Read the book: «Два капитала: как экономика втягивает Россию в войну»

Технический редактор Е. Семенова

Литературный редактор О. Андросик

Корректор С. Беляева

Верстка Л. Соловьева

© ООО Издательство «Питер», 2015

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Введение

«Действия России на Украине бросили вызов послевоенному порядку», – заявил Обама, открывая Генеральную Ассамблею ООН 24 сентября 2014 года. Президент США в своей исторической речи поставил Россию в ряд угроз миру наряду с террористами в Сирии и Ираке и лихорадкой Эбола.

Фактически впервые после крушения СССР была официально заявлена доктрина курса на противостояние с Россией.

В воздухе давно витала атмосфера полного недоверия между Москвой и Вашингтоном. Каждый год кольцо военных баз США и НАТО сжималось вокруг России. Помимо военных угроз все чаще и чаще на периферии РФ возникали бунты и государственные перевороты, которые СМИ стыдливо называют цветными революциями. «Бульдозерная революция» 2000 года в Белграде и падение Милошевича. «Революция роз» в Тбилиси-2002 и утрата власти Шеварнадзе. «Оранжевая революция» в Киеве-2004 и победа Ющенко. «Тюльпановая революция» в Бишкеке в 2005 году и бегство Акаева. Сожжение парламента в Кишиневе-2009 и отстранение от власти Воронина. И наконец, апофеоз – Евромайдан-2014 и гражданская война на Украине.

Практически всегда в результате цветной революции к власти приходят люди, которые либо прямо управляются из Госдепартамента, либо являются убежденными врагами России. В любом случае дальнейшая политика ведет к обрыву экономических связей, усилению антироссийской истерии, росту национализма и часто приводит к гражданским войнам. Так было и в Таджикистане в 1993 году, и в Молдавии в 1990-м, и в Грузии в 2008-м. Так сейчас происходит на территории бывшей Украины.

Политика России по отношению к собственной национальной периферии удивляет своей предсказуемостью. Фактически Москва с момента краха Сербии и утраты позиций на Балканах продолжает двигаться по чужому сценарию, суть которого заключается в том, чтобы заставить российскую экономику нести издержки по поддержанию стабильности на периферии. И одновременно расфокусировать внимание политического руководства в Москве, которое будет вынуждено заниматься «пожаротушением» на своих границах, вместо того чтобы заниматься собственным развитием и борьбой за лидерство.

Причем мнение Москвы совершенно не имеет значения. Российскую Федерацию ведут в коридоре решений, каждое из которых ухудшает стратегическую позицию. Так бывает всегда, когда двигаешься в логике противника, вместо того чтобы навязывать свою логику.

«Проблема в том, что Вашингтон не способен принять существование сильных независимых стран, таких как Россия или Китай. Доктрина Вулфовица требует от США поддерживать статус единственной силы. Эта задача требует от Вашингтона «предотвращать появление враждебных сил, способных доминировать в регионах и развиваться в супердержавы» – пишет республиканский политэкономист из США Роберт Крейгс.

Россия – угроза для США не потому, что стала слишком сильной, и не потому, что успешна ее экономическая модель. Вовсе нет. Просто проект глобального финансового капитализма, который обеспечивает гегемонию США и транснациональных корпораций, не подразумевает никакого иного суверенитета, кроме глобального. Неолиберальная доктрина о «конце истории», озвученная устами Фукуямы, действительно является господствующей идеологией США. Для российского правящего класса, привыкшего двигаться во внеидеологической, вульгарно-экономической логике, просто невозможно представить, что кто-то в этом мире имеет идеологическую доктрину и придерживается ее. Мы забыли те семьдесят лет собственной истории, когда внешнеполитические и хозяйственные успехи страны были связаны именно с наличием внятной идеологии.

Вторая проблема России в противостоянии с США заключается в непонимании истинных мотивов и целей противника. Россия является эволюционным государством, но понять действия США в эволюционной логике просто невозможно. США – это государство-проект, у которого была задумка и конкретные цели. В основании США лежит право частного капитала на доминирование. Независимость США началась с права не платить налоги в британскую казну. В основании государственных интересов США лежит принцип экономического доминирования. Мы не должны забывать, что имеем дело с субцивилизацией колонистов, которые подчинили себе весь континент и стали мировым народом.

Идеологии тотального экономического доминирования подчинена вся политика США в отношении конкурентов. Россия или Китай с точки зрения идеологии глобального финансового капитализма ничем не отличаются от племен гуронов или делаваров, а то, что Россия распоряжается богатствами Сибири и Урала – такое же досадное недоразумение, как собственность индейского племени на остров Манхэттен.

Нельзя сказать, что господствующая идеология глобального финансового капитализма является изобретением XXI века. Наоборот, мы имеем дело с творческим развитием идеологии доминирования Британской империи. Идеология глобального финансового капитализма уходит корнями в протестантскую философию. В основу идеологии положена протестантская этика, описанная Максом Вебером. Утверждение, что в протестантских странах сформировался более зрелый и эффективный капитализм, – это главный тезис и основа основ глобального финансового капитализма. Особого капитализма, который в свою очередь сформировал особый тип человека.

Если доводить до идеологического основания идеи исключительности протестантского мышления, то рано или поздно мы придем к старому доброму расизму. Разделение народов на способных к экономическим успехам и неспособных рано или поздно приведет к желанию доминировать любой ценой. Что, собственно, и произошло с господствующей идеологией в США.

Жажда доминирования, основанного на вере в собственную исключительность и ущербность остальных стран и народов, не могла не привести к новому мировому конфликту.

«Конец истории», объявленный неолибералами в Вашингтоне, это не что иное, как «Тысячелетний рейх» нацистской Германии или европейская империя Наполеона.

Каждое столетие нового времени рождает идеологию, которая претендует на универсализм и переустройство всего мира.

По большому счету перед нами разворачивается новая историческая спираль колонизации.

Первый всплеск капитализма был связан со стремительным освоением новых континентов. Столкновение предприимчивых западноевропейцев с традиционными и эволюционно развивающимися обществами и государствами Индии, Америки, Океании, Азии, Индокитая и Африки привело к первой волне колонизации. Успехи периода первичного накопления капитала были обеспечены доступом к дешевому сырью и рабочей силе колоний, а также контролем над торговыми путями.

Государство инвестировало в колонизацию военную мощь, а частные агенты обеспечивали экономическое доминирование. Так, экспедиционный корпус брал под контроль богатые индийские или африканские регионы, а частный капитал получал подряды на добычу полезных ископаемых, работорговлю и выращивание специй. Частный торговец обеспечивал доступ колониальных товаров на лондонские или парижские рынки. За безопасность торговых путей отвечал государственный морской флот. Таким образом, в ходе первой капиталистической колонизации образовалась спайка «частный капитал – государственные вооруженные силы», которая обеспечивала эффективное освоение новых территорий.

Первая мировая война, которую принято отсчитывать с осени 1914 года, на самом деле началась намного раньше. Просто первые фронты пролегли в колониях. Англо-бурская война 1899–1902 годов на территории современной ЮАР была прологом Первой мировой. Затем в 1905 году разразился танжерский кризис, когда Франция и Германия сражались за контроль над султанатом Марокко.

Вторая мировая война на самом деле также была борьбой за право колонизации. В британской прессе 1940-х годов прямо писали, что Гитлер хочет лишить Империю колоний и что это главная угроза процветанию каждого подданного Ее Величества.

Соответственно, главный политэкономический итог Второй мировой войны заключался не в разгроме Гитлера, а в том, что по итогам мировой бойни Британия утратила влияние на свои колониальные периферийные рынки и передала пальму первенства США. В системе глобального капитализма это выразилось в том, что валютой мировой торговли стал доллар США, а не британский фунт. И морские торговые пути начали контролировать военно-морские силы США, а не Великобритании.

После крушения СССР, который в меру сил пытался построить альтернативу глобальному финансовому капитализму, наступил период третьей колонизации.

Только в отличие от Второй мировой, когда СССР пытался предъявить альтернативную глобальному капитализму идеологию и хозяйственно-экономическую систему, сегодня ситуация больше напоминает Первую мировую. Как и 100 лет назад, Россия является страной периферийного капитализма, который характеризуется низкотехнологичным производством и критической зависимостью от добычи и продажи извлекаемых ресурсов.

Слаборазвитое производство средств производства приводит к зависимости от внешних рынков. Если ты строишь свою экономику на доходах от продажи нефти и газа, то надо не только их добывать, но и создавать инженерное оборудование для разведки, добычи, транспортировки и переработки. Вместо того чтобы сконцентрироваться на усложнении производства и повышении уровней технологических переделов, постсоветская Россия попала в ловушку догоняющего развития. Нет развитого производства средств производства – ты зависишь от чужих технологий. Нет суверенной валюты – ты зависишь от биржевых цен, на которые никак не влияешь. Нет автономной банковской системы – ты даже не можешь открыть филиал государственного банка в новоприсоединенном Крыму.

Ловушка, в которую попала Россия, согласившись на периферийное место в глобальном финансовом капитализме, несет исторический проигрыш.

Третья мировая война – это не мрачный прогноз и не страшилка для обывателя. На самом деле Третья мировая уже идет. Просто сегодня фронты проходят в колониальных экономиках, откуда финансовый капитал стремится вытеснить российский капитал, который преимущественно является государственным и промышленным.

Победа Евромайдана в Киеве и последующая гражданская война на Донбассе стоила России сворачивания кооперационных связей с производствами Харькова, Запорожья и Днепропетровска. Война на Донбассе и интеграция Крыма съедает финансовые запасы РФ.

Война в Сирии и, как результат, угроза военной базе РФ в Тартусе заставляют держать дополнительные силы в Средиземном море.

Мировая война – это в первую очередь битва экономик и проверка государства на способность проводить хозяйственную мобилизацию.

Германская империя Гогенцоллернов проиграла Первую мировую, потому что народ и армия просто не смогли терпеть тяготы и лишения войны. Российская империя была разрушена в ходе Февральской революции под влиянием глубокого экономического кризиса. Правительство не справлялось с инфляцией, цены на основные товары росли ежедневно, а цена человеческой жизни стремительно снижалась, потому что оружие появилось во всеобщем доступе, а правоохранительная система деградировала. Российскую армию, в свою очередь, разрушили не большевики со своей агитацией, а коррупция интендантов, воровство службы тыла, четыре года сидения в окопах и война за неясные цели.

Любая война – это огромный бизнес, на котором формируется паразитарная прослойка элит, подтачивающая экономику и хозяйство изнутри.

Каждая мировая война меняла расстановку сил на экономической карте мира, потому что проигравшая сторона становилась объектом колонизации и освоения ее рынка. После каждой войны народ, загнанный в нечеловеческие условия, готов на любую работу на любых условиях – лишь бы был мир. Поэтому чем больше разрушений в ходе войны, тем интенсивнее эксплуатация наемных рабочих после.

Война нужна капиталу после того, как он заводит экономическое развитие в очередной кризис. Вторая мировая была нужна США, чья экономика погрузилась в Великую депрессию. Поставки вооружений, машин, станков, готовой одежды дали толчок экономическому развитию стагнирующей экономики США.

Эта же война была нужна Германии, чтобы загрузить заказами тяжелую промышленность и машиностроение, которые задыхались без доступа к ресурсам. Для доступа к нефти захватывали Норвегию, ради угля аннексировали Рурский бассейн. Поэтому нацистская армия рвалась за каспийской нефтью в Баку и Закавказье. В этих же целях была расширена производственная база за счет поглощения промышленности Чехии. Поэтому был необходим бесплатный труд в концентрационных лагерях.

Война дает возможность списать долги и повесить издержки на проигравшего. Наконец, война является масштабным бизнесом, в котором участвуют элиты. Соответственно, глобальному капиталу необходима война на мировом уровне. Играют в мировую войну представители глобальных элит, чьи дети никогда не умрут от голода и не погибнут под бомбежками. Только мировая война способна обеспечить пресловутый «конец истории» и открыть путь к новой колонизации. На этот раз континента Евразия.

Не ставлю целью испугать читателя. Просто многолетнее изучение государств национальной периферии заставляет взглянуть на процессы по-другому, нежели из России. И совершенно по-другому, чем из Москвы. Изучив всю Украину от Ужгорода до Донецка, Южную Осетию, Киргизию, Таджикистан, Армению, Казахстан, Беларусь, Приднестровье и Молдавию, понимаешь, что фронты Третьей мировой уже проложены.

Патриотическая нега, в которую погрузил российское общество федеральный телевизор, может сыграть злую шутку с Россией. Государственная идеология консерватизма и охранительства не дает внятных ответов на вызовы времени. И самое главное, такая идеология не способна родить проект будущего.

В то же время запрос на новую идеологию в российском обществе есть. Патриотическая эйфория, вызванная присоединением Крыма, на самом деле очень тревожный звоночек для системы. Потому что такие мощные эмоциональные колебания народных масс чреваты крайностями. У народа от любви к власти до ненависти один шаг. Народ жаждет идеологии, а вместо политических целей и мировоззрения его кормят идеологическими суррогатами и пустыми лозунгами.

Под идеологией имею в виду не набор патриотических мантр, а описание картины мира, постановку политических целей и критическое отношение к действительности. Причем в первую очередь необходимо описание политэкономической картины мира, потому что внутри глобальной модели финансового капитализма Россия обречена на проигрыш и колонизацию. Если не будет изменена экономическая и хозяйственная модель, то несколько лет торгово-экономической войны (так называемые санкции) и издержек на локальные войны по периметру попросту истощат финансовые запасы РФ. Если не будет массовых чисток среди элит и запуска социальных лифтов во власть из народных масс, то война превратится в доходный бизнес для правящего класса. Россию, как и 100 лет назад, могут погубить коррумпированные интенданты, нерадивые подрядчики и чиновные воры.

Как это может произойти, видно на примере контрсанкций. Например, благодаря торговым ограничениям на поставки овощей и фруктов из Польши на рынке РФ образовался товарный дефицит, который элиты, привыкшие действовать в сугубо финансовой логике, ликвидировали путем новых закупок на внешних рынках. Раньше покупали польские яблоки, теперь покупаем аргентинские. В то время как единственно правильным решением было бы вложение в собственное сельхозпроизводство.

Аналогично обстоят дела в профильных отраслях. Вместо того чтобы модернизировать собственные нефтеперерабатывающие заводы, российские корпорации многие годы покупали и инвестировали в нефтеперерабатывающие заводы на территории Украины и загружали по давальческим схемам НПЗ Беларуси. В то время как продажа готового топлива не только дает дополнительную торговую прибыль, но также является фактором влияния на экономику других государств.

Торгово-экономическая война – отличный повод перевести хозяйство в мобилизационный режим и автономизировать производство. Интенсивное развитие собственного производства и промышленная кооперация с ближайшими союзникам – вот единственный шанс победить в Третьей мировой. Так же как победа во Второй мировой была обеспечена не только героизмом советских солдат и талантом командующих, но и блестящей эвакуацией производств за Урал и трудовыми подвигами в тылу. Если же будет выбрана тактика сохранения действующей хозяйственно-экономической и социальной модели, то Третья мировая для России перейдет в горячую стадию после того, как истощатся финансовые резервы. А это обязательно произойдет, потому что пока мы не создали собственную финансово-экономическую систему, наши запасы зависят от тех, кто управляет печатным станком. Потому что невозможно финансово выстоять против доллара США, пока российский рубль является периферийной валютой этого самого доллара.

Надо понимать, что Третья мировая уже идет. Просто она немного не похожа на те войны, которые мы привыкли видеть в фильмах и о которых читали в книжках. Однако каждая новая война не похожа на предыдущие. Генералы, как известно, готовятся к прошлым войнам. В то время как Третья мировая будет отличаться от Второй не меньше, чем Вторая – от Первой.

Вершиной нечеловеческого зверства в Первую мировую казалась химическая атака под Ипром, когда немцы распылили 170 тонн ядовитого газа. Но всего через 30 лет Вторая мировая явила миру атомную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки армией США и концентрационные лагеря нацистов.

Бомбежки мирных городов Донбасса, массовые расстрелы гражданских боевиками ИГИЛа, свержение Каддафи, Хусейна и Милошевича путем прямого военного вторжения – это не просто кадры из телевизора. Это реальность, которая кажется пока что виртуальной.

Сидя в отапливаемой квартире в Москве, Питере, Екатеринбурге, Новосибирске или Краснодаре… слушая радио в машине или читая газету в метро…. взяв ипотеку или открыв свое дело в стабильной и понятной России, Беларуси и Казахстане, можно подумать, что Третья мировая – что-то иллюзорное и нереальное.

Примерно так же думали жители чистого, ухоженного и богатого Донецка в 2012 году, когда принимали футбольные матчи Еврокубка. Когда улетали из современного донецкого аэропорта имени Прокофьева на курорты, в Москву и Лондон. Так же спокойно чувствовали себя выпускники вечером 21 июня 1941 года, потому что для них Вторая мировая еще не началась. Хотя на самом деле она шла в горячей фазе уже с 1939 года. А по большому счету началась в Испании в 1937 году.

Но чем дальше от Москвы и крупных мегаполисов, тем отчетливее видны фронты Третьей мировой. Об этом я и попытаюсь рассказать читателю. Основываясь на личном опыте и при помощи политэкономического, политологического, социологического и евразийского методов анализа.

Глава 1. Экономические модели СССР – России и кризис государства

Как уже говорилось, у Третьей мировой слишком много фронтов – и большинство из них сегодня нам кажутся незначительными. Так, всего три года назад террористы, которые завелись в сирийской пустыне, казались обычным делом для Ближнего Востока. Одной террористической организацией больше, одной меньше. Однако именно в Сирии из террористической организации получился ИГИЛ, теперь уже не просто военно-политическая организация. Всего за два года ИГИЛ шагнул от террористической группы до протогосударства. Но на самом деле истоки роста ИГИЛа вовсе не в финансировании и идеологии. Корень ИГИЛа находится в оккупации Ирака и демонтаже светской государственности имени Саддама Хусейна. Образование вакуума власти в ходе интервенции открывает возможности для террористических групп вроде ИГИЛа стать государством. Поэтому корни ИГИЛа надо искать в 2002 году, когда было принято решение военного вторжения в Ирак. После демонтажа государства Ирак был колонизирован по привычной схеме: нефтяные корпорации получили доступ к месторождениям, инженерно-строительные и частные военные компании отхватили многомиллиардные подряды, иракские коллаборационисты – посты и откаты. Обычная колонизация вроде крестового похода. Ничего нового.

Так как фронтов Третьей мировой очень много и понять сегодня, какие из них будут стратегическими, а какие – локальными, мы не можем, то имеет смысл сосредоточиться на анализе политэкономических оснований войны. И попытаться понять, почему Россия медленно, но верно втягивается в мировое противостояние.

Политэкономическая модель современной России – своеобразная мутация советской социально-экономической модели, интегрированной в мировой рынок. Чтобы разобраться в политэкономии РФ, надо начать с истоков экономики и хозяйства РСФСР, наследницей которой является Россия.

Социально-экономическая модель СССР до сих пор считается загадкой и политэкономическим феноменом. Потому как не совсем понятно, за счет каких ресурсов совершались научно-технические прорывы и ставились экономические рекорды.

Принято считать, что Советский Союз был социалистическим государством, где каждый член общества был собственником средств производства и поэтому мог пользоваться частью общесоюзной добавленной стоимости и прибыли. Действительно, идеология была социалистической, и общество двигалось в социалистической логике, где интересы частного лица подавлены интересами коллектива. Однако официальная идеология социализма все-таки отличалась от экономической реальности, потому что главный вопрос общественного строя – это вопрос о том, кто изымает добавленную стоимость и получает основную прибыль. А реальность была не совсем социалистической.

Если на дворе феодализм, то добавленная стоимость изымается сеньором в виде товаров или услуг. Крестьянин должен отдать либо готовый продукт, либо свой личный труд, отработав барщину. По мере развития капиталистических отношений возникло разделение труда и стало усложняться производство. Одновременно на дворе началась эпоха великих географических открытий и появились новые, доселе неведомые рынки.

Один рейс за пряностями в Индию давал прибыль, соразмерную десятилетиям выращивания овощей в графстве Кент. Торговля оружием с африканскими вождями в обмен на рабов и последующая их перепродажа на плантации Северной Америки давала прибыль в 5000 % и более.

Параллельно с капиталистической колонизацией новых рынков стремительно рос спрос на новые военные технологии и их промышленное внедрение. Одно кремневое ружье, произведенное в Англии, равнялось по стоимости либо слитку золота, либо ящику специй, либо десятку черных рабов – смотря с кем и в каком веке происходил обмен.

В новых условиях добавленная стоимость стала изыматься уже не в пользу конкретных феодалов, а в пользу обезличенных групп. Так появились британская, датская, французская и голландская Ост-Индские компании, банки с историей в сотню лет. Кстати, Россия потеряла контроль над Аляской как раз с помощью такой «Российско-Американской компании», которая была учреждена в 1799 году и прекратила свое существование только в 1881-м.

Появление обезличенных компаний, занимающихся колонизацией новых рынков с помощью торгово-финансового капитала, породило новый тип общественных отношений. Капитал стал виртуален, а принуждение к труду более не было откровенным. Это раньше барин мог выгнать тебя на поле, потому что надо отрабатывать барщину. Теперь никого не надо было гнать с палкой в поле. Наемному рабочему платится жалованье за его труд, но он даже не догадывается, что его вклад в получение добавленной стоимости намного больше, чем выдает по ведомости бухгалтер. Сложные экономические системы, построенные на разделении труда, где один цех или филиал не понимает, чем занимаются коллеги, а товар продается на мировом рынке, приводят к тому, что капитал получает сверхприбыли. Такой принцип мы можем видеть и по сей день. Так, себестоимость смартфона iPhone 5s составляла 210 долларов, в то время как в рознице он стоил 649 долларов. Кому досталась торговая надбавка в 400 долларов? Аналогично обстоят дела с производством оружия и добычей нефти.

Нефтяник «Лукойла» имеет хорошую по сравнению с бюджетниками зарплату и не задумывается, какую прибыль с его труда получит акционер из Москвы или Лондона, который никогда и не бывал в Тюменской области. Наемный рабочий продает свое время, а свой труд не рассматривает как капитал. Плодами труда наемного рабочего пользуется кто-то другой, о чьем существовании сам рабочий не догадывается.

Поэтому центральный вопрос политэкономии «Кто изымает добавленную стоимость?» не менялся последние 500 лет с момента зарождения капитализма. В евроатлантической модели добавленная стоимость изымается частным капиталом, который приобретает разные организационные формы в разные исторические времена. Это может быть Ост-Индская компания, инвестиционный фонд, акционер или международная корпорация.

В России дела с изъятием добавленной стоимости обстояли и обстоят немного иначе, чем в Западной Европе и Евроатлантике. Маркс назвал российскую специфику «азиатским способом производства» – когда изъятие добавленной стоимости совершает государство, а не частный капитал. Если в Евроатлантике государство является инвестиционным проектом частного капитала, который вступает в партнерские отношения с государственным аппаратом, то в России центральным экономическим субъектом является государство. Государство в русской культурной традиции было и остается главной ценностью. Торговец, купец, барышник, спекулянт и фарцовщик занимали невысокие места в государственной и социальной иерархии. Огромными территориями, разбросанными в десяти часовых поясах и состоящими из сотен народов и тысяч народностей, управлять можно только при наличии эффективного и жесткого государства.

Каждый кризис в России был связан именно с кризисом государства, а не с кризисом производственных отношений. Эффективная в России государственная модель всегда основана на жесткой вертикали власти, которая опирается на народные массы. «Хороший царь и плохие бояре» – вот универсальная формула власти в России. Капиталу не удалось стать владельцем государства в России. Слишком необъятны просторы и слишком огромны расходы на оборону и поддержание жизнедеятельности, чтобы такие задачи смог решить частный капитал, который в принципе «заточен» на извлечение прибыли, а не на развитие территорий и народов.

Россия была втянута в Первую мировую войну как раз в ходе ослабления государственной власти, которая попала под сильное влияние частного капитала. Стремительное развитие капиталистических отношений в конце XIX века привело к размыванию власти и появлению независимых центров влияния. Война была выгодна капиталу, в то время как шла вразрез с интересами государства. Россия не участвовала в борьбе за африканские, ближневосточные и азиатские колонии, развернувшейся между Германией, Францией и Великобританией. Российская империя обладала огромными пространствами и богатствами и была способна обеспечить саморазвитие на несколько столетий вперед. Но вместо интенсивного развития Сибири, Средней Азии и Дальнего Востока влезла в бессмысленную войну в перенаселенной Европе.

Ответом на кризис государства в Российской империи была «цветная» Февральская революция, которая никакой революцией, конечно, не была, потому что на повестке дня стояла не смена общественного строя, а ликвидация государственной власти в лице царя. Февральская революция стремительно сменилась Октябрьской, когда заявку на власть подали большевики – организация, стоявшая на таких же государственнических позициях, что и отставленная монархия. Только если монархическая власть опиралась на дворян и крупный частный капитал, то большевики опирались на городской промышленный пролетариат.

Наивно полагать, что большевики победили, потому что боролись за социализм. В любые смутные времена разворачивается война за власть, и в ход идут любые лозунги. Чем больше популизма, тем эффективнее. Потому что изголодавший и уставший от войны народ пойдет за любым, кто обеспечит порядок, работу и прокорм.

Фактически СССР – это переучреждение Российской империи на новых политэкономических основаниях. Государство в лице Совнаркома присвоило себе монопольное право на изъятие добавленной стоимости. Сначала была попытка ввести государственную монополию на все средства производства с помощью проекта «военный коммунизм», однако вскоре пришлось идти на уступки мелким собственникам из числа крестьян и городской буржуазии. Оказалось, что государство не способно обеспечить внутренний рынок товарами народного потребления, в связи с чем пришлось объявить НЭП. Государство практически устранилось из потребительского рынка и сосредоточилось на построении индустрии и промышленности. То есть приступило к выполнению задач, соразмерных централизованному государству.

После нескольких пятилеток построения государственной индустрии и создания собственной производственной базы частный капитал был вытеснен отовсюду. Испытания экономической модели, вызванные Второй мировой, привели к еще большей централизации государства и монопольному праву управлять экономическими процессами.

СССР в период своего наивысшего развития, в середине 1970-х годов, мог позволить себе управление такими экономическими проектами, которые в современной РФ кажутся просто фантастикой. Освоение целины и формирование аграрного региона «Южный Урал – Западная Сибирь – Казахстан». Послевоенная индустриализация Средней Азии. Восстановление разрушенной в ходе войны промышленности и социальной инфраструктуры УССР и БССР. Создание сетевой компании гражданской авиации «Аэрофлот», которая осуществляла и межконтинентальные перелеты, и рейсовые перевозки вертолетами в Сибири и на Кавказе. Стремительное освоение космоса. Планы по перебросу части стока сибирских рек в Среднюю Азию. Отраслевая вертикальная интеграция, создание государственных мегакорпораций, массовое возведение социальной инфраструктуры, тотальная безопасность – Советский Союз был интереснейшим политэкономическим феноменом.

На уровне идеологии в СССР был объявлен социализм. Но на уровне производственных отношений и монопольного права на изъятие добавленной стоимости в Советском Союзе все-таки господствовал капитализм, но капитализм государственный, основанный на том самом марксистском «азиатском способе производства». Государственный капитализм постоянно вступал в конфликт с идеологией. С одной стороны, налицо был рост социальных благ и забота о развитии граждан, но с другой стороны, социальный успех измерялся не грамотами от начальства, а возможностью достать дефицитный товар и наличием блата. Социалистическую идеологию разъедала реальность госкапитализма. Это было не так заметно в провинции, однако в Москве социальная несправедливость уже к концу 1970-х годов обрела зримые черты. Так, товаровед комиссионного магазина с минимальным окладом и образованием на уровне техникума советской торговли был более социально успешен, чем младший научный сотрудник или инженер. Представители элитной прослойки вроде партийных и профсоюзных функционеров, промышленных директоров, академиков и силовиков жили в комфортной среде потребления и социального успеха за счет созданной государством системы специализированного премиум-потребления (так называемых спецмагазинов).

Специфика госкапитализма СССР заключалась в том, что главным торговым регулятором было распределение, а не рынок. Для того чтобы приобрести товар, было недостаточно иметь деньги. Социальные связи, в народе называемые блатом, были важнее. Так возникала сложная система взаимоотношений в обществе, где государство владеет всем. Получалось, для того чтобы быть социально успешным, надо быть интегрированным в систему госкапитализма.

Поскольку добавленная стоимость изымалась государством централизованно, то вторым торговым регулятором был дефицит. Госплан мог выйти на понимание отраслевого потребления – подсчитать, сколько надо гражданину сапог, а металлургическому заводу руды в среднем в год. Однако Госснаб не мог выстроить такую же стройную систему, как Госплан. Дефицит был не просто бичом советской экономики, он был главным регулятором потребительского рынка. Так как социализм существовал только в рамках идеологии, а отменить деньги как средство платежа большевики не смогли или не сумели, то в СССР сформировался специфический потребительский рынок, не похожий ни на какие рынки Западной Европы, Евроатлантики или Азии. Потребительский рынок СССР существовал в параллельной экономической реальности и был скорее обузой государству.

Итак, в советской экономике существовали три параллельные торгово-финансовые реальности.

Реальность наличного рубля, в которой и существовал потребительский рынок, где боролись не на жизнь, а на смерть граждане за доступ к финским сапогам, телячьей вырезке, зеленому горошку и путевке в ГДР. Обороты в торгово-финансовой реальности наличного рубля исчислялись сотнями, тысячами и редко десятками тысяч рублей. Миллионеры, конечно же, в СССР были, но так как не было частной собственности на средства производства, то у населения был только личный капитал, который можно потратить на личные нужды, купить дефицитный холодильник или «Жигули» и подняться вверх по потребительской лестнице, но который невозможно пустить в дело. В торгово-финансовой реальности наличного рубля личный капитал не мог стать капиталом частным. Таким образом, государство изымало добавленную стоимость, ограничивая право частной собственности. Государство сохраняло статус монопольного экономического игрока, предоставляя гражданам право тратить личный капитал на потребительском рынке, однако не давало возможности зародиться капиталистическим отношениям среди граждан. Эксплуатация человека человеком была невозможна в рамках государственной экономики. Например, государство назначает одного гражданина руководить другим гражданином внутри государственного предприятия – треста или ЖЭКа, и за это руководящий получает от государства жалованье больше, чем руководимый подчиненный, но это жалованье начисляется не из изъятой добавленной стоимости, произведенной руководимым в пользу руководящего, а из общего бюджета. Жалованье выплачивает государство исходя из своих целей. Поэтому важные для государства отрасли, на которые опиралась государственная власть, вроде горнодобывающей или металлургической, получали сверхфинансирование. Промышленный рабочий и шахтер могли получать от государства жалованье больше, чем инженер, который разрабатывал машины для шахты или завода. Власть принадлежала партии, которая получила господство, опираясь на промышленный пролетариат, и поэтому государство выплачивало ренту своим социальным союзникам. Техническая интеллигенция была идеологическим подпольем (именно в среде советских инженеров взросло диссидентство) и выступала идеологическим оппонентом власти, поэтому рента для этого класса была значительно ниже.

Вторая торгово-финансовая реальность – это реальность безналичного рубля, который обеспечивал хозрасчет и торговлю на уровне предприятий, областей и отраслей народного хозяйства. В этой реальности обороты исчислялись десятками миллионов безналичных рублей. В экономике возникали финансово успешные феномены вроде колхозов-миллионеров и комбинатов, на которых работали десятки тысяч граждан. Так как одной из главных задач советской экономики была тотальная кооперация, то прибыль не всегда была самоцелью. Задумка сталинской экономической системы состояла в том, чтобы связать между собой в промышленные цепочки разные регионы и республики. Миллионы рублей были скорее формальным исчислением экономической активности. Прибыль оседала на счетах предприятий, которые инвестировали ее в социальную инфраструктуру и расширение производственной базы. Так появлялись детские сады и поликлиники в заводских районах, кубанские колхозы строили копии московского ВДНХ, а фабрики поддерживали театры.

В безналичной торгово-финансовой реальности советской экономики уже оборачивался полноценный капитал, который можно было пускать в оборот и открывать новые производства, закладывать новые торговые пути и заключать многомиллионные контракты. Однако капитал этот был государственный, и хотя распоряжался им конкретный человек, сделать государственный капитал частным было практически невозможно. Нельзя было, как сегодня, перевести безналичный рубль на счет компании, занимающейся обналичиванием, и за 10–15 % комиссионных вывести наличные. Конечно же, были исключения, и отдельным гражданам удавалось увести государственный капитал и обналичить, но во-первых, это было противозаконно, а во-вторых, даже обналиченный государственный капитал все равно оставался капиталом личным. То есть директор, укравший у своего завода миллион, максимум что мог сделать – построить втихаря еще одну дачу, оформленную на жену. Или забить квартиру золотом, фарфором и собраниями сочинений в суперобложках.

Таким образом, безналичная финансовая реальность обеспечивала государству монопольное право на владение и производство средств производства.

И наконец, третья торгово-финансовая реальность – внешнеэкономическая. Там обороты исчислялись сотнями миллионов. В этой реальности оборачивался валютный рубль, привязанный к курсу доллара и ценам мировой биржи. Здесь рубль, собственно, переставал быть рублем и становился разменной валютой доллара США. Впрочем, как и все остальные валюты других государств, которые согласились торговать посредством мировых бирж, Советский Союз пытался уйти от привязки к мировой торговле с помощью прямых контрактов с крупными экономиками вроде Индии или Китая. Однако главным торговым партнером все равно оставалась Западная Европа, основным экспортом были энергоресурсы, поэтому уйти от мировых бирж не удавалось. К этой торгово-финансовой реальности были допущены только избранные представители правящих элит. Да и вообще сфера внешней торговли СССР была во многом государственной тайной. Это было связано еще и с тем, что торговые представительства Союза активно использовались для разведки и организации экономической помощи союзным режимам в Африке, Латинской Америке и Азии. Поэтому внешняя торговля для советской экономики была больше, чем просто торговля. Валютный рубль выполнял две задачи. Во-первых, на него закупалась валюта, за которую потом приобретали дефицитные товары для потребительского рынка, технологии и средства производства для индустрии и промышленности. Во-вторых, валютный рубль обеспечивал всю внешнеполитическую активность СССР на мировой арене. Советская экономика проводила свой собственный проект глобализации – индустриализация государств Латинской Америки, Африки и Азии, вставших на путь социалистического развития, борьба за права угнетенных народов и поддержка коммунистического подполья, поставки вооружений союзным режимам по всему миру. Валютный рубль был обеспечен товарами, которые производила промышленность всего Союза, поэтому если вождь социалистической партии, взявший власть в своей африканской республике, получал кредит от СССР в несколько миллионов, то это гарантировало ему доступ к вполне конкретным товарам, средствам производства и технологиям, сделанным в СССР. «Made in USSR» был не самым плохим брендом на мировых рынках.

Все эти три реальности практически не пересекались. Человек мог одновременно управлять коллективом, обеспечивающим добавленную стоимость в миллионы безналичных и десятки миллионов валютных рублей, и получать повышенное директорское жалованье 700 рублей. Дополнительно пользоваться социальными благами вроде персонального автомобиля, кооперативной трехкомнатной квартиры, дачи и спецмагазина, где его жена могла без очереди всегда купить сервелат. Но получить доступ к миллионам, которыми управлял, он не мог.

Таким образом, госкапитализму СССР практически удалось ликвидировать капиталистические отношения внутри советского общества. Конечно, были отдельные явления вроде частных артелей, законодательно разрешенного артельного производства и торговли в Армянской и Грузинской ССР и кооперативных предприятий в сфере обслуживания. Однако это скорее исключения из правил.

Поскольку вся добавленная стоимость изымалась государством, то инвестировался капитал исключительно в государственные проекты. Так появлялись целые микрорайоны с доступным жильем, потому что у государства образовались излишки цемента, бетона, кирпичей и простаивающие бригады строительно-монтажных управлений. Ликвидация безработицы была главным критерием экономической эффективности. Так, на балансе предприятий появлялись спорткомплексы, санатории, театры и дома отдыха.

Государственный капитализм СССР, работающий по принципу, обозначенному Марксом как «азиатский способ производства», открывал возможности для создания социальной и научной инфраструктуры. Таким образом, государство давало гражданину возможность жить в инфраструктуре и идеологии социализма, но при этом его экономическая жизнь была подчинена законам капитализма, пускай и государственного. Государственный капитализм создавал инфраструктуру и идеологию социализма, потому что не давал образоваться частному капиталу. Тем самым сохранял чистоту отношений между гражданами, не позволяя эксплуатацию человека человеком. Критики советской экономики справедливо отмечают схожесть госкапитализма с армией или зоной, где каждому человеку жестко отведена своя роль. Однако это сравнение не совсем корректно, потому что мы имеем дело с обратными процессами. Наоборот, это армия и зона являются проекцией политэкономической модели СССР. И в армии, и на зоне разворачиваются процессы, аналогичные процессам в советской экономике и обществе. Дефицит становится таким же регулятором потребительского рынка. Только в армии дефицитом являются сигареты, на зоне – чай, а в остальном Союзе – финские сапоги и сгущенка. Впрочем, какой бы ни была экономическая модель Советского Союза, она уже в прошлом. Советская экономика имеет значение только в контексте преемственности экономики России.

Политэкономическая модель Российской Федерации уходит корнями в РСФСР. Политический и экономический правящие классы РФ являются либо представителями, либо наследниками правящего класса РСФСР. Стоит напомнить, что разложение советской экономики началось в середине 80-х годов. Тогда в ходе либеральных хозяйственно-экономических реформ, известных под брендом «Перестройка», началось разгосударствление экономики. Сначала разрешили частную собственность на средства производства, так появились производственные кооперативы. Затем разрешили частный капитал в сфере услуг, так появились кафе и видеосалоны. И наконец, разрешили ведение внешнеэкономической деятельности, так появились советско-германские, советско-канадские и прочие совместные предприятия. Государство стремительно уходило из экономики, сдавая позицию за позицией. Сегодня сложно сказать, почему это происходило так стремительно. Почему Михаил Горбачев внедрял наиболее радикальные либеральные реформы, хотя даже внутри Политбюро его многократно предупреждали о губительности подобных решений.

Наиболее истинной видится социологическая версия о негласном сговоре правящего класса, который был раздражен невозможностью передать власть, должности и влияние по наследству. Вроде и власть у первого секретаря обкома есть, и влияние есть, и доступ к бюджетным миллионам есть, но максимум, что он может сделать для собственного сына, это помочь поступить в престижный московский или ленинградский вуз. И то если сын не балбес и экзамены не завалит. Получить интересную должность для невестки может директор крупного комбината, но даже на этой должности придется лет десять поработать, прежде чем достигнешь достойной жердочки на социальной и потребительской лестнице. Передать по наследству ведомственную дачу и черную «Волгу» уже невозможно. Естественно, правящий класс был раздражен такой, как ему казалось, несправедливостью. Поколение фронтовиков передавало власть поколению послевоенному, на чью судьбу не выпало никаких испытаний. Власть досталась поколению, которое привыкло рассматривать государство как источник материальных благ, а социальный успех понимает как умение занять комфортную нишу и обеспечить персональное потребление.

Поэтому правящий класс увидел в либеральных реформах широкое окно возможностей. В отличие от народных масс, правящие элиты прекрасно знали все особенности советской торгово-финансовой реальности – и вокруг заводов стали появляться частные торговые дома и посредники, которые начали изымать добавленную стоимость вместо государства. Госкапитализм СССР стремительно терял прибыль. Но так как госкапитализм все равно был плановым, то расходы оставались прежними, дебет все больше и больше расходился с кредитом. На этом фоне начался финансовый сепаратизм национальных республик, которые стали оставлять добавленную стоимость себе, требуя покрытия социальных счетов из центра.

Все начали считать, кто сколько кому должен и кто кого кормит. Советские граждане по всей стране обсуждали, что хватит кормить этих бездельников из России/Украины/Армении/Средней Азии/Москвы/Прибалтики и так далее.

Процесс ухода государства из экономики сопровождался утратой авторитета государства как такового. Если в 70-х годах антисоветский анекдот, рассказанный публично, был серьезным вызовом, то в конце 80-х красные флаги уже сжигали, партбилеты сдавали, а над Лениным глумились. Идеология социализма постепенно вытеснялась либеральной идеологией: государство – неэффективный собственник; свобода частного предпринимательства; все должны уметь торговать; фермеры вместо колхозов; приватизация промышленности; закрытие финансово неэффективных производств.

Современная Российская Федерация с политэкономической точки зрения – это приватизированная РСФСР. По большому счету никаких других экономических процессов, кроме разгосударствления и приватизации, в экономике России в последние 30 лет не происходит. Государство системно и последовательно лишается права изымать добавленную стоимость. К концу 90-х годов государство уже не могло даже получать сверхприбыль с нефтяной и газовой ренты: «Газпром» при развитом ельцинизме был убыточен, а вся прибыль оседала у частной «Итеры», вместо государственно-частной «Роснефти» был полностью частный «Юкос».

Экономические успехи России после прихода к власти Владимира Путина связаны с частичным восстановлением роли государства в экономике. В нескольких отраслях была проведена сверхконцентрация госкапитала, в связи с чем государство вернуло себе право изымать добавленную стоимость. Создание госкорпораций в газовой, нефтяной и атомной отраслях, ВПК, авиа- и судостроении – вот основа путинской экономической модели. Однако, несмотря на капитализацию, стоимость акций и выход на IPO, госкорпорации современной РФ являются лишь бледными тенями союзных корпораций. И дело не в относительных финансовых показателях: товарная стоимость доллара США в 2015 и 1985 году – это две большие разницы, как говорят в Одессе. Еще в 2000 году за 1 доллар США можно было пообедать в столовой, а сегодня это в лучшем случае компот и булочка.

Дело не в долларах и миллиардах бюджетных средств, это все в общем нолики на банковских счетах. Эффективность экономической модели определяется способностью государства обеспечивать собственные нужды за счет собственного производства и внутреннего рынка. Так, например, зарплаты бюджетников в СССР покрывались двумя доходными статьями – от кинематографа и продажи водки.

Российская политэкономическая модель оказалась в подвешенном состоянии. С одной стороны, взят курс на интеграцию в мировую торгово-финансовую систему, для этого вступали в ВТО, для этого открыли рынок для мировых банков и инвестиционных фондов, для этого госкорпорации торгуются на мировых биржах и допускают иностранцев в акционеры. И в рамках курса на глобальную интеграцию российской экономики оказывается, что капитализация «Газпрома» ниже, чем у компании Google. Притом что «Газпром» тянет на себе львиную долю бюджета 150-миллионной РФ, а Google должен только своим акционерам и работникам, разбросанным по всему миру. В биржевой мировой экономике, где капитал исчисляется виртуальной стоимостью акции, а не показателями производства, политэкономическая модель Российской Федерации обречена.

С другой стороны, у правящих элит РФ есть интуитивное понимание, что государству надо возвращать центральную роль по изъятию добавленной стоимости. Так появляются госкорпорации. Поэтому инвестируется ВПК, для этого создаются Евразийский экономический союз и БРИКС.

Однако с точки зрения эффективности выбранной политэкономической модели современная РФ являет собой недоразвитый капитализм по сравнению с США. Финансовый капитал РФ является ничтожным по сравнению с финансовым капиталом Нью-Йоркской и Лондонской бирж. Торговля осуществляется по правилам ВТО, следовательно, торговая надбавка остается у посредников и трейдеров. Цены на энергоносители формируются на иностранных биржах, и российские нефтегазовые корпорации могут только следить за биржевыми манипуляциями.

Промышленный же капитал России, на который стоило бы опереться государству, находится в подчиненном положении. Индустрия и промышленность и дальше рассматриваются как перспективные отрасли для приватизации, и государство предпочитает устраняться из металлургии, сталепроката, машино- и станкостроения.

Система распределения, наоборот, даже ужесточилась по сравнению с советской. Если раньше предприятия и концерны, обладая собственным капиталом, занимались организацией социальной инфраструктуры в городах и поселках, то теперь это стало исключительно заботой государственного бюджета. А бюджет формируется сверху вниз, в связи с чем сначала удовлетворяются потребности Москвы, затем федеральных столиц и мегаполисов, и лишь потом очередь доходит до областных центров и провинции.

Неэффективность такой модели хорошо видна на примере интеграции Крыма в РФ. Территория с отличным климатом, плодородной почвой, длинной береговой линией, выходом в мировой океан и разведанными запасами газа превратилась в бездонную дыру для госбюджета. Государство устраняется из экономики, поэтому даже керченский мост будет строить частная компания. Паромное сообщение между Краснодарским краем и Крымом, которое стало естественной монополией в условиях блокады полуострова, также осуществляется частным перевозчиком. Аналогично обстоят дела в остальных сферах.

Главная системная проблема российской политэкономической модели заключается даже не в падающих доходах государственного бюджета, а в самом принципе экономического управления. Сегодня центральным экономическим процессом является администрирование финансовых потоков. Государство отвыкло решать задачи, которые требуют инженерного и промышленного подхода. Так, постройка керченского моста в условиях госкапитализма должна стать основанием для создания десятка новых производств и госзаказов для НИИ. Но хозяйственный подход заменен финансовым, поэтому любой проект оборачивается еще одной бюджетной строкой расходов, которые ведут к еще большему разрыву между дебетом и кредитом.

Пока ситуация сглаживается тем, что у России есть значительные золотовалютные запасы и резервный фонд, которые покрывают непредвиденные расходы.

Российская либеральная экономика с опорой на чахлый промышленный капитал и госкорпорации обречена на проигрыш в Третьей мировой войне. Потому что такая политэкономическая модель не способна решать задачи, которые стоят перед государством. В экономике либо начнется сверхконцентрация госкапитала, либо противостояние с США закончится финансовым и, как следствие, экономическим кризисом, вслед за которым начнется кризис социальный и политический, который может обернуться, как и в феврале 1917 года, демонтажем государства.

Глава 2. Противоречия финансового и промышленного капиталов и мировая война

Итак, Россия подошла к Третьей мировой, как и 100 лет назад, с недоразвитым капитализмом, который своими корнями уходит в госкапитализм советской экономики.

Недоразвитость российского капитала является одновременно его слабостью и силой. Слабость проявляется в том, что зависимость от цен на мировой бирже прямо влияет на внутренний рынок. Упали цены на газ – приходится пересматривать бюджетные расходы.

Сильная сторона недоразвитости российской экономики в том, что финансовый капитал не является главным игроком российской экономики. Госкорпорации либо сырьевые, либо машиностроительные, поэтому добавленная стоимость формируется не в сфере финансов, а в реальном секторе экономики.

Однако промышленный капитал РФ все равно критически зависит от мирового рынка, на котором правит бал капитал финансовый. Так, чтобы получить 350 долларов дохода, «Газпрому» необходимо добыть и поставить 1000 кубометров природного газа. А финансовой корпорации для того, чтобы заработать те же самые 350 долларов, достаточно провернуть удачную спекуляцию с акциями того самого «Газпрома» в тот момент, когда «Газпром» будет терять прибыль от низких цен на газ.

Подчиненность промышленного капитала финансовому существовала не всегда. Финансовый капитал изначально обслуживал промышленный и торговый. Банковская система задумывалась как финансовая инфраструктура, которая облегчит взаиморасчеты при производстве и торговле.

Но с формированием мирового рынка возрастала роль финансового капитала. Главным экономическим регулятором в экономике становился кредит. Специфика кредита как экономического регулятора заключается в его виртуальности. По большому счету кредит – это обязательства рассчитаться по долгам. На заре капитализма кредит не играл сегодняшней роли, однако по мере расширения производственных отношений «бизнес на доверии» рос с каждым годом. Промышленности нужен кредит, чтобы открыть новые производства; продавцу необходим кредит, чтобы насытить товаром рынок; покупателю требуется кредит, чтобы заключить оптовый контракт.

До тех пор пока мировая торговля была привязана к обеспеченным золотом валютам, кредит выполнял функцию долгового обязательства. Однако после заключения в 1973 году Бреттон-Вудских соглашений, согласно которым доллар США отвязывали от стоимости золота, но при этом признавали главной валютой мировой торговли, наступило перерождение кредита. Собственно доллар США перестал быть валютой, а превратился в условную единицу, которая не привязана ни к чему, кроме политической воли федеральной резервной системы.

Почему нефть стоит 60 долларов за баррель, а не 100, как два года назад? Потому что на бирже такая цена. Почему на бирже такая цена? Потому что упали в цене акции «Газпрома» и «Роснефти». Почему упали акции «Газпрома» и «Роснефти»? Потому что против России ввели новые санкции. А почему против России ввели санкции? Потому что Крым.

Как Крым и санкции связаны с ценой на нефть, которая, по идее, должна формироваться исходя из спроса и предложения? Мировая биржа давно перестала быть товарной биржей, базирующейся на спросе и предложении, а превратилась в биржу финансовую, где торгуют не товарами, а долларами США под видом акций. А доллары не имеют никакой цены, кроме той, в которую мы верим. А вера понятие внеэкономическое.

Таким образом, США удалось сформировать две финансовые реальности: собственно внутренний рынок, где стоимость доллара США одна, и мировой рынок, где доллар США имеет совсем другую цену. Это естественным образом приводит к возможности бесконтрольно проводить эмиссию (то, что в народе называется «печатать доллары») и кредитовать самих себя.

Так, кредит превратился из экономического инструмента в политический. Теперь для того, чтобы поддержать лояльное правительство в Тбилиси или Киеве, не надо нагружать экономику и тратить собственные ресурсы. Достаточно выдать кредит, который не будет ничего стоить, но который будут обязаны обналичить на мировом рынке.

Финансовый капитал США, получив доступ к неограниченному кредиту, превратился в главный инструмент колонизации. Финансовая колонизация является крайне запутанной, но эффективной системой изъятия добавленной стоимости. Неограниченный кредит, к которому имеют доступ инвестиционные фонды и корпорации, позволяет покупать или приватизировать любые экономические активы в любой точке мира. После того как фабрика или завод переходит под контроль финансового капитала, последний получает возможность изымать добавленную стоимость. Причем делается это на вполне легальных основаниях, потому что частная собственность неприкосновенна и государство может требовать лишь выплаты налогов, которые являются ничтожной частью добавленной стоимости.

Если же экономический актив не просто переходит в собственность финансового капитала, а еще и попадает в управление международной корпорации, то проследить судьбу добавленной стоимости практически невозможно. Завод находится на Урале, сырье поставляют из Казахстана, готовая продукция по документам уходит в Новую Зеландию и на местном рынке не торгуется, собственник находится в Нью-Йорке, а совет директоров в Лондоне – где добавленная стоимость? В каком банке? На каких основаниях?

Финансовый капитал – это виртуальный экономический субъект, для которого уже практически нет государственных границ. Поэтому любое, даже самое сильное, государство не в силах противостоять колонизации финансовым капиталом. Если вы открыли свой рынок для иностранных инвестиций и ваши компании стали торговаться на мировых биржах – всего через несколько лет вы не сможете понять, что творится с собственностью в вашей стране. А уж куда девается добавленная стоимость, не сможет найти ни один налоговый инспектор.

Смысл колонизации финансовым капиталом заключается в том, что никто не собирается заниматься развитием производства и уж тем более построением социальной инфраструктуры в колонизуемом государстве. Финансовый капитал интересуют извлечение прибыли, максимально быстрый оборот капитала и его дальнейшее инвестирование. В условиях колонизации финансовым капиталом государство часто даже не успевает опомниться, как его обобрали. Так было, например, с экономикой Грузии после открытия национального рынка финансовому капиталу. С одной стороны, были инвестиции, зарплаты чиновникам от правительства США и Фонда Сороса, новая полиция, красивые стеклянные дома на набережной в Батуми, а с другой стороны – тотальная приватизация. Первые несколько лет наблюдался рост доходов бюджета от продажи госсобственности, а уже через пять лет – все та же бедность, но уже в условиях государства, которому не принадлежит ничего и которое ни на что не влияет.

Конечная цель финансовой колонизации – ослабление государства, которое будет вынуждено нести все социальные расходы, при этом лишится собственности и, соответственно, права изымать добавленную стоимость.

Финансовая колонизация мало чем отличается от старой доброй колонизации. Вожди африканских племен, обменивая соплеменников на алкоголь и кремневые ружья, тоже делали все добровольно.

Один из инструментов колонизации – коррупция местной администрации. Намного проще подкупить местного вождя или чиновника, ответственного за приватизацию, чем вводить экспедиционный корпус. Финансовая колонизация возможна только в тех странах, чья правящая элита не связывает свою судьбу со своей страной. Если у правящих элит дети учатся за границей, жены владеют виллами на чужом побережье, а бывшие чиновники после отставки уходят топ-менеджерами в международные корпорации, то можете быть уверены – в вашей стране развернулась колонизация финансовым капиталом.

Страны с недоразвитым капиталом, но интегрированные в глобальный рынок, являются крайне уязвимыми для колонизации. Недоразвитый капитал, вынужденный изымать добавленную стоимость от продажи сырья и зависящий от цен на мировой бирже, всегда будет проигрывать финансовому капиталу, имеющему доступ к неограниченному кредиту.

Если стратегия финансового капитала относительно России и других периферийных экономик предельно ясна, то осталось понять его роль в Евроатлантике и экономике США.

Острая необходимость в неограниченном кредите возникла в США во второй половине XX века. После Второй мировой войны планета разделилась на два больших лагеря. Госкапитализм с социалистической идеологией против корпоративного капитализма с идеологией либерализма. К чьей политэкономической модели склонится большинство стран – вот главная интрига второй половины XX века. До Второй мировой был еще третий глобальный конкурент со своей политэкономической моделью – национал-социализм с опорой на развитую промышленность и рабский труд угнетенных народов. Однако этот конкурент сошел с дистанции, проиграв мировую войну.

До середины 70-х годов политэкономическая модель СССР была более привлекательна. США, особенно после того, как развязали позорные войны в Корее и Вьетнаме, теряли позицию за позицией. Коммунистические партии побеждали на выборах в Италии и Франции. Победа Фиделя Кастро на Кубе запустила серию социалистических переворотов в Латинской Америке. Африка стремительно «краснела» и переходила под контроль СССР, который, как мы помним, развернул альтернативный проект глобализации, основанный на промышленном производстве и госкапитализме.

В самих США росли просоветские настроения. За годы войны в Компартии США состояло почти 50 тысяч человек. СССР симпатизировали ученые, актеры, писатели. Патриарх американской литературы Теодор Драйзер незадолго до смерти вступил в Компартию. Просоветские настроения шли рука об руку с пацифизмом.

Привлекательность советской политэкономической модели начала приобретать черты внутренней угрозы. Сразу после войны возникли активные репрессии против «красных». Так появилось понятие «маккартизм», названное по фамилии сенатора Маккарти, который выступил с инициативой поставить репрессии на системную основу. В Голливуде составляли черный список, куда заносили актеров и режиссеров, заподозренных в симпатиях СССР. В эти список попали Чарли Чаплин и Ирвин Шоу.

В 1950 году вышел доклад Red Channels (Отчет о влиянии коммунистов на телевидение и радио). На этот раз в черные списки попали ученые Альберт Эйнштейн и Роберт Оппенгеймер. По иронии судьбы в пятую колонну записали даже писателя Джорджа Оруэлла, автора антиутопии «1984», которая считается антисоветской.

Однако истинная причина крылась не в симпатиях Чаплина, Эйнштейна и Оруэлла к политэкономической модели СССР. Корень зла был в несправедливости и кризисности политэкономической модели США. В памяти еще была жива Великая депрессия, когда безработица доходила до 20 %, а по стране прокатилась волна самоубийств мужчин трудоспособного возраста, неспособных прокормить свои семьи.

Надо было что-то менять. Причем менять в самом основании капитализма – в вопросе об изъятии добавленной стоимости. Можно сколь угодно долго пугать из телевизора «красной угрозой», но когда у твоего конкурента бесплатная медицина, всеобщее образование и ликвидирована безработица, то над пропагандой будут только смеяться.

К 60-м годам США пришли в глубоком кризисе, который усугублялся тем, что госкапитализм СССР поглощал рынок за рынком. Пока речь шла о развивающихся странах, но с каждым годом росла мировая торговля, завязанная на советскую промышленность, которая тем самым обеспечивала рост внутреннего рынка самого Союза.

Надо было срочно искать альтернативу советскому госкапитализму. Следовательно, государству надо было изымать добавленную стоимость и инвестировать в социальную инфраструктуру. Но тогда США пришлось бы перестроить свою экономику по советскому типу и, следовательно, признать поражение. Выход был найден в изменении классовой структуры общества и появлении среднего класса. Средний класс – это ответ на социалистическую идеологию и социальную инфраструктуру, которую обеспечивал советский госкапитализм. Чтобы понять смысл идеологии среднего класса и его экономические основания, надо заглянуть немного глубже в историю США.

Соединенные Штаты Америки – это государство-проект. Причем в основании государственной независимости лежит прагматичный экономический интерес местной буржуазии. Все конфликты между Британией и североамериканскими колониями разгорались вокруг вопроса об извлечении прибыли. Лондон рассматривал США как колонию и всячески мешал росту собственного производства. Когда стало понятно, что рост промышленности остановить уже невозможно, в Британии решили изымать добавленную стоимость за счет запрета на самостоятельную внешнюю торговлю, чтобы все колониальные товары продавались сначала британским компаниям. Затем колониальные товары облагались дополнительными пошлинами, всячески ограничивалась свобода торговли. Закончилось все знаменитым «Бостонским чаепитием», которое и привело к войне за независимость.

Соединенные Штаты Америки изначально создавались как государство в интересах частного капитала. Противостояние с метрополией за право изъятия добавленной стоимости привело к тому, что в основании государственного проекта лежал приоритет интересов частного капитала над остальными общественными интересами. Государство является всего лишь администратором, который должен обеспечивать интересы частного капитала. Уже через 100 лет государственности США это привело к созданию культа делового человека, или бизнесмена, который был опорой государственности.

Система государственной власти также выстроена в интересах частного капитала. Двухпартийная система изначально создавалась с опорой на влиятельные семьи. В основании политической системы лежит консенсус экономических групп, а не классовый, региональный или этнический подход. Частный капитал инвестирует в политическую деятельность с помощью политических партий. Политические партии выдвигают из своих рядов национальных политиков, которые часто являются представителями влиятельных семей или топ-менеджерами корпораций. Народ допускается к государственному управлению только в ходе президентских выборов. И то достаточно опосредованно, потому что выбирают президента выборщики, а не граждане напрямую.

Государственный проект «США» – это хорошо закамуфлированная олигархия, которая обеспечивает диктатуру частного капитала. Право изъятия добавленной стоимости принадлежит частным лицам, которые делятся с государством частью прибыли в виде налогов. США – это государство бизнес-проект, где даже коррупция легализована в виде лоббизма. Политические партии содержатся за счет пожертвований крупного бизнеса, а большинство политиков начинают карьеру, работая в частных корпорациях.

Однако такая политэкономическая модель может существовать за счет сверхэксплуатации граждан. Поэтому в США было узаконено рабство, которое было ликвидировано только после победы представителей промышленного капитала Севера над аграрным капиталом Юга. Северу было остро необходимо освободить трудовой ресурс – черных рабов, чтобы они составили конкуренцию свободным белым гражданам на индустриальных стройках. Аграрный капитал Юга, наоборот, был заинтересован в том, чтобы рабы были привязаны к земле и хозяину, поэтому стремился сохранить традиционное земледелие.

В 1864 году, когда промышленный капитал Севера одержал верх над аграрным капиталом Юга, началась эпоха промышленного освоения целого континента. США стремительно превратились в мировую мастерскую, куда стремились эмигранты из Европы, Азии и Южной Америки.

Промышленный рост был также подчинен главной идее – главенству частного капитала, который к началу XX века уже стал приобретать сложные организационные формы. Появились первые транснациональные корпорации, которые вели дела сразу на нескольких континентах.

К Первой мировой войне США подошли промышленно развитым государством, где стремительно развивались новые производственные отношения. Так, именно в частной корпорации Форда родилась производственная идея конвейера, которая позволяла еще эффективнее эксплуатировать человека. Человек окончательно перестал быть личностью и становился функцией. Для того чтобы выполнять монотонную работу, не надо никакого образования, не имеет значения, как зовут работника и сколько ему лет.

Неучастие в Первой мировой войне привело к тому, что США стали превращаться в самую стабильную для частного капитала страну. В Европе обрывались правящие династии, рушились столетние монархии, а вместе с ними разорялись фирмы и компании. Азию лихорадило не меньше. Независимость Китая, постоянные восстания в Индии, кризис колониального управления в Британии.

Между Первой и Второй мировыми войнами США превратились в страну, где наиболее полно были гарантированы права и свободы частного капитала. Причем любого капитала – и промышленного, и торгового, и финансового. Главное, не нарушать достаточно либеральные законы США – и к тебе не будет никаких вопросов. А что ты делаешь в других странах и на других континентах, не имеет никакого значения. С Гудзона выдачи нет.

До Второй мировой войны капитал США практически не участвовал в колонизации остального мира. Во-первых, потому что основные колонии были поделены между Британией, Францией, Голландией, Бельгией, Испанией, Португалией и Германией. Во-вторых, потому что стремительно развивался внутренний рынок.

Политэкономические результаты Второй мировой войны – уничтожение промышленно развитой Германии и утрата Великобританией колоний – открыли США широкие возможности для выхода на мировой рынок. За 50 лет развития без войн и потрясений в США зародились сверхкапиталы, опирающиеся на развитую промышленность. Плацдарм для участия в колонизации был подготовлен. Капитала было настолько много, что в 20–30-е годы американские предприниматели даже были готовы инвестировать в непризнанный и закрытый СССР. Советский Союз, в свою очередь, поступил с частным капиталом в духе госкапитализма – доступ к технологиям получил, а затем частных иностранных конкурентов выдавил с рынка.

Однако, несмотря на развитость капитала, ситуация в обществе США оставляла желать лучшего. Опасность социалистического бунта была высока, следовательно, надо было искать социальную базу, на которую можно опереться. Бизнесмены, буржуазия, работники корпораций и государственные чиновники составляют не более 7–10 % граждан. А для относительно устойчивого развития необходимо опираться как минимум на 25 % населения, которые в условиях либеральной демократии с помощью политтехнологий превращаются в большинство на любых выборах.

Итак, проект «средний класс» был рожден как реакция на советскую угрозу. Необходимо было создать устойчивую социальную прослойку, которая будет опорой правящих элит. Главными экономическими игроками к середине XX века уже были не просто частные предприятия, а корпорации. Крупные бизнесмены превратились в олигархию, которая контролировала фракции в парламенте, губернаторов и федеральные ведомства.

Средний класс был сформирован из числа горожан крупных городов, занятых в корпоративной экономике. Прообраз представителя среднего класса появился на заводах того же Генри Форда. Человек, который работает на заводе Форда, живет в доме, построенном корпорацией Форда, и ездит на машине «Форд». Куплено это все в кредит в банке того же Форда.

Но поскольку делиться добавленной стоимостью с гражданами никто не собирался, выход был найден в виде кредита. Средний класс – это прослойка граждан, которым частный капитал открывает возможность жить в долг. Человек получает доступ к премиум-потреблению, которое еще вчера было привилегией только бизнесменов, буржуазии и политиков. Собственная машина, частный дом, отдых на Гавайях. Можно все, но можно только в долг. То есть в кредит. Правда, для того чтобы взять кредит, надо быть максимально лояльным к государству и частному капиталу. Надо обладать чистой «кредит стори», исправно платить по счетам и двигаться по социальной лестнице по строго заданной траектории. Жизнь в кредит позволяла создать социальную базу режима и сбить социалистические настроения.

У проекта «средний класс» была и оборотная сторона – потребительская модель экономики. Для того чтобы заставить человека постоянно жить в долг, надо стимулировать его потребление. Машину надо менять каждые два года. Кроме городской квартиры нужен частный дом. В супермаркете корзина должна быть набита ненужными продуктами, половина из которых будет выброшена. Идеальный представитель среднего класса – это потребитель с постоянно растущими запросами. Которые регулируются с помощью рекламы и маркетинга. У американского фантаста и мистика Стивена Кинга, который посвятил большинство своих произведений фобиям и страхам североамериканского общества, есть роман «Нужные вещи», который показывает связь среднего класса провинциального города с потребительской моделью экономики и как эта модель отношений ведет к озлоблению общества и деградации личности.

Потребительская модель экономики – это экономика постоянного соблазна, который сопровождает человека всю сознательную жизнь, создавая иллюзию выбора.

Потребление среднего класса не является потреблением товаров. Постепенно это становится потреблением бренда. Когда человеку важны не потребительские характеристики, а статусность самого потребления. Так, потребительские характеристики схожих автомобилей брендов «Тойота» и «Лексус» практически не отличаются, но стоимость товара значительно разнится, а внутренности премиум-телефона бренда «Верту» за несколько тысяч долларов представляют из себя начинку стодолларовой «Нокии».

Таким образом, добавленная стоимость не изымается в пользу среднего класса, но у последнего создается иллюзия премиум-потребления, выбора и продвижения по социальной лестнице. И все это обеспечено кредитом.

Финансовая политика жизни в долг и формирование среднего класса естественным образом привели к появлению потребительского финансового рынка. Банки, изначально созданные как финансовая инфраструктура для промышленности и торговли, стремительно превращались в самостоятельную отрасль экономики. Потребительское кредитование стало основой экономического роста. Обслуживание долгов стало самостоятельным бизнесом. Строительные корпорации возводили тысячи домов, для чего брали кредиты. Граждане покупали эти дома в кредит. Города строили дороги к новым коттеджным поселкам тоже в кредит.

Никакая нормальная экономика не могла бы выдержать такой кредитной нагрузки. Рано или поздно должны были случиться новая Великая депрессия и затяжной экономический спад.

Выход, как уже говорилось, был найден за счет отвязки курса доллара США от золота и неконтролируемой эмиссии.

Выплата по старым долгам проводилась за счет накопления новых долгов. Кредиты выдавались под реструктуризацию прошлых. Все это было возможно за счет того, что никто до конца не понимает, насколько обеспечена покупательная способность доллара США.

Сколько необеспеченных миллиардов долларов был закачано в экономику? Чем обеспечена многомиллиардная капитализация инвестфондов, у которых нет никаких активов, кроме филиалов и штата наемных менеджеров? Проект «средний класс» обернулся очередным кризисом перепроизводства, но на этот раз возникло перепроизводство денег, а не товаров.

По образу и подобию политэкономической модели США была переформатирована Западная Европа. После гибели СССР в этот же формат загнали Центральную и часть Восточной Европы. Производство выгоднее перенести в Юго-Восточную Азию и развивать финансовый сектор. Можно покупать кредит в Европе под 3 % годовых и продавать его в России под 12 %. Зачем нужно производство, если можно зарабатывать, просто перепродавая долговые обязательства?

Если на внутреннем рынке США и Евросоюза финансовый капитал выступает инвестором и управляющим проектами «средний класс» и «общество потребления», то на мировом рынке финансовый капитал выступает в качестве центрального субъекта колонизации.

Очень важно, что колонизация финансовым капиталом проходит как идеологический проект. Евроинтеграция, либерализация, свободный рынок и прочие политические лозунги означают лишь одно: откройте внутренний рынок для глобального финансового капитала – и получите доступ к кредитам. Для сохранения потребительской модели среднего класса США нужен постоянно расширяющийся мировой рынок, потому что выдача новых долговых обязательств должна быть обеспечена приобретением новых активов.

Финансовый капитал США, заняв центральное место в мировой экономике, уже давно является фактором политическим. Перенос производств из США в Юго-Восточную Азию позволил на несколько десятилетий продлить долговую модель экономики. Другой вопрос, что бывшие промышленные работники США превратились в разнорабочих или пополнили ряды безработных. Зато полученная сверхприбыль (за счет разницы в цене рабочей силы в Китае и США) позволила выдать новые кредиты. Так на полки магазинов попал дешевый китайский товар, который купил в кредит бывший промышленный работник завода, перенесенного в Китай.

Еще одним важным фактором глобального финансового капитализма является его растлевающее влияние на национальные элиты. Изъятие добавленной стоимости и инвестирование финансового капитала в колонии происходит через национальные столицы. Корпорации и банки хотели бы миновать национальные законодательства и органы власти, но сделать это пока невозможно. Глобализация еще не настолько глобальна. Поэтому финансовый капитал интегрирует правящие элиты и национальный бизнес, которому предлагают влиться в мировую экономическую систему в обмен на преференции в колонизации. Перед каждым национальным правительством рано или поздно встает выбор – либо вести суверенную экономическую политику и попасть под санкции, цветные революции и, возможно, получить войну, либо открыть экономику финансовому капиталу и получить свой лоббистский процент.

В мире немного стран, которые могут позволить себе экономически суверенные решения. Китай, превратившийся в фабрику для всего мира, критически зависит от покупательной способности граждан США и ЕС, где сформирован потребительский рынок в 700 миллионов человек. Россия по сей день остается мировой кладовой и не способна обеспечить внутренний рынок ни продовольствием, ни другими товарами народного потребления.

России нужны утюги китайского производства, и для этого надо продавать нефть и оружие. Китаю нужно производить утюги для России и айфоны для США, чтобы была возможность загрузить производство и купить нефть в России. США ничего не нужно, кроме как выдать долговые обязательства Китаю и придумать на бирже цену нефти для России.

Глобальная экономика разделилась на три зоны: глобальная кладовая, где добывают ресурсы; глобальная мастерская, где производят товары; глобальный банк, где под добычу и производство выдают кредит. И для того, чтобы реализовать все добытое и произведенное, надо еще прокредитовать потребление в мировом масштабе.

Политэкономическая модель экономики США сегодня находится в тупике, потому что основана на внеэкономическом факторе веры в кредит. Как только эта вера рухнет – случится внутренний и глобальный коллапс. На внутреннем рынке можно ожидать бунта потребителей из числа разорившегося среднего класса, привыкшего жить в долг. На глобальном уровне разрушение веры в кредит означает крах мирового рынка и образование на его месте локальных экономик.

Так, например, мировой кладовой (России) и мировой фабрике (Китаю) не нужны финансовые посредники. Взаимная кооперация и интеграция добывающей и производящей экономик РФ и Китая позволяют построить автономный мир-экономику и экономически объединить всю Евразию. Поэтому новая колонизация финансовым капиталом – это единственный шанс сохранить статус-кво глобальной экономики. При этом стремительное развитие промышленного капитала в России и Китае создает угрозу для финансового капитала США. Следовательно, как и в Первой мировой войне, на кону ставка – кто будет мировой экономикой № 1? И самое главное – что будет главным регулятором экономических процессов? Если регуляторами будут спрос и предложение, то возможности управлять мировым рынком с помощью финансового капитала значительно сократятся. Прямая торговля «рубль – юань» угрожает финансовому капиталу США больше, чем все ядерные боеголовки России, потому что международная торговля в обход доллара США подвергает сомнению веру в кредит.

Однако эта схема была бы неполной без учета главного выгодополучателя финансовой колонизации. Государство в США борется за возможность сохранить проект «средний класс» и оплачивать социальные обязательства. Операторами и главными выгодополучателями финансовой колонизации являются корпорации. Корпорация – это особый способ накопления сверхкапиталов, который позволяет сконцентрировать в частных руках громадные средства, соразмерные ВВП средних стран вроде Беларуси или Чехии.

Корпорация – это порождение колониальной модели хозяйствования. Первой полноценной корпорацией является Ост-Индская компания, учредителями которой были королевская семья и влиятельное купечество Лондона. Корпорация – это особая форма освоения экономического пространства, никак не связанная с территорией или народом, у которого она изымает добавленную стоимость. Наконец, корпорация – это сетевая структура, позволяющая игнорировать государственные границы и законодательство.

Корпоративная модель экономики не является изобретением XX века. Еще в XIX веке экономисты прогнозировали, что капиталу удастся стереть границы и стать конкурентом государству. Более того, академический марксизм утверждает, что переход к социализму возможен только после того, как капитал сотрет национальные границы и уничтожит традиционные государства, но это слишком отдаленная перспектива.

Пока что финансовый капитал ведет себя как колонизатор по отношению к недоразвитым экономикам. На примере Германии, которая включилась в торгово-экономическую войну против России, отчетливо видно, как это происходит. Так, односторонняя остановка Москвой проекта «Южный поток» вызвала в среде евробюрократов откровенное недоумение. Похоже, политический класс Евросоюза настолько привык к подчиненной позиции России, что не мог допустить мысли о суверенных экономических решениях Москвы. Бизнес континентального значения по торговле российским газом мгновенно ушел в пользу Турции, которая из потребителя превратилась в транзитера, что не просто обеспечит турецкое хозяйство гарантированными поставками, но и производство и переработку – доступными энергоносителями в избытке. Уже на следующем шаге это сделает турецкие товары более конкурентными. Также Турция может торговать с Россией в национальных валютах, что обезопасит ее от биржевых манипуляций с ценами на газ. Южной Европе, в первую очередь балканским странам и Италии, теперь суждено не только переплачивать за российский газ, но еще и попасть в ресурсную зависимость от турецкого транзита. Однако на Турцию началось давление внеэкономическими методами со стороны США – и в результате Анкара отказалась от проекта «Турецкий поток». Казалось бы, проиграли все участники.