. Третий Ярославич, Всеволод, стал княжить в Переяславле; ему принадлежал, кроме того, Суздальский край и Белозерская окраина по верхнему Поволжью. Четвертый Ярославич, Вячеслав, стал княжить в Смоленске, а пятый, Игорь, во Владимире-Волынском. Кроме сыновей, у Ярослава был еще внук Ростислав, сын старшего его сына Владимира, умершего еще при жизни Ярослава. Ростислав, в силу того, что его отец умер, не быв великим князем, становился изгоем, выпадал из лествицы старшинства; братья дали ему в княжение дальнюю Ростовскую область. Земля и княжения распределились, значит, между наследниками Ярослава так, что каждому князю достались и земли старые, близкие к Киеву, как средоточию и политической и хозяйственной жизни страны, и земли новые, дальние; у каждого князя был столицей старый торговый город, лежащий или на самом великом водном пути, или вблизи от него; затем у каждого была земля-колония, которая поставляла в этот город весь тот товар и продукт, которым и князь и горожане могли торговать.

Но весь этот распорядок старшинства княжих столов и городов по их богатству оказался очень неустойчивым; этот порядок, можно сказать, был нарушен немедленно после того, как установился.

Четвертый из сыновей Ярослава, Вячеслав, княживший в Смоленске, умер скоро после того, как установился порядок владения волостями. На его место передвинулся из Владимира-Волынского пятый Ярославич, Игорь. На место Игоря старшие Ярославичи перевели старшего из внуков Ярослава, старшего своего племянника Ростислава Владимировича. На этот раз они как будто не сочли его изгоем. Через три года после этого умер Игорь Ярославич. Ростислав ожидал, что теперь он перейдет в Смоленск, но дяди не отдали ему Смоленска, как не отдали его и детям Вячеслава и Игоря, считая их изгоями.

Ростислав, воинственный и предприимчивый князь, решил пересилить свою изгойскую долю, собрал дружину и захватил Тмутаракань. Около этого же времени полоцкий князь Всеслав, внук Владимира Святого и Рогнеды, княживший в Полоцке после своего отца, которому Полоцк был дан еще Владимиром Святым, напал на Новгород, разграбил город, снял даже колокола храма Св. Софии. С трудом одолели старшие Ярославичи Всеслава, взяли его обманом в плен и посадили его в Киеве «в поруб», т. е. в тюрьму. Ростислав скоро умер в Тмутаракани. На время все успокоилось.

В 1061 году, как читаем в летописи, «придоша половци первое на Русскую землю воевать». Это была очередная волна новых кочевников, нахлынувшая из дальних азиатских степей в степь южнорусскую на смену печенегам и только что, в 1060 году, уничтоженным русскими князьями торкам. В 1068 году половцы разбили русских князей и рассыпались по всей южной Руси, неся всюду огонь, смерть, гибель. Князья затворились по городам. Киевляне потребовали у великого князя Изяслава коней и оружия, говоря: «Половцы рассеялись по земле; дай нам, князь, оружие и коней, хотим еще биться с ними!»

Изяслав не согласился. Тогда вече зашумело, закричали, что не надо князя Изяслава, пусть Всеслав будет князем. Киевляне освободили из темницы Всеслава и «поставили его среди двора княжа», т. е. провозгласили его князем. Изяслав убежал в Польшу. Меж тем половцы, опустошая Русь, дошли до Чернигова. Здесь их встретил Святослав, князь черниговский, и разбил. Половцы бежали в степь, и земля очистилась. В Киеве княжил Всеслав.

Изяслав, конечно, не хотел оставаться изгнанником. С помощью польского короля Болеслава двинулся он на Киев. Всеслав, ожидая, что Изяславу помогут братья, Святослав и Всеволод, бежал в Полоцк. Киевляне собрали вече и послали сказать Святославу и Всеволоду: «Мы дурно сделали, что прогнали своего князя, и вот он теперь ведет на нас польскую землю; ступайте в город отца вашего; а если не придете, мы сожжем город и уйдем в греческую землю!» – «Мы пошлем сказать брату, – отвечал киевлянам Святослав, – что если он придет с ляхами губить вас, то мы пойдем против и не дадим погубить отцовского города, а если хочет прийти с миром, то пусть идет с малою дружиной». Изяслав послушался братьев и пошел в Киев «в мале дружине». Наперед он послал сына своего Мстислава. Мстислав, заняв город, распорядился перебить тех киевлян, которые освободили Всеслава. Изяслав преследовал сторонников Всеслава, и даже преп. Антоний, друживший с Всеславом, вынужден был бежать из Киева. Погибло много народу, совсем непричастного к вражде Изяслава с Всеславом. В Киеве поднялся ропот на великого князя Изяслава; с братьями Святославом и Всеволодом он тоже рассорился, и кончилось дело тем, что ему снова пришлось покинуть Киев. Изяслав бежал за границу, к императору Генриху IV. В городе Майнце Изяслав молил императора помочь ему и обещал за это признать его верховенство над собой и Русской землей. Но император не был в силах оказать Изяславу действительную помощь. Тогда Изяслав отправил в Рим своего сына просить помощи у папы Григория VII и за это обещал подчиниться апостольскому престолу. Но папа тоже не мог оказать Изяславу никакой действительной помощи. Пока Изяслав пропадал в чужих краях, его место в Киеве занял следовавший за ним по старшинству брат, Святослав черниговский. Святослав и княжил в Киеве до своей смерти в 1076 году.

По смерти Святослава вернулся Изяслав и опять стал княжить в Киеве. В 1078 году Изяслав погиб в борьбе с племянниками своими, сыновьями Святослава, которых он выгнал из городов, данных им отцом. В Киеве вокняжился тогда третий сын Ярослава, Всеволод.

Всеволод был последним, оставшимся в живых из сыновей Ярослава. Вторым по старшинству следовал за ним старший из внуков Ярослава, т. е. сын Изяслава, Святополк. Всеволод послал его княжить в Новгород, а в Чернигове посадил сына своего Владимира, прозванного Мономахом, третьего по старшинству внука Ярослава. Второй же по старшинству внук, старший сын Святослава, Олег, остался без города. Всеволод счел его изгоем и не хотел дать ему Чернигова. Всеволод припомнил, что Святослав занял киевский стол при жизни старшего брата, которого он же и прогнал, значит, занял киевский стол незаконно и умер раньше старшего брата. Следовательно, если бы Изяславу не пришлось покинуть Киева, Святослав никогда не попал бы на киевский стол, и тогда дети его были бы несомненными изгоями. На этом-то основании Всеволод и не дал Чернигова старшему сыну Святослава.

Но в таком поступке Всеволода было много спорного; особенно не могли согласиться с ним сыновья Святослава. Ведь их отец сел в Киеве потому, что Изяслава не было, он убежал, и одно время все могли думать, что он погиб. Святослав занял место Изяслава, как старейший после него князь; сам Всеволод признавал старейшинство Святослава, а тем самым и старейшинство сыновей Святослава над своим сыном. Святославичи не хотели считать себя изгоями и заявили свои права на старшинство перед сыном Всеволода – Владимиром Мономахом. При жизни Всеволода Святославичи не осмеливались поддерживать свои притязания оружием, но, когда Всеволод умер, они подняли оружие на братио за свое старшинство.

По смерти Всеволода Киев и старейшинство отошли к старшему внуку Ярослава, сыну Изяслава, Святополку, княжившему до того в Новгороде. В Чернигове остался Владимир Мономах. Вот тут-то Святославичи, считая себя старше Всеволодовича Мономаха, потребовали, чтобы в Чернигове сел старший сын Святослава, а Владимир Мономах занял менее важный город. В 1094 году Олег Святославич привел с собой половцев и осадил Мономаха в Чернигове. Мономах долго отбивался, но дружины у него было мало, и он должен был уступить Чернигов Олегу, а сам пошел княжить в Переяславль. Приведенные Олегом половцы грабили и опустошали землю. У Олега продолжались нелады со Святополком и Мономахом.

Поднялись и князья-изгои, сыновья младших сыновей Ярослава, которые перемерли раньше своих старших братьев, не достигши киевского стола. В свое время Всеволод успокоил их тем, что дал им небольшие города, теперь они потребовали большего.

Было кровопролитье по всей земле и не стало порядка. Старший князь, Святополк, был человек слабый и бесхарактерный; его никто не слушался и не уважал, потому что он постоянно вмешивался в ссоры и «коромолы» младших князей и держал слишком явно сторону одних против других, руководствуясь корыстью и личными расчетами.

После смуты, длившейся четыре года, князья решили, наконец, покончить все распри миром, уладив все с общего согласия. Ради этого все спорившие съехались в городе Любече (1097). «Зачем губим Русскую землю, поднимая сами на себя вражду? – говорили князья. – А половцы землю нашу разоряют и рады, что между нами идут усобицы. Станем же теперь жить в одно сердце и блюсти Русскую землю».

Так как вражда пошла оттого, что Святославичам не дали тех волостей и того места по старшинству, на какое они имели право, как сыновья второго сына Ярославова, то князья, чтобы установить мир и тишину в земле, признали права Святославичей на старшинство перед Мономахом и отдали черниговское княжение старшему Святославичу. За князьями-изгоями утвердили данные им еще Всеволодом города на Волыни и постановили – пусть каждый князь держит отчину свою, т. е. сидит на том столе, какой занимал его отец. Святополк остался в Киеве, где княжил отец его Изяслав, сыновья Святослава получили Чернигов, а Владимир Мономах стал княжить в Переяславле, городе отца своего Всеволода; дальние земли распределили между собою так же, как было при отцах их. Уладившись, князья целовали крест блюсти уговор.

1.В губерниях Таврической, Екатеринославской, в южной части Харьковской и в Херсонской.

2.Зимняя белка.

3.Слово «волок» сохранилось до сих пор в названии некоторых городов и поселений, напр., Волоколамск, Вышний Волочок, Переволочня и др.

4.Русские купцы, т. е. варяго-славянские.

5.Есупи – испорченное славянское речение «не спи»; норманского названия этого порога автор не сообщает.

6.Ulworsi – испорченное скандинавское слово Holm-fors, что и значит «остров-порог».

7.Gellandri – от скандинавского слова Gellandi, что и значит «звенящий».

8.Aifor – от скандинавского слова Eifor, что и значит «неукротимый».

9.Baruforos, скандинавское Baru-fors, что значит «водопад».

10.Леанти – скандинавское leande, что значит «смеющийся».

11.Струкун – от скандинавского слова strok, означающего «сужение русла и усиленное течение протока».

12.«Двоевеpиe» – выражение тех времен.

13.Так назывались сборники, составлявшиеся в старину и заключавшие в себе различные статьи из Св. Писания, судебного и законодательного характера, выписки из церковных уставов и Русскую Правду; сборники эти, надо думать, служили своего рода руководством для старинных судей.

The free sample has ended.