Read the book: «Записки переселенца. Часть первая»

Глава 1

Александр Риммер родился в семье немецких переселенцев в большом селе Ленинское на севере Казахстана, в брежневские времена. Само село официально считалось центральной усадьбой крупного совхоза "Красноцелинный". По местным меркам семья Саша была маленькой - отец, Виктор Генрихович, мать, Эмма Фридриховна и старшая дочь Лена, родившаяся на пять лет раньше брата. Риммеры жили не особо богато, но достаток имелся. Виктор Генрихович заведовал гаражом в районном объединении «Сельхозтехника», Эмма Фридриховна работала бухгалтером в совхозной конторе. Хозяйство у них было небольшое - пара поросят для откорма, да десяток кур. С утра до вечера родители пропадали на работе, поэтому корову не держали - ведь она требует внимание и уход, а времени на нее не было. Поросят Эмма Фридриховна кормила дважды в день, рано утром и уже вечером, вернувшись с работы. Курам просто насыпали зерна и ставили лоток с водой в загон на весь день. Корма, отруби и солому для поросят Виктор Генрихович регулярно выписывал через контору и сам привозил на совхозном грузовике. Как у всех сельчан, у Риммеров был свой огород. Под картошку отводился внушительный надел в пятнадцать соток на краю села. С наступлением весны Виктор Генрихович заранее договаривался со знакомым трактористом, и тот на своем "Беларусе" за полчаса перепахивал надел, нарезая ровными бороздами жирную, плодородную землю. Семье оставалось лишь дождаться выходных и высадить клубни. А вот грядки у дома были гордостью Эммы Фридриховны. Помидоры, огурцы, лук, укроп, несмотря на сухие казахские ветра, всегда были как по линейке: чистые, без единой сорной травинки. Каждый вечер, сменив строгие лакированные туфли на растоптанные калоши, она бережно поливала каждый кустик из тяжелых леек, чтобы осенью заполнить глубокий погреб аккуратными рядами банок с соленьями. Живность, картошка и огород здорово выручали семью долгими зимними месяцами. Отдельного разговора заслуживал сам дом, который Виктор Генрихович построил своими руками. Каждое бревно, каждая доска были подогнаны и уложены на совесть, каждый гвоздь забит по всем правилам. Главной же в доме была печь, которую сложил лучший в округе печник, покойный Матвей Захарович. Она была, как говорится, венцом печного искусства, и Риммеры не раз еще вспоминали мастера добрым словом.

Когда Саше исполнилось три года, его отдали в совхозный детский сад - интернат, где дети жили всю рабочую неделю. Эмма Фридриховна после декрета не захотела сидеть дома. Она привыкла быть среди людей и четыре стены, несмотря на поросят и огород, вгоняли ее в тоску. Лена к тому времени уже ходила во второй класс сельской общеобразовательной школы. Детсад Саша не любил. Всю неделю он считал дни до пятницы, когда за ним приходила сестра. В этот день мать с отцом возвращались домой затемно, а Лена, закончив учебу в группе продленного дня и сделав уроки, спешила в детсад за своим маленьким братишкой. Саша уже с нетерпением ждал ее и они вместе, взявшись за руки, шли по улице домой. Дома Лена кормила его, умывала, укладывала спать. Саша всегда просил, чтобы она почитала ему перед сном. Это был их ритуал. Лена присаживалась рядом с его кроваткой и читала вслух, даже когда у нее самой глаза слипались от усталости. Для маленького Саши она была не просто старшей сестрой, а самым близким человеком на свете.

Лена рано научилась помогать матери по хозяйству. Сперва Эмма Фридриховна поручала ей подсыпать зерно курам, выносить помои, мыть полы в доме и подметать двор. Став постарше, Лена научилась сама растапливать печь, варить картошку, кормить поросят, полоть сорняки и поливать грядки. Родители, приходя уставшими, находили в доме порядок и еще не успевший остыть нехитрый ужин. Сердце Эммы Фридриховны сжималось от гордости за дочь и смутной вины - Лена взрослела слишком быстро. Но время на раздумья не оставалось, и она лишь молча гладила дочь по голове. К шестнадцати годам Лена заменила в хозяйстве мать. Девушка успевала за утро и вечер сделать столько, сколько матери потребовался весь день. Это нисколько не влияло на ее успеваемость в школе, в классе Лена была отличницей и все схватывала на лету. Саша слушался сестру беспрекословно. Мать могла шлепнуть сына в сердцах за его непослушание, отец грозно хмурил свои густые, кустистые брови, сверкая глазами на шалости своего отпрыска. Но стоило Лене спокойно сказать: "Саша, так нельзя" и тот тут же молча отступал, виновато косясь на сестру. Не от страха. Он очень уважал ее и знал, что она плохого не посоветует,

Свой первый школьный день Саша запомнил на всю жизнь. Лена уже перешла в шестой класс. Первого сентября, утром она разбудила его чуть раньше, проследила, чтобы братишка умылся и почистил зубы. Помогла одеться, поправила воротничок на его с вечера отутюженной белой рубашке, ласково пригладила упрямые вихры на его голове. Прихватив свой портфель, она повела его в школу. На школьном дворе нашла его класс и представила его знакомой учительнице: "Лилия Михайловна, это мой брат, Саша Риммер". Прошептав брату на ухо слова поддержки и поцеловав его в макушку, Лена, оглядываясь, поспешила к своим школьным подругам. Теперь они вместе ходили в школу. Каждый день Лена находила время заглянуть в тетради брата. Она проверяла его как строгий учитель, не делая поблажек. Она никогда не кричала и не ругалась. Если в прописи буквы выходили кривыми, Лена мягко говорила: "Перепиши, ты же можешь лучше". Когда Саша запинался при чтении, она просила его перечитывать трудный для него текст еще и еще до тех пор, пока тот смог без запинки его прочесть. Теперь для мальчика сестра стала не просто близким человеком, но и наставником в учебе. Только с ее помощью и поддержкой Саша смог преодолеть трудности первых лет обучения в школе. Он впоследствии не раз повторял, что любовь к образованию привила ему именно Лена.

В школе имя сестры тоже служило Саше прекрасной защитой. Мало кто желал связываться с бойкой девчонкой, которая не даст в обиду не только себя, но своего младшего братишку. Мальчишки из Сашиного класса и те, кто был постарше, быстро уяснили для себя, что трогать маленького Риммера себе дороже: можно не только получить от его сестры, но еще и ремня дома от родителей, так как все, что происходило в школе, немедленно расходилось по семьям. Так прошло три года. Лена заканчивала десятый класс. Она уже решила, что станет бухгалтером, как ее мама. Получив аттестат, Лена уехала в Целиноград, поступать в сельскохозяйственный институт, на факультет "Бухгалтерский учет в сельском хозяйстве". Саша остался в семье. С отъездом Лены дом для него как-то сразу опустел. В ее отсутствие он самостоятельно занимался хозяйством. Он помнил, как став постарше, Лена поручала ему простую работу по дому: почистить сарайчик с поросятами, вынести помои, расщепить полена для розжига, дать зерна и воды курам, показывала, как убирать сорняки на грядках, учила, как чистить картошку, даже как сварить простой картофельный суп или приготовить "толченку". Ему очень не хватало сестры, ее заботы, просто осознания того, что она здесь, рядом, сейчас придет и улыбнется ему милой улыбкой. Ближе к Рождеству от нее пришло письмо. Лена писала, что учеба дается ей легко, живет в общежитии, делит одну комнату с подругой, устроилась на подработку по вечерам, чтобы не тянуть с родителей деньги. Еще писала, что очень скучает по матери с отцом и, особенно, по своему братишке, что на зимние каникулы обязательно приедет домой. Саша обрадовался. Скоро он увидит сестру, сможет рассказать ей о многом, что произошло в ее отсутствие. Он с гордостью рассказывал приятелям, что его сестра учиться в большом городе и скоро станет бухгалтером, как и мать. В течение пяти лет Лена приезжала на каникулы домой. Каждый ее приезд для Саши превращался в праздник. Он готов был часами слушать ее рассказы о большом городе с его широкими проспектами со множеством легковушек, автобусов и грузовиков, о высоких домах с магазинами на нижних этажах. О своем институте, о лекциях, о подружках из общежития, о том, как вообще живут студенты. Саша слушал сестру, затаив дыхание, и Целиноград казался ему далекой, чужой планетой. Летом, все три месяца, в свободное от домашних дел время, Лена и Саша ходили на небольшую речку купаться и греться на теплом речном песочке или с раннего утра сидели вдвоем под одной фуфайкой с удочками, сосредоточенно глядя на качающийся поплавок.

Зимой вместе встречали Рождество и Новый год. Всякий раз Лена приезжала с гостинцами, которые покупала на сэкономленные от стипендии и подработки деньги: матери пуховый платок, отцу перчатки или набор сверел, Саше красивый перочинный нож или маленький карманный радиоприемник, а чаще всего какую-нибудь интересную книжку. Но каникулы кончались, Лена уезжала и Саша снова жил ее письмами и ожиданием встречи.

К десятому классу Саша стал высоким, статным, красивым юношей. Почти все девушки его класса просто с ума сходили от него. Каждая мечтала, чтобы Саша именно на нее обратил свое внимание. Однако, он против своей воли сравнивал их с Леной и сравнение чаще всего получалось не в их пользу. Когда Эмма Фридриховна, как бы между прочим, намекала ему, что мол, пора найти себе подругу, Саша только отмахивался: "Не до этого сейчас мам. У меня другие приоритеты". Как и ее брат, Лена тоже не обращала на противоположный пол никакого внимания. Она была полностью сосредоточена на учебе и не замечала парней, которые толпились вокруг красивой девушки табунами.

Однажды, незадолго перед выпускными экзаменами, Саша вернулся домой и нашел в почтовом ящике два письма. Одно было от Лены, ее почерк он знал наизусть. Другое было каким-то странным на вид, с синей прерывистой каймой. В том месте, где должен стоять адрес получателя, что-то написано на иностранном языке, дальше по-русски их село, название улицы и фамилия - Риммер. Саша покрутил его и, не вскрывая, отложил. Распечатал письмо от Лены. Сестра писала, что защитила диплом на "отлично" и получила распределение в их совхоз. Саша догадался - без родителей тут не обошлось. Весь вечер заграничный конверт пролежал на краю кухонного стола. Занимаясь привычными домашними делами, Саша то и дело косился на него, как на нечто чуждое, неожиданно появившееся в доме. Он пару раз брал его в руки, разглядывал. Конверт был он какой-то помятый, клапан, как теперь заметил Саша, был чуть неровно подклеен. Когда родители вернулись с работы, Саша молча протянул конверт матери. Эмма Фридриховна взяла его в руки, повертела, поднесла к лампе, и Саша заметил, как у нее дрогнули пальцы. Она долго смотрела на обратный адрес, потом села на табурет у стола. "Из Германии, - наконец тихо произнесла она. Виктор Генрихович отложил ложку, его кустистые брови сошлись к переносице. В семье Риммеров никогда не упоминали о дальних родственниках, о которых сами знали немного. Виктор Генрихович помнил от своей бабушки, что его предки переселились из Германии на Кавказ еще при Екатерине Второй. Эмма Фридриховна однажды при Лене вскользь упомянула, что, по словам ее бабушки Вильгельмины, часть ее предков переселилась в Российскую Империю, на Кавказ, другая, большая часть, тоже разделилась: одни переселились в Поволжье, другие рассеялись по странам Европы, третьи остались в Германии. Но все родственные связи за время второй мировой войны и послевоенное время были утрачены безвозвратно,, задолго до рождения самого Саши. Единственная ниточка, связывающая Эмму Фридриховну с ее корнями и которую она сумела сохранить - это свидетельство о рождении ее дедушки Иогана Георга Штойбеля и выписка из церковной книги о его рождении в немецкой колонии Элизабетенталь. Это свидетельство было передано ее матери от бабушки, а мать перед смертью передала ей, взяв с молодой Эммы клятву беречь этот документ как священную реликвию, как подлинное доказательство ее немецких корней.

Эмма Фридриховна распечатала письмо и прочла вслух тихим ровным голосом. Словно боялась, что ее могут услышать и за стенами дома. Письмо было написано по-немецки. Эмма Фридриховна читала медленно, перечитывая каждую строчку дважды. Дочитав до конца, она поймала на себе вопросительные взгляды мужа и сына. Писала какая-то Анна, троюродная сестра по линии ее отца, о которой сама Эмма Фридриховна никогда не слышала. Анна писала, что через благотворительные организации она разыскала адрес своей сестры и просто хотела узнать, как живется ее дальней родственнице, здорова ли она, вышла ли замуж, есть ли дети, внуки. Ни слова о политике, о желании повидаться или пригласить в гости. Только вежливые, осторожные строчки, в которых угадывалась тревога: не навредить, не напугать. Эмма Фридриховна отложила письмо и вдруг заплакала, прикрыв лицо ладонью. Плакала она не от горя, а от того, что где-то в далекой Германии ее, оказывается, искали, о ней помнили. Виктор Генрихович взял письмо, сложил вчетверо и положил его в шкатулку. "Давайте спать, - коротко сказал он. - Утро вечера мудренее". Он был человеком осторожным и хорошо понимал, чем может обернуться это письмо для их семьи. Его опасения подтвердились. Через два дня Эмму Фридриховну вызвали в первый отдел. Она вернулась домой позже обычного, бледная, с поджатыми губами. Когда все собрались за столом, коротко рассказала, как в маленьком кабинете ее ждал человек в штатском с незапоминающимся лицом. Он с холодной вежливостью расспрашивал Эмму Фридриховну: кто такая эта Анна, давно ли она знает о ее существовании, собирается ли отвечать ее на письмо. Эмма Фридриховна, будучи бухгалтером и привыкшая отвечать за каждую цифру, показала ему письмо, рассказала все, что знала, и твердо сказала, что писать никуда не станет. Человек в штатском долго молчал, листая бумаги. В конце концов отпустил ее, сказав на прощание, что надеется на ее благоразумие и гражданскую ответственность. "Поверили, - выдохнула Эмма Фридриховна. - На первый раз". Отец молча кивнул. Саша заметил, как мать украдкой потерла виски, и подумал, что за этот день она словно постарела.

Лена приехала в конце июня. Саша встречал ее на автостанции райцентра. Он приехал туда на отцовском "Урале" с люлькой. Хотя прав у него не было, но в районе все знали, чей он сын, и даже участковый, встретив Сашу на дороге, лишь делал вид, что не замечает его: парень из хорошей семьи, не хулиганит, чего к нему цепляться. Лена вышла из автобуса с небольшим чемоданом. Она выглядела уже не той, какой помнил Саша: повзрослевшей, строгой, в аккуратном светлом платье. Увидев брата, она радостно всплеснула руками и рассмеялась:

- Сашка, да ты уже выше меня!

Он подошел, широко улыбаясь. Они обнялись. Потом Лена заметила мотоцикл отца, и брови ее нахмурились:

- Ты взял у папы мотоцикл? Без спроса? А права у тебя есть? Саша, ты же знаешь, что так нельзя.

Он смутился, как мальчишка, и виновато забормотал:

- Лен, ну что тут такого? Вообще-то отец мне разрешает на нем ездить... Только на трассу нельзя. А так, по селу, по полям... Кто же видит? - Он улыбнулся своей мягкой, обезоруживающей улыбкой:

- И потом, Ленусь, я так хотел тебя встретить...

Лена укоризненно покачала головой, легонько потрепала брата по вихрастой макушке и молча уселась в люльку, поставив чемодан на колени. Саша протянул ей шлем, надел cвой и с одного прыжка лихо завел мотор. Всю дорогу до села Саша вел мотоцикл аккуратно, осторожно объезжая рытвины и кочки, то и дело поглядывая на сестру. Лена, щурив глаза от встречного ветра, смотрела на проплывающую мимо степь, словно видела ее впервые. Дома Саша уже приготовил для сестры баню и та с нескрываемым удовольствие смыла с себя дорожную пыль. В этот день Эмма Фридриховна была дома. Позже приехал отец. Накрыли стол. К приезду дочери мать приготовила мясной штрудель, испекла любимый всеми ривелькухен, нажарила гору креблей, достала из погреба лучшие соленья. Виктор Генрихович, против обыкновения, налил себе рюмку водки и сказал короткий тост:

- Дочка, мы все очень счастливы, что ты, наконец, вернулась домой. Теперь мать спокойна за твое будущее. Прост!

Лена улыбнулась, услышав тост отца, но Саша заметил, как она внимательно наблюдает за родителями, как то и дело посматривает на него самого, будто хочет что-то спросить и не решается. Спросила Лена только поздно вечером, когда вымыли и убрали посуду, а родители ушли спать. Как в детстве, они снова сидели рядышком на крыльце. Над степью догорала поздняя июньская заря. Лена повернулась к брату и взяла его за руку:

- Саш, расскажи, что у вас случилось? Мама была весь вечер сама не своя. Да и папа тоже...

И он рассказал все. Все, что знал - про письмо, про неизвестную тетю Анну, про вызов в сельсовет. Лена долго молчала, обхватив руками колени.

- Значит, у мамы в Германии есть родственники, - произнесла она наконец. - А мы и не знали.

Потом повернулась к брату, и в сумерках ее глаза сверкнули. Голос Лены был очень серьезным:

- Саш, ты только никому об этом не рассказывай, ладно? Так будет лучше. Для всех.

Он согласно кивнул. Конечно, он все понимал. Но когда Лена ушла спать, он еще долго сидел на крыльце, глядя на темнеющую степь, и думал о том, что мир не ограничивается их селом или совхозом. Он гораздо, гораздо больше и что где-то там, далеко, живут люди, тоже носящие фамилию Риммер.

Прошли последние школьные экзамены, получен аттестат, отгремел выпускной бал. Саша закончил десять классов, получив среднее образование. Лена к тому времени под неусыпным контролем матери уже осваивала совхозную бухгалтерию. Она сидела за соседним столом с Эммой Фридриховной, теперь уже главным бухгалтером, в совхозной конторе. Место для дочери она выбила заранее, еще зимой, заглянув к директору с папкой годовых отчетов и как бы между делом обронив, что ей давно пора готовить себе смену. И не чужого человека, а своего, проверенного. Директор, ценивший ее аккуратность и точность, возражать не стал. Он направил в ректорат сельскохозяйственного института ходатайство о распределении Елены Викторовны Риммер на должность бухгалтера в совхоз "Красноцелинный", так как он остро нуждался в специалистах данного профиля. Ответ, как и ожидалось, пришел положительный. И вот теперь мать и дочь по утрам шли на работу вместе, а вечером вместе возвращались. Злые языки в селе говорили, что у совхозной конторе теперь засела династия Риммеров. Прошло несколько дней после выпуска. Как-то вечером, когда ужин был съеден, а посуда убрана, Виктор Генрихович, медленно потягивая горячий припс из кружки, вдруг спросил сына:

- Саша, школу ты закончил. Пора бы определиться, чем ты займешься до армии.

Говорил он негромко, но тоном, не терпящим возражения. Работа для Риммеров всегда была на первом месте. Она была не просто обязанностью, а чем-то вроде веры, и Виктор Генрихович не мог допустить, чтобы его единственный сын целый год слонялся по селу, как многие его ровесники, проводившие вечера у клуба с гитарой и бутылкой дешевого портвейна. Саша задумался, потер подбородок, но не успел ничего ответить.

- Знаешь, Саш, тебе нужно выучиться на шофера и механика, - вдруг сказала молчавшая до этого Лена. - А что? Ремонтировать грузовики, трактора, комбайны. Это и престижно, и хлебно. Да и в жизни всегда пригодится. А в будущем сменишь папу.

Саша быстро взглянул на сестру, потом на отца. Тот одобрительно хмыкнул на слова дочери. Саша кивнул. Как в детстве, слова Лены прозвучали для него не как совет, а как почти готовое решение. Целый год до призыва он учился на курсах в совхозном Учебно-курсовом комбинате, осваивая вождение и автодело: ремонт грузовиков и тракторов. Учебу на курсах он совмещал с реальной практикой в совхозном гараже. После занятий он пропадал там до вечера, возвращаясь домой с черными от мазута руками и с блестящими глазами. Шофера и механики, поначалу посмеивавшиеся над "завгаровским сынком", очень скоро начали говорить друг другу: "А из этого пацана выйдет толк. И руки у него растут оттуда, откуда надо".

В конце мае пришла повестка. Саша прошел медкомиссию, и его признали годным к воинской службе. Известие о скорой разлуке каждый в семье переживал по-своему. Мать и сестра плакали тихо, украдкой, пряча покрасневшие глаза, чтобы не расстраивать Сашу еще больше. Отец хмурился и все чаще молча курил на крыльце. Он знал, что творится в армии: дедовщина, самодурство офицеров, "неуставные" порядки, о которых не писали в газетах, но о которых шептались в каждой семье. Виктор Генрихович не боялся, что сына сломают. Сашу не так то просто было подчинить или унизить, спасибо воспитанию сестры. Он боялся другого - сына могут покалечить или даже убить. В армии все может случиться. Настал день расставания. В это майское утро солнце уже припекало по-настоящему, но степной ветер, врывавшийся в открытые окна, все еще оставался по прежнему резким и холодным. В доме Риммеров пахло крепким мятным чаем и горячими креблями. Пышные ромбики из теста мать жарила с самого рассвета - сыну в дорогу. Небольшой фанерный чемодан уже стоял у двери. Внутри только мыло, зубной порошок, бритвенный станок, конверты без марок и толстая тетрадь для писем.

- Ну, давайте присядем, - глухо сказал Виктор Генрихович.

Семья послушно опустилась на табуреты у стола. Наступила та самая, звенящая дорожная тишина, в которой каждый думал о своем. Эмма Фридриховна все смотрела на сына. За этот год он резко раздался в плечах, стал старше. На его указательном пальце правой руки так и не отмылось до конца въевшееся в кожу мазутное пятнышко. Рядом сидела Лена. Она неотрывно смотрела на брата, словно стараясь запомнить его образ. Виктор Генрихович поднялся первым, оборвав молчание:

- Пора. Автобус ждать не будет.

На площади у совхозного правления собралось все село. Из хрипящих колонок клуба на всю округу разносился марш "Прощание славянки", перекрывая гул голосов, девичий смех и сдержанный плач. Вокруг призывников теснились родственники и друзья. Мужики курили в стороне "Беломор" и "Приму", щурясь от солнца и степной пыли.

- Хоть бы в Афган не угодили, - негромко пробасил один из них, провожая глазами военкома, подошедшего к сельсовету. - А может, в группу советских войск в Германии, если повезет...

Услышав слово "Германия", Виктор Генрихович чуть заметно дернул плечом, но промолчал. Недавний визит жены к человеку в штатском все еще не давал ему покоя, хотя внешне вроде все было в порядке. Директор совхоза поднялся на крыльцо правления. Музыка стихла. Его речь призывникам была короткой: о гражданском долге, защите рубежей Отчизны и о том, что совхоз ждет своих ребят после демобилизации обратно, на родную целину. Когда директор сошел с крыльца, подъехал совхозный "ПАЗик", старый, желтый, с облупившейся краской на капоте. Двери с шипением распахнулись.

- Ну, сынок, прощай, - Эмма Фридриховна шагнула к Саше. Она не плакала, ее характер и гордость не позволяли ей показывать свои эмоции на людях. Она крепко обняла сына, уткнувшись носом в его куртку, и быстро, почти про себя прошептала короткую молитву на швабском, которую слышала еще от своей бабушки. Лена порывисто обняла брата за шею:

- Саша, пиши, слышишь? Пиши обо всем!

Виктор Генрихович подошел к сыну последним. Он не любил сантиментов и долгих прощаний. Обхватил сына широкой, жесткой ладонью, крепко пожал руку и притянул к себе, коротко хлопнув его по спине.

- Служи честно, сынок, - негромко, но твердо сказал он, глядя сыну прямо в глаза. - Не позорь нашу фамилию. И главное - возвращайся домой. Мы будем ждать тебя.

Парни начали подниматься в автобус. Саша протиснулся к заднему окну, припал лицом к стеклу. Двери с шипением захлопнулись. Автобус тяжело тронулся с места, вздымая колесами густую серую пыль. Толпа с криками и плачем двинулась за ним, девушки махали платками, кто-то бежал за автобусом до самого конца села. "ПАЗик" скрылся за поворотом, оставив после себя лишь тающее облако целинной пыли. Выключили музыку. Площадь мгновенно опустела, все разошлись по своим домам. Виктор Генрихович молча приобнял жену за плечи, кивнул дочери, и семья не торопливо пошла обратно. К дому, который с этой минуты стал непривычно тихим и пустым.

Сашу вместе с другими призывниками довезли до областного сборного пункта, оттуда автобусами до вокзала, а дальше поездом. Только в вагоне он узнал, что попал в погранвойска, на Дальний Восток, на границу с Китаем. Поезд шел больше недели, и за окном сменялись степи, тайга, мосты через огромные реки. Новобранцы, поначалу шумно знакомившиеся друг с другом, постепенно притихли, будто почувствовали, как далеко остался их дом.

Учебка встретила холодным ветром, сопками и командами, от которых в первые недели звенело в ушах. Подъем, зарядка, пробежки, строевая подготовка, наряды. Саша быстро понял, что здесь выживают не самые сильные, а самые терпеливые. Пограничная служба оказалась совсем не такой, какой ее показывали в кино. Долгие ночные наряды на контрольно-следовой полосе, где каждый след на вспаханной земле мог означать нарушителя, бесконечные проверки сигнализации, дозоры на сопках, где летом тучами висела мошка, а зимой трескучий мороз сковывал тело и перехватывал дыхание. На заставе, куда его определили после учебки, быстро выяснилось, что рядовой Риммер умеет водить грузовики и прекрасно разбирается в моторах. Через месяц его назначили водителем-механиком заставы. Теперь в его обязанности стали входить еще и доставка продуктов и почты, развоз смен на дальние дозоры, а в свободное время он возился под капотом своего "ГАЗ-66".

Особо запомнилась Саше один, очень существенный эпизод из его армейской жизни. Однажды, в разгар зимы, он ушел в дозоре с Иваном Ковалевым, добродушным парнем из Краснодарского Края, с которым он подружился еще в учебке. Ближе к полуночи, когда они спускались с сопки, проверяя контрольно-следовую полосу и заграждение, разыгралась нешуточная метель. В этом завывающем снежном мареве уже в двух шагах невозможно было что-то различить. Саша, по обыкновению, шел впереди, Иван - замыкающим. На какое-то мгновение Саша вдруг понял, что остался один. Он остановился, оглянулся. Сзади никого, только летящий в лицо снег и жуткий вой. Поправив на плече ремень автомата, он развернулся и пошел назад, чувствуя тревожный холодок в груди. Примерно в десяти метрах, на тропе, он едва различил снежный бугорок, а над ним черное дуло автомата с треугольным прицелом. Превозмогая сильный ветер и снег, он с трудом добрел до этого бугорка - это был Иван. Саша стряхнул снег с полушубка, рывком поднял напарника на ноги. По побелевшему лицу Ивана он понял все. Саша накинул его автомат на левое плечо, рядом со своим, положил руку напарника на свое правое плечо и буквально поволок обмякшее тело вдоль линии столбов, время от времени нащупывая рукавицами обледеневшие провода. Дойдя до ближайшей "розетки связи", Саша достал переносную трубку и вызвал с заставы тревожную группу, после чего обессилено опустился рядом с Иваном на снег. Он уже не помнил, как чьи-то сильные руки аккуратно подхватили его обмякшее тело, куда-то несли, мерно покачивая. Он был словно в забытьи. Пришел в себя Саша только на вторые сутки в санчасти погранотряда. Он лежал и прислушивался к себе: нет, у него ничего не болит. Пошевелил пальцами ног, почувствовал, как они шевелятся. Он сел на койке, натянул на себя больничную пижаму, подошел к окну палаты и поглядел на покрытое инеем стекло.

Во время утреннего обхода начальник санчасти, пожилой майор медицинской службы, в сопровождении старшего фельдшера в звании прапорщика, застал Сашу не лежащим на койке под казенным больничным одеялом, а стоящим в пижаме у окна и задумчиво разглядывающим морозные узоры на стекле.

Майор остановился в дверях палаты, поправил очки и искренне удивился:

- Это еще что за чудо природы? Товарищ младший сержант, почему не в койке?! Двое суток возле него выплясывали, думали, как минимум, воспаление легких подхватил, а он, глядите, уже у окна стоит. Ну, сынок, как себя чувствуешь?

- Совершенно здоров, товарищ майор. Ничего не болит. Только уж очень есть хочется, - честно признался Саша, вытягиваясь по струнке.

Врач подозвал Сашу, бесцеремонно пощупал уши, кончик носа, заставил показать пальцы рук и ног. Все было целым, без единого волдыря.

- Ну-с, герой, откуда родом? - добродушно спросил майор, прослушивая сердце и легкие стетоскопом.

- Северный Казахстан, товарищ майор. Целиноградская область. У нас зимой морозы минус сорок, да и ветра похлеще здешних.

- А, ну тогда понятно, - усмехнулся врач, пряча стетоскоп в карман халата. - Ребята с юга от одного вида здешнего бурана в лихорадке бьются, а у тебя, видать, вместо крови антифриз. Сердце как часы, в легких чисто. Силен ты, братец. Считай, в рубашке родился.

Когда Саша спросил про своего напарника, лицо майора сразу стало серьезным. Он вздохнул, переглянулся со старшим фельдшером и подошел к окну.

- А вот с Иваном твоим все гораздо сложнее, - тихо сказал офицер. - Ты сделал невозможное, не дал насмерть замерзнуть. Если бы не ты, его бы только весной отыскали. Когда тревожная группа вас забирала, он уже ни на что не реагировал. Сильный термический шок, температура тела упала до критической отметки.

Майор подошел ближе и положил руку Саше на плечо:

- Лицо и руки он отморозил сильно, когда упал в снег. Мои ребята всю ночь над ним колдовали, отогревали по инструкции, капельницы ставили. Сейчас все стабилизировано, сердце работает, дышит сам. Но вот пальцы на левой руке... под большим вопросом. Мы отправили Ивана спецрейсом в окружной госпиталь, в Хабаровск. Там аппаратура, профессора. Будем надеяться, что сохранят парню руку. Но главное, что живой. И это полностью твоя заслуга, сынок.

В палате повисла тяжелая тишина. Саша смотрел на свои абсолютно здоровые руки и думал об Иване, который сейчас лежит в госпиталь, ожидая приговора врачей. Спустя два дня, когда Сашу выписали из санчасти, он не сразу вернулся на свою заставу. Вместо этого его привели в штаб погранотряда. Провели по длинному коридору штаба, пахнущему мастикой и оружейным маслом, и пригласили в кабинет, где за столом сидели двое: начальник штаба и капитан с чистыми зелеными петлицами - представитель Особого отдела.

- Проходите, товарищ младший сержант, присаживайтесь, - вежливо и спокойно сказал капитан, указав на стул напротив. - Мы знаем, что Вы совершили подвиг. Но наша задача - по минутам восстановить картину той ночи. Расскажи все с самого начала: как вышли в дозор, что происходило во время дозора, почему отстал рядовой Ковалев. Все.

Саша сел, сжав шапку-ушанку в руках, и честно, без прикрас рассказал все, как было. Про начавшуюся снежную бурю, завывающий ветер, про то, как за секунды видимость упала практически до нуля, как он почувствовал отсутствие напарника, как нашел его, уже занесенного снегом, как возвращался назад вдоль полосы, ориентируясь по обледеневшим столбам. Особист внимательно слушал, записывая его слова в блокнот. Его особо интересовало, не было ли у Ивана признаков симуляции или умышленного отставания. В конце беседы особист несколько секунд пристально глядел в глаза Саши.

- Скажите, Риммер, только честно. У Ковалева был умысел на нарушение государственной границы? Прослеживалось с его стороны дезертирство? - прямо в лоб спросил капитан.

- Никак нет, товарищ капитан! - твердо отчеканил Саша. - Рядовой Ковалев честный парень, комсомолец. Его сбило с ног сильным порывом ветра, остальное доделал сильный мороз. И, товарищ капитан, Иван до последней секунды не выпускал автомат из рук, даже когда стал замерзать. Я, вообще-то, и нашел его, благодаря его автомату - он торчал из снега.

Офицеры переглянулись между собой. Начальник штаба удовлетворенно кивнул:

- У меня лично к младшему сержанту Риммеру вопросов нет. Он действовал строго по Уставу. Спас боевого товарища, оружие не бросил, установил связь с заставой. Проявил себя как настоящий пограничник.

Особист закрыл блокнот и впервые за весь разговор его губы тронула едва заметная улыбка:

- Ну что ж, младший сержант Риммер. На заставу Вам возвращаться пока рано. Завтра утром в гарнизонном клубе будет общее построение. Приедет начальник погранвойск округа. Так, что готовьте парадку, товарищ сержант.

На следующее утро огромный зал гарнизонного клуба был забит до отказа. На сцене под красными знаменами стояло командование погранотряда во главе с генерал-майором, прибывшим из Хабаровска.

- За мужество и героизм, а также за отвагу и высокую бдительность, проявленные при охране Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик... - Голос адъютанта, зачитывающего Указ Президиума Верховного Совета СССР, эхом разносился по залу. - Наградить младшего сержанта Риммера Александра Викторовича медалью "За отличие в охране Государственной границы СССР". Приказом Командующего войсками Краснознаменного Дальневосточного пограничного округа присвоить младшему сержанту Александру Викторовичу Риммеру внеочередное звание "Сержант" и наградить нагрудным знаком "Отличник Погранвойск первой степени"...

Саша, чеканя шаг в отутюженном парадном кителе, вышел на сцену. Сердце бешено колотилось в груди. Генерал-майор шагнул ему навстречу, крепко пожал руку и приколол на грудь тяжелую, отлитую из серебра медаль. Чуть ниже разместился новенький блестящий нагрудный знак.

- Спасибо за службу, сынок! - громко сказал генерал, глядя Саше прямо в глаза. - На таких, как ты, держится вся наша граница. Твоим родителям я лично направил благодарственное письмо. Можешь гордиться.

- Служу Советскому Союзу! - четко и звонко отрапортовал Саша...

Другой случай произошел уже весной, незадолго до его демобилизации. В одну из ночей на заставе поднялся переполох. У молодого солдата Миронова из недавнего пополнения схватило живот. Он, скрючившись, лежал на койке, весь бледный. Временами терял сознание. Вызванный по тревоге фельдшер заявил, что ему нужна срочная операция. До госпиталя было далеко. До районной больницы не более сорока километров, но по разбитой, размытой талой водой дороге. Начальник заставы срочно вызвал Сашу к себе и коротко спросил: "Сможешь довезти?". Саша молча кивнул, завел ГАЗ-66, разместил в кузове солдата и они поехали. Как не старался Саша вести грузовик аккуратно, его все-таки подбрасывало на колдобинах, колеса вязли в грязи. Саше несколько раз приходилось подкладывать под скаты ветки или вытаскивать машину лебедкой. Он довез Миронова за три часа и до самого рассвета ждал возле операционной, охраняя оружие и вещи солдата. Утром хирург вышел, усталый, но довольный. Сказал, что парня успели доставить вовремя. В то утро Саша впервые за долгие месяцы службы позволил себе просто сесть на ступеньки больницы и закурить.

Вместе с этим Саша увидел и другую сторону армейской жизни. Первые месяцы в учебке и на заставе ему, как впрочем и всем "молодым", пришлось испытать на себе прелести "дедовщины": подшивать воротнички, по ночам чистить сапоги старослужащим, терпеть тычки и ругательства в свой адрес. Он сжимал зубы, но не ломался, и никто не смог заставить его унижаться. Когда он сам стал "дедом", то твердо решил, что не будет поступать с "молодыми" так, как поступали с ним. Многие его сослуживцы, перенесшие первый год, ожесточались и потом вымещали свою злобу на новичках. Саша не мог. В нем жили слова Лены: "Саша, так нельзя". По возможности, он помогал молодым солдатам, недавно распределенным к нему в отделение, подсказывал, как лучше навернуть портянки, как быстро одеться за сорок пять секунд, делился сигаретами и, порой, сам ночами заступал за больных в наряд. У Саши не было прозвища, как у других. Для своих сослуживцев он был просто "Риммер". Но произносили его по-доброму, с уважением.

Письма из дома приходили раз в две-три недели. Он читал их по нескольку раз, потом складывал в свою тумбочку. Писала мать - коротко и скупо, как она привыкла писать, а дописывал ее письмо отец - всего несколько строчек в конце. Лена писала длинно и подробно, обо всем, что происходило в совхозе. Саша отвечал всем: интересовался здоровьем родителей, жизнь и работой сестры. Писал о своей службе, разумеется в рамках дозволенного. Писал, что скучает и ждет, когда пролетит время его службы и он вернется домой. Последние месяцы тянулись для Саши мучительно долго. Наступили "сто дней до приказа", и в казарме снова ожила старая традиция: "дед" Сашиного призывал подзывал в столовой кого-нибудь из "молодых" и громко спрашивал: "Ну-ка, сколько мне осталось до приказа?". Молодой должен был без запинки ответить, сколько дней и часов осталось, за что в награду получал от "деда" пайку хлеба с маслом. Саша тоже участвовал в этом ритуале, но по-своему. Он никогда не спрашивал "молодых", считая это унизительным, в первую очередь для себя, а просто отдавал свою пайку тому, кто выглядел голодным.

Настал долгожданный день. Саша получил документы, попрощался со своими приятелями по призыву, и вышел за ворота части. Он остановился, зажмурился от яркого солнца, глубоко вдохнул воздух. Он больше не солдат, подчиненный уставу, с автоматом на плече. Теперь он свободный человек. Два года своей жизни он отдал Родине, исполнив воинский долг до конца. Сейчас его путь лежал домой, в бескрайние казахстанские степи, где с нетерпением и радостью ждали любящие его родители и сестра.

Домой Саша решил приехать без предупреждения. Ни телеграммы, ни письма, ни звонка в совхозную контору или домой. Ему хотелось увидеть лица родных в ту самую секунду, когда он появится на пороге - бравый, подтянутый, в парадной форме с зелеными погонами, с яркими золотистыми нашивками на них, с заслуженной медалью и нагрудным знаком отличника. На автостанции райцентра он вышел из автобуса с чемоданчиком и остановился, жадно вдыхая знакомый с детства запах пыли, нагретого асфальта и степной полыни. Перехватив чемодан левой рукой, он зашагал по щебенке вдоль асфальта в сторону центральной усадьбы совхоза. Мимо него пронесся ГАЗ-53 и проехав несколько метров вперед, затормозил у обочины. Немолодой шофер выглянул из кабины:

- Эй, служивый, тебе куда?

Саша снял фуражку, пригладил свои короткие волосы, снова надел:

- В Ленинское.

- Садись, подброшу.

Саша забрался в кабину, и дорога потекла мимо желтеющих полей, лесополос и редких телеграфных столбов. Водитель, пожилой усатый мужчина, был молчалив, и Саша, привалившись к дверце, смотрел на степь, которая не изменилась ни на метр, будто все это время стояла и ждала его возвращения. У дома он спрыгнул на землю, поблагодарил пожилого водителя, хлопнул дверцей и грузовик, чихнув выхлопом, помчался дальше. Дом встретил Сашу так, как встречал всегда. Из сарая доносилось довольное хрюканье поросят, по двору деловито расхаживали куры, а огород, гордость матери, как и раньше, стоял ровными, чистыми грядками. Саша усмехнулся про себя: мать так и не изменила свои привычки. Калитка оказалась запертой, но он без труда перемахнул через нее, как в юности, нашел под второй ступенькой крыльца потайное место, где Лена всегда прятала ключ, открыл дверь и вошел в дом. Тут же на него накатила волна воспоминаний. Те же самотканые коврики на дощатом полу, та же печь, у которой Лена читала ему книжки, а он внимал ее голосу, прижимаясь спиной к теплому боку печки в холодные зимние вечера. Те же покрывала на койках, аккуратно заправленные заботливой рукой. Он поставил чемодан у порога, прошел на кухню, опустился на привычный табурет у стола и, облокотившись на столешницу, закрыл глаза. Вереницей ярких образов перед ним проплыло его детство и юность, проведенное в семье. Вот он помогает Лене кормить поросят, вот она ведет его за руку в первый класс, вот они сидят за столом и Лена помогает ему правильно писать буквы, вот они на речке, прижавшись друг к другу, вдвоем удят рыбу, вот она показывает брату, как варить картошку в чугунке. Он даже вспомнил вкус первой "толченки", которую он приготовил вместе с Леной, когда мать, как обычно, задержалась в конторе.

Его мысли оборвал отчаянный визг тормозов. Саша вздрогнул, выглянул в окно и увидел, как у самой калитки, окутанный облаком пыли, замер грузовик, а к дому бежит высокая фигура отца. Саша едва успел встать с табурета, как дверь распахнулась и в кухню влетел Виктор Генрихович. Он замер на пороге, тяжело дыша, и несколько секунд просто смотрел на сына, не веря собственным глазам. Потом шагнул вперед, и они крепко, по-мужски, сжали друг друга в объятиях. Через минуту отец отстранился, взял сына за плечи и долго вглядывался в его лицо. Он узнавал и не узнавал его. Исчезли мальчишеская мягкость и округлость щек, плечи стали шире, в глазах появилось спокойствие и уверенность. Перед ним стоял уже не мальчик, а взрослый мужчина, его наследник, продолжатель его рода.

- Как ты узнал, что я приехал? - спросил Саша.

- Шофер, который тебя подвез, заехал к нам в гараж на заправку, - коротко ответил отец. Его голос чуть дрогнул. - Говорит: "Солдатика до села подбросил. Витя, это случайно не твой сын?". Ну я и бросил все...

Новость о приезде Саши мгновенно разлетелась по селу. Так всегда бывает там, где все друг друга знают. Эта новость скоро достигла конторы. Одна из соседок прибежала к Эмме Фридриховне и сообщила, что ее сын вернулся из армии. Та сидела не шелохнувшись, прикрыв рот рукой, словно не веря в только что услышанное. Лена, сидевшая рядом, тут же вскочила со стула:

- Мама, что ты сидишь?! Ведь наш Сашка вернулся!

Наскоро отпросились у директора, сказав, что сын и брат вернулся из армии. Они вдвоем бежали к дому. Сердце матери колотилось как бешенное, дыхание было частым, лихорадочным, в голове пульсировала только одна мысль: "Вернулся! Вернулся!". Она первой подбежала к калитке. Увидела, как по крыльцу спускается ее Саша, ее сын, в парадном кителе, поблескивая медалью и нагрудными значками. Ноги вдруг подкосились и она из последних сил ухватилась за калитку, по щекам струились слезы. Саша быстро подошел к матери и крепко обнял. Она вцепилась в него обеими руками, прижала к груди, осыпая поцелуями щеки, лоб, стриженую макушку и плакала, не стесняясь своих слез. Следом подбежала Лена. Уткнулась лицом в плечо брата, и тоже тихо заплакала. Саша стоял красный от смущения, обнимая обеих и бормоча:

- Мам... Ленусь.. Ну, не надо... Не плачьте... Я же вернулся... Мам... Ленусь...

Наконец, Эмма Фридриховна взяла себя в руки. Она смахнула слезу, ее лицо озарила счастливая улыбка. Она еще раз провела ладонью по щеке сына:

- Саша, сынок, я так тебя ждала... И дождалась... Ну, идем в дом, сейчас кушать будем. Ты же голодный, с дороги. Или может сначала баньку?

Сын с улыбкой кивнул. Банька была бы сейчас в самый раз. Чистый и распаренный, Саша сидел у стола, наблюдая как мать суетится, хлопочет у плиты, бросая на сына счастливые взгляды. Лена помогала матери накрывать на стол, доставая из шкафа тарелки, ложки, вилки. Иногда Саша пересекался взглядом с сестрой. Ее глаза светились нежностью и любовью к своему братишке. Виктор Генрихович предложил сыну выйти на крыльцо, "освежиться", чтобы не мешать женщинам. Они сели рядом на нагретые солнцем ступеньки. Саша достал из кармана пачку сигарет, привычным движением вытащил одну, размял пальцами, закурил. Да, к сожалению, курить он начал в армии. Сначала вроде как баловство, чтобы скоротать время в наряде, потом втянулся. Курил он немного, но привычка уже укоренилась. Виктор Генрихович покосился на сына, помолчал, потом достал свою пачку папирос и тоже закурил. Выпустив струю дыма в сторону, он тих сказал:

- Сынок, ты перед матерью-то особо не афишируй.

Саша усмехнулся на замечание отца, но согласно кивнул. Они сидели, пуская дым в вечернее небо, и их разговор тек неспешно, по-мужски. Отец расспрашивал, как служилось, тяжело ли ему было, не обижал ли кто. Саша отвечал то подробно, то уклончиво, особенно когда речь заходила о первых месяцах: о таких вещах, считал он, лучше не рассказывать ни родителям, ни сестре. Зато охотно рассказывал другое. Как однажды утром они дозорной сменой нашли на контрольно-следовой полосе следы, каждый с блюдце, и старший смены, старшина, глядя на них с опаской, сказал, что в этих местах часто гуляет тигр. Рассказал, как спас зимой своего напарника в дозоре. Отец кивнул и усмехнулся:

- Да, мы тогда получили благодарственное письмо от твоих командиров. Мать не удержалась и потом все село знало, что ты получил награду и стал героем.

Саша рассказал, как вел по размытой весенней дороге грузовик с больным солдатом, утопая по колено в грязи и цепляясь лебедкой за стволы деревьев, как успел довезти парня до больницы. Услышав про лебедку, отец одобрительно хмыкнул:

- Вот тут ты правильно сделал. Ты ж у меня водитель от Бога.

В его голосе слышалась гордость за сына, которую он не мог и не умел выразить словами. Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Эмма Фридриховна, вытирая полотенцем руки:

- Мужчины, идите ужинать. У нас все на столе.

За кухонным столом, накрытым чистой скатертью, Саша снова рассказывал о своей службе, теперь уже матери и сестре, во многом повторяя то, что говорил отцу, только смягчая или пропуская самые неудобные, тревожные места. Мать слушала, прижав ладонь к губам. Она то и дело кивала, будто подтверждая каждое слово, сказанное сыном. Лена сидела рядом, сжав его руку в своей и не сводя с него глаз. Наконец, когда все слова были сказаны и радость встречи постепенно улеглась, Лена тихо попросила:

- Саш, пойдем, прогуляемся по селу. Как раньше.

Они вышли за калитку, когда день уже догорел и над крышами домов разливался мягкий красно оранжевый закат. Они шли медленно по знакомой улице, взявшись за руки, как в детстве. На лавочках у заборов сидели соседки, обменивавшиеся последними сплетнями. Завидев Лену с Сашей, они прерывали разговоры, кивали, здоровались и долго смотрели им вслед:

- Гляди-ка, Сашка, Риммеров сын вернулся. Какой он стал красивый да статный!

Лена шла рядом, чуть улыбаясь, и не торопилась с вопросами. Потом спросила брата:

- Что дальше, Саша? Учиться будешь? Или в гараж к отцу?

- Знаешь, Лен, я уже после школы решил. Я хочу учиться в автодорожном институте, в Омске. Понимаешь, мне мало просто возиться с этими железками. Мне хочется понять, как все это устроено, и может когда-нибудь сделать что-то свое.

- С этим понятно. А как у тебя с личной жизнью? Нашел кого? - спросила Лена, и в ее голосе проскользнула лукавая нотка. Саша рассмеялся:

- Нет, Ленусь, я даже не задумывался об этом. Да и рано мне еще жениться, хочу погулять, пока молодой. А у тебя как с этим?

Лена задумалась на минуту, а потом негромко сказала:

- Не встретила пока такого, кому готова открыть свое сердце.

Село медленно погружалось в сумерки. Где-то в траве затянули свою песню сверчки, откуда-то донесся лай собаки, потянуло дымком из чьей-то печи. Брат и сестра повернули к дому, где в окнах уже горел свет.

Как и всегда в семье Риммеров, судьба Саши решалась на семейном совете. Собрались в субботу за кухонным столом, когда все дела были переделаны. Первой не выдержала мать:

- Сынок, ты ж только вернулся, а уже собираешься снова уезжать. Да хоть бы в соседний район или в тот же Целиноград. Так нет. В Омск тебя потянуло, за сотни верст от дома. Я-то думала, что ты будешь с нами, рядом, на глазах. Нашли бы тебе невесту, женился бы, построили бы тебе дом, завел бы внуков нам с отцом на радость. По воскресеньям приходили бы к нам на штрудель или кребли.

- Мать права, - поддержал жену Виктор Генрихович. - Отучился бы в Целинограде три года в техникуме, поработал бы со мной в гараже лет пять. А потом я на пенсию, а ты на мое место. Все-таки должность хорошая, уважаемым человеком в районе стал бы. А Омск? Ну, что тебе там делать? А здесь и работа и семья. И потом, одним дипломом сыт не будешь.

Лена молчала, не принимая участие в семейной перепалке. С одной стороны, она хотела, чтобы брат остался рядом, на глазах. Но с другой стороны она слишком хорошо знала цену образованию, потому что сама выбилась в люди только благодаря ему. И потом высшее образование это фундамент семьи, оно особенно важно для мужчины, для будущего главы семьи, на плечах которого будет держаться дом. Наконец, после внутренней борьбы, Лена тихо сказала:

- Мама, папа, отпустите его. Пусть едет. Потом сам же нам спасибо скажет.

Спорили долго, до глубокой ночи. Были и уговоры, и упреки, и обиды, и недосказанные слова, от которых на кухне становилось тесно. В конце концов родители, скрепя сердце, согласились. Но окончательную точку в этом вопросе поставил не семейный совет, а директор совхоза, к которому Виктор Генрихович зашел поговорить на следующий день. Выслушав своего завгара, председатель покачал головой и сказал:

- Эх, Витя, да ты должен быть счастлив, что у твоего сына такое большое желание получить высшее образование. Инженеры-механики нашему совхозу знаешь как нужны? Как воздух! Это тебе не на коленке кардан варить, тут нужны глубокие знания. А Сашка твой отучится и все равно вернется в родной совхоз. Об этом не беспокойся. У него здесь дом, семья.

Виктор Генрихович вышел из конторы задумчивый. Он молча сел в кабину, долго смотрел перед собой, а потом тихо сказал сам себе: «Ну что ж. Значит, так тому и быть».

Полгода Саша работал с отцом в гараже. Он хотел, чтобы руки вспомнили то, чему его учили до армии. Так что время до поступления для Саши не прошло даром. Накануне отъезда Виктор Генрихович позвонил в Омск. К слову сказать, телефон в доме Риммеров, как и положено семье, входящей в руководство, был подключен к совхозной автоматической станции, и ему не пришлось, как большинству сельчан, идти в отделение связи и ждать, пока телефонистка за коммутатором соединит его с городом. Он присел на стул в зале, снял трубку, набрал "восьмерку", дождался длинного гудка и аккуратно, цифра за цифрой, набрал код города и номер. Трубку взял Николай, бывший односельчанин, много лет проработавший с ним бок о бок в гараже, а потом переехавший в российский областной центр. Они были не просто коллегами, а старыми добрыми друзьями, с которыми не нужно долго подбирать слова. Виктор Генрихович коротко поздоровался, спросил о здоровье, о делах и только потом заговорил о главном:

- Слушай, Коля, Сашка едет поступать в автодорожный. Не хочу тебя напрягать, но если получится, присмотри за сыном, помоги с жильем.

Николай ответил без раздумий:

- Не беспокойся, Витя. Пусть приезжает, я присмотрю за ним.

Так обещают старому другу, коротко и без лишних слов. Ночью Саша не мог уснуть. Он долго ворочался на своей койке, вслушиваясь в тишину дома. Потом тихо оделся, вышел на крыльцо и сел на ступеньку, закурил, вглядываясь в ночное село. Над крышами висела огромная звездная россыпь, какой не бывает в городе, лаяла где-то вдалеке собака, пахло остывающей землей. Он почувствовал чье-то присутствие и обернулся. Рядом с ним на крыльцо присела Лена в ночной рубашке, накинув на плечи старую мамину шаль. Она тоже не спала. Долго смотрела на брата, будто хотела запомнить каждую его черточку, потом обняла его за плечи и прижалась щекой к его коротким волосам.

- Сашка, я буду очень скучать по тебе, - сказала она тихо. - Ты не забывай о нас, пиши. И на каникулы приезжай. Обещаешь?

Саша вздохнул и, чувствуя, как к горлу подступает комок, ответил:

- Обещаю, Ленусь.

Они долго сидели молча, прижавшись друг к другу, как в детстве, когда она читала ему перед сном. Они оба понимали, что с этой ночи что-то меняется навсегда. Утром он уехал. Так началась взрослая, самостоятельная жизнь Александра Риммера.

Старый друг отца, как и обещал, встретил Сашу на вокзале в Омске, на несколько дней оставил у себя, пока решался вопрос с общежитием, коротко, по-свойски объяснял, где и что находится в городе и каким транспортом туда доехать. Сдав документы, в том числе и направление из штаба погранотряда, Саша поступил на подготовительное отделение автодорожного института. Для него наступило самое тяжелое время. Он должен был вспомнить все, чему его учили в школе и что он за последние два с половиной года успел основательно подзабыть. Геометрия, тригонометрия, алгебра, физика... Все эти предметы школьной программы снова подлежали осмыслению. Саша не стал впадать в уныние и, как говорится, включил "сержантский режим". Он буквально заставлял себя заниматься через "не могу". На границе за два года он привык к ночным дозорам, поэтому ночные бдения над учебниками в комнате общежития при свете настольной лампы стали для него еще одной "границей", которую он не имеет права сдать или отступить. Так проучившись весь год, он успешно сдал вступительные экзамены и стал студентом первокурсником.

На летние каникулы Саша приехал к родителям. На этот раз, к крайнему изумлению, на автостанции его встречала Лена, приехав на отцовском мотоцикле. Как выяснилось из разговора, она тоже отучилась на вождение, получив категорию "В". И первое, что она освоила - езду на отцовском "Урале". На втором курсе, в разгар зимних каникул, к нему в Омск нагрянули мать с сестрой. По объяснениям Лены, вся поездка от дома до Омска, включая железную дорогу от Целинограда, заняла меньше суток. Саша быстро договорился со строгой вахтершей, что мама с Леной дня три-четыре поживут у него в комнате, а он перекантуется у приятелей - однокурсников. В качестве "благодарности" он преподнес вахтерше палку домашней колбасы и небольшую баночку меда.

Прошло еще два года, наступил тысяча девятьсот девяностый год. Это лето перед пятым курсом Саша, как и обещал, снова провел дома. Огромная страна, которую он знал с детства, стала потихоньку разваливаться. В магазинах постепенно пустели полки, по телевизору сменялись лица и лозунги, республики одна за другой начинали говорить о своей независимости. От прежней жестокой цензуры уже не осталось и следа. Перестали действовать запреты на поездки за границу, и люди, еще недавно боявшиеся произнести слово "Германия" или "Израиль", теперь открыто обсуждали, кто куда уедет, кНа летние каникулы Саша приехал к родителям. На этот раз, к крайнему изумлению, на автостанции его встречала Лена, приехав на отцовском мотоцикле. Как выяснилось из разговора, она тоже отучилась на вождение, получив категорию "В". И первое, что она освоила - езду на отцовском "Урале". На втором курсе, в разгар зимних каникул, к нему в Омск нагрянули мать с сестрой. По объяснениям Лены, вся поездка от дома до Омска, включая железную дорогу от Целинограда, заняла меньше суток. Саша быстро договорился со строгой вахтершей, что мама с Леной дня три-четыре поживут у него в комнате, а он перекантуется у приятелей - однокурсников. В качестве "благодарности" он преподнес вахтерше палку домашней колбасы и небольшую баночку меда.ому уже прислали вызов, кто будет продавать дом. В один из вечеров Эмма Фридриховна получила в конторе новое письмо от той самой Анны. Оно было куда подробнее прежнего. Анна уже не осторожничала, не прятала слов за вежливыми расспросами о здоровье. Она открыто писала, что очень хотела бы увидеть свою сестру и ее близких в Германии и готова помочь с переездом: с оформлением бумаг, с жильем на первое время, с деньгами. В конце стояла приписка о том, что Анна дала клятву своей матери перед ее смертью, что разыщет и поможет семье восстановиться. Внизу страницы Анна приписала свой номер телефона с кодом Германии и домашний адрес. Эмма Фридриховна читала письмо вслух, медленно, водя пальцем по строчкам и переводя на ходу, с трудом подбирая русские слова.

В этом и заключалась трагедия семьи Риммеров, о которой в доме не говорили вслух. Саша и Лена совершенно не знали немецкого и не могли его знать. С детства они слышали дома только русскую речь, говорили и думали только на русском языке, а о том, что они немцы, напоминали лишь фамилия да запись в паспорте. Виктор Генрихович и Эмма Фридриховна говорили между собой по-немецки очень редко и только тогда, когда их никто не слышал, вполголоса, на старом швабском диалекте со смесью южнонемецкого говора. На этом языке еще в семнадцатом столетии говорили в Вюртемберге и в северной части Баварии, откуда в незапамятные времена вышли их предки, и передавали его из поколения в поколение, от матери к дочери, от отца к сыну. Так продолжалось до самой войны. Потом пришли репрессии, лагеря, депортация, комендатура, трудармия. И страх, всеобъемлющий, почти животный страх за своих детей. Немецкий язык все реже и реже слышался в семьях переселенцев. Вместе с ним постепенно исчезали традиции и обычаи, тот особый, культурный уклад повседневной жизни, который сохранялся их предками на протяжении сотен лет. Это было понятно - слишком высокую цену заплатили русские немцы за сохранение своей идентичности. Старшее и среднее поколение в тайне сохранили свой родной язык, культуру своих предков, как хранят очень дорогую, но запретную реликвию. А вот молодое поколение воспитывалось в другом ключе. Большинство не знало своих корней, своего языка и не считали это зазорным. Они родились и выросли в послевоенное, мирное время, в стране, которую приняли своей единственной родиной и, по большому счету, не хотели знать, чего их лишила Советская власть.

Тем вечером, когда письмо было дочитано и сложено, Эмма Фридриховна долго молчала, потом осторожно, словно боялась обжечься, заговорила о возможном переезде на свою историческую родину. Саша не дал ей договорить. Он отодвинул стул, встал и категорически заявил, что никуда уезжать не хочет. Здесь он родился, здесь его страна, его земля, его дом. Здесь ему все понятно, а ехать неизвестно куда и зачем он не собирается.

- Мама, я не знаю страны, людей, их традиции, обычаи... Да что там обычаи, мама! Я даже языка не знаю! - говорил он. - Что мне делать в этой вашей Германии?

Мать опустила глаза и больше ничего не добавила. Лена, сидевшая у окна, молчала, но по ее лицу было видно, что глубоко в душе она согласна с братом.

Время шло. Саша заканчивал пятый курс, писал диплом. В июне девяносто первого он успешно защитился, и ему сразу же предложили вакантное место как начинающему специалисту в одном из государственных предприятий Омска. Однако Саша твердо решил вернуться в свой родной совхоз. За две недели до его отъезда домой пришло письмо от родителей. Мать с отцом сообщали, что решили покинуть Казахстан и переселиться в Германию, на землю предков. Мама слезно просила его уехать вместе с ними. Она писала, что в Германии с его способностями он сможет получить достойное европейское образование, найти себя и так далее, и тому подобное. На обороте письма рукой Лены была сделана приписка: "Саша, я поеду с родителями. Пожалуйста, не оставляй нас!". Он перечитывал эту строчку весь вечер. Ночью сидел на подоконнике своей комнаты в общежитии, курил в приоткрытую форточку и смотрел на редкие огни за окном, как когда-то смотрел на звезды над крыльцом отчего дома. Он видел, как вокруг все начинает рушится. Все, к чему он привык: производство и сельское хозяйство постепенно приходило в упадок, людям начали задерживать зарплату, росли цены, а с ними и инфляция, обесценивая заработанные людьми деньги. Привычная жизнь, в которой все было размерено и понятно, уходила навсегда и уже никогда больше не вернется. Но дело было даже не в этом. Саша вдруг ясно представил свой родной дом с запертой калиткой и ключом под второй ступенькой, в котором больше никто не живет. По спине пробежал холодок. Нет, он не сможет жить без своей семьи, без отца, матери, без любимой им сестры Лены, он просто не выдержит одиночества. Пока они все вместе, у них есть шанс начать все заново на чужой для них земле. Ответ пришел сразу и Саша уже не секунды не колебался. Утром он поехал на междугороднюю станцию, заказал переговор с родителями. Разговор был недолгим. Саша сказал, что выезжает домой и дает согласие на переезд в Германию. Это уже было его собственное решение, окончательное. Если бы он знал тогда, что его ожидает в Фатерланде, возможно, он никогда бы и не уехал.

В начале июля девяносто первого года Саша вернулся в родное село. Его сразу же назначили на должность заведующего ремонтными мастерскими. В условиях начинающегося распада в стране, его родной совхоз еще держался, но начинал трещать по швам от надвигающегося экономического кризиса. Ему все чаще и чаще приходилось самому лазить под капотом старых, допотопных ГАЗ-51 или КАМАЗов, так как механики старались основную часть времени заработать где-нибудь "налево". Совхоз сотрясали нехватка топлива, запчастей, а главное - рабочих рук. Наступала страда. Отец и сын с нарастающей тревогой ждали это время. Лена, точнее уже Елена Викторовна по-прежнему работала бухгалтером рядом с матерью в совхозной конторе. Но все понимали, сытые, доперестроечные времена закончились и ушли в небытие.

Сбор документов для переселения сопровождался немалыми трудностями. Саше не раз пришлось ездить и в Целиноград и в Алма-Ату, чтобы получить какую-либо справку или подтвердить той или иной документ. В конце концов в течение четырех месяцев все нужные бумаги были собраны и отправлены в Германию для принятия решения. "Ядром" всех отправленных документов, естественно, был переведенная на немецкий и нотариально заверенная копия свидетельство о рождении Иоганна Георга Штойбеля. Наступило время долгого тревожного ожидания.

Однажды, зимой девяносто третьего года в их калитку постучали. Это была почтальонша, казашка Айгуль. Саша как раз заехал домой пообедать, что было в последнее время редчайшим случаем. Айгуль вручила ему под роспись большой коричневый пакет с непонятным обратным адресом. Саша догадался, что адрес написан на немецком языке. Оставив нераспечатанный конверт в кухне на столе, он быстро перекусил и снова вернулся на работу. Вечером, как всегда, вся семья собралась за столом, и на самой его середине лежал тот самый пакет. Виктор Генрихович надорвал клапан, вынул документы и, нацепив очки на нос, стал разбирать присланные бумаги, бормоча что-то себе под нос. Это бормотание было на чужом немецком, совсем не похожем на тот, что он хранил в своем сердце и памяти. Все нетерпеливо смотрели на Виктора Генриховича. Из всего его бормотания Саша разобрал единственное незнакомое ему слово - «Ауфнамебешайд». Дочитав до конца, отец оглядел всех поверх очков и сказал:

- Нам разрешено переехать на постоянное место жительства в Германию в качестве поздних переселенцев.

Глава 2

Виктор Генрихович сидел за кухонным столом и смотрел в календарь. Он смотрел на дату, написанную Леной внизу календаря крупными красными цифрами и обведенную овалом - первое декабря тысяча девятьсот девяносто третьего года. К этой дате, ровно через год, разрешение на въезд превратиться в обычную бумажку, не имеющую силы. Они, в принципе, могли уехать хоть сейчас. Виктор Генрихович обвел глазами кухню, задержал взгляд на печке, перевел на оконные занавески и вздохнул. Они бросали все. Бросали свою отлаженную жизнь, работу, которой отдали большую часть своей жизни, соседей, знакомых. На сердце было тяжело, но в душе теплилась надежда - он верил, что в Германии им будет лучше, их не бросят одних на произвол судьбы. В кухню зашла Эмма Фридриховна. Лицо ее было грустно, глаза слегка покраснели. Было заметно, что она плакала. "Эммочка тоже переживает" - с горечью подумал Виктор Генрихович. Жена присела рядом с ним, взяла за руку, заглянула в глаза:

- Я боюсь, Вить, - тихо прошептала она мужу, - как мы там будем жить? Ведь придется все начинать с нуля...

- Если будем держаться вместе - не пропадем, - также шепотом ответил тот. - Будем надеяться на хорошее. И молиться, чтобы Анна нам помогла.

"Ауфнамебешайд" оказался не выигрышным билетом в богатую, сытую Германию. Этот документ был лишь пропуском в нее. Им предстояло пройти через бюрократическую систему разрешений, справок, окошек, печатей. Преодолеть все препоны и барьеры, за которыми начиналась их новая жизнь в другой стране.

На следующий день, получив расчет в конторе, Саша приехал домой. На кухне его уже ждала Лена, которая тоже уволилась по настоянию матери. "Дочка, мы с отцом еще поработаем. Мы не можем так сразу все бросить. А ты с Сашей займитесь документами, вы молодые, сильные. Вам двоим проще с этим справиться", - сказала она дочери накануне, когда они вместе готовили квартальный отчет. На следующее утро Лена, собираясь в контору, передала Саше слова матери. Она и сама понимала, что отцу одному не по силам сдвинуть этот сложный бюрократический маховик. Брат, как всегда, принял ее слова за решение к действию и в тот же день на работе обсудил с отцом предложение матери. Виктор Генрихович сразу ухватился за эту идею:

- Она права, сынок. Мы с матерью еще можем поработать. Деньги в семье всегда нужны, да и потратиться много придется. А ты с Леной начинай собирать документы.

Лена сидела за кухонным столом и что-то писала, время от времени поднимая глаза к потолку и как-бы размышляя. Саша подошел ближе:

- Что ты пишешь, Ленусь? - спросил он, хмуро разглядывая разлинованный на столбцы и строчки тетрадный лист.

- Список бумаг, которые нам нужно получить и срок их получения, - коротко, не оборачиваясь, ответила та. - Вот, смотри, Саш.

Список был столь внушительным, что у Саши все похолодело внутри: загранпаспорта, получение разрешений на выезд, справку об отсутствии долговых обязательств перед совхозом (обходной лист), в том числе справки из налоговой инспекции, справки с места работы, получение немецких виз и собеседование. Саша всматривался в каждое слово, но в глазах стоял туман. Может, не стоило все начинать? Может они вместе пережили бы надвигающийся кризис? Но, вспомнив взгляд отца, копавшегося вместе с ним в моторе сдохшего комбайна, застрявшего посреди еще не убранного поля, и его злые слова: "Что же это за жизнь такая пришла, сынок! Даже эти чертовы подшипники и тех невозможно достать!", снова сосредоточил взгляд на листе. Обходной лист выдали в конторе, вечером его домой принесла Эмма Фридриховна. На нем должны были расписаться все те, кому семья что-либо задолжала или что-либо брала: библиотека, клуб, медпункт, склад, жилконтора, сельсовет, школа, магазин. Эмма Фридриховна положила обходной лист на стол и придавила его ладонью:

-Так. Здесь должны стоять подписи. Все. Даже за книжки, которые ты, Лена, брала из школьной библиотеки. - Мать посмотрела на Лену. Та только кивнула.

- И что, думаешь, подпишут? - усомнился Виктор Генрихович.

- Подпишут, - усмехнулась Эмма Фридриховна, - если принести справку. А справку дадут, если увидят подпись.

Отец долга молча смотрел то на жену, то на обходной лист, потом хмыкнул и впервые за несколько недель расхохотался. Он, наконец, понял, с чем дети будут иметь дело. Но он точно знал, что они к этому готовы и справятся.

Итак, роли в семье были окончательно распределены. Саша взял на себя районный отдел виз и регистрации. Райцентр, где он когда-то встречал Лену на каникулах, стал местом, куда он теперь ездил на отцовском "Урале", как на работу. Он занимал очередь к нужному окошку еще с вечера, записывая свой номер на бумажке и дублируя его химическим карандашом на тыльной стороне ладони. Уезжал домой, чтобы переночевать. Рано утром, затемно, снова возвращался.

В коридоре районного управления внутренних дел всегда стоял особый запах: пыль, запах дешевых духов, табачного перегара и тревоги. Здесь собирались такие же, как он сам: немцы, русские, казахи, у которых в Германии проживал кто-то из родственников. Все переговаривались вполголоса, боясь, что их кто-то услышит за этим окошком и передумает. Кто-то в сотый раз перепроверял выданные ранее документы, кто-то пересчитывал деньги, кто-то просто смотрел в одну точку.

- Следующий! - крикнула женщина за окошком, не поднимая головы. - Фамилия?

- Риммер.

- Документы!

Саша протянул в окошко папку с документами: внутренние паспорта, оригинал разрешение на въезд с переводом на русском языке, свидетельства о рождении, свидетельство о браке родителей, справки из конторы сельсовета. Женщина быстро листала документы, потом вдруг остановилась:

- Это что у Вас?

- Перевод разрешения... С немецкого...

- Почему он нотариально не заверен?

- Мы думали...

- Думать будете дома, - грубо отрезала женщина. - Сделайте официальный перевод, заверенный нотариусом и приходите. Все. Следующий!

Саша вышел на морозный воздух с серым, уставшим лицом. Ощущение было такое, что он два раза подряд сходил в дозор. Он отошел от здания управления, закурил. Потом глубоко вдохнул и выдохнул. "Так Риммер, пора включать "сержантский режим", - мысленно сказал он самому себе. Выяснив в очереди, где в райцентре находится нотариальная контора с "немецким" переводчиком, Саша на мотоцикле рванул туда. Отстояв длинную очередь к переводчику и отдав ему под расписку оригинал разрешения, Саша к вечеру вернулся домой, смущенный и раздосадованный. На следующее утро он опять помчался в райцентр. Получил перевод и оригинал документа, снова отстоял очередь к нотариусу и, наконец, получил долгожданную запись и печать, удостоверяющую подлинность перевода. На все это у него снова ушел целый день. Дело постепенно сдвинулось с мертвой точки, но до получения заветных загранпаспортов и отметки разрешения на выезд было еще далеко.

Особенно запомнилась Саше сцена в кабинете военкома. Он, в который раз, приехал в райцентр снятся с воинского учета. В кабинете за столом, заваленным личными делами, сидел грузный подполковник. На его кителе были еще советские погоны, но сзади на стене вместо привычного портрета Ленина уже висел герб независимого Казахстана. Военком долго листал военный билет Саши, переводя взгляд с печати штаба погранотряда на его лицо.

- В Германию, значит, едешь, Александр? - негромко спросил подполковник, откидываясь на спинку кресла. Потом снова потянулся к военному билету. - Пограничник. Сержант. Отличник, награжден медалью за подвиг. Ты, наверно, забыл, что Родина в тебя деньги вкладывала, учила.

- Родина, товарищ подполковник, осталась там, в восемьдесят пятом, когда я демобилизовался, - спокойно ответил Саша, глядя офицеру прямо в глаза. - Да и страны, которой я давал воинскую присягу, уже больше нет.

Военком нахмурился, в его глазах блеснула злость, смешанная с усталостью:

- Да, страны нет, но земля осталась. Люди остались. Думаешь, там, за бугром, твоя присяга никого не волнует? Бывшие пограничники бывшими не бывают.

- Товарищ подполковник, к чему сейчас эти словесные экзерсисы, - холодно и жестко сказал Саша. - Я не военный, а гражданское лицо. Мои родители получил вызов. Моя семья возвращается на историческую родину, домой.

- Домой... - горько усмехнулся офицер. - Ладно. Давай справку из ОВИРа.

На свободной странице военного билета подполковник сделал запись прямо поверх пятиконечной звезды: "Снят с учета в связи с выездом на ПМЖ" и с силой грохнул тяжелую печать "Снят с воинского учета".

- Ты свободен, Александр. Езжай в свой Фатерланд. Только помни то, чему тебя армия научила. Мало ли, может еще в жизни пригодиться.

Тем временем Лена с чисто бухгалтерским подходом занялась продажей дома и хозяйства. Надел выкупили сразу: большая площадь, плодородная земля, сулящая осенью богатый урожай. Покупатель нашелся сразу. Он поначалу предложил сто тысяч рублей. После недолгих торгов, заплатил сто пятьдесят. Это были первые, отложенные на переезд, деньги. С домом было сложнее. Лена, посоветовавшись с родителями и братом, выставила цену в долларах. Желающие приходили, ходили по комнатам, стучали по стенам, заглядывали в печь и погреб. Одни хотели только в рублях по курсу, другие пытались сбить цену, третьи предлагали бартер: скот и натуральный продукт. Но Лена твердо стояла на своем: семье нужны были деньги в твердой валюте. Она была не дура, понимала, что рубль с каждым днем дешевеет и деньги, полученные ей сегодня, завтра превратятся в простую бумагу. Вскоре покупатель нашелся. Им оказался какой-то предприниматель из Целинограда. Он долго торговался с Леной, пытался надавить на Виктора Генриховича, но в конце концов уступил. Они сошлись на двух с половиной тысячах долларов. В середине марта девяносто третьего он внес задаток - тысячу долларов под расписку, заверенную у нотариуса у них в райцентре. Остальную сумму в полторы тысячи обязался выплатить до конца мая.

Виктор Генрихович все эти недели ходил хмурый: дом еще не продан, живность тоже, еще ничего не решено, а время идет быстро. В середине апреля выкупили поросят и кур, отдав за все тридцать тысяч рублей, а уже в конце мая покупатель полностью рассчитался за дом. Он привез оставшиеся полторы тысячи долларов. Виктор Генрихович через нотариуса написал финальную расписку в получении остаточной суммы, оформил и нотариально заверил договор купли-продажи дома и отдал все документы на дом новому владельцу. Тот официально распорядился съехать семье Риммер к первому сентября девяносто третьего года и уехал к себе в Целиноград. После продажи дома Эмма Фридриховна стала словно сама не своя. Она подолгу стояла между грядок, медленно обходила каждый куст, глядя с тоской как зреет урожай и украдкой смахивала слезы. Теперь это уже была не ее гордость. Через три месяца все здесь станет для нее чужим.

Лена молча раскладывала и сортировала вещи, семейные альбомы, документы, которые они должны обязательно взять с собой, деньги. Проверяя документы, ей на глаза снова попалось то самое свидетельство о рождении ее прадедушки, Иогана Георга Штойбеля, и приложенная выписка из церковной книги. Она бережно спрятала старые, пожелтевшие от времени, листы в отдельную папку, как священную реликвию их семьи на самое дно чемодана, и принялась разбирать другие бумаги. Вечерами, когда все ложились, мать и отец тихо разговаривали на своем швабском, и Саша, лежа на койке, прислушивался к певучим, чужим и вместе с тем будто знакомым словам, жалея, что не понимает их.

В начале июня, когда последняя печать была поставлена и последняя справка легла в заметно потолстевшую папку, Саша вышел из районного управления внутренних дел. Постоял возле крыльца, вдыхая горячий летний воздух, завел мотоцикл и поехал домой. Вечером за ужином Виктор Генрихович вдруг сказал:

- Знаете, я ведь всю жизнь думал, что строю тут свой дом навсегда.

Он замолчал, глядя в окно. Саша заметил, как по отцовской щеке медленно ползет одинокая слезинка. Он не произнес ни слова. Сын думал так же, как отец. Но жизнь рассудила иначе. У семьи Риммер оставался самый важный, самый трудный рубеж - получение немецкой визы на въезд и собеседование в немецком посольстве. Посольство ФРГ находилось в Алма-Ате. Самое неприятное было то, что в столице у них не было ни родственников, ни знакомых. Придется снимать номер в гостинице, если таковой еще найдется, или снимать комнату у бабушек с вокзала. Как-то вечером к Риммерам заглянул Владимир, механик, работающий в совхозном гараже. Они разговорились. Оказывается, его младшая дочь полгода назад тоже уехала с мужем и ребенком в Германию на ПМЖ. Володя скрывал этот факт от всех, боясь осуждения сельчан, мол, какой же ты отец, своими руками отпустил свою дочь и внука на чужбину. Владимир подробно рассказал, с чем столкнулся зять и его родители при оформлении документов на выезд. Особо заинтересовал Виктора Генриховича один нюанс. За подачу документов в посольстве надо платить пошлину - 45 немецких марок с человека. Об этом он, честно говоря, даже не знал.

- Да, Витя, - задумчиво произнес Владимир, - зятьку-то моему за себя четверых, да за мальца, внука моего, пришлось выложить полтораста тысяч за десять дней, да и то, мне кажется, он не договаривал, скорей всего больше отдал. Да жили они целую неделю как на иголках.

- Почему? - удивленно спросил Виктор Генрихович.

Володя как-то странно посмотрел на своего завгара и нехотя ответил:

- Отказать могут, Вить... Или какую-нибудь еще справку потребовать, ну, типа, были ли репрессированы твои предки при Сталине и если да, почему их не расстреляли по пятьдесят восьмой статье. Или документальное подтверждение, что твои предки на самом деле были немцами. Идиотизм, но факт остается фактом.

Слова механика глубоко засели в мозгах Виктора Генриховича. И про консульский сбор и про возможный отказ. Вечером снова собрался семейный совет. Ехать должны все, получить визы тоже должны все. Выходит, еще билеты не куплены, а деньги уже начнут таять. Лена с бухгалтерской точностью озвучила всю собранную сумму - две с половиной тысячи долларов и двести двадцать пять тысяч за картофельный надел, живность и оставшиеся деньги от их с Сашей выходного пособия. В конце концов решили взять с собой все двести двадцать тысяч, рассчитывая на одну, максимум полторы недели проживания в столице и сто долларов на консульский сбор. Насчет консульского сбора Лена предлагала взять больше, но Виктор Генрихович настоял на своем. Лена только и смогла посоветовала остальные доллары оставить в надежном тайнике, в погребе.

Утром в понедельник, седьмого июня, Саша поехал в райцентр, в отделение связи отправить все собранные документы в немецкое посольство заказным письмом. По словам Владимира и по их собственным подсчетам, ответ из посольства должен был прийти не раньше, чем через месяц, максимум два. После отправки документов для семьи Риммер потянулись тягучие недели ожидания. Саша и Лена, сделав последние приготовления к переезду, решили помочь родителям: Саша отцу в гараже, Лена матери в конторе. Это и реальная помощь, и время пройдет быстрее. О решении посольства они пытались не думать.

Официальное письмо из посольства Риммеры получили пятнадцатого июля. В документе, подписанной чиновником консульского отдела, сухо говорилось, что они, а также все члены их семьи приглашаются в Посольство ФРГ двадцать девятого июля девяносто третьего года в пятнадцать ноль ноль для оформления немецкой национальной визы и прохождения очного собеседования. В письме имелся еще один особый и немаловажный пункт: "...В случае невозможности явки по уважительной причине (болезнь, форс-мажор), заявители обязаны заблаговременно уведомить Консульский отдел с предоставлением подтверждающих документов. Назначенный срок переноситься на более позднюю дату. Неявка в назначенный срок без уважительной причины влечет за собой аннулирование ранее назначенной даты и времени...". Виктор Генрихович посмотрел на жену, перевел взгляд на детей и бросил только одно слово: - Едем!

Девятнадцатого июля Виктор Генрихович и Эмма Фридриховна написали заявления на увольнение по собственному желанию в связи с переездом в Германию на ПМЖ. В конторе совхоза получили трудовые книжки, расчет и выходное пособие. Все вместе составило сто сорок тысяч рублей. Эмма Фридриховна все-таки послушалась дочь и перед поездкой спрятала их в тайнике, вместе с долларами.

Билеты на поезд купили заранее - на двадцать шестое июля. До Алма-Аты ехали двое суток. Из села до райцентра их подбросил знакомый Саши по гаражу, оттуда автобусом до Целинограда (который уже успели переименовать в Акмолу) и дальше поездом, в плацкартном вагоне, где пахло вареными яйцами и сырой одеждой. Виктор Генрихович сидел у окна, перед ним на столике лежала пухлая папка. Он угрюмо смотрел в темное окно на пролетающие мимо столбы, полосатые шлагбаумы переездов, встречные поезда и время от времени вздыхал. Эмма Фридриховна сидела напротив него и, закрыв глаза, что-то шептала на швабском, а Лена с Сашей, лежа на верхних полках, слушали ее и молчали.

Жара обрушилась сразу, как только открылась тяжелая дверь их плацкартного вагона. В это время года на перроне стоял сухой зной, пропитанный запахами раскаленного мазута, пыли, дешевого табака и жареных пирожков. Перрон железно-дорожного вокзала напоминал бурлящий восточный базар, где перемешались эпохи. Вокруг сновали носильщики с самодельными грохочущими тележками, катили огромные клетчатые баулы челноки, местные женщины в легких халатах прямо с рук предлагали пассажирам ледяную воду, вареную кукурузу и наливные иссык-кульские яблоки. Прямо у вокзальных колонн стояли плотные шеренги местных жительниц - пожилых женщин и бабушек с картонными табличками: "Сдам комнату", "Сдам квартиру посуточно", "Сдам квартиру рядом с центром". Разумеется, жилье Риммерам было необходимо, но сначала надо было решить другую проблему.

Еще в поезде Лена снова напомнила отцу, что он не послушал ее и взял только сто долларов, посчитав, что этой суммы хватит на оплату. Ночью она случайно услышала негромкий разговор за стенкой. В соседнем плацкарте, видимо, ехала такая же семья будущих переселенцев. Из всего разговора Лена запомнила, что курс доллара к немецкой марке всего шестьдесят центов к одному доллару. Она быстро в уме сделала подсчет. Значит, на четверых им нужно заплатить сто восемьдесят марок или сто девять долларов. При этом из всей валюты у отца была всего одна единственная "сотка". Буквально перед прибытием поезда на вокзал Лена поведала отцу и брату о случайно подслушанном ночном разговоре и недостающих десяти долларах. Виктор Генрихович уже мысленно ругал себя последними словами за такую непростительную оплошность. Но другого выхода не было. Не возвращаться же им, в самом деле, обратно домой за деньгами. Надо было на месте решить этот вопрос и каким-то образом получить недостающую сумму...

Виктор Генрихович почувствовал, как Саша толкнул его в бок и едва заметным движением подбородка указал на стоящих около вокзальных ворот двух крепких парней в джинсовых куртках. Саша шепнул отцу, чтобы тот незаметно вытащил пачку сотенных купюр и передал их ему. Отец недоверчиво глянул на сына, но тот успокаивающе кивнул. Виктор Генрихович вытянул из внутреннего кармана пиджака пачку и быстро сунул ее сыну в карман брюк. Саша шепнул отцу на ухо, чтобы они ждали его у стендов с расписанием поездов, он мигом. Оставив семью, Саша сделал глубокий вдох, нащупал в кармане брюк плотную, перехваченную резинкой, пачку и направился к воротам. Он шел точно в сторону парней в "джинсе". Один из них демонстративно крутил в руках пачку советских "четвертаков", а второй, заметив блуждающий взгляд подошедшего к ним Саши, негромко, сквозь зубы процедил:

- Доллары, марки, рубли... Что, чувак, продаешь? Покупаешь?

Саша подошел к ним почти вплотную, стараясь казаться уверенным, хотя сердце бешено колотилось в груди. В этот момент мимо них не спеша прошли двое милиционеров в серой летней форме. Парни мгновенно сделали вид, что просто разговаривают, а Саша изучает вывеску кооперативного ларька. Как только патруль скрылся за углом, один из парней снова повернулся к Саше:

- Ну? Братан, не тормози.

- Нужно десять баксов, - тихо сказал Саша. - Плачу сотками.

- Курс - один к одному, - отрезал меняла, даже не моргнув. - В курсе? Тогда с тебя чирик. Давай сюда.

Саша скользнул рукой в карман брюк, вытянул пачку сотенных и протянул ее парню. Тот одним движением пальцев проверил толщину пачки, даже не срывая резинки, хмыкнул и сунул ее себе в карман куртки. Через секунду в руке у Саши оказалась заветная зеленая бумажка с портретом Гамильтона. Она была хрустящей, почти новой. Саша быстро спрятал купюру в карман брюк, выдохнул горячий воздух и поспешил обратно к перрону, где его с нетерпением и тревогой ждали отец, мать и Лена, бдительно охраняющие хозяйственную сумку с документами и деньгами. Так, с пошлиной разобрались, теперь жилье...

Примерно через час Риммеры стояли в тихом зеленом дворике пятиэтажной "хрущевки" недалеко от центра. Молчаливая бабулька с пронзительным взглядом бесцветных глаз, пересчитав у подъезда сторублевки, переданные ей Виктором Генриховичем, завела их на второй этаж и показала на дверь, обитую поцарапанным в нескольких местах дерматином. Затем открыла входную дверь и жестом пригласила войти. Оставив ключи на обшарпанной тумбочке в прихожей, она также молча удалилась. Впервые за двое суток Риммеры смогли смыть с себя дорожную грязь и переодеться.

В четверг, к двум часам дня Риммеры были уже в Горном Гиганте. Эта часть города считалась самой престижной. Зажиточный зеленый район у подножия Алатау казался им другой планетой, а немецкий флаг, развивающийся над ухоженным особняком, притягивал взгляд. У кованных черных ворот посольства и вдоль всего высокого решетчатого забора стояла длинная очередь уставших, измученных летним зноем и бесконечным ожиданием людей. Одни ждали назначенного часа, сверяясь с вывешенным у ворот списком, прикрепленном к доске объявлений. Другие с тревогой поглядывали через решетку забора на окна особняка. Виктор Генрихович, оставив семью, уверенно подошел к доске объявлений, нашел в списке свою фамилию и быстро взглянул на часы. Еще час времени. Риммеры отошли в тень большого дерева, растущего рядом с аллеей, ведущей к особняку. Виктор Генрихович то и дело поглядывал на ворота и стоявшего за ним верзилу охранника в белой рубашке с черным галстуком, с миниатюрной рацией в руке. Ровно в три все четверо подошли к воротам. Дверь особняка открылась и по мраморным ступенькам сошел молодой мужчина в строгом сером костюме. Подойдя к воротам, он кивнул охраннику. Тот приоткрыл створку. Молодой человек оглядел Эмму Фридриховну, Сашу, Лену и его взгляд остановился на Викторе Генриховиче. Он спросил по-русски с явным жестким акцентом:

- Семья Риммер? - Виктор Генрихович кивнул. - Вас ждут, проходите, пожалуйста.

Внутри особняка было прохладно, пахло дорогим освежителем, качественной бумагой и тонким, незнакомым парфюмом. Они вошли в квадратный холл. Справа и слева - плотно закрытые двери, впереди тянулся коридор. С права и слева около дверей стояли мягкие стулья. Молодой человек, референт, уверенным шагом направился по коридору, знаком показывая следовать за ним. У одной из дверей он остановился и повернулся к Виктору Генриховичу и Эмме Фридриховне:

- Господа, подождите здесь, пожалуйста. Вас вызовут.

Референт скрылся в кабинете. Эмма Фридриховна тяжело опустилась на ближайший стул. Ее лицо было бледно. Она поставила сумку себе на колени. Лена села рядом с матерью, чувствуя ее переживания. Виктор Генрихович и Саша остались стоять. За дверью кабинета было тихо. Через пять минут дверь открылась и из кабинета выглянул все тот же референт:

- Госпожа Риммер, господин Риммер, прошу Вас, заходите, пожалуйста.

Родители зашли, Лена и Саша остались в коридоре. Саша сел рядом с сестрой, взял ее за руку и, уставившись в одну точку на начищенном до блеска паркетном полу, принялся ждать.

Войдя в кабинет, Виктор Генрихович огляделся. Перед ним, за темным полированным столом сидел пожилой немец с гладко выбритым лицом и усталыми, проницательными глазами. Перед ним лежала раскрытая папка с их документами. Рядом, за другим столом, поменьше, сидел знакомый ему референт. Перед ним стоял монитор, лежала клавиатура и "мышь". Время от времени он что-то печатал. Консульский чиновник поднял на глаза на вошедшую пару и заговорил на безупречном, сухом немецком:

- Добрый день госпожа Риммер, добрый день господин Риммер. Пожалуйста садитесь. - Он указал рукой на стулья, стоящие напротив стола. Виктор Генрихович и Эмма Фридриховна сели. Спины обоих были напряжены. Чиновник продолжил:

- Итак, господин Риммер. Расскажите, пожалуйста, как осуществлялась Ваша логистическая и экономическая деятельность в структуре совхоза?

Виктор Генрихович на секунду замер. В кабинете повисла тяжелая пауза. Сидящий за отдельным столом молодой референт уже начал что-то печатать, решив, что этот "колхозник" запнулся на сложном вопросе. Но он ошибался. Виктору Генриховичу просто нужно было время осмыслить заданный вопрос. Он, привыкший к другому языку, переводил этот современный канцелярский немецкий на свой живой, домашний язык предков. Положив руки на колени, он неспешно начал на мягком, певучем швабском:

- Господин чиновник, я, как и мои родители, всю жизнь работал на земле...

Он говорил медленно, веско. Рассказывал про бескрайнюю казахстанскую степь, про заготовку сена, про свою жизнь в родном селе. Это был старый, уже давно забытый язык той, средневековой, Германии, сохраненный в сибирских и казахстанских поселениях вопреки депортации, лагерям, комендатуре и годам забвения. Чиновник, услышав речь Виктора Генриховича, откинулся на спинку кресла. Его надменно-строгий взгляд потеплел, на губах заиграла едва заметная улыбка. Сейчас он слышал голос той старой, доброй Германии, о которой ему самому когда-то в детстве рассказывала бабушка. Он понял - сбить с толку этого пожилого, крепкого мужчину невозможно. Тот не вспоминал заученные наизусть немецкие фразы, не подбирал мучительно слова. Он думал на этом языке. Чиновник повернулся к Эмме Фридриховне:

- Госпожа Риммер, теперь Вы расскажите о Вашей семье, о семейных традициях. Пожалуйста.

Эмма Фридриховна, как и муж, секунду помолчала, сглотнула комок в горле. И заговорила. Ее швабский был более мягким, каким-то домашним. Она рассказывала о том, как по выходным и на праздники всегда печет для всей семьи ривелькухен, рецепт которого передала ее мама, как празднуют Рождество за плотно зашторенными окнами, как по воскресениям шепотом читают Библию. Она говорила спокойно и уверенно, но ее пальцы судорожно комкали носовой платок. Чиновник долго молчал, глядя на эту пожилую пару. Затем он взял тяжелую черную ручку с золотистым пером и размашисто вывел в анкете: "Заявители говорят на глубоком, нетронутом швабском диалекте как на родном языке. Абсолютно достоверно". Внизу сделал приписку: "Выдать въездные визы в качестве поздних переселенцев согласно параграфу 4 Федерального Закона об изгнанных. Детям - согласно параграфа 7". Он опустил ручку и, слегка улыбнувшись, сказал, переходя на русский:

- Очень хорошо. Ваши документы в порядке. Оформление виз займет два-три дня, максимум неделю. Вы можете прийти за паспортами в следующую среду. Информацию о дате и времени выдачи ваших паспортов вы получите у нашего служащего, кабинет номер три. Мой помощник проводит Вас. - И снова перейдя на немецкий попрощался: - До свидания госпожа Риммер. До свидания господин Риммер.

Виктор Генрихович кивнул и поднялся. Однако Эмма Фридриховна продолжала сидеть. Он положил ей руку на плечо и сказал на швабском:

- Эмма, мы должны идти. Нас ждут дети.

Плечи Эммы Фридриховны вдруг задрожали. Две крупные слезы скатились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Она подняла глаза на немецкого чиновника, полные многолетней, невыплаканной боли.

- Господин... Господин чиновник, - начала она тихо, на швабском. - Я Вас очень прошу, не мучайте наших детей... Пожалуйста. Они не говорят родном языке. Мой муж молчит, он не хочет говорить, но я скажу... Мы боялись за них. Понимаете? Очень боялись. На нас, пожилых, в совхозе давно махнули рукой, но если ребенок начнет говорить по-немецки, у нас ему жизни не будет. Заплюют, затравят. Мы очень боялись за них все эти годы...

В кабинете воцарилась звенящая, мертвая тишина. Виктор Генрихович замер у двери, опустив голову. Молодой референт перестал печатать и посмотрел в окно. Пожилой чиновник долго глядел на плачущую женщину из далекого казахстанского села. Затем он медленно закрыл папку с документами, поднялся, подошел к Эмме Фридриховне и осторожно коснулся ее плеча.

- В Германию вы поедите все вместе, одной семьей, - тихо, но твердо сказал он по-немецки. Он точно знал, что Эмма Фридриховна прекрасно поймет каждое его слово. - Не переживайте госпожа Риммер, Ваши дети выучат родной язык дома. Для вас все уже позади.

Эмма Фридриховна поднялась со стула и с благодарностью, сквозь слезы, посмотрела на него. Виктор Генрихович молча взял жену под руку, вежливо кивнул чиновнику, прощаясь и они тихо вышли из кабинета. Саша и Лена, с нетерпением ожидая родителей, вскочили со стульев:

- Ну, что?

Виктор Генрихович облегченно выдохнул, обнял их и произнес вполголоса:

- Мы едем домой, дети. В Германию.

Через секунду вышел референт. Он провел Риммеров до кабинета с блестящей цифрой 3 на двери. Женщина в деловом черном костюме за стойкой протянула заполненный бланк и сказала мягким голосом по-немецки:

- Поставьте, пожалуйста, свою подпись здесь и здесь. Вот талон на оплату консульской пошлины. Касса в комнате номер 8, прямо по коридору. Оплатить можете в немецких марках или в долларах США по курсу. Квитанцию принесете мне. Я подготовлю для Вас информацию о дате и времени выдачи Ваших паспортов.

В следующую среду, четвертого августа, как и обещал консульский чиновник, все четверо получили свои загранпаспорта с яркой переливающейся наклейкой с надписью VISUM и черным гербовым орлом. Выйдя на улицу, они остановились на ступенях посольства. Над городом стояло яркое южное солнце, пахло снегом с гор, по проспекту шли люди. Виктор Генрихович крепко держал свой паспорт в руках и, кажется, боялся выпустить его даже на секунду. Никто из них пока не знал, что их паспорта будут храниться в семейном архиве всю их оставшуюся жизнь.

В пятницу, шестого, когда оранжевое солнце потянулось к закату, вернулись назад в родное село. Вечером к ним пришли попрощаться соседи и бывшие коллеги. Каждый принес что-то свое: кто пирожки с капустой, кто чашку пельменей. Татарка Рая из дома напротив принесла свой фирменный ханум, почтальонша Айгуль - еще горячие баурсаки. За большим столом Риммеров собрались люди разных национальностей: русские, татары, казахи. За разговорами жалели, что Риммеры уезжают навсегда с насиженного места. На прощание Айгуль, обнимая Эмму Фридриховну, смахнула непрошеную слезу:

- Ах, Эммочка, за столько лет вы нам как родные стали. Но если решили уехать, наверно, так правильно.

В субботу утром Виктор Генрихович последний раз позвонил в Омск, Николаю.

- Коля, здравствуй, это я. Мне снова нужна твоя помощь.

- Привет, Вить. Все, что в моих силах.

- Спасибо. Ты можешь забронировать нам билеты до Ганновера? И мне нужно поменять двести тысяч на доллары или марки.

Николай молчал, обдумывая. Наконец, он тихо произнес в трубку:

- Сделаем так. Витя, собирай семью, бери билеты на ближайший поезд и приезжайте ко мне уже с вещами. На месте разберемся, что делать дальше.

В воскресение Риммеры всей семьей пошли на кладбище. Виктор Генрихович с Эммой Фридриховной долго стояли у могил своих родителей. Саша с Леной стояли чуть позади и молчали прощались с бабушками и дедушками. Мать глядела на могилы и шептала что-то на швабском, а отец поправлял оградку, которую сам когда-то ставил. Саша, глядя на них, понял: родители, возможно навсегда, прощаются с теми, кто так и не дожил до этого дня и не узнал, что их родной язык будет снова возрожден.

Последнюю ночь в доме никто не спал. Эмма Фридриховна в задумчивости сидела у стола, Виктор Генрихович медленно ходил по двору, огонек его папиросы мелькал в темноте. Лена и Саша сидели на крыльце, прижавшись друг к другу, и смотрели на звездное небо и каждый думал о своем. Рано утром у калитки остановился совхозный грузовик. Бывший товарищ Виктора Генриховича по гаражу вызвался довезти семью до райцентра и помочь сесть на автобус до Целинограда. Когда Виктор Генрихович попытался заговорить о деньгах, тот даже слушать не стал. Вещей оказалось немного - взяли только самое необходимое. Вышло по одному чемодану на человека и сумка с документами и деньгами, которую Эмма Фридриховна ни на секунду не выпускала из рук, где был весь их капитал: две с половиной тысячи долларов и оставшиеся двести тридцать шесть тысяч четыреста рублей. Все остальное, что было нажито за всю жизнь, так и осталось в доме. И, казалось, сам дом понимал, что прежние хозяева покидают его навсегда. Перед тем как выйти из калитки, Лена достала из кармана запасной ключ. Тот самый, что много лет лежал в потайном месте под второй ступенькой крыльца. Она постояла секунду, потом отодвинула ступеньку и опустила его на прежнее место, поправив доску.

- Если дом позволит, новые хозяева сами его найдут, - тихо сказала она, не поднимая глаз.

Грузовик тронулся. Эмма Фридриховна, сидящая в кузове, обернулась и смотрела на дом, пока тот не скрылся за поворотом. Виктор Генрихович молча сидел в кабине, глядя прямо перед собой, только желваки ходили на его скулах. Саша устроился в кузове между матерью и сестрой. Он сидел, привалившись спиной к борту. Дорога бежала мимо редких рощиц и лесополос, мимо телеграфных столбов. Он смотрел на степь, которую знал с детства, которая так и останется в его памяти на всю жизнь. Он не знал, увидит ли он ее когда-нибудь, но точно знал, что она будет ждать его возвращения. Он еще долго глядел назад до тех пор, пока не скрылись последние крыши их родного села. Лена, чувствуя внутреннее состояние брата, тихонько положила свою голову ему на плечо.

- Не оглядывайся назад, Саш, - прошептала она ему на ухо. - Теперь нам только вперед.

В Омск приехали утром. Саша вышел из вагона на перрон и на секунду ему показалось, что время повернуло назад. Тот же вокзал. Тот же город. Только теперь он сам стал другим.

Николай встретил их на привокзальной площади, крепко пожал руку Виктору Генриховичу, приветственно кивнул остальным и без лишних слов, взяв у Саши второй чемодан, пошел в сторону своей припаркованной "копейке". В холостяцкой квартире Николая пахло жаренным луком и табаком, на стене в гостиной висел ковер, на кухне натужно гудел холодильник. Николай предоставил женщинам свою спальню, а сам расположился с остальными в гостиной. Пока женщины хозяйничали на его кухне, готовя обед, мужчины сидели за столом и разговаривали так, как разговаривают люди, которые за много лет не успели сказать друг другу самого важного. Ночь прошла относительно спокойно. Утром, пока Эмма Фридриховна и Лена еще спали, Николай разбудил Виктора Генриховича и Сашу:

- Вот что, мужики. Есть у меня один знакомец, "меняла". За ним один должок числится, отмазать его пришлось. Я попробую с ним договорится насчет билетов. Не буду от вас скрывать, стоить это будет недешево, сами понимаете. Придется отстегнуть за скорость, и не только ему. Согласны?

Виктор Генрихович молча переглянулся с Сашей и кивнул. Николай набрал только ему известный номер:

- Здорово, Толян, это я. Слушай, ты можешь для меня организовать четыре билета до Ганновера? Что? Да, оплата в баксах... На какое? - Николай повернулся к Виктору Генриховичу и Саше, прикрывая трубку ладонью: - На какое число нужны билеты? - Виктор Генрихович не успел сказать, как Саша коротко бросил: - Чем раньше, тем лучше. - Николай кивнул и снова заговорил в трубку: - На самое ближайшее число... Да... Сегодня одиннадцатое... На семнадцатое? А раньше никак? Понял... Хорошо. Подъезжай сегодня вечером и "зелень" прихвати. Да, будем дома. Давай.

Николай положил трубку и глянул на Виктора Генриховича и Сашу. Те выжидательно смотрели на него. Николай улыбнулся:

- Он подъедет сегодня вечером. Объяснит что и как.

- Коль, а насчет деньги поменять?

- У него и поменяем. Не хочу, чтобы вы светились в городе.

Вечером приехал тот самый "меняла", здоровенный бугай в кожанке с косым шрамом на щеке и неприятными бегающими глазками. Он пожал руку Николаю у порога, прошел в гостиную и сел в кресло, даже не сняв куртку. Свой потертый кожаный "дипломат" он положил на журнальный столик. Окинув цепким взглядом Виктора Генриховича и Сашу, он повернулся к Николаю:

- Да, дядь Коль, время сейчас шизанутое, сам видишь. Из-за этой гребаной реформы с "деревянными" все как с ума посходили, баксы прям из рук рвут. Ну, давай сразу к делу, без лишнего геморроя. Кто летит?

Николай кивнул в сторону Риммеров:

- Свои, Толян, свои. Мой старый кореш и его семья. Четыре человека, взрослые. Ты сказал, что есть билеты на семнадцатое. До Ганновера. Я ничего не перепутал?

Толян криво усмехнулся, отчего шрам на щеке натянулся:

- Места-то есть, я уже лапу наложил после твоего звонка, пришлось напрячь знакомую герлу в аэрофлотовской кассе. Короче, она придержит билеты до завтра под мою мазу. Только тариф сейчас - вешайся! На Ганновер борта есть, а там каждый первый - немец с мешками. Плюс герле знакомой отслюнявить надо... Ну, чтоб билеты на "левак" не пустила. Короче, двести пятьдесят баксов за штуку. За все про все штука баксов за четверых. Потянет твой кореш?

Николай вопросительно глянул на Виктора Генриховича. Тот молча кивнул, хотя едва понимал полу блатной жаргон Толяна. Его лицо оставалось спокойным, только внутри все сжалось от какого-то предчувствия. Стоявший рядом с отцом Саша лишь крепче сжал кулаки, глядя в "менялу".

- Идет. - Николай покосился на "дипломат". - С этим договорились. Теперь давай пройдемся по "деревянным". Кореш привез двести штук. Надо в баксы перевести. Что дашь?

Толян замер, его бегающие глазки сузились. Он почесал шрам и недовольно поморщился:

- Дядь Коль, ты угораешь? Двести штук... Август на дворе, через пару недель этими фантиками только туалет обклеить для красоты. Сейчас в ходу новые бабосы образца девяносто третьего года, а у твоего кореша, небось, старые "сотки" да полтосы?

- Деньги чистые, Толя, - вмешался Виктор Генрихович. - Расчетные из совхоза и за землю. Купюры разные, есть и новые пятитысячные.

Меняла тяжело вздохнул, бросил взгляд на Николая, открыл дипломат и достал оттуда калькулятор. Быстро защелкав кнопками:

- Короче, дядя. Из уважения к дядь Коле, за мной старый должок. Официальный курс в банке сейчас около штуки, но валюты там и в помине нет. Пацанам с улицы я по штуке двести пятьдесят насчитал бы. Для вас, так и быть, сделаю по штуке сто. Берешь?

Саша быстро прикинул в уме: двести тысяч по такому курсу - это чуть больше ста восьмидесяти долларов. Потери на обмене были грабительскими, но выбора не было. Каждая неделя промедления могла сжечь эти рубли окончательно.

- Беру, - тихо сказал Виктор Генрихович. - Только давай все сделаем прямо сейчас, здесь.

Толян почесал шрам на щеке, бросил взгляд на Николая, который выразительно кивнул, и нехотя согласился:

- Ладно. Дядь Коля за вас мазу держит. Давай свои "деревянные", пересчитаем.

Саша тут же вышел в спальню и через минуту вернулся с плотным пакетом. Он выложил на журнальный столик деньги. Двести тысяч рублей, несколько аккуратных пачек, перетянутых резинками. Сверху лежали новенькие фиолетовые пятитысячные банкноты образца 1993 года, снизу - старые советские "сотки".

Толя профессиональным, молниеносным движением перебрал рубли, шурша банкнотами. Его калькулятор снова пискнул.

- Так. Тут всё ровно, двести штук, - буркнул "меняла". - По курсу штука сто к одному получается сто восемьдесят баксов. Ну, еще пару сотен сдачи вам торчу. Спишем за услуги, идет?

Виктор Генрихович в ответ молча кивнул. Толян забрал рубли, перепроверил "сотки" на свет от люстры, убрал в "дипломат", затем вытащил пять хрустящих банкнот - одну стодолларовую и четыре двадцатидолларовые. Разложил веером на столе. Виктор Генрихович достал из внутреннего кармана пиджака свой кожаный портмоне и отсчитал ровно девять зеленых стодолларовых купюр. Положив доллары на стол, придвинув к ним стодолларовую бумажку, полученную от Толяна. Это была плата за билеты. Виктор Генрихович положил восемьдесят долларов в портмоне и убрал в карман. Рядом с купюрами положил четыре загранпаспорта. Толян сгреб доллары и паспорта в свой "дипломат" и щелкнул замками. Повернулся к хранившему молчание Николаю:

- Дядь Коль, паспорта и баксы я забрал. Завтра в это же время привезу билеты и паспорта. Семнадцатого вылет. Вопросы есть?

Мужчины покачали головами. Толян поднялся с кресла и, не прощаясь, вразвалку направился в прихожую. Николай вышел проводить его до двери. а Виктор Генрихович и Саша остались сидеть у стола. Помимо полутора тысяч долларов у них осталось сто восемьдесят долларов - все деньги от их надела и части родительского выходного пособия. В гостиную вернулся Николай, прошел к дивану, сел:

- Витя, мой совет тебе как другу - из квартиры ни шагу. Ты Толяна видел? Таких, как он половина города. Меня-то тут каждая собака знает, а вы люди новые, пришлые. Никаких прогулок, особенно по вечерам. Саша, это и тебя с Леной касается. Могут ограбить, изнасиловать, даже убить за пятихатку. Не хватало еще нажить себе проблем перед самым вылетом. Вы меня поняли?

Саша удрученно кивнул головой. Квартира Николая на неделю фактически стала их тюрьмой со всеми удобствами. Николай, покосившись на Сашу, продолжил:

- Ну, мужики, мне на смену пора, так что хозяйничайте без меня. Продукты в холодильнике и на полках в кухне. Найдете. Если Эмма будет что-то готовить, пусть и обо мне не забывает. А, Вить?

Виктор Генрихович за весь вечер улыбнулся:

- О чем разговор, Коль. Пока Эмма здесь, хоть побалует тебя нормальной, человеческой едой. Да, кстати, мы можем от тебя позвонить в Германию?

- Можете, только через коммутатор. Я попросил на станции отключить мой номер от восьмерки. Надоело уже чужие счета оплачивать. Если что, номер моего телефона ты знаешь. О деньгах за переговоры не беспокойся, я сам заплачу. Ну, все, бывайте.

Николай встал, крепко сжал руку Виктору Генриховичу, легонько похлопал Сашу по плечу и, забрав из прихожей ключи от машины, хлопнул дверью. Они остались одни в чужой квартире. Из спальни вышли Лена и Эмма Фридриховна:

- Пап, может хоть телевизор посмотрим?

- Смотрите, дочка. А я пока вздремну на диване. Устал я за сегодня очень.

На следующий день, приготовив обед из продуктов, оставленных Николаем, Эмма Фридриховна села у телефона в прихожей и никак не решалась позвонить на междугородку. Листок с цифрами, который Анна написала на обороте последнего письма, был измят и истерт на сгибах. Она глубоко вдохнула и набрала ноль семь:

- Омск, междугородная, пятая.

- Девушка, мне нужно позвонить в Германию.

- Переключаю, ожидайте

После пяти минут тишины и коротких гудков "занято" в трубке, наконец, зашуршало, и усталый женский голос сердито произнес:

- Омск, международная. Сообщите город и номер абонента.

Эмма Фридриховна, волнуясь, продиктовала:

- Германия, Ганновер. Код сорок девять, пять один один... Номер абонента шесть восемь... Вызывает Эмма Риммер. Если можно, пожалуйста, на ближайшее время.

Телефонистка сухо ответила:

- Все линии на Германию перегружены. Ожидайте от трех до восьми часов. Сейчас положите трубку, вам позвонят.

Ожидание растянулось почти до восьми вечера. Уже вернулся со смены Николай, Толян привез билеты и паспорта, а звонка с международной все не было. Вся семья сидела как на иголках. Саша то и дело выходил на небольшой балкончик, покурить вместе с отцом и Николаем. Лена и Эмма Фридриховна сидели в гостиной на диване, не сводя глаз от телефонного аппарата в коридоре. Любой случайный параллельный звонок мог сбросить их из международной очереди. Без четверти восемь вечера телефон внезапно взорвался требовательным, длинным звонком. Эмма Фридриховна на негнущихся ногах подошла к телефону и сняла трубку. Виктор Генрихович, услышав с балкона телефонный звонок, бросил недокуренную сигарету и вошел в гостиную. Саша следом за ним.

- Алло! Я слушаю!

В трубке щелкнуло, глухо зашипело, и далекий голос омской телефонистки, пробиваясь сквозь помехи, произнес:

- Эмма Риммер? Ганновер на проводе. Соединяю. Говорите.

Тут же в трубке раздалась целая серия щелчков, какой-то гул , и сквозь эту какофонию звуков пробился тонкий, прерывистый, но отчетливый голос Анны:

- Халлё!.. Халлё! Эмма! Эмма, бист ду дас?! Ихь ферштее дихь шлехьт!

Эмма Фридриховна прижимала трубку к уху дрожащими от волнения пальцами. Из-за шумов и треска на линии она почти кричала:

- Анна! Анна! И бишь Эмма! Грюшь ди! И хёр ди, Анна. Лош амоль, мир зэнт эм Омск, бам Коля, эм фрайнт вом майн ма...

О, майн Гот! - Голос Анны то становился высоким, то низким, уходя в шуршание помех. - Эндлихь! Вас ист мит ден виза? Вас ист мит ден тикетс? Хабт ир зи бекоммен?

- Аллес ам плецьле! Д’пэсс мит дэ виза унт д’карта хэн мир ин дэ хэнт! Мир флигэт цу дир! - Эмма Фридриховна обернулся к Лене и ее дрожащие губы чуть тронула улыбка. - Мир флигэт ам зипцэта август мит дэ Аэрофлот! Анна, шрайп уф: ам зипцэта август, дэр флук на Ганновэр!

- Ам зибцентен? Вундербар! - Анна на том конце провода явно засуетилась, в трубке послышался шелест бумаги. - Эмма, хёр маль цу! Ихь комме цум флюгхафен! Ихь верде ауф ойх ин дер анкунфтсхалле вартен! Эмма, вифиль коффэр хабт ир? Райхт дер плац им ауто?

- Мир хэн вир коффэр. Коммш ду зэльбэр?

Линия вдруг сильно затрещала, голос Анны превратился сначала в какое-то бульканье, потом в неразборчивое бормотание. Эмма Фридриховна сильней сжала трубку и в сердцах закричала:

- Анна, Алло! И хёр ди нэт! Сэгс амоль нохмаль!

Внезапно через помехи снова пробился голос Анны:

- Ихь комме зэльбст! Мах дир кайне зорген, вир криген аллес унтэр! Дас вихьтихьстэ ист - комт дурьхь дэн цоль! Декларирт ди вэрунк, немт нихьт юберфлюссигэс одэр алтэс мит! Эмма, хёрст ду михь?

В этот момент в разговор бесцеремонно вклинился строгий голос омской телефонистки:

- Женщина, Ваши три минуты истекли! Закругляйтесь, линию надо освободить. На Германию очередь!

- Аллес, Анна, мир зэнт трэннт! Ам зипцэта август на Ганновэр! Уф видэрсэ! - успела крикнуть в трубку Эмма Фридриховна.

- Бис бальд, Эмма! Ихь варте ауф ойх! Ауф Видерзеен! - Голос Анны внезапно оборвался короткими, частыми гудками отбоя.

Эмма Фридриховна медленно опустил трубку на рычаг. В гостиной и прихожей стояла тишина. Она медленно потерла виски, потом прижала руки к груди. Саша, стоявший в дверях прихожей со сложенными на груди руками, осторожно спросил мать:

- Мам, что она сказала?

Эмма Фридриховна посмотрела на сына счастливыми глазами:

- Она будет ждать нас, сынок. Семнадцатого.

Виктор Генрихович подошел к жене, обнял ее за плечи и улыбнулся:

- Ну вот и все, Эмма. Теперь у нас назад дороги нет.

Всю ночь никто не спал. В половине пятого утра, семнадцатого, перед тем, как ехать в аэропорт, Николай еще раз проинструктировал Виктора Генриховича:

- Вить, вы сейчас полетите в Оренбург, там открыли международный аэропорт.. Уже год оттуда летают за границу... И Вить... Будьте осторожны на таможне... Не вступайте в споры, лучше дать "на лапу". Поверь старому другу, так будет быстрее и проще. И вот еще что. Баксы лучше разделите сейчас. Толян сказал, что разрешено вывозить не более пятисот. Сколько у вас осталось?

Виктор Генрихович вытащил портмоне, пересчитал купюры:

- Тысяча шестьсот восемьдесят... Если на четверых разделить, получится по четыреста двадцать на каждого.

- Тогда дели сейчас... Так хоть что-то сможете вывезти.

В аэропорт приехали к пяти утра. В здании аэропорта стояла непривычная для такого раннего часа толчея: узлы, чемоданы, старики с мрачными лицами, плачущие дети, цеплявшиеся матерей. Прощаясь, Николай обнял Виктора Генриховича, ничего не сказал, только махнул рукой и отвернулся. Саша крепко пожал Николаю руку и вдруг понял, что не может подобрать ни одного слова. Эмма Фридриховна и Лена простились с Николаем по-своему, по-женски: поцеловав его на прощание в щеку. Риммеры двинулись к стойке регистрации билетов и сдачи багажа. Николай провожал их взглядом до тех пор, пока вся семья не скрылась в длинном коридоре аэровокзала, ведущем в зал ожидания местного сообщения. Потом он вышел из здания аэропорта, дошел до своей припаркованной "копейке", остановился, достал сигарету, облокотился о капот и долго задумчиво курил, смотря на все еще серое утреннее небо.

Настоящий ад для Риммеров начался уже в Оренбурге после приземления. После посадки Ту-154, на котором они летели, лайнер отрулил на дальнюю стоянку (для дозаправки и технического контроля, как объявила бортпроводница в салоне). Пассажиры шумно спускались по трапу, где их уже ожидали "Икарусы". Риммеры спускались вместе со всеми, поглядывая на стоящее поодаль здание аэровокзала. "Икарус" подъехал к старому павильону выдачи багажа, точнее к наспех отгороженной части этого павильона. Толпа пассажиров ринулась к старой, грохочущей ленте транспортера. На ней медленно кружились сваленные как попало чемоданы, огромные сумки китайского производства, баулы, рюкзаки. Вокруг ленты стоял крик, как на птичьем базаре. Люди толкались, стараясь пробиться к своим вещам или просто сверить багажные бирки со своими чемоданами. Оставив Эмму Фридриховну с Леной в стороне от толпы, Виктор Генрихович и Саша ринулись в самую гущу, работая локтями как таранами. Примерно через час, красные от злости и мокрые от пота, они тащили четыре чемодана к стоящим поодаль Эмме Фридриховне и Лене. Женщины с ужасом наблюдали за действиями разгоряченной толпы. Ориентируясь по редким вывескам и путаясь в многочисленных коридорах и переходах аэропорта, Риммеры, вместе с разрозненными группками других выезжающих, добрались до так называемого "международного сектора", расположенном в отдаленном крыле огромного здания. На входе в "сектор" стояли деревянные стойки предварительного контроля. Проверяли паспорта и билеты. Некоторых, пытавшихся проникнуть вглубь "сектора" останавливали таможенники и сразу передавали в руки милиции. Риммеры, в буквальном смысле дрожа от страха и негодования, следуя друг за другом, с багажом подошли к одной из стоек. Показав билеты и паспорта, они пошли дальше с чемоданами в руках в зону таможенного досмотра. В душном, не проветриваемом зале стояли высокие столики с лежавшими на них пустыми грязно серыми бланками таможенной декларации. Заполнив на каждого отдельный бланк, Саша передал их родителям и Лене. Терпеливо отстояв длинную очередь к столам досмотра, Риммеры водрузили на них все свои четыре чемодана. Два таможенника со злыми, усталыми лицами начали копаться в аккуратно сложенных вещах, грубо раздвигая и переворачивая их. Один из таможенников на самом дне нашел тонкую серую папку с черными завязками, завернутую в газету. Вынув газетный сверток из чемодана, он бесцеремонно развернул его. Открыв папку, он увидел лежащее в ней свидетельство о рождении дедушки Эммы Фридриховны с копией церковной метрики. Таможенник нахмурился и медленно проговорил:

- Ну-ка, ну-ка, что тут у нас такое?

Он брезгливо подцепил пальцем хрупкий край дореволюционной церковной метрики.

- Пытаетесь вывезти документы царского периода? А Вы в курсе, что вывозить исторические ценности без разрешения Министерства культуры запрещено?

У Эммы Фридриховны перехватило дыхание, лицо мгновенно побледнело. Она ловила ртом воздух. Лена, красная от гнева, сделала шаг вперед, закрывая собой мать. Саша тут же встал рядом с ней.

- Простите, это личный документ. Свидетельство о рождении моего прадедушки. Для нас это особо ценная семейная реликвия. Интересно, какая же в ней ценность для государства?

- Это закон определит, - грубо отрезал таможенник, не глядя на них. Он демонстративно отложил папку в сторону и постучал по столу ручкой. - Давайте, убирайте чемоданы. Пройдемте в дежурную часть для составления протокола об изъятии.

Очередь сзади недовольно загудела, кто-то крикнул: "Да пропустите уже их, посадка же сейчас начнется!". Виктор Генрихович понял, что их новая жизнь может рухнуть даже не начавшись, прямо здесь на этом грязном столе. Он отошел от очереди, полез во внутренний карман пиджака, вынул из портмоне стодолларовую купюру, снова подошел к столу и, прикрыв ее своей таможенной декларацией, придвинул к таможеннику. Тот даже не поднял глаз. Секундная пауза, шорох бумаги и купюра мгновенно исчезла в ящике стола. Он собрал у Риммеров оставшиеся бланки деклараций и с какой-то непонятной яростью отстучал по ним печатью.

- Ладно, - буркнул он, швыряя папку с бумагами, куском газеты и проштампованными декларациями обратно в чемодан, прямо поверх разворошенной одежды. - Думаю, ценности это не представляет, просто старый хлам. Можете забрать свое барахло. Следующий!

Забрав чемоданы, Риммеры отошли в сторону и присели на корточки, чтобы хоть как-то снова сложить вещи в чемоданах. На этот раз семейная реликвия перекочевала из чемодана в сумку Эммы Фридриховны. Отрывные корешки таможенных деклараций Виктор Генрихович положил во внутренний карман своего пиджака, к портмоне. Далее их ожидал паспортный контроль. Сразу за столами таможенников стояли деревянные кабинки, в которых сидели пограничники. Риммеры гуськом подошли к кабинкам, каждый таща свой, уже досмотренный, чемодан. Саша подошел к кабинке вторым, после отца. Положил паспорт в окошечко. Пограничник хмуро сверил лицо с фотографией на паспорте, проверял отметку о ПМЖ, визу и, наконец, поставив заветный штамп, швырнул паспорт обратно. После прохождения паспортного контроля нужно было снова сдать свой багаж. Они, вместе с другими, такими же измотанными и уставшими пассажирами, встали в длинную очередь у стойки регистрации багажа. Несмотря на страшную усталость и нервное напряжение, Эмма Фридриховна и Лена все еще держались. Только у Лены до сих пор все дрожало внутри от стычки с таможенником. Наконец, сдав багаж, они позволили себе расслабиться и немного отдохнуть в зале ожидания.

Лайнер вздрогнул, загудел и медленно покатился по взлетной полосе. Эмма Фридриховна закрыла глаза, ее губы снова беззвучно шевелились. Виктор Генрихович вжался в кресло, вцепившись пальцами в подлокотники, и впервые за много лет Саша увидел, как у отца дрожит подбородок. Лена схватила Сашу за руку и не выпускала до самого взлета. Двигатели взревели, самолет, качнувшись, рванулся вперед, набирая скорость. Вот он оторвался от земли, и в иллюминаторе стремительно поплыли вниз незнакомые поля, перелески и дымки далеких деревень. Саша смотрел в иллюминатор до тех пор, пока облака не затянули землю. Он закрыл глаза. Два года он охранял границу уже несуществующей страны и ни разу не задумался, что однажды пересечет ее без оружия, с одним чемоданом и билетом в один конец. Никто не крикнул ему "Стой, кто идет?!". Страна, которой он когда-то давал военную присягу, навсегда осталась внизу. Летели около пяти часов. Эмма Фридриховна уснула, привалившись к плечу дремавшего мужа. Лена долго глядела в иллюминатор, но и ее сломила усталость и нервное напряжение. Саша, прикрыв глаза, все вспоминал детство, школьные годы, службу в армии, последние дни в родной деревне.

Лайнер мягко, почти незаметно, коснулся земли. Кто-то в салоне захлопал, раздались аплодисменты. Люди благодарили судьбу и пилотов за удачный полет. Саша открыл глаза и посмотрел в иллюминатор. Первое, что он увидел, это мокрая взлетная полоса, небо, серое от туч, и распластанное двухэтажное здание аэропорта, от которого отходили трапы к самолетам. Рядом с аэропортом возвышалась футуристическая, похожая на факел башня диспетчерской службы.

В просторном светлом зале прилета было шумно. Люди обнимались, кто-то смеялся, кто-то плакал, пассажиры искали глазами тех, кто их встречал. Саша с Леной шли позади родителей, неся свои чемоданы. Вдруг он увидел, как мать остановились, потянула за рукав отца и прикрыла ладонью рот. У блестящего, никелированного барьера стояла пожилая женщина лет шестидесяти в модном светлом плаще, с седыми волосами, подстриженными под каре. Она обеими руками держала перед собой картонную табличку, как щит. На табличке большими печатными буквами было написано: EMMA RIEMER.

Они молча смотрели друг на друга. Две пожилые женщины, жившие вместе, когда были совсем еще детьми. Сестры, разлученные по воле судьбы на долгих пятьдесят с лишним лет. Они смотрели друг на друга и не узнавали. Потом Эмма Фридриховна произнесла несколько слов на швабском, которые Саша не понял. Анна вздрогнула как от удара, опустила табличку и ответила на том же языке, на котором ее мать столько лет шептала в темноте. Они обе шагнули друг к другу и со слезами обнялись. Анна, не выпуская сестру из объятий, повернулась к остальным. Глазами, полными слез, она посмотрела на Виктора Генриховича, потом на Сашу, на Лену и сказала по-русски, со страшным акцентом, пытаясь выговорить каждую букву, как это делают иностранцы:

- Сдрафстфуйтэ. Виктор. Саша. Льена. Допро пошалофат домой.

Она явно выучила эти слова специально, именно для этой встречи. Саша почувствовал, как к горлу подступил комок и защипало в глазах. Он вдруг понял - здесь их ждали. Так закончилась казахстанская жизнь Александра Риммера. И началась другая.

Глава 3

Но Анна встречала их не одна. Когда она и семья Риммер вышли из огромных стеклянных дверей, которые сами раздвинулись в сторону при их приближении, чем ввели в ступор Виктора Генриховича и Эмму Фридриховну, на парковке перед зданием аэропорта, поодаль от стоянок такси и остановок автобусов, их уже ждал темно синий "Форд Транзит" с длинной боковой дверью. Возле водительской двери стоял, переминаясь с ноги на ногу, молодой мужчина лет тридцати пяти, в светлой куртке и джинсах. Указательным пальцем он вертел ключи с металлическим брелоком в виде зелено-бело-черной эмблемы с цифрой "96" в середине. Увидев Анну с прибывшими родственниками, он поспешил навстречу.

- Познакомьтесь. Это племянник моего покойного мужа, - представила Анна молодого мужчину по-немецки, - Вилли Шеффер. Вилли, знакомься: это Эмма, моя троюродная сестра по бабушке, ее муж Виктор, их дети Елена и Александр. - Анна произнесла их имена на немецкий манер: Хелена, Александэр.

- Добро пожаловать в Ганновер! - сказал Вилли по-немецки, широко улыбнувшись, и протянул Виктору Генриховичу руку. Тот осторожно пожал ее, как жмут руку начальству. Он понял слова Вилли, но ответить постеснялся - в его голове крутились только швабские слова, которые этот молодой мужчина вряд ли сразу бы понял. Потом Вилли с искренней улыбкой пожал руку Саше, учтиво кивнул Эмме Фридриховне и Лене.

Еще в зале ожидания Анна заметила измученные перелетом и недавней нервотрепкой лица своих родственников. Поэтому, когда все подошли к микроавтобусу, Анна попросила племянника сразу же загрузить чемоданы в багажное отделение и ехать к ней домой, а сама собралась усадить женщин в салон. Вилли без лишних слов предусмотрительно открыл боковую дверь, затем заднюю и за то короткое время, пока женщины стояли около микроавтобуса, он успел несколько раз бросить восхищенные взгляды в сторону Лены. Несмотря на усталость, Виктор Генрихович и Саша помогли Вилли с погрузкой. Виктор Генрихович, как бывший завгар, все-таки не мог пройти мимо "Форда". Он обошел его кругом, присел, заглянул под низ, провел ладонью по крылу. Ни царапины, ни следа ржавчины. Он открыл переднюю дверь и с явным удовольствием опустился на пассажирское сиденье. Дверь закрылась с мягким щелчком, как закрывается сейф. Оглядел панель приборов, оглянулся на салон. "Эх, мне бы такую в гараж" - с долей зависти подумал он, но вслух ничего не сказал. Наконец, все расселись в салоне. Последним был Вилли. Он сел за руль, повернул ключ зажигания. Мотор приглушенно заурчал. Виктор Генрихович провел ладонью по крышке бардачка и вдруг, неожиданно для самого себя, спросил у Вилли на швабском: - У тебя дизель или бензин?

- Бензин, - обрадованно ответил Вилли по-немецки и быстро протараторил длинную фразу, из которой Виктор Генрихович почти ничего не понял.

Парковка поразила Сашу своей чистой. Когда они подъехали к шлагбауму, возле которого стоял высокий металлический ящик с прорезями, небольшим бледно-зеленым экраном и рядами блестящих кнопок, Вилли ловко всунул в прорезь небольшую белую картонку. Шлагбаум поднялся и микроавтобус не спеша выкатился за пределы парковки. Шлагбаум снова закрылся. Виктор Генрихович проводил его взглядом: у них в совхозе для такого шлагбаума нужен был бы сторож с двустволкой. Они проехали эстакаду, затем под мостом и свернули на широченную улицу, по которой мчались автомобили. В Ленинском они показались бы чудом. Он смотрел через лобовое стекло на дорогу и не мог поверить своим глазам: сверкающие лаком и никелем "Мерседесы", "БМВ", "Ауди", "Опели", "Фольксвагены"... и ни одной старой, ржавой машины. Саша сидел рядом с боковой дверью, у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел не отрываясь. Лена сидела напротив него и во все глаза смотрела на мелькающий за окном пейзаж. Улица закончилась дорогой, размеченной белой полосой. Проехав по ней примерно с километр, Вилли свернул к выезду на автобан, и "Форд" плавно, без рывков, стал набирать скорость. Саша, привыкший разбитой асфальтированной дороге, ведущей в райцентр, где семьдесят километров в час считалось лихачеством, поежился и невольно посмотрел на отца. Тот, сидевший впереди, не отрываясь глядел на спидометр. Стрелка плавно прошла цифру восемьдесят, потом сто и стала приближаться к ста двадцати.

- Сто двадцать, - тихо по-русски произнес он, ни к кому не обращаясь. И повторил, будто не веря своим глазам: - Сто двадцать.

Для него, бывшего завгара это была цифра, которую он видел только в заводском паспорте - предел скорости, которую могли развить "Волга" или "Жигули", да и то на испытательном автодроме. На степной дороге, с ее ямами и ухабами, на такой скорости их разнесло бы на части в первую же минуту. А здесь "Форд" шел ровно, не вздрагивая, не рыча натужно мотором, и в салоне стоял только низкий мягкий шум, словно они не мчались, а скользили. Стрелка спидометра дошла до ста тридцати и замерла. Вилли иногда поглядывал то на Виктора Генриховича, то на Лену через зеркало заднего вида. По его лицу было заметно, что быстрая езда доставляет ему удовольствие. Лена сидела, намертво вцепившись в поручень над дверью. Широкая автомагистраль летела им навстречу бесконечной серой лентой без единой трещины, без заплаток и швов. Белая пунктирная дорожная разметка сливалась в одну сплошную линию, над ними проносились огромные синие щиты с указателями направлений, черно-белые столбики мелькали так, что их невозможно было сосчитать. Лена закрыла глаза, открыла и снова закрыла.

- Саш, мы ведь не разобьемся, да? - тихо, дрожащим голосом, спросила она брата.

- По идее не должны, - так же тихо ответил тот.

Голос у него тоже дрожал, в животе возникло тянущее чувство, как при разбеге самолета, когда земля уходит из-под колес. Только теперь земля под колесами никуда не уходила, и от этого было еще страшней. Он, сидевший за рулем отцовского грузовика и лихо водивший мотоцикл, считавший себя человеком бывалым, вдруг понял, что абсолютно ничего не знает о высоких скоростях. Глаза ждали ям, колдобин, внезапного поворота, но их не было, и от этого страх ожидания только укреплялся. Внезапно слева, на бешенной скорости, их обогнал автомобиль. Это даже не было обгоном - черная блестящая тень просто промелькнула за долю секунды и, мгновенно превратившись в точку, исчезла. "Форд" слегка качнуло воздушной волной, но Вилли даже не обратил на это никакого внимания. Он вел машину, свободно держа руль обеими руками. Для него это такая же привычная езда, как для Саши от дома до гаража. Всю дорогу от аэропорта до города Анна с Эммой Фридриховной тихо проговорили между собой. Анна в двух словах рассказала сестре о своем покойном муже и детях. Хорст Шеффер умер два года назад от сердечного приступа, оставив супруге дом и все сбережения в банке. Ее дети, Штефан и Надин, обзавелись своими семьями и разъехались. Штефан, закончив университет, сейчас живет и работает в Висбадене, а Надин, получив средне-специальное образование, вышла замуж и переселилась с семьей в Ингольштадт. Теперь она одна в огромном доме. Разумеется, дети приезжают с внуками в гости, но не так часто, как хотелось бы самой Анне. Эмма Фридриховна при упоминании о покойном муже Анны, сочувственно взяла ее за руку. Она ведь совсем ничего не знала о жизни своей сестры. Когда "Форд" на большой скорости обгоняла какая-нибудь машина, Эмма Фридриховна прикрывала глаза и беззвучно шевелила губами. Она шептала по-швабски, возможно одну из тех молитв, которым в детстве учила ее бабушка. Анна, заметив это, тронула ее за руку:

- Не бойся Эмма, - сказала она по-немецки, медленно выговаривая слова. - Здесь все так ездят.

И, повернувшись к племяннику, попросила:

- Вилли, пожалуйста, по медленней.

Тот удивленно посмотрел в зеркало заднего вида сначала на Анну, потом на бледную Лену. Улыбнулся добродушно, с пониманием, и снял ногу с педали газа. Стрелка спидометра медленно поползла вниз, остановившись на отметке "сто". Саша заметил, как все в салоне разом облегченно выдохнули. Сейчас они ехали по средней полосе и слева их по-прежнему обгоняли, но при этом никто не сигналил, не мигал фарами, не злился. Справа ровной вереницей шли длинные фуры и во всем этом чувствовался порядок. Гонка по автобану закончилась так же незаметно, как началась. Вилли, посигналив поворотником, аккуратно перестроился в правую полосу, снизил скорость и свернул на съезд. Проехав немного по шоссе, они въехали в пригород. Вокруг снова появились дома, деревья, автобусные остановки, светофоры, люди. Лена, наконец, разжала побелевшие пальцы и посмотрела на ладонь - на ней остались красные отпечатки от поручня. Эмма Фридриховна, наклонившись к Анне, сказала ей несколько слов на швабском - какой огромный, какой чистый, богатый город, и что она никогда не думала... Договорить она не успела.

- Что она говорит? - не оборачиваясь к Анне, спросил по-немецки Вилли. Его губы растянулись в добродушной улыбке.

Анна замялась на секунду, потом коротко ответила ему. Эмма Фридриховна внезапно осознала, что ее слова перевели. Да, Анна перевела ее слова другому человеку, как переводят с чужого языка на родной. Эмма Фридриховна замолчала и отвернулась к окну. В эту секунду Саша увидел лицо матери: окаменевшее, с чуть подрагивающим подбородком. Он ничего не сказал. Район, куда их привезли, оказался спокойным, тихим, с невысокими частными домами и чистыми улочками. Ни одного забора выше одного метра, ни одной собаки на цепи. Перед каждым домом аккуратно подстриженный зеленый газон. Вилли повернул в проулок, притормозил у невысокой светло-серой калитки рядом с почтовым ящиком и сказал лишь одно слово: - Мы приехали.

Дом Анны был двухэтажный, из красного кирпича, под темно-коричневой черепичной крышей. Вдоль всего газона и дорожки к дому тянулась невысокая живая изгородь, с правой стороны виднелся низкий гараж с подъездом, выложенным серой плиткой. С левой стороны от входной двери, на стене висела белая фарфоровая табличка с готической синей надписью "SCHEFFER", из окон смотрели белые занавески. Все выглядело прочно, основательно, красиво. Виктор Генрихович, первый вышедший из микроавтобуса, невольно залюбовался домом и участком. Он, построивший собственный дом своими руками, подумал: "Да, этот дом построили на века". Анна жестом пригласила родственников в дом. Семья Риммер с чемоданами послушно последовала за ней. Войдя в прихожую, Анна жестом показала, что обувь в ее доме снимают на коврике у порога и достала из небольшого шкафчика мягкие войлочные тапочки. Саша оглядел прихожую. Белые в цветочек обои, белый крашеный потолок. Слева резная гардеробная вешалка из светлого дерева, под ней подставка для обуви с двумя полками и небольшой шкафчик. Рядом с гардеробной вешалкой большое, в рост человека, зеркало и рядом с ним платяной шкаф. Справа висела картина в деревянной раме с какими-то разноцветными каракулями и белая дверь. Дальше, перед гостиной с аккуратной полукруглой аркой на входе был маленький коридор и деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Анна, разувшись, сделала гостеприимный жест в сторону гостиной. "Нда, тут не как у нас дома" - невольно подумал Саша, с любопытством разглядывая прихожую и небольшой коридор с лестницей. Анна провела семью Риммер в гостиную. Последним подошел Вилли и встал у арки, скрестив руки на груди. Риммеры с неподдельным удивлением и восторгом разглядывали просторную светлую гостиную. Мягкий полукруглый диван, рядом глубокие кресла с высокими спинками. У дивана на светлом ламинате небольшой пушистый ковер, у противоположной стены две стеклянные витрины с низкой длинной тумбочкой между ними. На тумбочке покоился черный телевизор с большим матовым экраном. В витринах стояли различные вазочки, деревянные резные шкатулки с инкрустацией, фарфоровые безделушки и экзотические статуэтки. На ковре перед диваном небольшой журнальный столик, на котором в живописном беспорядке лежали красочные иллюстрированные журналы, рядом с ними пульт от телевизора. На белых стенах гостиной висели живописные картины с видами Шварцвальда и Альп, фотографии в рамках. Саша, с интересом рассматривая висевшие на стене черно-белый и цветные фотографии, задержался возле одной. С черно-белого снимка на него смотрел симпатичный худощавый мужчина лет сорока пяти, одетый в костюм со странным галстуком в виде бабочки, на носу очки в тонкой оправе. Саше бросился в глаза его взгляд: добродушный, с легкой хитринкой. Рядом с ним на стуле с высокой спинкой сидела очень миловидная женщина в красивом белом платье. Ее длинные густые волосы волнами падали на плечи, на голове женская шляпка с твердыми полями. Рука мужчины покоилась на ее плече. Женщина с фотографии была очень похожая на Анну, только значительно моложе. Саша вгляделся в ее глаза: в них была какая-то затаенная грусть. Он украдкой посмотрел на Анну, потом снова на фотографию. Анна, видимо заметила его взгляд, потому что он тут же услышал ее голос, что-то говорящий на немецком. К Саше подошел Виктор Генрихович и негромко сказал по-русски:

- Я не уверен сынок, что правильно понял ее слова. Анна говорит, что это она в молодости. А рядом с ней ее покойный муж. Говорит, что этот снимок был сделан в семьдесят восьмом году, в Риме, в память об их отпуске в Италию.

Пока Виктор Генрихович и Саша осматривали гостиную, Анна повела женскую половину семьи Риммер на кухню. Вилли уже успел принести несколько небольших пузатых бутылочек пива. Он поставил их на журнальный столик, отодвинув в сторону журналы, и жестом пригласил мужчин сесть. Виктор Генрихович сел в кресло, Саша - рядом на диван. Вилли открыл пиво и протянул каждому по бутылочке. На его лице ясно читалось, что он не прочь с ними пообщаться, но все упирается в языковой барьер. Они втроем молча сделали по глотку из горлышка. Вилли попробовал завязать диалог.

- Скажите, Виктор, тяжело жить сейчас в России? - спросил он по-немецки, стараясь говорить медленно и отчетливо.

Виктор Генрихович на секунду задумался, как тогда, в посольстве. Вопрос, заданный Вилли, был для него понятен. Но поймет ли он его швабский. Виктор Генрихович решил попробовать ответить:

- Вайшт, Вилли, фриатэр эн др Унион иш аллэс айфахэр гвэ. Фрида, орднунг... Арбат хотс гха. Онд йецт гохт аллес... кувырком! (Знаешь, Вилли, раньше, при Союзе, жить было легче. Мир, порядок... Работа была. А теперь все... кувырком!)

Вилли напряженно вслушивался в речь Виктора Генриховича, наморщив лоб. Слова "Унион", "орднунг" и "аллес" он понял, но остальное как-бы пролетели мимо его слуха. Вилли глянул на Сашу, потом на Виктора Генриховича, и, видимо, решившись, обратился к Саше:

- Шприхст ду энглиш? Ду ю спик инглиш? (Ты говоришь по английски?)

Второе Саша понял. В его голове сразу всплыл голос школьной "англичанки" Нины Аркадьевны: "Репит афтер ми!" (Повторяйте за мной). Он выпрямил спину, как на уроке, и отчеканил:

- Ай эм Александр. Фром Казахстан. (Я Александр. Из Казахстана)

- О! Найс ту мит ю, Александэр! (О! Приятно познакомится, Александр!) - лицо Вилли просияло и он протянул ему руку еще раз, хотя они уже здоровались у машины.

- Хау ду ю ду, - ответил Саша, пожимая ее (дословно "Как поживаете?").

- Айм файн, сенькью! Энд ю? Хау... (Я хорошо, спасибо. А ты?), - и Вилли выпалил что-то очень длинное и веселое.

Из всего сказанного Вилли, Саша не понял ни слова. Он покраснел до кончиков ушей, лихорадочно перебирая в памяти все, что у него осталось от школьных уроков английского, и, наконец, выдал последнее:

- Сенкью (Спасибо).

На этом словарный запас английского закончился. Повисла долгая, неловкая пауза. Вилли сочувственно хмыкнул, а Виктор Генрихович, глядя на красного от смущения сына, уткнулся в бутылку, стараясь скрыть улыбку. Но Вилли не сдавался. Он почесал затылок, достал из кармана куртки шариковую ручку, взял один из журналов, разложенных на журнальном столике, развернул и принялся что-то быстро чертить на его полях. Через минуту он пододвинул рисунок Виктору Генриховичу и Саше. На рисунке красовался его "Форд" с четырьмя колесами, а рядом кособокий грузовик. Он ткнул пальцем сначала в рисунок, потом в окно, затем в Виктора Генриховича и вопросительно поднял брови:

- Ауто? Бай ойх? Лада? (Автомобиль? У вас? Лада?

Слово "Ауто" и "Лада" Виктор Генрихович понял моментально.

- Лада? - оживился он. - Ной. И хаб а Росс-Мотор. Онд а Ляштвагэ. ГАЗ (Нет. У меня русский автомобиль. И грузовик. ГАЗ). - Виктор Генрихович показал руками большой руль и изобразил, как будто переключает передачи. - И хаб эн др Гараж г'арбат. Гараженмайста. Др Копф (Я в гараже работал. Завгаром. Начальником).

А-а, майстэр? - обрадовался Вилли и уважительно кивнул. Потом ткнул ручкой Саше в грудь и изобразил руль: - Унд ду? Аух? (А ты? Тоже?)

- Ну... мотоцикл. И... И грузовик тоже, - сказал Саша по-русски и для пущей убедительности покрутил воображаемый руль.

Вилли радостно засмеялся и закивал. Потом нарисовал в журнале тарелку с ложкой и поднес ко рту воображаемую ложку:

- Эссен. Митаг. Вас? (Кушать. Обед. Что?)

И тут Виктор Генрихович, которому слово "эссен" было знакомо с самого детства, ответил за обоих. Он загибал пальцы и вспоминал слова, которые мать говорила ему на кухне в Казахстане: зуппа (суп), борщ, картоффэльн (картошка), фляйш (мясо), броат (хлеб)...

- Боршч! - вдруг вскричал Вилли. - Дас кенне ихь аух! Роте Бете! (Это я тоже знаю! Красная свекла!) - Он хлопнул себя по колену, довольный, что хоть что-то с чужой земли оказалось знакомым.

Саша смотрел на отца с удивлением. Впервые он видел как его отец говорит с местным немцем. Потом улыбнулся - оказывается стена между ним и этой страной не такая уж и глухая. Вилли придвинулся к столику, сделал еще глоток пива и, понизив голос, снова заговорил, обращаясь к Виктору Генриховичу. Саша смог разобрать только "Казахстан" и "медхен", остальное снова осталось вне его понимания. Виктор Генрихович нахмурился, метнул на Вилли недовольный взгляд и, как бы нехотя произнес:

- Вэгэ дэ Мэдла вайшт и никхс, сагэр и никхс. И би йецт з'алт дефюр... (На счет девочек не знаю, не скажу. Старый я для этого)

Услышав эти слова Вилли покраснел, сделал неопределенный жест в воздухе, замотал головой и пробормотал:

- Найн, найн... Эс вар нур фрагэ (Нет, нет... Это был только вопрос).

С лица Саши медленно сползла улыбка и он уставился на Вилли. Тот поднял обе ладони, показывая, что ничего дурного не имел в виду. Саша, хоть и не понял ни слова, все же уловил, что разговор свернул на скользкую тему. Не отводя взгляда от Вилли, он спросил отца:

- Что он сказал? Чего он хочет?

- Ничего, сынок, - ответил тот, стараясь не смотреть на сына, - спросил, какая у нас жизнь.

Пока мужчины общались в гостиной, Анна повела Эмму Фридриховну и Лену в свою священную обитель - кухню. Кухня была огромной, совмещенной со столовой. Белые, словно покрытые лаком, шкафы размещались вдоль стен. Одинаковые, без единой царапины. Анна показала свою гордость - индукционную варочную панель. Эмма Фридриховна сначала подумала, что это какой-то странный стеклянный стол, а когда Анна сказала, что это плита, не могла понять, где же у нее конфорки, пока та не включила плиту. На Лену же сильное впечатление произвел холодильник. Она, живя в общежитии, видела холодильники. У нее в комнате стоял маленький старый обшарпанный холодильник, в котором была всего одна полка и внизу маленький пластмассовый короб. Здесь же холодильник был почти с нее высотой, с полками и отдельной морозильной камерой. Эмма Фридриховна спросила Анну, как же они моют посуду. Та указала на посудомоечную машину внизу под столешницей. Потом Анна подошла к мойке, открыла кран и пустила воду. Лена прикоснулась к струе - вода была горячей. Горячей. Из крана. Без печки. Без дров. Они с матерью во все глаза смотрела на этот кран, как на какое-то чудо. Но окончательно их добила микроволновая печь. Они долго не могли понять, как за несколько секунд холодная еда становиться горячей, словно ее только что вынули из печи. Словом, для Эммы Фридриховны и Лены кухонная техника Анны была что-то вроде космического аппарата для аборигенов с острова Ява. Эмма Фридриховна ходила по кухне как в музее, слегка прикасаясь к шкафам, холодильнику, плите. Она в изнеможении присела за небольшой кухонный стол, медленно провела ладонью по гладкой глянцевой поверхности. Она вспомнила, как на ее столе, в кабинете главного бухгалтера, всегда была постелена газета, потому что клеенка была протерта в нескольких местах. Вспомнила старый, покрытый налетом кипятильник, которым кипятили воду в большой эмалированной кружке со сколами и что-то тихо сказала по-швабски. Как не странно, Анна ее поняла сразу. Она присела рядом и обняла сестру за плечи.

Перед тем, как накрыть стол на террасе, Анна решительно заявила, что гостям пора смыть дорожную грязь. Она показала комнаты на втором этаже, где они смогут переночевать и ванную комнату, попутно объяснив, где что находиться и как пользоваться ванной и душевой кабиной. После объяснений Анна велела всем принять горячий душ. Первым отправился Саша. Зайдя в ванную комнату, он хорошенько осмотрелся: она была почти такой же большой, как весь "зал" в их старом доме. Нежно-кремовый кафель на стенах от пола до самого потолка. Пол, выложенный черными квадратными плитами, был теплый на ощупь (как позже объяснила Анна, он был с подогревом), ослепительно белая ванна. Рядом с ней отдельная прозрачная кабина с такой же прозрачной, отъезжающей в пазах дверцей. На двух белых полках стопками лежали полотенца: большие, голубого и сиреневого оттенков, толстые и пушистые, как вата. На крючках висели белые и розовые махровые халаты. Над ванной на полочках стояли баночки и тюбики с кремами, какие-то высокие пластмассовые бутылочки. Открыв дверцу душевой кабины, Саша, впервые в своей жизни увидел смеситель и никак не мог понять, как он работает и в какую сторону надо поворачивать блестящий никелированный рычажок, чтобы пошла горячая вода. Не зная немецкого, он постеснялся спросить об этом Анну. Приоткрыв дверь и заметив Вилли, который поднимался на второй этаж с комплектом постельного белья в руке. Саша тихо позвал его: - Вилли! Тот обернулся, заметил Сашу и помахал ему свободной рукой. Саша поманил его и Вилли, отложив белье, подошел к ванной комнате. Саша жестами показал, что не умеет пользоваться смесителем. Вилли весело рассмеялся и стал при нем крутить рычажок смесителя вправо и влево. Потом ткнул указательным пальцем в небольшой красно-синий кругляш под рычажком. Он жестами показал, что синяя сторона кругляша это холодная вода, а красная - горячая. Потом слегка надавил на рычажок - из распылителя пошла вода, надавил сильнее - вода пошла сильнее. Убедившись, что Саша все понял, Вилли улыбнулся, слегка хлопнул его по плечу и вышел из ванной, закрыв за собой дверь. После душа Саша объяснил отцу, потом матери и сестре, как пользоваться душевой кабиной.

Когда настал черед Лены, она с опаской зашла в ванную комнату, остановилась в дверях и просто смотрела. Она, привыкшая к хозяйственному мылу и порошку "Лотос", разглядывала ряды разноцветных флаконов и баночек, как зачарованная. Она брала то флакон, то тюбик, то баночку, осторожно откручивала крышки и нюхала. Гель для душа в зеленой бутылке, такой свежий, травяной, с запахом хвои. Другой, в розовой бутылке, цветочный, сладкий. Шампунь "Шаума" в синем флаконе, потом еще один, потом какой-то бальзам для волос, о существовании которого Лена даже не догадывалась. Лена взяла наугад первый попавшийся ей на глаза шампунь и боязливо зашла в кабину. Когда Лена выходила из ванной, на ней был голубой халат, мокрые волосы пахли травами, лицо порозовело, как у школьницы после бани. Глаза у нее блестели. Саша, уже переодевшийся в чистое, посмотрел на сестру и тихо сказал:

- Ленусь, ты как будто на десять лет помолодела.

- Саш, я такого не видела за всю свою жизнь, - прошептала она. - Я думала, это бывает только в кино...

Она не договорила. Она просто стояла и улыбалась, и в этой улыбке было то, что не передать ни одним словом - усталость долгого пути, страх перед неизвестностью в чужой стране вдруг разом исчезли и возникло неожиданное чувство - а ведь можно жить по другому, иначе.

Обед был накрыт на широкой террасе. Она была под крышей, наполовину застекленной. Длинный, овальный стол, накрытый белой плотной клеенчатой скатертью, плетеные кресла, Рядом небольшой шкафчик и столик на колесиках, с поручнями. Дальше, за ступеньками, газон. Ровный, густо-зеленый, мягкий даже на вид. Лена не смогла удержаться, вышла в тапочках на траву и остановилась. Трава была как щетка, жесткая, ухоженная до последней травинки. Ни одного сорняка, ни одной желтой проплешины. Время приближалось к двум. Для семьи Риммер, чьи часы все еще показывали целиноградское время, уже был вечер, но голод оказался сильнее усталости. Когда все расселись за столом, Анна подала куриный суп с домашней лапшой, с зеленью. Потом шницели, картофельный салат с огурцами и укропом, свежие помидоры, нарезанные кружками. На десерт Анна поставила на стол блюдо с красным желе из ягод и ванильным соусом. Эмма Фридриховна поднесла ложку с супом ко рту, попробовала и вдруг замерла. Вкус супа напомнил ей что-то давнее , едва уловимое. Она посмотрела на Анну.

- Шпецле... - сказала она, не веря. - Ви бай м’р Мамале (Лапша... Как у моей мамы)

Анна опустила глаза, и ее губы дрогнули.

- И хаб дас ау но виссэ, Эмма (Я тоже это помню, Эмма), - сказала она тихо по-швабски, первый раз за весь день. - М’р Мамале хат м’р дас г’кохт. Фор’м Криг. До дра́ ко и ми ам бэстэ эринэрэ (Мне мама такую варила. До войны. Это я помню лучше всего).

Они обе замолчали. Вилли ничего не понял из их короткого диалога, но, кажется, почувствовал, что происходит что-то важное и тактично уткнулся в тарелку. Виктор Генрихович ел медленно, посматривая на обеих сестер и молчал. Лена с Сашей переглянулись. Когда тарелки опустели и Анна налила всем кофе, зерновой, настоящий, ароматный, она отодвинула чашку, положила руки на стол и встала. Руки были немолодые, с тонкими пальцами и маленькими коричневыми пятнышками. Эмма Фридриховна заметила, что сестра все еще носит золотое кольцо на безымянном пальце.

- Тья (Ну), - медленно сказала Анна. Она снова заговорила по-немецки, потом, взглянув на лица Саши и Лены, тепло улыбнулась. - Ир мёхьтэт варшайнлихь виссэн... ви эс дацу́ кам. Варум вир байдэ, Эмма, зо филе йаре... Ихь вердэ эс эртцелен. Хёрт айфах цу. Эс ист айнэ лангэ гешихтэ (Вы, наверное, хотите знать... как так получилось. Почему мы с тобой, Эмма, столько лет... Я расскажу. Просто послушайте. Это долгая история). Анна ушла в дом и через пару минут вернулась со старым фотоальбомом и синей кожаной папкой.

Она положила альбом и папку на стол, возле чашек с остатками кофе. Обложка из коричневого бархата основательно потерлась, особенно по краям до серой основы. Корешок альбома треснул и трещину кто-то давным-давно подклеил клейкой лентой. Вилли встал и уже собрался убрать посуду, но Анна жестом остановила его. Он снова сел. Она открыла альбом не с самого начала, а где-то посередине. Между страницами лежала очень старая почти выцветшая фотография с надломленными углами. Анна несколько секунд молча смотрела на нее и только потом придвинула к Эмме Фридриховне. С пожелтевшего снимка глядели две девочки лет пяти, в одинаковых светлых платьицах, панталончиках и с бантами, вплетенными в тугие косички. Они стояли на пороге какого-то низкого дома, взявшись за руки, и улыбались, прищурившись от солнца.

- Дэс бишт ду, Эмма, - тихо сказала Анна. Потом, помедлив, повторила: - Ду унд и (Это ты Эмма. Ты и я).

Эмма Фридриховна взяла снимок дрожащими руками, осторожно, словно он мог рассыпаться. Она долго вглядывалась в крохотные лица, пытаясь найти в них хоть что-то, и не находила. Девочка слева была для нее чужой, справа тоже. Губы ее беззвучно шевельнулись.

- И войс нмэ (Я не знаю), - сказала она наконец, и по ее лицу было видно, как тяжело далось ей это признание. - Анна, и войс гар никсмэ (Анна, я совсем ничего не знаю).

Анна с жалостью глянула на сестру и покачала головой.

- И войс. Дром эртцель и др-с йо (Я знаю. Поэтому я и расскажу тебе).

Виктор Генрихович подвинулся ближе к Саше и Лене и вполголоса переводил суть диалога. Анна начала медленно, делая паузы, чтобы Виктор Генрихович смог переводить.

- Мы с тобой, Эмма, обе родились на Кавказе, - начала Анна. - В колонии Элизабетенталь. В последние годы, еще задолго до смерти моего мужа, я неоднократно обращалась во все организации от Федерального архива в Берлине до Немецкого Красного креста в Мюнхене и Церковного архива Евангелической Церкви в Штутгарте. Я по крупицам собирала разрозненную, порой даже противоречивую информацию обо всем, что касалось наших семей, наших предков. Теперь я, да и ты, Эмма, знаешь, что наши прадедушка и прабабушка родились в начале 1800 года... К сожалению точной даты я установить не смогла... Так вот, оба они родились в королевстве Вюртемберг, в небольшой горной деревушке Бальгхайм, недалеко от городка Тутлинген. Я едва смогла найти эту деревушку. В списках колонии она значилась как деревня Бальглинген. Она находиться на самом юге, рядом с Боденским озером, у швейцарской границы... Я побывала там и ты, Эмма, сможешь туда приехать, когда обустроитесь...

Анна замолчала, давая Виктору Генриховичу спокойно перевести ее слова. Через минуту Анна продолжила:

- В церковном архиве деревни я нашла церковную запись о рождении Фридриха Вильгельма Шмидта и Анны Магдалены Келлер. Это наши с тобой прабабушка и прадедушка по линии наших с тобой бабушек... твоей Вильгельмины Штойбель и моей, ее родной сестры, Катарины Краусс, обе урожденные Шмидт. Они уже родились в той самой колонии Элизабетенталь, в основании которой принимали участие и наши с тобой предки. Как я выяснила, колония была основана в тысяча восемьсот семнадцатом - тысяча восемьсот восемнадцатом годах в долине реки Асурети, в Грузии. Прадедушка и прабабушка приняли тяжелое решение - бросить все и бежать. Это было страшное время, Германия была разорена наполеоновской войной, разразился сильный голод, свирепствовали эпидемии, начались многочисленные восстания швабов за чистоту своей веры, что привело к массовым кровавым гонениям со стороны официальной церкви. Наши предки поверили русскому царю Александру Первому, который обещал немецким переселенцам свободу вероисповедания, освобождение от налогов и рекрутской повинности. За несколько лет колония превратилась действительно в райский уголок. Наши предки преодолели все: и многомесячное путешествие по Дунаю, когда разразилась страшная чума и практически каждая вторая семья хоронила стариков и младенцев на берегах этой реки, и первые годы существования в землянках, страдая от малярии и тифа, от нападения разбойников, которые отнимали у них последнее, обрекая на мучительную смерть... Они перенесли тяжелые, порой связанные со смертельным риском, испытания, назло судьбе выжили и победили. Твоя бабушка Вильгельмина, ее родная сестра Катарина и трое их младших братьев, Иоган, Адам и Франц родились уже в богатом немецком городке Элизабетенталь, в зажиточной семье Фридриха и Анны Шмидт. Прадедушка Фридрих имел несколько собственных виноградников и сыроварню. Наши бабушки в детстве очень дружили между собой. Даже когда бабушка Мина вышла замуж за твоего дедушку Ханси, а моя бабушка вышла замуж за дедушку Отле, они все равно не расставались...

Анна перевела дыхание. Эмма Фридриховна смотрела на сестру широко открытыми глазами.

- Наши матери и отцы тоже родились в Элизабетенталь. Я трижды проверяла информацию по этой колонии. Твоя мать Герда Шнайдер, в девичестве Штойбель, родилась в семье твоих дедушки и бабушки Иогана Георга Штойбеля и Вильгельмины Штойбель, в девичестве Шмидт. Твой отец, Фридрих Шнайдер, тоже был уроженцем этой колонии. Потом ты, Эмма, вышла замуж за Виктора и стала зваться Эмма Ример. Мой отец Георг Краусс родился в семье Отто Краусс и Катарины Краусс, в девичестве Шмидт. Он женился на Марии Элизабет Беккер, моей матери. Когда я вышла замуж, сменила свою девичью фамилию Краусс на Шеффер. Теперь вы, наконец, немного узнали нашу родословную. Но это еще не все. Перед самой войной, в сороковом году, наша большая семья распалась. Нам с тобой, Эмма, было по пять лет. Твои дедушка с бабушкой и ты с родителями и сестрами переселились в Поволжье. Я так и не смогла выяснить, по какой причине это произошло. Может быть возник конфликт между нашими семьями, может другая причина. Бабушка мне не рассказывала. Я, двое моих младших братьев, Якоб и Адам, с родителями и бабушкой Катариной переселились на Украину, в Житомирскую область. Мой дедушка Отле к тому времени уже умер. Он похоронен на немецком кладбище в Асурети, в Грузии. Я думала, что мы расстаемся ненадолго. А оказалось, что на всю жизнь...

Анна сделала паузу, давая возможность Виктору Генриховичу перевести, и грустно посмотрела на Эмму Фридриховну.

- В сорок первом началась война. Насколько я знаю, твою семью, Эмма, как и всех немцев Поволжья, почти сразу же депортировали. Сначала за Урал, а потом еще дальше - в Сибирь и Казахстан, в эти бескрайние, голые целинные степи, где вам пришлось выживать. О дальнейшей судьбе твоих родных я так и не смогла выяснить. Единственное, что я узнала от Красного Креста и Землячества немцев из России, что Эмма Риммер, в девичестве Шнайдер, была внучкой колониста Иогана Георга Штойбеля. Это и дало мне зацепку в дальнейших поисках. Что касается нас... - Анна опустила глаза на альбом, потом снова посмотрела на Эмму Фридриховну и ее глаза повлажнели:

- Нас депортировать просто не успели. Гитлеровские танковые дивизии продвигались очень быстро, и область заняли в первые же две недели. Мой отец… Он... Он не захотел оставаться в селе и прислуживать нацистам. Он ушел в лес, к партизанам. Он хотел защитить ту землю, которая стала ему домом. Мы остались втроем в селе: мама, бабушка и я с братьями.

Анна глубоко вздохнула, вспоминая детство под оккупацией, и ее взгляд стал отрешенным.

- Когда в наше село вошли солдаты, для них стало шоком, что здесь, в украинской глуши, живут немцы, говорящие на чистом швабском диалекте. Офицеры вермахта и эСэС относились к нам, этническим немцам, как к "вновь обретенным братьям по крови". Я до сих пор помню, как к нашему дому подкатил штабной автомобиль. Из него вышел молодой лейтенант, этакий щеголь. Увидев бабушку, он вежливо козырнул ей и заговорил по-немецки. Бабушка ответила ему на нашем диалекте. На следующий день нас перевели в особый статус, выдали больше пайков, муку, сахар...

Анна горько усмехнулась.

- Но для нас это был сущий ад, Эмма. Настоящий, непрекращающийся ад. Мы жили в тисках постоянного, удушающего страха. Местные жители, соседи, с которыми мы еще вчера делились последним куском хлеба, теперь смотрели на нас с ненавистью и подозрением - ведь для них мы стали предателями, пособниками немецких оккупантов. А мы каждую ночь занавешивали окна плотной тканью и молились. Молились, чтобы немцы не узнали, что мой отец возглавляет большой отряд партизан в соседних лесах. Помню, как один офицер в черной форме с блестящим черепом на черной фуражке посадил маленького Адама себе на колени, угощал немецким шоколадом, гладил его по голове и спрашивал о моем отце. А у меня к горлу подкатывал ком и подгибались колени: только бы братик не рассказал ему все. Если бы они узнали про папу, нас бы расстреляли прямо за домом, несмотря на всю нашу "чистую немецкую кровь". Папа несколько раз тайно приходил ночью, худой, обросший, пахнущий дымом и хвоей. Мама совала ему в мешок сухари и тихо плакала, кусая губы, чтобы не разбудить соседей.

Виктор Генрихович переводил тихим, ровным голосом. Саша и Лена слушали, боясь пошевелиться. Лена незаметно сжала руку Саши.

- В сорок четвертом немецкая армия начала быстро отступать. Оставлять нас советским властям нацисты не собирались: для Сталина все этнические немцы автоматически превращались в фашистов и изменников. Нас не спрашивали, хотим мы уезжать или нет. Просто погрузили в солдатские вагоны и привезли в специальный лагерь для переселенцев в Вартегау, в оккупированной еще Польше. Там мы прошли расовую комиссию. Нам измеряли черепа, заглядывали в зубы, глаза...

Анна содрогнулась, вспоминая эту унизительную процедуру. Эмма Фридриховна, прикрыв рот ладонью, с ужасом и жалостью смотрела на сестру. У Виктора Генриховича, когда он переводил последние слова, на лице играли желваки, в глазах был гнев. Лена и Саша смотрели в стол, затаив дыхание. Вилли, улавливая отдельные швабские слова, время от времени бросал на свою тетю взгляды, рассматривая старый альбом.

- В конце концов комиссия пришла к выводу, что мы являемся расово чистокровными немцами, как было написано в заключении "без примеси славянской или другой крови" и нас натурализовали. Я сохранила эти документы... Вот они, - Анна вынула из папки потертые листы. - Это свидетельства о натурализации... Это удостоверения фольскдойче на маму и бабушку... В этой вкладке вписаны я, Якоб и Адам. А вот это паспорт моей мамы... Видишь, написано Герда Шнайдер, урожденная Штойбель... Я его сохранила, как и свой детский паспорт и кеннкарту...

Виктор Генрихович спросил:

- Анна, а что такое кеннкарта?

- Это был внутренний паспорт, как сейчас единое внутреннее удостоверение личности - персоналаусвайс. Но я продолжу. Маме и бабушке выдали паспорта граждан Рейха и кеннкарты. Мне с братьями детские кеннкарты. Мама нашла работу на швейной фабрике, где шили солдатское обмундирование, а оме воспитывала нас троих и вела хозяйство в небольшой комнате, которую нам выделили от фабрики. Я и Якоб ходили в немецкую школу, где нас заставляли разучивать стихи о "нашем любимом фюрере", маршировать строем и петь нацистские гимны. Этот год мы жили как в тумане, под постоянными бомбежками, слушая по ночам страшный вой сирен... Я помню, как маленький Адам, забирался ко мне на матрас, прижимался ко мне всем своим худеньким тельцем и шептал: "- Анни, я боюсь. Скажи, нас убьют? Мы умрем?"

Анна на мгновение закрыла лицо руками и закачала головой, словно отгоняя страшные картины прошлого. Так она просидела около минуты, потом вздохнула, убрала ладони с лица. Ее глаза уже были сухие, только на щеках сверкнули две мокрые бороздки.

- В начале сорок пятого на фабрике маме и другим работникам объявили, что весь персонал должен эвакуироваться в Рейх. В то время геббельсовская пропаганда вещала круглосуточно из каждого репродуктора, из каждого радиоприемника. Нам вбивали в головы, что идущая с востока Красная Армия не щадит никого, убивая не только солдат, но и мирное население. Я сама не раз слышала по радиоприемнику, как Геббельс говорил: "Каждого фольксдойче, который не успеет эвакуироваться в Рейх или решит остаться, ждет мучительная, страшная смерть. Большевистская солдатня не пощадит никого: мужчин расстреляют или угонят в рабство в Сибирь, женщин любого возраста просто изнасилуют и убьют. Но сначала на глазах несчастных матерей будут пытать и убивать их детей...". Как вы думайте, могли мы оставаться спокойными и равнодушными, после таких заявлений? Особенно после слов, что "из фольксдойче сделают живые щиты и погонят на окопы наших солдат...". При приближении Красной Армии нас все больше и больше охватывала паника. Мама и бабушка больше не хотели оставаться в Польше. Мы бросили свои пожитки, мама и бабушка взяли с собой только документы и немного рейхсмарок и поехали на запад. Они стремились на юг, в Швабию - туда, откуда двести лет назад ушли наши предки. Я слышала однажды ночью, как оми говорила матери: "- Если нам суждено погибнуть, то лучше на земле наших предков".

Голос Анны окреп, в нем появилось облегчение.

- В сорок пятом Вюртемберг заняли англичане и американцы. Нам повезло - союзники пожалели нашу семью и не стали выдавать советским властям. Позже я узнала, что за многими семьями фольксдойче эНКаВэДэ вело настоящую охоту по всей Германии, особенно на оккупированной Красной Армией восточной части. Нас тихо отправили в глухую немецкую деревню, далеко на юг от Штутгарта. Она называется... Подождите, сейчас вспомню... - Анна мучительно потерла виски, вспоминая название... - Кажется, Ридлинген... Да, да, точно, Ридлинген.... Там мы и осели. Оми совсем сдала от всего пережитого ужаса и страшных переживаний, и вскоре тихо умерла в своей постели, успев напоследок подышать родным швабским воздухом. От папы мы так и не дождались никаких известий, скорей всего он погиб или его нашли и расстреляли эсэсовцы. Мама до конца не могла поверила в его смерть. Но нам нужно было жить дальше, у ней остались мы и требовались сильные мужские руки. Спустя годы она снова вышла замуж за местного немца, вдовца, хорошего человека. Его звали Оскар. Уже в пятидесятых годах, когда Германия начала возрождаться из руин, отчим получил работу на севере, и мы всей семьей переехали в Ганновер... Сейчас Якоб живет во Франкфурте, у него семья, внуки. Адам был женат два раза, у него две чудесные дочери и сын от второго брака. Третий раз он так и не женился, живет холостяком в Дюссельдорфе. Вот такая наша судьба, Эмма... Все последние годы я искала хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести меня к тебе. И вот ты здесь, рядом со мной...

Анна надолго замолчала. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном шуршит листва. Виктор Генрихович закончил переводить последнюю фразу и устало опустил голову. Саша и Лена смотрели на свою обретенную тетку: история семьи, развернувшаяся перед ними, оглушала своей трагичностью. Эмма Фридриховна по-прежнему сжимала старыми, исхудавшими пальцами край старого фотоснимка. Она не двигалась, ее взгляд был прикован к одной точке на полу. Вдруг ее плечи слабо вздрогнули. В глазах, затуманенных годами беспамятства, промелькнула странная, пугающая искра. Она подняла глаза на Анну, и по ее бледной щеке покатилась одинокая слеза. Память, дремавшая под тяжелым грузом степных ветров Казахстана, впервые за шестьдесят лет дала трещину. Пальцы Эммы Фридриховны сильнее сжали пожелтевший снимок. Ее дыхание стало частым, прерывистым, словно она пыталась вынырнуть из глубокого, темного омута. Взгляд обрел пронзительную, лихорадочную четкость.

- Бабушка Катарина... - выдохнула Эмма Фридриховна по-русски, и ее голос больше не дрожал. - Оми Ринале... - продолжила она уже по-швабски. - Я только сейчас вспомнила ее. Она смогла выжить, потому что не уехала с нами в Поволжье. Я вспомнила... Перед тем, как мы расстались на вокзале, она обняла меня. У нее пахло чабрецом и чем-то таким... Домашним... Она плакала, обнимая меня, и сунула мне что-то в тряпице... Сказала, что самое дорогое, что у нас есть.

Эмма Фридриховна перевела дух, ее глаза заблестели от подступивших слез. Виктор Генрихович торопливо, едва справляясь с волнением, переводил ее слова детям. Анна слушала сестру, прижав ладонь к груди, боясь даже вздохнуть.

- Бабушка Мина всегда говорила мне, - продолжала Эмма Фридриховна, всматриваясь в лицо сестры, - что наш род не пропадет. Она рассказывала про своего отца, нашего прадедушку. Как он строил Элизабетенталь, как его уважали в колонии. Бабушка Мина говорила: "Эммеле, если все забудешь, помни только одно - мы швабы. Твои корни из Швабии". Я сохранила их глубоко внутри и никогда не вспоминала, чтобы выжить... Сейчас они вернулись.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим всхлипыванием Анны. Лена, у которой от волнения дрожали губы и текли слезы, медленно достала из материнской сумки ту самую тонкую папку, в которой хранилась их семейная реликвия и осторожно извлекла из него старый, бережно сохраненный документ - хрупкое свидетельство о рождении ее прадедушки, который по факту был дедушкой не только для ее мамы, но и для Анны.

- Анна, - сказала она по-русски, - Вот, посмотрите. - Лена протянула свидетельство. - Мама хранила его в нашем семейном архиве, вместе с письмами от дедушки. Вот здесь написано: "Элизабетенталь, тысяча восемьсот девяносто первый".

Анна, взглянув на документ, вдруг встрепенулась. На ее лице отразилось внезапное озарение. Она поспешно поднялась со стула и зашла в дом. Сквозь окно террасы было видно, как она подошла к одной из стеклянных витрин и взяла небольшую резную шкатулку, покрытую темным лаком. Зайдя снова на террасу и опустившись на стул, она поставила шкатулку на стол и принялась дрожащими руками перебирать содержимое. Через минуту она держала в руках две небольших, почти почерневших от времени фотокарточки. Время не пощадило их, края снимков облупились, но изображения внутри все еще были довольно отчетливыми.

- Вот... Посмотрите... - прошептала Анна, бережно опустив снимки на стол рядом со свидетельством о рождении.

На первом, сделанном в начале двадцатого века, на фоне высокой, уходящей в небо готической башни каменной церкви, стояли двое мужчин. Один, молодой, в белой рубашке с длинными рукавами и в жилетке с цепочкой от часов. Второй уже старый, согбенный, с седыми усами в пиджаке с тростью. Это были Фридрих Вильгельм Шмид и его зять Иоганн Георг Штойбель. На втором снимке, видимо в саду, возле раскидистого дерева, стояли две молодые женщины в белых строгих платьях. Одна была в строгом белом чепце, вторая - в цветастом платке, повязанном чисто по-немецки, сзади. Они были невероятно похожи друг на друга: те же скулы, овал лица, форма губ, тот же открытый, чуть насмешливый взгляд и добрые, почти детские улыбки. Вильгельмина и Катарина Шмидт, две родные сестры, запечатленные в самый счастливый период своей жизни, когда мир еще казался нерушимым.

Саша и Лена по очереди внимательно разглядывали снимки своих предков. У Лены перехватило дыхание, а Саша непроизвольно сжал кулаки, вглядываясь в черты лица молодой женщины в платке и молодого мужчины в жилетке с цепочкой. В улыбке, в разрезе глаз, в линии подбородка они оба вдруг, как в зеркале, увидели самих себя. Саша и Лена впервые в жизни смотрели на своих предков. На своего прапрадедушку, который двести лет назад вместе с другими, такими же как он, переселенцами основал цветущий швабский рай среди кавказских гор, и чья кровь, пройдя сквозь войны, депортации, сибирские лагеря и казахстанские степи, теперь текла в них - в новом поколении, вернувшемся домой.